Олег Витальевич Таругин

Морпех. Большая земля

© Таругин О., 2021

© ООО «Издательство «Яуза», 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

От автора

Описанные в книге события могут частично или полностью не совпадать с событиями реальной истории времен обороны плацдарма «Малая земля» и боев за Новороссийск. Имена большинства бойцов и командиров РККА и РККФ изменены или вымышлены.

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа постоянным участникам форума «В Вихре Времен» (forum.amahrov.ru) Александру Оськину и Игорю Черепнову и читателям литературного портала «Author.Today» (https://author.today).

Спасибо большое, друзья!

Пролог. Параллельный мир. Версия

Новороссийск, наши дни

С сомнением взглянув на чашку с чаем в своей руке, Виктор Егорович добавил:

– Кстати, коль чаю не желаете, у меня и чего покрепче найдется, как раз под наш будущий разговор…

Поскольку в ответ на последний вопрос поисковики дружно промолчали, обменявшись быстрыми понимающими взглядами, командир отряда лишь смущенно крякнул:

– Ну, на нет и суда нет, как говорится! А вообще правильно, товарищи бойцы! Горжусь! В вашем возрасте на крепкий алкоголь налегать категорически противопоказано, тем более по утрам. Молодцы, хорошую смену вырастил! Врачи говорят, на все внутренние органы плохо влияет, от головного мозга до, так сказать, гм, репродуктивной, понимаешь ли, системы. А врачам верить нужно, как без этого. Хоть и не всем.

Военные археологи молчали, с трудом сдерживая улыбки и прекрасно зная, что последует за этим.

Ароматно парящая свежезаваренным чайком чашка практически бесшумно – с координацией движений и мелкой моторикой у бывшего сапера, несмотря на возраст и оторванные душманской миной пальцы, все было в полном порядке, – опустилась на поверхность стола, словно военный вертолет на бетонку Баграмского аэродрома.

– Ну, а я, так уж выходит, пожалуй, не удержусь – ввиду особой значимости момента, так сказать.

Покопавшись в тумбочке, Егорыч выставил на стол початую бутылку коньяка. Рядом звякнули… нет, не банальные рюмки и тем более не пошлые коньячные снифтеры, а самые обычные советские граненые стопки, вмещающие ровно семьдесят пять граммов высокоградусного напитка, какого бы происхождения тот ни был.

Стопок, как ни странно, оказалось ровно три штуки.

Набулькав свою по самый край, Виктор Егорович, поколебавшись пару мгновений, повторил деликатную операцию с двумя остальными. Вот только на сей раз уровень янтарной жидкости оказался куда ниже – стопки наполнились едва наполовину.

– Дык не одному ж пить-то, – смущенно пояснил поисковик. – Так, чисто символически, на полглоточка. Вон, певцы, поговаривают, перед выступлением тоже горло промачивают, чтобы, значится, связки нормально работали, да. А говорить нам, подозреваю, долгонько придется. Ну, вздрогнули, что ль?

Снова переглянувшись с товарищем, Лешка Семенов первым взял стопку. Серега Ерасов последовал примеру друга.

– За будущий разговор, так сказать! – конкретизировал командир отряда, лихо опрокидывая в рот емкость. Удовлетворенно крякнув, помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями:

– Короче, так, бойцы. Как уже говорил, вы у меня люди продвинутые, книжки всякие фантастические читаете, потому вам и карты в руки. Имеются предположения, куда этот самый ножик испариться мог и почему так произошло?

– То есть… вы на самом деле считаете, что тот пропавший во время маневров старший лейтенант… попал в прошлое, что ли?! Вместе со своим перочинным ножиком? – осторожно осведомился Ерасов, с трудом скрывая… да какое там, на фиг, удивление?! Откровенное обалдение, скорее…

– Типа того, – покладисто согласился Виктор Егорович. – Скажем так, с некоторых пор я допускаю подобную возможность. Крайне нехотя – но допускаю. Хоть лично мне подобная постановка вопроса активно не нравится.

– Так вы ж сами говорили, что он в том раскопе никак оказаться не может, поскольку по комплекции не подходит?

– Говорил, помню. И от слов своих не отказываюсь. Ножик этот Степка мог потерять или подарить кому-нибудь, не в том суть. Вопрос-то мой совсем про другое: ежели он взял, да вдруг буквально в воздухе растаял – что это означать может? Ну, хотя бы с точки зрения той самой фантастики, что вы оба читать любите.

– Сложно вот так сразу ответить… – задумчиво пробормотал Семенов. – Хотя… может, и не сложно, смотря с какой стороны посмотреть. Или нож был уничтожен в прошлом, потому и в будущем исчез, или… Короче, Виктор Егорыч, вы про параллельные миры слыхали?

– Да как тебе сказать, Леша… – неопределенно пожал плечами командир отряда, бросив на бутылку оценивающий взгляд. Однако наливать по второй не стал. – Считай, что не слыхал. Так что рассказывай, что там товарищи писатели в своих книжках понапридумывали.

– Так тут все просто! – воодушевился Алексей, и на самом деле являющийся большим любителем «попаданческой» фантастики. – Существует теория, что человек, попавший в прошлое и сумевший всерьез изменить ход истории, становится отправной точкой, от которой «ответвляется» новая ветвь развития всех последующих событий. Ну, не сам человек, собственно, а именно что вызванные ним изменения. Непонятно? Ладно, объясню проще. – Парень взял лист бумаги, провел маркером прямую линию от края до края. – Смотрите, вот это наша родная историческая реальность, от создания мира, как говорится, и до сегодняшнего дня. А вот тут, – Семенов поставил примерно посередине жирную точку, – в прошлое каким-то образом попадает наш старший лейтенант. Временная привязка – с февраля по сентябрь сорок третьего года, поскольку нож мы на плацдарме нашли, а Малая земля именно в эти сроки и держала оборону. Степан что-то там делает, причем настолько значимое, что это меняет всю привычную историю. – Маркер, словно ушедшая в занос автомашина, резко вильнул в сторону и выпрямился, рисуя еще одну линию, параллельную первой. – И возникает новый мир, берущий свое начало в сорок третьем. Иначе говоря, до момента попадания Алексеева в прошлое наши миры ничем не отличались. А затем разошлись, словно железнодорожные пути после прохождения стрелки, понимаете? Разделились на две абсолютно независимые друг от друга колеи. Основной поезд, НАШ, попер по основной колее – 9 мая 1945 года, смерть Сталина, Хрущев, Брежнев, Горбачев, распад Союза, девяностые, Путин, наши раскопки на плацдарме, все дела. А второй – двинул по новому пути. Вот в этом и суть теории параллельных миров.

– А в этом самом параллельном мире-то что происходит? – задал вполне ожидаемый вопрос Виктор Егорович.

– Так то же самое, что и в нашем, только как-то немножечко по-другому, – с готовностью пояснил Леха. – Ну, допустим, фашистов удалось чуток раньше разгромить, и День Победы у них не девятого мая сорок пятого, а, предположим, седьмого ноября сорок четвертого. Или рассказал старлей про Хрущева, и того вовремя от власти отодвинули. Может, и товарищ Сталин подольше пожил, и Лаврентия Палыча не расстреляли. Глядишь, и СССР не развалился – или развалился, но на более выгодных условиях, чем в нашем мире произошло. Мы этого в любом случае никогда не узнаем, поскольку никакой связи между мирами нет. Если, конечно, у них наука до таких высот не поднимется, что они к нам лазейку не отыщут. Только лично я в последнем как-то сильно сомневаюсь…

– Добро, про это я понял, – задумчиво нахмурившись, медленно кивнул командир отряда. – Звучит, к слову, вполне правдоподобно и где-то даже логично. А пропавший нож-то тут каким боком?

– То есть как это каким?! – вскинулся Семенов. – Откуда ему в нашем мире взяться, если он вместе со Степаном во втором «поезде» в будущее поехал?

– Так ведь вы с Серегой сперва здесь его обнаружили, у нас? И исчез он вовсе даже не сразу, вон, сколько времени у меня в столе провалялся, – ухмыльнулся Виктор Егорович, подмигнув поисковикам. – Нестыковочка, ага? Меня в свое время ох как серьезно учили на всякие разные нестыковки внимание обращать. В саперном ремесле подобная внимательность порой жизнь могла спасти – и спасала, кстати!

– Нестыковочка, – упавшим голосом согласился молодой поисковик, переглянувшись с товарищем. Ерасов не подвел:

– А вот и ничего подобного! С чего б вдруг сразу нестыковочка? Не мгновенно же Алексеев новую реальность-то создал? Сначала с предками познакомился, обстановку там оценил, что делать прикинул, да мало ли? А вот когда создал, тогда и нож с ним тоже туда отправился. Ну, а здесь, у нас, соответственно, исчез на фиг.

– В смысле?

– Да просто ж все, сами подумайте! Мы находим перочинный нож, который Степан, допустим, потерял в сорок третьем году, так? Вот только потерял он его до того, как совершил нечто важное. А как совершил, и возникла новая версия будущего, ножик-то у нас и того, тю-тю – и испарился! Логично же, а?

– Вроде да, – с уважением взглянул на друга Семенов. – Молодца, Серый, а то я как-то сразу и не допер.

– Да ладно, все ж на поверхности лежало, – чуть самодовольно хмыкнул Ерасов. – Кстати, и другой вариант тоже имеется, ты о нем сам упоминал. «Викторинокс» этот поддельный мог быть тупо уничтожен. Опять же, выронил его наш старлей, а точнехонько в то место немецкая бомба или мина ударила. Бабах – и все, кому какая-то погнутая железка нужна? Так где-то и сгнил за семьдесят лет… хотя, если честно, в этом случае будет посложнее объяснить, отчего мы его сначала нашли, а уж потом он испарился… я, по-крайней мере, не смогу…

По столу решительно ударила широкая ладонь бывшего сапера:

– Так, все, бойцы, достаточно! На вопрос свой я однозначно ответ получил и даже практически успокоился. Да и вообще вон сколько всего нового да интересного узнал.

Скрипнув пробковой крышечкой, командир поискового отряда откупорил бутылку, решительно наполнив свою стопку:

– Вам, уж извиняйте, больше не предлагаю. Поскольку, как уже сказал, в вашем возрасте по утрам пить вредно, особенно коньяк.

– А вам? – не сдержавшись, фыркнул Лешка.

– А мне уже все можно, – отмахнулся Егорыч. – Да и не в том дело. Ежели все так, как вы мне порассказали, значит, имеется серьезный шанс, что Степка жив и здоров. Вот я и думаю, что мне теперь его бате рассказывать, и про нож этот – и вообще…

Глава 1. Воспоминания о будущем

Борт катера МО-054, 10 февраля 1943 года

– Ты про это вот все… серьезно сейчас сказал? – На контрразведчика было больно смотреть, в чем Степан его, как ни странно, очень даже хорошо понимал. Нет, кроме шуток, понимал. Не ожидал мужик… ну, а кто бы ожидал, собственно?

Вот обратился бы к нему – там, в родном двадцать первом веке, разумеется, – кто-то из бойцов десантно-штурмовой роты, сообщив, что прибыл из далекого будущего, года эдак 2190, к примеру. И рассказал, что Земля подверглась нападению каких-нибудь там квазиразумных супер-пупер-мегароботов из соседней галактики. Победу над коварными захватчиками люди, понятно, одержали, к хренам собачьим расфигачив этих самых робокопотерминаторов. Вместе с собственной планетой, на которой после войны можно смело ставить крест, поскольку раздолбали ее термоядерными – ну, или какие там еще боеголовки в будущем изобретут? – зарядами в полный хлам. Но ежели сейчас сделать то-то и то-то, подобного сценария можно избежать, переписав историю заново и не допустив вторжения. Правда, с доказательствами у этого самого попаданца как-то не срослось, так что придется тупо верить на слово.

И что бы подумал старший лейтенант Степан Алексеев? Прислушался бы, поверил? Или отправил «пришельца», от греха подальше, в санчасть или сразу к местному особисту? Вопрос, если уж начистоту, риторический…

Одно радует: старлей, в отличие от гипотетического борца с инопланетными оккупантами, кое-что доказать все ж таки может. И дело тут вовсе не в штык-ноже (обычная железяка, что уж тут, в этом времени и получше делали), а в знании еще не случившихся событий, так что проверить его слова окажется не столь уж и сложно. Вот только, как он уже прикидывал, не сразу, увы. Вон хотя бы ту же Курскую битву взять: знаменитый стратегический выступ в западном направлении, который фашисты попытаются всеми силами срезать сходящимися ударами, окончательно сформируется только весной, а главные боевые действия начнутся в июле-августе. А сейчас, если кто вдруг запамятовал, еще только февраль! Ждать, пока все свершится? Ага, вот прямо счас! Ему воевать нужно, а не отсиживаться где-нибудь в Москве, дожидаясь подтверждения собственных слов и, соответственно, изменения отношения предков к переданной информации. Чтобы вспомнить все, что Степан знает о будущем, и нескольких дней с лихвой хватит.

Разумеется, в либеральные страшилки, что по прибытии в столицу его немедленно запрут в сырых и кишащих гигантскими крысами-мутантами из московского метро лубянских подвалах, где станут каленым железом и прочими пудовыми кулаками выбивать признание в работе на румынско-уругвайскую разведку, он не верил. Не совсем же идиот, чесслово! Но и в том, что от него не отвяжутся как минимум до подтверждения хоть какой-то из переданной информации, увы, не сомневался. Да и потом, скорее всего, тоже не отвяжутся. В лучшем случае отправят инструктором в какой-нибудь подготовительный лагерь местного ОСНАЗа, обучать будущих спецназовцев тому, что понапридумывали потомки за семь с лишним десятилетий. И то далеко не факт, что боевая подготовка обычного российского морпеха превосходит все то, что УЖЕ знают и умеют эти ребята. Вон как с горными егерями управились – и, заметьте, безо всяких технологичных приблуд вроде ПНВ, коллиматоров, подствольных гранатометов, портативных радиостанций и прочих планок Пикатинни. Они и без всяких будущанских знаний те еще волкодавы. Так что скорее наоборот, это ему у этих ребят нужно учиться, как без навороченного снаряжения и технических средств, с не самым совершенным оружием бить врага в любых, даже самых сложных условиях! И не просто бить, но и неминуемо побеждать! Ведь все те знания тактики, которым его обучали в будущем, с одной стороны, основаны на опыте этой и последующих войн, а с другой – как раз таки и определяются наличием соответствующих приспособлений и техники, под которые и адаптируются боевые уставы. А без всего этого его знания практически ничего не стоят.

Собственно, к чему далеко ходить? Простой пример – установка гранаты на растяжку. С имеющимися на вооружении боеприпасами, прежде всего «эфкой» и только-только начинающей массово поступать в войска РГ-42, предки и без него прекрасно ловушки устраивают. И не только с ними – сумел же он недавно заминировать бронетранспортер и барак с фрицами парочкой РПГ, хоть и видел «ворошиловский килограмм» во второй раз в жизни? Сумел. Так неужели предки, прошедшие с подобными гранатами всю войну, этому не обучены? Даже не смешно. Или, допустим, ту же «монку»[1] (или ее заокеанский аналог «Клэймор») взять – конструкцию с прочими ТТХ он отлично помнит, ничего там особенно сложного и нет. Вот только для ее снаряжения нужно пластичное взрывчатое вещество типа отечественного ПВВ-5А, которого в этом времени, понятно, еще не изобрели. Опять же, ничего сложного, всего лишь хорошо известный гексоген с полимерными пластификаторами, но старлей отнюдь не химик, и технологии пропитки взрывчатки оным пластификатором, равно как и его подбора, не опишет. Хотя про пластичное ВВ нужно будет обязательно упомянуть, пусть экспериментируют, штука полезная. Глядишь, и опередят тех чехов, что свой «Семтекс» в пятидесятых годах придумали.

Вот и выходит, что единственное, чем старлей реально может помочь, – знание истории Великой Отечественной. Ну, и приятным дополнением к этому – истории современного ему стрелкового оружия. Возможно, это позволит, пусть и ненамного, сдвинуть сроки принятия на вооружение подходящих образцов.

И все же сейчас, в феврале 1943 года, главным приоритетом все-таки остается грядущая Курская дуга, которой, насколько он понимает, не избежать, несмотря ни на какие привнесенные им (во как сказанул!) изменения истории. Нет, оно, конечно, понятно, что по итогам мы победили; что панцерваффе до самого конца войны так и не сумело восполнить потери в бронетехнике и опытных экипажах, но какой ценой досталась эта победа? Сколько наших танкистов полегло в самоубийственных атаках на непробиваемые для семидесятишестимиллиметровых пушек с дистанции более полукилометра «Тигры» и «Пантеры»? А ведь все еще можно исправить! Нет, новых тридцатьчетверок с «ЗИС-С-53» и тяжелых «Иосифов Сталиных», взять, понятно, неоткуда, а легендарных «Зверобоев» СУ-152, способных одним снарядом разобрать на запчасти любой немецкий панцер, на весь фронт не хватит, поскольку мало их. Но вот изменить тактику сражения – вполне можно. Насколько Степан помнил, наши и без того достаточно успешно использовали минные поля, артиллерийские и авиационные налеты и фланговые засады орудий ПТО – вот и нужно это дело довести до совершенства. Загнали же советские гаубицы те непробиваемые «Фердинанды» на минные поля, где они и остались! А что для этого необходимо? Правильно, разведка и еще раз разведка. Чтобы знать каждый шаг противника, чтобы успевать заранее подготовиться: на каких железнодорожных станциях танки выгружают, где собираются применять, какими путями подвозятся ГСМ и боеприпасы – и так далее, и тому подобное…

– Ну, и чего молчишь? – угрюмо буркнул Шохин, мужественно борясь с тошнотой: «морской охотник» оседлал волну, сначала задрав нос, а затем всем корпусом резко просев вниз. Рулевой откорректировал курс, отчего катер снова качнуло, на сей раз с борта на борт. Судорожно вцепившийся рукой в край койки контрразведчик страдальчески поморщился.

– Не молчу, Серега, просто что уж тут еще говорить? А сказал я серьезно, да. Вот как хочешь, так и понимай, но серьезно, серьезнее некуда. Даже и добавить, в принципе, нечего.

Покопавшись в полевой сумке, капитан госбезопасности вытащил обычную солдатскую флягу без чехла, открутил крышечку. Глотнул, ожидаемо задохнувшись и шумно занюхав рукавом. По крохотной каюте поплыл запах неразведенного спирта.

– Будешь? От морской болезни, понятно, не сильно поможет, но как тут не выпить?

– Давай, – не стал упираться старлей, принимая фляжку. Привычно задержал дыхание, сделал небольшой глоток, выждал и запил остывшим чаем. Скользнувшая по пищеводу обжигающая жидкость опалила практически пустой желудок беззвучным взрывом, спустя несколько секунд разлившимся по всему телу приятным теплом. – Спасибо.

– Не за что, – невесело усмехнулся Шохин, кладя емкость рядом с собой. – Добро, я тебя услышал. Не могу сказать, что поверил, сам должен понимать, но услышал. Ну, а доказательства этих слов у тебя имеются? Хоть какие-нибудь?

– Доказательства? – хмыкнул Степан, несмотря на определенно не предрасполагающую к юмору ситуацию, с трудом сдержав улыбку. Поскольку, по уже сложившейся традиции, появляющийся в самый неподходящий момент внутренний голос внезапно напомнил ему ставшую популярной в интернете фразу из амерского боевика восьмидесятых годов с молодым Шварцем в роли капитана советской милиции: «Какьие вашьи доказатьельства?» Дальше Железный Арни отрывает одному из русских мафиози ногу, оказавшуюся наполненным кокаином протезом, после чего звучит вторая легендарная фраза, произнесенная уже самим Шварценеггером с вовсе уж жутким акцентом: «кокаинум»[2].

– В том-то и проблема, Серега, что нет у меня никаких серьезных доказательств, одни только слова. Точнее, информация о тех сражениях, которые пока еще не произошли. А из того, что можно, так сказать, руками потрогать, разве только это, – старлей протянул контрразведчику снятые с пояса ножны со штыком. – Ну, еще камуфляжные брюки с берц… ботинками, но это уж вовсе на доказательство не тянет.

– И штаны твои необычные, и нож я сразу заприметил, да и бойцы их подробно описывали, сам ведь читал. Правда, им ты говорил, что, мол, новый образец, проходит полевые испытания в боевых условиях, а автомат, для которого этот самый штык предназначался, утонул во время высадки.

Шохин повертел штык-нож в руках, однако вытаскивать его из ножен отчего-то не стал, вернув Степану.

– А еще там упоминалось, что им можно колючку или провода резать. Покажешь, каким образом?

Старлей, разумеется, показал. Хоть и не сомневался, что капитан бы и сам справился – Левчук с Аникеевым описывали процесс достаточно подробно. С другой стороны, понятно, почему так: хочет поглядеть, насколько уверенно морпех с ним обращается. Ладно, не станем разочаровывать: Степан на ощупь соединил штык-нож с ножнами, пару раз клацнул получившимися кусачками, будто перерубая невидимую проволоку, повторил операцию в обратном порядке и лихо вогнал клинок назад в ножны. Про остальные достаточно специфические возможности «6Х4» он решил пока умолчать – да и ненужно оно.

Рукояткой вперед возвратил штык-нож особисту, наблюдавшему за его действиями профессионально-цепким взглядом, судя по которому очередную проверку морпех тоже прошел без нареканий.

– Вот так это и работает, ничего сложного, как видишь. Можно перекусывать, можно пилить. А в качестве оружия – или резать, используя как финку, или колоть в штыковой атаке: вот это кольцо надевается на ствол, а паз с подпружиненным фиксатором – на специальный упор под ним… примерно как на самозарядной винтовке Токарева. Прорезь в рукоятке – чтобы шомпол не мешал.

– Лихо ты с ним управляешься, старлей, – одобрил контрразведчик, медленно, но достаточно уверенно повторив все манипуляции. Отложил штык на койку рядом с флягой. – Вот только верно ты сказал, никакое это не доказательство. Да, сразу видно, что не самоделка, а на заводе изготовлен, и серийный номер я тоже разглядел. Но – не доказательство, извини. Вот ежели б автомат к нему имелся, тогда совсем даже другое дело…

– Так я и не спорю, – устало пожал плечами старший лейтенант. – Только нету моего автомата, утонул вместе с бушлатом, в кармане которого и все мои документы находились.

– Бушлат скинул, чтобы на дно не утянул? – понимающе кивнул Сергей, припомнив совет матроса, прогнавшего его с палубы «морского охотника» во время первого перехода на плацдарм. – Потому и автомат выбросил?

– В общем и целом да. Хотя на самом деле немного не так все произошло.

– Вот и расскажи, а я послушаю, – с деланым равнодушием в голосе «согласился» контрразведчик. – Про то, как тебя в одних штанах да тельняшке на берег вытащили, я и слышал, и читал, так что можешь не повторяться. Про спасательный круг и близкий взрыв – тоже. А вот насчет всего того, что перед этим происходило, я как-то не в курсе. Да и товарищам своим ты об этом тоже отчего-то не шибко распространялся, всего-то один раз мельком упомянул[3], что высаживался на бронетранспортере с борта десантного корабля. Кстати, что еще за корабль такой? Или это ты те баржи-«болиндеры» в виду имел? Ежели да, тогда у меня сразу еще один вопрос возникает: что ж за броневик такой удивительный, который самостоятельно по морю плавать умеет? Пояснишь?

«Точно, упоминал, – припомнил Степан. – Еще в блиндаже, где в себя пришел. Вот только в бумагах, что он только что просмотрел, об этом ни слова не говорилось. Видать, кто-то из ребят, Левчук или Аникеев, в разговоре обмолвился, а капитан и запомнил. А вот в рапорте они об этом писать не стали, чтобы командира лишний раз не подставлять. Эх, простота! Неужели в самом деле надеялись, что особист ничего не заметит? Да и какая, в принципе, разница? Все равно собирался рассказывать все как есть».

– Поясню, понятно, мне скрывать нечего. Слушай, как дело было…

На то, чтобы во всех подробностях описать неудачную высадку с борта «Новочеркасска», Алексееву хватило десяти минут. Еще примерно столько же потратил на объяснение, что из себя представляет большой десантный корабль проекта 775 и утонувший бронетранспортер. Заодно и представился по всей форме, упомянув про родной 382-й ОБМП Краснознаменного Черноморского флота, поскольку, как уже говорилось, несуществующий в реальности «командир погибшей при высадке разведгруппы особого назначения» закончился раз и навсегда. Даже как-то сразу и полегчало…

Слушал контрразведчик молча, не перебивая и не задавая вопросов: как откинулся на мелко подрагивающую в такт работе судовых машин стену каюты, так и просидел, чуть прикрыв глаза, пока старлей не замолчал. Никаких записей Шохин тоже не вел: судя по всему, по приходу в базу Степану предстояло изложить все сказанное на бумаге, что ни разу не радовало. Вообще не радовало. Отписываться старший лейтенант, как и любой другой боевой офицер, терпеть не мог, хоть порой и приходилось. Вот только ему, если начистоту, даже банальные школьные сочинения давались… трудно, короче говоря, давались. Может, в контрразведке бобинный магнитофон найдется, их в этом времени уже точно изобрели. Угу, вот прямо счас, размечтался! Изобрести-то их, понятно, изобрели и даже весьма активно используют, вот только не по нему честь, скорее всего…

– Все? – осведомился капитан госбезопасности, когда Степан замолчал.

– Так точно. Ну, в смысле, да, все рассказал.

– А отчего корабль-то этот поляки строили?

Неужели своих верфей не имеется?

Заданный вопрос откровенно поставил Алексеева в тупик – о подобном он как-то не думал. Да и с чего бы простому морпеху всерьез интересоваться сугубо флотскими вопросами? Но не молчать же, вон как Серега напрягся. Смешно, кстати: на стометровый корпус и способность принять на борт десяток танков и три с лишним сотни морпехов он никак не отреагировал, а вот на то, что построен в Гданьске, – очень даже.

– Да нет, имеются, конечно, как без этого… – судорожно выуживая из памяти нужную информацию, ответил Степан. – Просто, как я понимаю, нужно было союзничков работой загрузить, чтоб дурные мысли в башку не лезли. Собственно, они ж не только себе и нам корабли строили, но и другим соцстранам – Болгарии, там, Восточной Германии, еще кому-то, югославам, кажется. Хотя как по мне, с такими союзничками, как пшеки, никаких врагов не нужно.

– А ну-ка притормози чуток, – внезапно остановил его контрразведчик. – Соцстраны – это вот что такое? Понимаю, что сокращение, но расшифруй!

– Социалистические страны, – пожал плечами Алексеев. – Ну, те, что после войны решили вместе с нами социализм строить.

– И немцы?!

– Так не все немцы, половина только. Остальные под американцев легли и вместе с ними всеми силами к новой войне готовились, к Третьей мировой. Зато те фрицы, что к нам примкнули, самыми надежными союзниками оказались. Особенно когда чехи в конце шестидесятых взбунтовались и пришлось войска вводить…

Старлей осекся, напоровшись на яростный взгляд Шохина. И мысленно тяжело вздохнул. Ну, понятно, теперь придется пересказывать товарищу капитану краткий курс истории разделенной на два противоборствующих лагеря послевоенной Европы, блин! Одно радует – возможно, он и ошибается, но отчего-то ему кажется, что вот теперь контрразведчик окончательно поверит. Вон как беднягу нахлобучило…

– Объясни, только коротко, – потребовал Сергей, возясь с фляжкой. – Спирту хочешь?

– Не, спасибо. Про что именно объяснять-то?

– Да про все то, о чем сказал! – рявкнул тот, с трудом сдерживаясь. – Про соцстраны, про немцев-союзников, про чехов взбунтовавшихся!

Дождавшись, пока Шохин отложит флягу и отдышится после солидного глотка огненной жидкости, Степан мягко предложил:

– Слушай, Серега… тут больно долго рассказывать, честно! Может потом, как в Геленджик придем? Мне, я так соображаю, все одно придется все это на бумаге описывать, верно ведь?

– Рассказывай, но только самую суть, – закаменев лицом, отрезал контрразведчик. – Но сперва ответь – когда мы фрицев окончательно разгромим? Следующей весной? Или только к осени?

– В моем времени фашистская Германия безоговорочно капитулировала девятого мая сорок пятого года. Ну, а Берлин мы взяли еще второго числа.

– Дальше, – хрипло – то ли горло спиртом обжег, то ли от волнения – потребовал особист. На столь старательно интонированную Степаном фразу «в моем времени», он никакого внимания не обратил. Или, скорее всего, просто сделал вид, что не обратил. Последнее оптимизма как-то не добавляло. Это Левчуку хватило простейшего объяснения, а капитану госбезопасности придется все подробненько по полочкам раскладывать. Проблема в том, что старлей ни разу не писатель-фантаст и оттого как-то не шибко представляет, как именно объяснить Сергею сущность изменений исторического процесса в результате, гм, его собственного воздействия на оный процесс.

– Дальше? Ну, слушай…

Следующие минут двадцать Степан старательно озвучивал все то, что помнил о послевоенном разделе Европы между союзниками, равно как и других событиях весны-лета победного сорок пятого. Самоубийство Гитлера и Геббельса, подписание безоговорочной капитуляции, советская и англо-американская зоны оккупации, Потсдамская конференция, репарации и изменения границ, подготовка к войне с Японией, легендарный сорокатысячный Парад Победы и брошенные под барабанную дробь к подножию Мавзолея знамена и штандарты поверженной Германии (последнее, судя по выражению лица, контрразведчика впечатлило особо)…

– А с чехами-то что было? – помолчав, переваривая информацию, осведомился Шохин. – С чего взбунтовались-то?

Алексеев тяжело вздохнул:

– Давай я про это все-таки попозже расскажу? Если честно, не настолько оно и важно. Тем более в пятьдесят шестом еще и венгры в Будапеште взбрыкнули, там, насколько помню, вообще все жестко было, самые настоящие боевые действия в городе с кучей пожженных танков и множеством погибших с обеих сторон. Просто сейчас есть куда как более важные темы.

– Например? – мгновенно собрался собеседник, смерив морпеха острым взглядом.

– Например? – хмыкнул Степан. – Вообще-то у нас как бы война идет, не забыл? В июле на Курской дуге состоится крупнейшее в истории танковое сражение, исход которого окончательно переломит весь дальнейший ход Великой Отечественной. В нашу пользу переломит, понятно.

– Так, погоди-ка… – нахмурился Шохин. – А что это за дуга-то такая? Не понимаю.

– И не можешь понимать, поскольку нет ее еще пока, дуги этой. Точнее, стратегического выступа линии фронта в направлении противника, то бишь на запад. Только к весне окончательно сформируется, после чего фрицы его всеми силами срубить и захотят. Короче, на словах сложно объяснить, была б карта – показал.

– А ты нарисуй, – предложил Сергей, торопливо вытащив из полевой сумки помявшийся от резкого движения лист бумаги и карандаш. – Хотя бы в общих чертах? Сумеешь?

– Ну, в принципе… Планшетку дай, не на коленке ж рисовать? – Припомнив в уме карту, старлей коснулся грифелем бумаги. – Вот, гляди, тут Орел, тут Белгород, ниже – Харьков. Курск примерно посередине. В результате боев зимы-весны образовалась, ну, в смысле, еще образуется, вот такая здоровенная загогулина. Фрицев это, понятно, сильно разозлило, и они решили ее срезать сходящимися ударами, вот отсюда и отсюда. Бойня была жуткая, но ничего у них не вышло, ясное дело. Правда, и потери у нас тоже были жуткие, и в людях, и в технике. Понимаешь теперь, о чем я? Если довести эту информацию до Верховного командования, все еще можно переиграть в нашу пользу, время пока имеется. Как и что будет происходить в июле, я приблизительно помню, на нормальной карте покажу и распишу. А чехи с венграми? Да и хрен с ними, потом разберемся…

– Если ты сейчас не соврал и ничего не перепутал, старлей, – с трудом подбирая слова, ответил контрразведчик, – то тебе и на самом деле цены нет! Как доберемся, найду карту, все подробненько на ней и отметишь. И на бумаге опишешь, само собой. Добро?

– Куда ж я денусь? – криво усмехнулся морпех. – Только сперва я б все ж таки перекусил.

– Накормлю от пуза, обещал же, – отмахнулся Шохин, занятый своими мыслями. – И насчет баньки договорюсь, косточки погреешь. Слушай, а вот насчет…

Внезапно пронзительно взвыл ревун боевой тревоги. Катер, словно отзываясь на этот зов, резко изменил курс, ложась на правый борт. Контрразведчика с морпехом швырнуло друг на друга, раскидало, впечатало в переборки. Обшивка загудела от попаданий, причем стреляли определенно из чего-то достаточно крупнокалиберного, уж точно не пулемета пехотного калибра. Торопливо зачастил палубный ДШК, звонко захлопали сорокапятимиллиметровые пушки. «Морской охотник» подпрыгнул на волне, ухнул вниз. Еще одна серия звонких ударов, дробно простучавших по борту от носа к корме. Потолочная лампочка мигнула, на миг погаснув, затем снова загорелась неярким, моргающим светом.

С кем именно воюет катерная команда, никакой ясности не было, но Степан ни секунды не сомневался, что произошло что-то достаточно серьезное…

Глава 2. Бомба

Борт катера МО-054, 10 февраля 1943 года

С трудом удерживаясь на ногах – активно маневрирующий катер нещадно валяло с борта на борт, – Степан огляделся в поисках автомата, сброшенного с койки еще первым толчком. Подобрав оружие, запахнул недокуртку – обзавестись нормальной одежкой он так и не успел, по-прежнему щеголяя в кастрированной румынской шинели, после лесных приключений превратившейся в нечто уж вовсе неописуемое.

– Далеко собрался? – мучительно морщась от накатывающей тошноты, осведомился контрразведчик.

– Нужно наверх подняться, разузнать, что происходит, – возясь с поясным ремнем и подсумками с запасными магазинами, пояснил старлей… внезапно наткнувшись взглядом на невесть откуда взявшийся в руке Шохина пистолет.

– Сидеть, – с металлом в голосе приказал тот. – Морячки сами разберутся, без нас.

– Серега, ты чего? – опешил Алексеев, от неожиданности (и очередного резкого маневра катера, снова изменившего курс) плюхаясь обратно на койку. – Сдурел?

– Рисковать категорически запрещаю! – отрезал тот, перекидывая через голову ремешок драгоценной полевой сумки. – С этой секунды от меня ни на шаг! И это приказ!

Очередная волна ударила «морской охотник» в борт, прокатилась по палубе, сбивая с ног расчеты полуавтоматических пушек и зенитного пулемета. Повезло, что на этот раз катер не принимал на борт раненых, по настоянию контрразведчика возвращаясь порожняком.

– А, вон ты о чем, – едва не сверзившись с узкой койки, мотнул головой морпех. – Мне ж теперь цены нет, потому и нужно пистолетом угрожать.

– Да кто ж тебе угрожает?! – искренне возмутился товарищ. – Забочусь просто. Оберегаю, можно сказать. Ну, вылезешь ты на палубу, а там прилетит осколок – и амба, как морячки выражаются. Или за борт смоет. Мне что, снова тебя по всему побережью искать?

Степан фыркнул:

– Ну, во-первых, мы в открытом море, так что искать меня уже смысла не будет. Ихтиандр я тебе, что ли? Да и он, подозреваю, в такой водичке долго б не протянул. А во-вторых, если катер начнет тонуть, выбраться отсюда окажется куда труднее. Логично?

– Логично, – согласился контрразведчик, опуская оружие. – Но все равно, от меня ни на шаг! Я не шучу!

– Договорились. – Старший лейтенант нагнулся, нащупывая улетевшую под койку флягу. Открутив крышечку, сделал пару глотков – если и на самом деле придется искупаться в ледяной февральской водичке, пусть лучше в крови окажется энное количество алкоголя – глядишь, немного дольше протянет. В зимнем море человек может продержаться от десяти-пятнадцати минут до трех-четырех часов, в зависимости от температуры воды. Знать бы еще, сколько сейчас за бортом. Если градуса три-четыре – это одно, а если около восьми – совершенно другое…

Протянул фляжку Шохину, однако тот решительно мотнул головой, отказываясь. Ну, была бы честь предложена; хозяйски запихнув емкость в карман многострадальной шинели, морпех мотнул головой:

– Пошли, что ли? Сам же говорил, что тебя наверху не так укачивает. Вот и проветришься.

– А у тебя в будущем, выходит, научно-фантастические романы товарища Беляева тоже читают? – неожиданно осведомился контрразведчик, запихнув «ТТ» в кобуру. – Это я насчет Ихтиандра.

– Читают, – не стал спорить (равно как и развивать тему) старший лейтенант, переступая высокий комингс и первым выбираясь в узкий коридорчик. Катер снова вальнуло с борта на борт, и чтобы не упасть, товарищам пришлось хвататься за переборки. – Вон туда давай, там трап наверх будет.

Трап обнаружился в точности там, где и запомнил Степан. Над головой лязгнула крышка палубного люка, вниз обильно плеснуло забортной водой. По решетчатым ступеням пробарабанили прогары торопливо спускающегося, практически съезжающего на каблуках матроса. На последних ступенях подошвы все-таки сорвались с влажного металла, и краснофлотец с мучительным стоном приложился об палубу, успев прижать к груди раненую левую руку. Торчащая из изодранного рукава кисть в свете неяркой аварийной лампы казалась черной от крови. Алексеев подхватил его, не позволяя завалиться на бок, оттащил в сторону, прислонив спиной к переборке:

– Сильно ранило, братишка?

– Прилично, – сипло выдохнул тот сквозь сжатые зубы. – Все плечо разворотило. Помоги перевязаться, сам не смогу. Бинт в сумке. И люк в обратку задрай, волна высокая, захлестывает.

– Момент, – морпех кивнул контрразведчику. – Серега, найди индпакет. Я быстро, только огляжусь и люк закрою.

– Наружу – ни ногой.

– Исключительно по пояс, – фыркнул Степан. – Чтобы ничего важного не отстрелили.

– Трепло, – беззлобно буркнул Шохин, копаясь в противогазной сумке на боку раненого.

Поднявшись по узким ступенькам – или как там они у флотских правильно называются? – старлей осторожно высунулся над обрезом люка, пытаясь понять, с кем они, собственно говоря, сражаются. По ушам били звонкие выстрелы сорокапяток и размеренный рокот крупнокалиберного ДШК. Стреляные гильзы, приглушенно шипя, катались по палубе, остывая в потоках морской воды. Разглядеть что-либо было сложно, привыкшее к электрическому освещению зрение еще не успело адаптироваться к темноте. Однако Степан все же заметил хищно вытянутый силуэт, над палубой которого пульсировали частые вспышки выстрелов. Вдоль бортов, позади или впереди по курсу поднимались фонтаны ответных попаданий – пока, к сожалению, без накрытия, хотя на корме определенно что-то горело, растягивая следом рваный дымный шлейф. Интересно, сколько до него кабельтов, полтора? Ну, да, где-то примерно так и есть – метров с двести-триста, ежели переводить в привычные сухопутные величины. Немецкий эсминец? Так вроде не было их на Черном море, отложилось в памяти что-то такое. Да и обводами никак не соответствует, маловат больно, в нем от силы-то метров тридцать, и надстройки с дымовыми трубами и прочими мачтами не видно, только приплюснутая, едва выступающая над корпусом рубка. Однозначно катер, просто размерами побольше их «Мошки».

Кстати, а где же остальные «морские охотники»? Не одни ведь они шли, как минимум три катера было? Ага, вон еще один из наших, скользит между волнами, благодаря низкому борту практически незаметный – только ходовые огни да вспышки выстрелов и выдают. А ведь фриц, полное впечатление, уходит, то ли признав неудачу, то ли спасаясь от преследования. Отбились они, получается? Или гитлеровский капитан видит то, чего не может разглядеть торчащий из палубного люка морпех? Например, тот самый эсминец сопровождения, про который упоминал контрразведчик? Кто-то же по нему лупит, вон какие фонтаны высокие, явно не от катерных сорокапяток. Да и какая разница? Нужно помочь особисту раненого перевязать, это сейчас куда важнее, а со всем остальным морячки и сами разберутся, тут Серега однозначно прав…

С лязгом захлопнув люк, морпех ссыпался вниз по трапу, фыркая и отряхиваясь, словно угодивший под струю из поливального шланга дворовой кот, – в последний момент через палубу хлестнула очередная волна, опередив его буквально на каких-то пару секунд. Глупо вышло, теперь обсыхать придется.

– Давай вместе, одному несподручно, – прокомментировал возвращение Степана особист, уже распоровший финкой пропитанный кровью рукав бушлата. – Нужно верхнюю одежку стянуть. Придержи его, только руку раненую не дергай.

Совместными усилиями товарищи освободили краснофлотца от мокрого бушлата. Раненый сдавленно шипел от боли, но сознания пока не терял, лишь по пергаментно-бледному, с нездоровой желтизной лицу скатывались крупные капли пота. В этот момент Алексеев его и узнал – это оказался тот самый матрос, что недавно приносил им чай. Пока контрразведчик, разодрав зубами прорезиненную оболочку, распаковывал перевязочный пакет, Степан заставил матроса сделать пару глотков спирта из фляжки – никакого другого обезболивающего и противошокового в наличии не имелось.

– Может, жгут наложить? Вон сколько крови.

– Не нужно, – отмахнулся Шохин, вполне профессионально накладывая тугую повязку. – Кость цела и крупные сосуды не затронуты. А что крови много, так и рана серьезная – бицепс, считай, напополам перерубило. Еще б сантиметр влево – и от плечевой кости одни осколочки остались. Повезло, что до Геленджика близко, госпиталя там отличные, лучшие на всем побережье, глядишь, и сохранят руку.

– Точно руку не отнимут? – слабым голосом спросил раненый, мазнув по лицу особиста мутным взглядом. – Куда ж мне с одной-то?

– Наверняка, – отрезал тот, быстро переглянувшись с морпехом. – Готово. Давай, Степа, потащили в каюту, поскольку лазарета на этом линкоре, как я подозреваю, конструкцией не предусмотрено. Кстати, слышишь? Кончился бой, похоже, не стреляют больше.

– Кончился, – согласился старший лейтенант, со всей осторожностью – катер по-прежнему прилично болтало, хоть и меньше, чем в начале боя, – поднимая раненого на ноги. – Слышь, браток, а с кем мы только что воевали-то? Я там разглядел один кораблик, навроде нашего, только подлиннее. С этим, что ли?

– С ним, – согласился краснофлотец, обвиснув на плече морпеха и едва перебирая ногами. – Точнее, с ними, две штуки их было, они обычно парами ходят. Немецкий торпедный катер, «шнелльбот» по-ихнему. Серьезный корабль, водоизмещением поболе нашего, потому и на волне устойчивей, и стреляет прицельнее. Они уж не впервой в этих местах засады устраивают. Ждут, когда мы с ранеными возвращаться станем, и нападают неожиданно. Сначала торпеды пускают, затем из скорострелок по палубам лупят, знают, что раненые в основном наверху размещаются. Не ожидали только, сволочи, что сегодня всего три «охотника» обратно пойдут, да еще и с эскортом – думали, как обычно, на сейнера с мотоботами поохотиться. Вот и получили ответочку.

– А до базы далеко?

– Да не, рядом уже, минут сорок ходу. Эти гады потому дальше и не суются, понимают, что еще с милю – и могут береговыми батареями со стороны Туапсе достать. Хоть и не попадут, понятно, ночью-то. Да и днем тоже не попадут, «шнелльботы» эти пошустрее нас по морю идут. Ты там не видал, браток, накрыли их наши?

– Может, и накрыли, кто ж его разберет? – без особой уверенности ответил Алексеев. – У одного на корме точно что-то горело, видать, куда-то попали. А второго я так и не разглядел.

С трудом протиснувшись в кубрик, Степан уложил краснофлотца на узкую койку, по-братски разделив соседнюю с контрразведчиком. Едва коснувшись горизонтальной поверхности, раненый вполне ожидаемо отрубился.

Стянув намокшую недокуртку, морпех зябко поежился, иронично сообщив:

– Ну, хоть помылся, а то пока обещанной тобой баньки дождешься…

– Очень смешно, – буркнул Шохин, ожесточенно оттирая перемазанные кровью руки куском найденной в коридоре ветошки. – Уж сколько лет на фронте, а к крови так и не привык.

– Брезгуешь? – осведомился старлей, привалившись к переборке и устало прикрыв глаза. Ответ товарища его, если начистоту, не особо и интересовал, но не молчать же?

– Да не в этом дело. Просто неприятно. Не противно, нет, а именно неприятно.

– Ну, значит, ты настоящий чекист, – хмыкнул Алексеев, не открывая глаз. – Про горячее сердце, холодную голову и чистые руки еще сам товарищ Дзержинский, помнится, говорил.

– Болтаешь много, – поморщился Сергей, тем не менее усмехнувшись самыми краешками губ. – Когда в базу придем, за языком следи, хорошо? Не нужно лишнего говорить. И вообще не по делу ничего говорить не нужно. Исключительно со мной и наедине.

– Договорились. Слушай, Серега, я вот чего заметил: ты и в анатомии, похоже, неплохо разбираешься – это-то откуда? Вас что, учат подобному?

– Да ну, глупости… – поколебавшись пару секунд, ответил капитан госбезопасности, видимо, решив, что никаких секретов не раскрывает. – Мать анатомию в мединституте преподавала, потому и в доме и книжки соответствующие водились. А я интересовался, понятно дело. Надеялась, врачом стану…

– Но ты избрал иную стезю, – понимающе кивнул Алексеев. – Ясненько. Вот, кстати, когда ты меня пистолетиком пугал, неужели реально стрелять бы стал? Нет, не хочешь – не отвечай, просто любопытно.

На сей раз Шохин задумался всерьез – неожиданный вопрос, похоже, поставил его в тупик:

– Скорее всего, не стал, конечно. Поскольку глупо. На нервах был – уж больно много ты всякого-разного порассказал. Да и куда ты с этой коробки денешься? Разве что и на самом деле за борт смоет. Правда, в этом случае и мне следом сигать придется.

Степан, не сдержавшись, фыркнул:

– Ну, ежели по твоей логике судить, когда я все остальное расскажу, ты меня сразу же пристрелить должен будешь!

– Так, все! – окончательно пришел в себя контрразведчик, покосившись на пребывающего без сознания раненого. – С этой минуты и покуда на сушу не сойдем, больше ни слова!

– Вообще?

– Не юродствуй, прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ну, согласен?

– Да согласен я, согласен. Ну, а поскольку нам еще как минимум с полчаса до этой самой суши морем топать… Короче, спирта хочешь? От нервов, как говорится…

Геленджик, 10 февраля 1943 года

До Геленджика добрались перед самым рассветом, когда на море опустился плотный февральский туман. Сопровождавший переход эсминец догнал катера на подходе к бухте, вход в которую с севера и юга запирался двумя мысами, Тонким и Толстым, но внутрь заходить не стал, оставшись на рейде. Расправиться с обоими «шнелльботами» ему не удалось, но один из них, тот, на корме которого Степан заметил огонь, на дно все-таки отправил. Второй ушел, воспользовавшись преимуществом в скорости. Гоняться за ним никакого смысла не имелось – ни малейших шансов догнать катер, способный выдавать почти сорок узлов, не имелось в принципе. Да и оставить без прикрытия «морских охотников» капитан эсминца, имевший на этот счет не терпящий двоякого толкования приказ, понятное дело, никак не мог.

С прифронтовым (до Новороссийска отсюда меньше сорока километров по прямой) городом-госпиталем, по совместительству являющимся главной базой обеспечения всей Новороссийской группы войск, откуда и уходило большинство морских десантов, Степан познакомиться не успел.

Сначала торчал, выполняя строжайший приказ «даже носа на берег не казать» убежавшего по неотложным делам Шохина, на катере. Не один торчал – вместе с тремя осназовцами, столь выручившими в бою с егерями. Пока дожидался возвращения особиста, успел поближе познакомиться с местной «спецурой», пересидевшей морской переход в одном из носовых кубриков. Старший группы, лейтенант Лапкин, оказался отличным парнем, как и остальные его бойцы. Морпех, понятно, особенно не откровенничал (иди знай, кем там его представил Шохин? Еще сболтнет что-нибудь не соответствующее легенде, потом хлопот не оберешься, да еще и Серегу подставит), но потрепались достаточно душевно. Степан вкратце рассказал про высадку под Южной Озерейкой, прорыв к Мысхако и закончившийся стычкой с горными стрелками разведывательный рейд по немецким тылам. Осназовцы в ответ поделились подробностями «спасательной операции», поведав, как засекли и ликвидировали вражескую засаду, после чего ударили егерям в спину. При этом старлей отлично осознавал, что бойцы задержались на борту отнюдь не из внезапно воспылавшего интереса к внутреннему устройству «малого охотника за подводными лодками проекта «МО-4», а исключительно по его душу. Ненавязчиво присмотреть, так сказать. Но расстались, как принято говорить, друзьями…

Затем, когда контрразведчик вернулся на легковой автомашине, Алексеев с добрых полчаса трясся в тесном салоне легендарной «эмки», кружившей по улицам темного, со следами многочисленных бомбежек города. Наглухо задрапированные светомаскировкой окна жилых домов, оплывшие руины разрушенных бомбами зданий, проносящиеся мимо редкие огоньки – большего рассмотреть просто не удавалось. Обидно, кстати: там, в своем времени, старший лейтенант в Геленджике ни разу не бывал, а теперь, так уж выходит, и в прошлом его не увидит. Ну, разве что попросить особиста устроить ему небольшую обзорную экскурсию – так ведь не согласится, перестраховщик, сошлется на секретность и прочий ненужный риск.

В том, что насчет этого самого риска контрразведчик вполне может оказаться прав, морпех убедился уже спустя пару минут. Внезапно завыли сирены воздушной тревоги, торопливо захлопали зенитные автоматы и пушки ПВО более крупного калибра, расцвечивая занавешенное низкими облаками небо короткими вспышками разрывов и рваными нитками трассеров.

Сидевший на переднем сиденье Шохин заковыристо выматерился, однако шофер со знаками различия сержанта ГБ лишь меланхолично пожал плечами, ни на миг не отвлекаясь от управления транспортным средством.

– Что-то рановато сегодня прилетели… Да вы не волнуйтесь, тарщ капитан, сейчас отгонят! Сперва зенитками шуганут, а уж после и истребители подключатся, у нас тут аэродромов хватает. Да и ехать нам всего ничего осталось, с пару минут буквально.

– Часто бомбят? – подал голос Степан, ощущая неприятную легкость под ложечкой. Что еще за… Неужто предчувствует какую-то пакость, как уже случалось раньше? Снова чуйка проснулась? Самое время, блин…

Где-то на окраинах гулко бумкнули первые разрывы; в ответ с новой силой заработали зенитки. Расслышать сквозь частую канонаду, до боли напоминающую первые минуты наступившего Нового года из его мира, гул немецких самолетов и свист падающих авиабомб, понятно, не удавалось. Вот только в том, что эти самые бомбы существуют и ложатся все ближе, старлей даже не сомневался. И лично под бомбежкой побывал, и хронику в интернете видел.

– Так практически каждый день, иногда и не по одному разу. Их в основном порт интересует, но и по госпиталям со всем старанием фугаски кидают, и по жилым кварталам. Фашисты же. Только мы уж привыкшие, бьем их в хвост и гриву, вон, все побережье обломками самолетов усеяно. Где крыло оторванное, где фюзеляж или хвост, есть даже парочка почти целых. Морячки гарнизонные с ними фотографироваться любят, на память. Хорошие карточки получаются, правильные.

«Эмка», заложив крутой вираж, влетела в распахнутые ворота, притормозив возле двухэтажного каменного дома.

– Вот и добрались. Спускайтесь в бомбоубежище, вход вон там, где часовой стоит. Я только машину под навес загоню и следом.

– Вперед! – рявкнул Шохин, первым распахивая дверцу. – Да не телись ты, старшой, живее давай! Ну?!

– Да бегу я, бегу, аж вспотел весь, – буркнул Степан, подхватывая с сиденья трофейный автомат – а больше у него никакой поклажи и не имелось – и торопливо выбираясь наружу.

Рвануло где-то совсем неподалеку, буквально в квартале отсюда.

И практически сразу еще раз, гораздо ближе – настолько, что даже земля под ногами вздрогнула, упруго ударив в подошвы ботинок. А вот это уже плохо, хреново даже: по городу определенно работают не пикировщики, а обычные бомберы, кидающие свои фугасные подарки с приличной высоты. И не прицельно, а вываливая их целыми сериями. И если первые бомбы легли позади, ударив вдоль улицы, то следующие… да твою ж мать! Быстрее!

Шохин споткнулся, когда до входа в подвал оставалось буквально метров десять. Попытался удержать равновесие, но не преуспел, плашмя растянувшись на изборожденном трещинами асфальте двора и выронив пистолет-пулемет, с лязгом отлетевший куда-то в сторону.

Дальнейшие события, не занявшие и нескольких секунд, отложились в памяти Алексеева нарезкой отдельных кадров, никак не связанных друг с другом: крутнувшись на месте, он в три прыжка оказывается возле товарища, подхватывая того за топорщащиеся над бушлатом ремни портупеи. Рывок – и контрразведчик снова на ногах. Еще один – и они сокращают расстояние до спасительного спуска вдвое. Метров пять, даже меньше. Сергей что-то кричит, кажется, требует бросить его и прятаться. Часовой у входа кидается навстречу, намереваясь помочь – дурак, неужели не слышит пронзительного воя падающей бомбы?! Или нет никакого воя и никакой бомбы, а все это – просто морок обостренного опасностью подсознания? Три метра. Все, похоже, успел: впихнув особиста в темный проем (хоть бы ноги на лестнице не переломал, не может же там лестницы-то не быть, подвал ведь?), Степан посторонился, пропуская ошалевшего от всего происходящего часового. Потеряв при этом еще полторы секунды.

ДУ-ДУМММ!

Поршень спрессованного взрывной волной воздуха ударил в спину, внося старлея в проем подвального входа и обрушивая на спину спускающегося часового. Следом стегануло каменным крошевом, ворвался мощный клуб мутного дыма, ноздри забила едкая вонь сгоревшей взрывчатки. Сорванную с петель створку двери впечатало в боковую стену, круша штукатурку и кирпичи дореволюционной кладки.

«А ничего так полетал, – скользнула самым краешком сознания мысль. – Ни хрена ж себе у меня везение, даже в родном тылу сразу же в проблемы вляпаться ухитрился. Не, точно, неправильный я попаданец, однозначно…»

Глава 3. Сочинение на заданную тему

Геленджик, 10 февраля 1943 года

Сознания Степан на этот раз не терял.

Да и часовой смягчил падение, поэтому больше всего досталось контрразведчику, на которого они навалились уже вдвоем. Так что куча-мала из трех человек внизу небольшой, ступеней в десять лестницы, вышла что надо.

– Может, слезешь уже с меня? – язвительно буркнул Шохин, немилосердно пихая старлея в бок. – Экий ты здоровый, ни вздохнуть, ни выдохнуть! Девка я тебе, что ли, чтобы на мне валяться? Ну, кому сказал?

– Сейчас, Серега, – помотал гудящей после взрыва головой Алексеев, боком сползая на усыпанный мелкими обломками бетонный пол.

– Кому Серега, а кому – и товарищ капитан, – менторским тоном сообщил тот, с кряхтеньем прислоняясь к стене. – Разговорчики, понимаешь…

– Виноват, товарищ капитан государственной безопасности. – Старлей сдвинулся в противоположную сторону, ощутив спиной шероховатую кладку. Протянув руку, помог сесть потихоньку приходящему в себя часовому, ошарашенно мотавшему головой. – Больше такого не повторится.

– Автомат мой не видал?

– Снаружи остался, по ходу, как раз там, где бомба рванула. Сходить поискать? Глядишь, что-нибудь да осталось. Главное, чтобы серийный номер разобрать можно было.

– Сидеть! – рявкнул Шохин, до которого не сразу дошло, что товарищ шутит. – Юморист, бля! Все, потопали в убежище, не ровен час снова бомба упадет… и это, помоги, что ль, подняться, похоже, колено зашиб…

– Давай. – Степан поднял сдавленно шипящего от боли контрразведчика на ноги, протянул оброненную планшетку с лопнувшим ремешком, в которую тот вцепился, словно тонущий – в спасательный круг. Ну, оно и понятно: хрен с ним, с «ППШ», новый выдадут, невелика потеря, но потерять драгоценные бумаги для Шохина было смерти подобно. А в том, что помимо прочитанных им отписок Левчука с Аникеевым там находится и еще что-то не менее важное, старлей ни секунды не сомневался. Поскольку ни разу не идиот и все прекрасно понимает.

– А еще одной бомбы не будет, отработали фрицы. Это ж не «лаптежники», прицельно не бомбят. Вывалили, что в бомболюках имелось, да и улепетывают к своим. Ну, или падают, ежели зенитчики не сплоховали. Двигай первым, я парню помогу, его, похоже, сильно приложило.

Не дожидаясь ответа, морпех подхватил караульного под мышки, поднимая в вертикальное положение. Легонько потряс:

– Браток, ты как вообще? Очухался?

– Н…нормаль…но, – слегка заторможенно выдавил тот, отирая рукавом струящуюся из носа кровь. Подернутый поволокой взгляд бойца откровенно плавал – видимо, и на самом деле прилично ударился головой. – Где… мое оружие?

– Милитаристы, блин, – беззлобно фыркнул Степан, подбирая с пола карабин. – Держи свой винтарь. Да не нужно его на плечо закидывать, обопрись, как на костыль, и топай за товарищем капитаном. Вот так, молодец…

Убедившись, что Шохин скрылся в узком проеме и не станет возмущаться его действиями и потрясать пистолетом, морпех метнулся вверх по лестнице. Высунувшись, быстро огляделся, оценивая масштаб постигшей двор местной контрразведки – ну, а куда его еще привезли, не в обещанную же баньку? – катастрофы. Практически по центру курилась дымом обрамленная пластами вывороченного асфальта и земли воронка. Окна в здании вынесло начисто, местами вместе с рамами и выполнявшими функции светомаскировки ставнями; землю усеивали обломки черепицы и битый кирпич. А в нескольких метрах лежала на боку давешняя «эмка», весь левый борт которой вмят внутрь, словно после столкновения с тяжелогруженым самосвалом.

Вымахнув наверх, Алексеев рванулся было к автомашине, намереваясь помочь словоохотливому сержанту, однако почти сразу же и остановился, разглядев то, чего не мог видеть раньше. Сдавленно выматерившись, торопливо отвел глаза и повернул обратно. Жаль парня, нужно было не тачку спасать, а себя. Но что уж теперь – в пяти метрах от эпицентра не выживают, особенно когда взрывается авиабомба весом килограммов в сто, если не больше. Вон как рваный металл топорщится, машину не только ударной волной приложило, но еще и осколками в полный хлам изрешетило…

Внутри бомбоубежище оказалось самым типичным подвалом, какие обычно и встречаются под зданиями дореволюционной постройки – сложенный из светлого местного камня сводчатый потолок и стены, несколько массивных перегородок, выполнявших роль несущих опор. Как именно его использовали до войны, Степан понятия не имел – возможно, хранили уголь или дрова для печей или сносили какую-то отслужившую свое рухлядь, но сейчас ничего лишнего внутри не наблюдалось. Только сколоченные из толстых досок грубые нары-лежанки вдоль стен, на которых ютилось с полдесятка человек, все как один в военной форме. Насколько понимал старлей, персонал местной контрразведки. Не весь, понятно, а лишь те, кому не посчастливилось заночевать на рабочем месте. Под потолком горела пара тусклых электрических лампочек в решетчатых плафонах, света которых едва хватало, чтобы размывать царящую в подземелье темноту.

– Вернулся? – мрачно осведомился сидящий на ближайшей от входа лавке Шохин. – Все-таки наверх лазил? А на мой приказ тебе, значит, наплевать?

Морской пехотинец неопределенно пожал плечами, тяжело опускаясь рядом с контрразведчиком. Уложив на колени автомат, устало оперся спиной о стену. Спать, несмотря на раннее утро, хотелось просто неимоверно, пожалуй, даже больше, чем есть. Хоть сведенный голодом желудок как скрутило еще на катере, так и не отпускало.

– С Федором что? Живой?

– Федор – это тот шофер, что нас сюда привез? – не поворачивая головы, осведомился старлей. – Если да, то нет его больше, погиб. Бомба совсем рядом рванула, он как раз разворачивался. Машина всмятку, а его чуть не напополам разорвало. Зато не мучился.

– Понял, – закаменел лицом Сергей. – Жаль, отличный парень был, давно его знаю… знал. А со зданием как? Сильно пострадало?

– Прилично. Окна, считай, по всему фасаду вышибло, да и крыше досталось. В комнатах, полагаю, тоже не шибко весело, особенно на первом этаже.

Помолчав пару секунд, контрразведчик смущенно добавил, легонько пихнув плечом старшего лейтенанта:

– Слушай, Степа, тут такое дело… спасибо тебе, короче говоря. Ты ж мне, как ни крути, жизнь спас.

– Да кушайте на здоровье, – хмыкнул морпех. – Ты мне, кстати, тоже – там, в лесу. И не мне одному. Сами мы с теми егерями никак бы не управились. Так что квиты.

– Все шутишь? – подозрительно покосился капитан госбезопасности.

– Вот как раз сейчас говорю абсолютно серьезно, серьезнее некуда. Короче, не парься, нормально все.

– Ну, тогда ладно. А «не парься» – это вот чего значит? Присказка такая? Или ты снова на баньку намекаешь?

– Да какая уж сейчас банька. Просто выражение такое, означает «не переживай» или «не беспокойся». Оттуда, из моего вре… о-ох!..

С силой врезав локтем под ребра, Шохин зло зашипел в ухо:

– Совсем сдурел?! Говорил же, за языком следить и лишнего не болтать!

– Да кто нас тут… ладно, понял я, понял, хватит пихаться! Все, молчу, как рыба об лед!

– Вот и молчи, покуда другого приказа от старшего по званию не поступит, – зло буркнул особист, тут же, впрочем, и остывая. – Все, потопали наверх, отбой тревоги…

* * *

Несмотря на трагически начавшееся утро, следующий час оказался для Степана поистине лучшим за всю проведенную в прошлом неделю. Нет, обещанной бани он, понятно, не дождался, однако нормально вымыться все-таки удалось, причем достаточно горячей водой. Пока шумно плескался в местном санблоке, по счастью, не пострадавшем от бомбежки, яростно, до красноты сдирая с кожи многодневную грязь, Шохин принес сменку взамен задубевшей от пота и намертво въевшейся морской соли и уже откровенно пованивающей одежды. Нижнее белье (здесь его называли «исподним»), общевойсковая гимнастерка с галифе, стеганые брюки и легендарный ватник. Все новенькое, определенно не ношеное, с характерными заломами от долгого лежания на складе. Ко всему этому изобилию прилагались черный флотский бушлат, ушанка, вещмешок, перчатки и даже офицерская портупея без кобуры, поскольку своя имелась.

Окончательно потерявшие былой вид камуфляжные штаны контрразведчик безо всяких разговоров забрал с собой – Степан примерно догадывался, с какой именно целью, потому и спорить не стал. В принципе, понятно, там и на самом деле штампик характерный имеется, с названием фабрики, размером и, самое важное, годом выпуска. Какое-никакое, но все ж таки тоже доказательство его «иновременного» происхождения. Да и к чему морпеху это рванье, давным-давно честно отслужившее свой срок? А вот тщательно выстиранную серым хозяйственным мылом тельняшку особист разрешил оставить – особого интереса для госбезопасности она, вероятно, не представляла. Берцы, после недолгого спора, тоже, поскольку переобуваться в местные сапоги или ботинки не тянуло совершенно – как и любой успевший достаточно долго послужить человек, Алексеев хорошо знал цену удобной и разношенной обуви. В неподходящих по размеру ботинках далеко не уйдешь и боевое задание не выполнишь: боец со сбитыми в кровь ногами – уже не боец, это азы. Правда, вместо привычных носков пришлось накрутить на ноги байковые портянки, но по сравнению со всем остальным это казалось сущей мелочью…

Разобраться со всей этой грудой доставшихся на халяву шмоток удалось достаточно быстро, хоть многие элементы обмундирования (особенно полное отсутствие привычных «липучек» и застежек-«молний») поначалу и заставили почесать затылок. Но справился, моментально ощутив себя впервые посетившим каптерку новобранцем, – необмятая форма сидела как на корове седло, топорщась везде, где только можно и нельзя. А ведь это он еще ватник с бушлатом не надевал! Хотя полузабытое ощущение чистоты откровенно доставляло. Теперь бы еще бритву отыскать, поскольку недельная щетина, знаете ли, отнюдь не элегантная небритость а-ля Брюс Виллис – да и чешется, зараза эдакая, нещадно. Хорошо, стричься не нужно, перед самыми маневрами посетил парикмахерскую: знакомиться с местными механическими машинками не хотелось от слова совсем.

Кстати, любопытно, а новомодные погоны ему что, не положены? Как-то непривычно с голыми плечами служить – раньше об этом просто не думалось, поскольку не до того было, а вот сейчас пришло в голову. О том, что он старший лейтенант, куча народа в курсе – вот и нужно поддерживать легенду. Впрочем, разберемся, наверняка у контрразведчика и на сей счет свои идеи имеются.

Шохин дожидался старшего лейтенанта, сидя на табурете в коридоре. Оглядев преобразившегося морпеха, мрачно буркнул:

– Ну, вот, хоть на человека стал похож. По-крайней мере, в первом приближении. Что так долго, быстрее не мог?

Алексеев хмыкнул:

– Ну, так, ежели бойцу предоставляется возможность нормально помыться, разве ж он ее упустит? А мы что, куда-то спешим? Мне б еще побриться, а то чистый партизан, а не кадровый офицер. Да и перекусить, откровенно говоря, не мешает, кое-кто, не будем тыкать пальцем, обещал накормить от пуза.

– Ох, сколько ж ты все-таки болтаешь, – вздохнул контрразведчик, размышляя о чем-то своем. – Ладно, сейчас организуем что-нибудь, у меня тоже со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Разносолов не обещаю, но горяченького точно поедим. Согласен?

– Кто бы спорил, только не я, – пожал плечами Степан, подхватывая сидор и верхнюю одежду. На душе было на удивление спокойно, едва ли не впервые с того момента, как он вынырнул из ледяной воды под Южной Озерейкой. Глупо, конечно, но все ж таки: несмотря на недавнюю бомбардировку, вокруг, как ни крути, свои и не нужно ежесекундно ждать какой-нибудь внезапной подлянки вроде фашистской пули или снаряда. Какой-никакой, а все же тыл. Еще бы поспать хоть немного, можно даже и на голодный желудок…

Сбившись с шага, морпех потряс внезапно потяжелевшей головой: блин, с чего это его так накрыло? Похоже, догнала-таки накопившаяся за эту сумасшедшую неделю поистине нечеловеческая усталость, и горячая вода оказалась последней каплей…

Додумать мысль Алексеев не успел. В глазах потемнело, и его откровенно повело в сторону. Старлей тяжело привалился к стене, из последних сил пытаясь не потерять сознание, не вырубиться прямо так, стоя.

Изменившийся в лице особист подскочил, не позволяя упасть. Подхватив под мышки, аккуратно опустил на пол:

– Степа, ты это чего?! Что случилось? Плохо, да?

– Да ничего со мной не случилось… пройдет. Просто устал, наверное, выспаться нужно.

– Точно? Может, медиков позвать? Только где ж я их тут сыщу-то?

– Да какие медики… сказал же, сейчас попустит…

Встревоженная физиономия контрразведчика окончательно расплылась, в животе стало до тошноты щекотно, и Алексеев все-таки отрубился…

В свой первый «взрослый» поход Степан пошел рано, лет в двенадцать. Пошел вместе с отцом и несколькими его армейскими товарищами. Конечно, несколькими годами позже будущий морпех понял, что называть собственно «походом» двухдневную пешую прогулку по невысоким местным горам достаточно смешно, но все необходимые атрибуты тем не менее присутствовали. И ночевка в палатке у загадочно журчащего всю ночь горного ручья, и тяжесть рюкзака, роль которого выполнял до белизны выгоревший под афганским солнцем батин РД-54, и кажущиеся бесконечными переходы между привалами, и ни с чем не сравнимый запах свежеприготовленной на костре гречки с тушенкой…

…который, словно явившись прямиком из детских воспоминаний, и привел морпеха в чувство…

Не открывая глаз, Степан поерзал, убеждаясь, что лежит вовсе не на жестком полу коридора, где он столь позорно вырубился, а на чем-то куда как более комфортном и мягком. Судя по негромкому скрипу пружин – на самой настоящей кровати. Да и под головой определенно подушка, тоже самая настоящая. Поскольку щекочущий обоняние восхитительный аромат, против воли заставляющий рот наполняться голодной слюной, никуда не делся, старлей решил, что самое время окончательно возвращаться в реальность. А то иди знай, как оно дальше будет? Конечно, не исключен вариант, что это – не более чем продолжающийся сон-воспоминание о счастливом детстве… ну, так и фиг с ним. Хоть во сне пожрет по-человечески, впервые за хрен знает сколько дней…

Мельком подивившись странноватой логике собственных мыслей, Алексеев повернул голову и осмотрелся. Неярко освещенная комната с высоким потолком, по центру которого – нет, вовсе не люстра, просто лампочка под полукруглым абажуром, сейчас выключенная. Пара плотно занавешенных тяжелыми светомаскирующими шторами окон. А свет тогда откуда? Ага, настольная лампа, в полном соответствии с названием стоящая на краю стола. Самого обычного двухтумбового письменного стола, разве что излишне массивного, как и принято в этом времени, когда еще не экономили на материалах и вещи делались если и не на века, то уж на парочку поколений – точно. Ну да, ведь даже само понятие «общество потребления» с его одноразовыми вещами появится только спустя добрых полвека…

Возле лампы – круглый солдатский котелок, накрытая салфеткой, под которой угадывается что-то угловатое, видимо, нарезанный ломтями хлеб, тарелка и алюминиевый чайник. Ну, и финальным штрихом внушающего нешуточный оптимизм натюрморта «кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста» – уткнувшийся лбом в сцепленные руки капитан госбезопасности, очень на то похоже, в этой позе и задремавший. Прикинув, что если локти Шохина вдруг разъедутся, то головой он неминуемо сбросит на пол котелок, да еще и об чайник умным лбом приложится, Степан решил обезопасить товарища от столь печальной участи. Тем более под угрозой уничтожения оказался его собственный то ли завтрак, то ли обед. «Или ужин, – подсказал отоспавшийся вместе с хозяином внутренний голос. – Ты ж не в курсе, сколько времени продрых? И на часики не поглядишь, поскольку нету их, фрицы сперли, клептоманы еврогейские».

Кстати, любопытно, что это за помещение такое? Как на первый взгляд, так определенно рабочий кабинет, что подтверждается и наличием этого самого стола, и нескольких стульев, и книжного шкафа у дальней стены. Но откуда тут, в таком случае, эта кровать, куда более уместная в спальне или армейской казарме? А тут куда как более уместным оказался бы какой-нибудь массивный кожаный диван, словно в старых фильмах «про войну»… впрочем, ему-то не все равно? Ну, кровать, ну, в рабочем кабинете… Может, хозяин этого самого кабинета – уж не Шохин ли? – тут днюет и ночует, у госбезопасности рабочее время не нормированное, война ведь идет, а дивана не нашлось, вот и притащили, что на складе имелось.

Решительно сев на протяжно заскрежетавшую койку, Алексеев убедился, что он по-прежнему в гимнастерке и галифе. А вот берцы с него кто-то стянул, аккуратно пристроив рядышком и накрыв портянками.

Разбуженный шумом контрразведчик поднял голову, с силой проведя по лицу ладонью.

– А, очнулся, наконец? Хорош же ты дрыхнуть, старлей, завидую прямо! Почти пять часов как с куста, только похрапывал. Выспался?

– Да, пожалуй что… – тактично отозвался морпех, прислушиваясь к собственным ощущениям. Последние откровенно радовали: похоже, он и на самом деле отдохнул. Причем куда лучше, нежели в палатке санбата, где он познакомился с одной из легенд Малой земли, санинструктором Тамарой Ролевой. Той самой, которой Аникеев собирался подарить доставшийся от «хера майора» трофейный пистолет. И неважно, что там он провалялся в отключке куда дольше, почти половину суток: тогда была контузия или просто сработавший от перенапряжения «внутренний предохранитель», а сейчас – полноценный сон, да еще и на нормальной постели. Так что чувствовал себя Степан вполне выспавшимся и полным сил.

Вот только голод так никуда и не делся, наоборот, усилился, подстегнутый заманчивым запахом. Который, очень хотелось надеяться, ему все-таки не приснился.

– Ну и хорошо, тогда обувайся да двигай к столу, – широко зевнув, сообщил Шохин. – Каша еще не совсем простыла, я ее меньше получаса назад притащил. В тарелке хлеб, а кипяточку я сейчас нового раздобуду, горячего чаю вместе попьем. А после уж за работу.

– За работу? – возясь со шнурками, без особого интереса осведомился старлей.

– А ты как думал? – пожал плечами контрразведчик, поднимаясь на ноги. – Я тебе и бумаги чуть не целую пачку раздобыл, и прочие, так сказать, писчие принадлежности. Так что придется все то, о чем ты мне на катере рассказывал, в печатном виде изложить. Ну, и все остальное, что знаешь и помнишь, разумеется, тоже. Кстати, карту я тоже принес, подробнейшим образом отметишь все касающееся летнего танкового сражения. Отдохнуть ты отдохнул, сейчас еще и покушаешь. Да и времени-то всего пять вечера. Не против, надеюсь?

– Не против, – тяжело вздохнув, смирился с неизбежным морской пехотинец. И добавил вдогонку внезапно пришедшей в голову мысли: – Слушай, Серега, а пишущей машинки тут не имеется? Может, я сразу напечатаю?

На самом деле на печатной машинке старлей никогда не работал да и видел в реальности буквально пару раз, просто прикинул, что ее клавиатура, скорее всего, должна худо-бедно соответствовать обычной компьютерной раскладке. Вроде бы даже в интернете о чем-то подобном краем глаза читал. Так что и время сэкономит, и проблем с его, мягко говоря, не шибко разборчивым почерком не будет. Ну, теоретически, понятно…

– То есть ты и на пишмашинке работать умеешь? – Шохин, покачивая чайником, замер возле двери.

Никакого недоверия в его голосе не отмечалось. Приняв как должное тот факт, что Алексеев, скорее всего, и на самом деле попал сюда из нереально далекого будущего (кое-какие сомнения и нестыковки, понятно, имелись, но озвучивать их капитан пока не спешил, поскольку всему свое время), капитан госбезопасности вполне допускал, что тот знаком с большинством технических приборов прошлого. Вон, как ту же «Энигму» с ходу опознал! Ну, не может же так случиться, чтобы там, в будущем, где технический прогресс наверняка достиг поистине немыслимых высот, кадровый офицер не был обучен пользоваться обычной пишмашиной?! Даже он умеет – правда, всего двумя пальцами по клавишам барабанит, – но умеет же? А у них эти самые машины, поди, и вовсе какие-нибудь электрические. Сунул вилку в розетку и пиши хоть рапорт, хоть мемуары! Кстати, любопытно, свершилась у них в двадцать первом веке Мировая революция или пролетариат все еще борется с гнетом капитала и прочего империализма? На катере спросить об этом как-то ни времени, ни возможности не имелось.

– Ну, как сказать… – смутился морпех, даже не подозревая, о чем размышляет контрразведчик. А если бы каким-либо образом узнал, то сильно напрягся, пожалуй, даже с приставкой «очень». Поскольку даже приблизительно не мог представить, как отреагирует Шохин на информацию о том, что его страны больше просто не существует. Там, на борту «морского охотника», Степан по всей форме так и не представился, просто к слову не пришлось – сначала его неожиданное признание, затем непростой разговор и внезапная атака немецких торпедных катеров. И непонятное с точки зрения советского офицера сороковых годов словосочетание «Российская Федерация» вместо привычного «РСФСР» так и не прозвучало…

– Ни разу не пробовал, если честно. Просто, понимаешь, у нас есть такие электронные… гм… электрические устройства, компьютеры называются, и у них клавиатура похожа… ну, скорее всего похожа, на ваши… – Окончательно запутавшись, Степан обреченно махнул рукой. – Короче, ладно, забудь. Это я, по ходу, глупость сказал. Не нужно никакой машинки искать, лучше и на самом деле от руки напишу, так оно надежней выйдет, да и быстрее, скорее всего.

– Как знаешь, – с видимым облегчением ответил Сергей. – Ты это, кушай давай, пока вовсе не остыло! А я чаек организую. Только из комнаты ни ногой, договорились? Я быстро.

– Добро, – не стал спорить Алексеев, присаживаясь к столу. Пододвинул поближе котелок с торчащей из него ложкой, взял с тарелки кусок нарезанного аккуратными прямоугольниками сероватого хлеба.

И неожиданно подумал, что если вот прямо сейчас вдруг снова завоет сирена воздушной тревоги, он даже не подумает подниматься с места и топать обратно в бомбоубежище. Как минимум до того момента, пока не выскоблит до донышка этот самый котелок, столь умопомрачительно пахнущий обильно сдобренной мясом и сливочным маслом гречневой кашей…

Глава 4. Решение

Геленджик, 11 февраля 1943 года

Сказать, что капитан госбезопасности Сергей Анатольевич Шохин был ошарашен обрушившимся на него знанием, – значит не сказать ничего. Он был им раздавлен. Особенно последним десятком исписанных не особо аккуратным, но более-менее разборчивым почерком страниц. Тех самых, которые старлей Алексеев озаглавил непонятным словосочетанием «перестройка, гласность и последующие события». Дочитав и спрятав в сейф бумаги и блокнот, где он делал необходимые для дальнейшей работы пометки, контрразведчик с трудом подавил желание немедленно вытащить из кобуры пистолет. И то ли застрелить Алексеева (чтобы больше никому ничего не рассказал), то ли застрелиться самому (поскольку тошно и вообще непонятно, к чему дальше жить), то ли совершить оба этих действия последовательно, благо патронов хватит.

Вместо этого он вытащил из ящика стола початую бутылку водки, налил полстакана и махнул залпом, даже не ощутив вкуса. Подойдя к окну, закурил, сдвинув в сторону светомаскировку и приоткрыв форточку с треснувшим во время одной из бомбежек стеклом – уже почти рассвело, так что на этот счет можно было не волноваться. Или «не париться», как говорил спящий в соседнем кабинете гость из будущего. Выбросив на улицу докуренную папиросу, Сергей вернулся за стол. Налил еще немного водки и выпил, на сей раз в полной мере ощутив и вкус, и обжигающую горечь крепкого алкоголя. Задумался. Что ж, теперь можно сказать абсолютно точно: Алексеев однозначно не вражеский шпион. Поскольку за перечисленную в его «рапорте» информацию о пока еще не свершившихся сражениях и послевоенном мироустройстве любая разведка, хоть фашистская, хоть союзников (о которых старлей, как выяснилось, не шибко высокого мнения – одни только планы Черчилля по развязыванию летом сорок пятого года войны против Советского Союза чего стоят!), заплатит какую угодно, даже самую высокую цену.

Может, он просто сумасшедший? В конце концов, как минимум две подтвержденные контузии у Алексеева точно были – поди пойми, как его мозг после подобной встряски работает? Говорят, настоящие психи полностью верят в свои фантазии, к тому же отличающиеся отменной, не придерешься, логикой. Нет, вряд ли – ну, не тянет Степан на сумасшедшего, никак не тянет! Уж чему-чему, а разбираться в людях Шохина учили, и учили хорошо – для человека его профессии это, можно сказать, азы.

Взглянув на запертый сейф тоскливым взглядом, Сергей тяжело вздохнул. Нет, старлей не сумасшедший, нечего даже надеяться. И все, что лежит за этой металлической дверцей, – ПРАВДА. Страшная, чудовищная даже – но одновременно и многообещающая. Ну да, точно, как же он сразу об этом не подумал?! Как там древние говорили – «предупрежден – значит вооружен»? Нужно срочно отправить сведения в Москву, в главное управление. Если там тоже поверят, если прислушаются, если решатся принять необходимые меры…

Шохин зло выматерился себе под нос. «Если, если, если…» твою мать, какое еще может быть «если», когда на кону вся будущая судьба его страны, его Родины?!

Приняв решение, капитан зазвенел ключами, снова отпирая сейф. Вытащив пухлую папку, запихнул ее в плотный водонепроницаемый пакет для спецдонесений, отправил туда же несколько густо исчерканных разноцветными значками топографических карт, заклеил и опечатал. Набросал короткую сопроводительную записку – вполне безобидную на первый взгляд, но содержащую все необходимые «секретки», понятные исключительно посвященным, да и то не всем. Конечно, стоило бы написать и развернутый рапорт, но на это уже просто не оставалось времени. Да и смысл? Если информацией заинтересуются, и без рапорта сойдет, если же нет?

Вот тогда ему придется очень долго отписываться, объясняя, отчего вообще посмел поверить подобной ереси, да еще и отправил ее, минуя соответствующие инстанции, напрямую самому наркомвнуделу. И доказывать, что в его действиях не имелось как минимум не соответствующей занимаемой должности недальновидности, а то и вовсе некоего, гм, умысла. Поскольку в этих документах, помимо всего прочего, упоминались еще и вполне реальные фамилии, порой весьма непростые… И вовсе не факт, кстати, что после всего этого он останется в прежнем звании и на прежнем посту – легковерных в контрразведке не держат, не та, знаете ли, организация. Но в Москву его при любом развитии событий однозначно вызовут, причем не одного, а вместе со старлеем.

Единственное, что Сергей все-таки сделал (не без серьезных колебаний, но тем не менее), прежде чем запечатать пакет, – изъял из папки всего одну страницу. Мысленно порадовавшись, что неискушенный в подобных делах Алексеев даже не подумал их пронумеровать. Аккуратно сложив исписанный чуть больше чем наполовину листок вчетверо, убрал в нагрудный карман – оставлять в сейфе не хотелось, пусть уж лучше при нем пока побудет, так оно как-то надежнее. Да и уничтожить, в случае чего, можно быстро – всех делов только скомкать да зажженную спичку поднести. Нужно будет еще и морпеха предупредить, чтобы об ЭТОМ не болтал. Поскольку дата смерти САМОГО – это вам не фунт изюму, это, знаете ли, вообще не пойми что. Да и касательно Лаврентия Павловича там тоже кое-какая информация имелась, не самая, скажем так, оптимистичная. И что со всем этим делать, он пока не решил…

Скрученные в тугую скатку и перевязанные бечевкой грязнючие камуфляжные штаны с соответствующей поясняющей биркой решил пока оставить в сейфе – тут старлей прав, никакое это не серьезное доказательство. Если начнут разбираться, предъявит, уж больно там штампик на изнанке любопытный, если же нет… ну, понятно.

Подняв трубку внутреннего телефона, Шохин вызвал дежурную машину. Выйдя в коридор, призывно махнул сидящему у соседней двери сержанту госбезопасности:

– Саш, я на аэродром. Если наш гость проснется до моего возвращения и захочет по нужде или умыться, там, проводишь. За старлея отвечаешь головой. Во всех смыслах.

– Так точно, – торопливо вскочив, кивнул тот. – А во всех смыслах – это как?

– Это так, – отрезал Шохин. – Пусть сидит и ждет меня. Все перемещения по зданию – исключительно в твоем присутствии. Только не перегибай, парень он резкий, еще и контуженый, почти неделю по фашистским тылам со своими разведчиками бегал, может и кулаками начать махать. И шансов у тебя при этом, честно скажу, не шибко много. Так что помягче с ним, иначе осерчаю.

Больше не глядя на озадаченного странным, а где-то даже и противоречивым приказом подчиненного, Сергей завернул за угол, без стука заглянув в кабинет, где временно квартировали осназовцы.

Кивнул лейтенанту Лапкину:

– Леха, на два слова. Вольно, товарищи бойцы, я не по вашу душу. Отдыхайте.

– Слушаю, тарщ капитан?

– Одевайся, едем на аэродром.

– Оружие, экипировка? – не проявив ни малейшего удивления, уточнил лейтенант, скрывая зевок – легли бойцы поздно, весь вчерашний день помогая разбирать завалы в разгромленных взрывной волной кабинетах и забивая досками и фанерой выбитые окна – хозяйничали, одним словом.

– По полной. Летишь в Москву с грузом, насколько помню, ночью как раз самолет прибыл, на нем и отправишься. Все подробности позже. У тебя три минуты. Хватит?

– Нормально, успею. Ребят поднимать? Или сам?

– Сам. Собирайся, жду внизу…

Осназовец появился спустя две с половиной минуты – как раз и машина подъехала. Не покореженная взрывом «эмка», в совершенно неремонтопригодном состоянии оттащенная в угол двора, понятно, а самая обычная полуторка, поскольку никакого другого транспорта в этот час просто не нашлось.

Оглядев бойца – двухцветная маскировочная «амеба» поверх стеганого зимнего комплекта, пистолет-пулемет, кобура с ножнами на поясе, брезентовые подсумки под запасные магазины и гранаты, – контрразведчик одобрительно кивнул. А в сидоре наверняка еще и белый маскхалат имеется – на тот случай, ежели снег все ж таки выпадет. Странноватая, конечно, экипировка для летящего в расположенную в глубоком тылу столицу пассажира, однако Шохин старался предусмотреть любой вариант развития событий. Даже тот, когда придется… впрочем, об этом, как он и обещал лейтенанту, позже…

По-прежнему ничего не объясняя, капитан госбезопасности уселся рядом с водителем. Алексей, тоже не задавая лишних вопросов, забросил в кузов вещмешок и, оттолкнувшись ногой от колеса, лихо сиганул через борт, устроившись на жесткой лавке позади кабины. Скрежетнув передачей, полуторка тронулась, неспешно покатив по узкой улочке в сторону одного из расположенных за городской чертой полевых аэродромов.

Успели вовремя, как и рассчитывал Шохин – транспортный Ли-2 еще только начинал прогревать моторы, готовясь к вылету. Неподалеку стояла пара истребителей прикрытия, пилоты которых еще даже не успели занять кабины, вместе с техниками добивая «крайние» перед стартом папиросы. Коротко переговорив с командиром экипажа (тот лишь пожал плечами, мол, какие проблемы, все одно полупустыми идем, хоть пятерых возьму), Сергей отвел осназовца в сторону:

– Короче так, Леша. Слушай внимательно и запоминай, повторять времени нет. Когда приземлитесь на «Чкаловском», найдешь любую машину и двинешь в Москву, сразу на площадь Дзержинского. Объяснять, куда конкретно, надеюсь, не нужно? Вот и хорошо. С той бумагой, что я дал, тебя везде пропустят и во всем помогут. Никому ничего не объяснять, груз ни при каких обстоятельствах досматривать не позволять, за целостность печатей отвечаешь лично. Как именно обеспечить безопасность пакета – на твое усмотрение. Разрешаю любые действия, вплоть до применения оружия. Добиваться личной встречи с товарищем народным комиссаром или его заместителем. Но лучше первое, так оно надежней выйдет. Вскрыть пакет имеют право только они – и больше никто! Ну, за исключением товарища Сталина, понятно. – Сергей улыбнулся, давая понять, что последняя фраза – все-таки шутка.

– Да кто ж меня к самому пустит?! – Вот теперь осназовец наконец удивился по-настоящему. Настолько, что аж челюсть откровенно отвесил.

– Пустят, – криво усмехнулся Шохин. – Я же сказал, все что нужно в документе есть. Кому следует – поймут. А если сами не поймут, вызовут тех, кто окажется в курсе. А уж те разберутся.

– Что ж это за груз-то такой волшебный, что его аж самому товарищу наркому надобно лично в руки передать? – с тоской буркнул лейтенант, только сейчас осознав, во что его так или иначе втравил контрразведчик.

– Знать, что в этом пакете, тебе не нужно, Леша, – мягко ответил Шохин, пристально взглянув бойцу в глаза. Взгляд тот, понятно, выдержал. – Поскольку себе дороже. Твое дело маленькое, доставить и передать. Но есть одно «но». У тебя, насколько понимаю, гранаты имеются?

– Так точно, сами ж распорядились по-боевому экипироваться.

– Тогда слушай последний приказ. В случае угрозы захвата противником пакет необходимо уничтожить. Любой ценой, даже ценой собственной жизни или жизней пилотов! Взорвать, сжечь – не важно, главное уничтожить. Если самолет начнет падать и ты не будешь твердо уверен, что уцелеешь при аварийной посадке, немедленно уничтожь пакет! Или убедись, что он наверняка уничтожен при разрушении самолета! Понятно?

– Так точно, понятно, – решительно кивнул осназовец. – Не беспокойтесь, тарщ капитан, сделаю.

Поколебавшись, Шохин все-таки добавил:

– Хочу, чтобы ты понял: если эти документы попадут к врагу, мы можем проиграть войну. Вот так, не меньше и не больше. Ну, осознал?

– О…осознал, – хрипло выдавил боец. – Вот так ни… себе…

– Ну, так а я о чем? – невесело хмыкнул контрразведчик. – Такие уж игры пошли. Рад, что ты меня понял. Все, держи пакет и дуй к самолету, а то товарищ пилот уже рукой машет. Удачи!

Глядя, как захлопнулась за осназовцем овальная бортовая дверка и самолет, покачивая плоскостями, покатил, постепенно ускоряясь, по утрамбованной силами бойцов БАО до каменной твердости взлетке, Сергей с какой-то особенной остротой осознал, что вот теперь – все. Вообще – все. Если лейтенант благополучно доберется до Москвы (и пусть только попробует не добраться!), обратной дороги уже не будет. Ни у самого Шохина, ни у Алексеева.

Но и поступить иначе он тоже не мог.

Просто права такого не имел иначе поступить…

А дальше? Тут уж как в той старой, дореволюционной еще, поговорке: «или грудь в крестах, или голова в кустах». В том смысле, что или поверят, или нет. Если поверят – хорошо, если же нет? Ну, плохо, понятно. Хотя поставленное задание он, как ни крути, выполнил: все связанные со старлеем странности разъяснил, и отнюдь не его вина, что ответ оказался абсолютно не таким, какой предполагался. Накажут? Как, собственно говоря? Понизят в звании, на передовую отправят? Так до той передовой всего несколько часов на катере, да и бывал он там уже, даже по немецким тылам пробежался. Морпеха же подобное и вовсе «не колышет», как он сам выражается, только и думает, как бы поскорее обратно на фронт сдернуть. Поскольку, когда пачку исписанных листов Сергею передавал, так прямо и заявил, что в тылу, мол, отсиживаться не намерен, а должен дальше воевать. Выглядел старлей при этом… плохо, короче, выглядел. Краше в гроб кладут, одним словом. Больше десяти часов кряду бумагу марать – тяжкий труд, кто б спорил. Глаза совсем дурные стали, осоловевшие аж до самой последней крайности. Потому и отправил его Шохин спать, заставив перед тем высосать полнехонький стакан водки из той самой бутылки – для снятия стресса и ради крепкого сна…

* * *

Проснувшись, Алексеев еще несколько минут повалялся в блаженном ничегонеделанье на скрипучей пружинной кровати, после чего решил, что хорошего, как говорится, понемногу. Хотя вставать и не хотелось совершенно, да и холодно, если честно: лишившееся доброй трети окон здание успело порядком выстыть. Подозрительно прислушавшись к организму, старлей признал, что чувствует себя не столь уж и плохо. По крайней мере, куда лучше, нежели можно ожидать после почти десяти часов бесконечной писанины. И не просто писанины, поскольку не лекцию в училище конспектировал, а можно сказать, делился с предками тем самым хрестоматийным «послезнанием». Потому буквально каждую строчку приходилось обдумывать перед тем, как перенести на бумагу. Это ж не компьютер, блин, одним нажатием пальца неудачную фразу не сотрешь, не перепишешь! Хорошо еще, особист печатную машинку не притащил – с этим чудом местной технической мысли он бы, пожалуй, еще дольше провозился. Однозначно дурацкая идея была, что уж тут говорить. И расход бумаги больше – быстросохнущих корректоров в этом времени еще не изобрели, угу. Так что пришлось бы или от руки править, или заново текст набивать…

Короче, пока приноровился – ну, не писатель он, не писатель! – кучу этой самой бумаги почем зря извел. Контрразведчика от столь варварского расхода дефицитного ресурса, поди, едва кондратий не хватил. Но ближе к полуночи дело пошло лучше, даже фразы вроде бы стали выходить не столь дубово-канцелярскими, как поначалу. Так что сорок пятый и все послевоенные события описывал уже вполне литературно… ну, хотелось бы на это надеяться. А событий тех хватало – один только атомный проект чего стоил! Да и про баллистические ракеты стоило максимально подробно написать, с фамилиями и датами, как говорится. Иначе снова пиндосы большую часть фрицевской ракетной программы себе присвоят, вместе с Вернером фон Брауном. И про мирный космос не позабыть, понятно, тема нужная. Глядишь, и на Луне первыми будем… ну, если оно нам, конечно, вообще нужно. Пока еще не открытые месторождения нефти, алмазов, урановых руд. Хрущев с его сомнительными «реформами», в особенности военной и политической, – ну, как попаданцу без упоминания Никиты свет Сергеича-то обойтись? Корейская война, едва не приведший к ядерному апокалипсису Карибский кризис, Вьетнам, прочие «горячие точки», в которых СССР так или иначе поучаствовал. Афганистан опять же. Про Калашникова особенно подробно расписывать не стал: Михаил Тимофеевич и без его помощи уж как-нибудь справится, поскольку гений. Да и на календаре уже сорок третий год, так что нет никакого смысла вмешиваться в естественный ход событий. Упомянул только, что его автомат – однозначно лучший и самый распространенный за всю историю существования стрелкового оружия. Умному – достаточно, как говорится…

Когда дошел до восьмидесятых годов, пальцев правой руки уже практически не чувствовал, да и глаза подводили, словно в лицо перцовым баллончиком брызнули. А уж сколько крепчайшего чаю выдул, так и вовсе не сосчитать – ничуть бы не удивился, узнав, что и за целый год прежней жизни столько не пил. Так-то он больше кофе уважал, но с этим делом, как пояснил Шохин, сейчас напряженка. А пить трофейную эрзац-бурду из желудей особого желания не имелось, да и особист отсоветовал («на вкус, может, и похоже, особенно ежели покрепче заварить да сахару побольше кинуть, но эффект так себе – больше в туалет бегать станешь, чем того эффекта»).

Короче говоря, когда закончил (еще и с картами почти час работал, нанося цветными карандашами диспозиции войск перед тем или иным сражением и с тоской вспоминая будущанские маркеры-фломастеры), только и мог, что покрасневшими глазами хлопать, пытаясь понять, где он вообще находится. Пришедший забирать документы контрразведчик, понимающе вздохнув, молча кивнул в сторону койки. Но перед этим заставил махнуть полнехонький стакан водки, который собственноручно же и налил. Степан, собственно, и не спорил, хоть алкоголя не хотелось абсолютно. Выпил, словно воду, улегся – и очнулся только утром, вот прямо сейчас и очнулся. Интересно, кстати, сколько он продрых? Нужно будет хоть наручные часы у Шохина стребовать взамен тех, что фрицы прихватизировали, а то даже времени не узнаешь…

Решительно откинув шерстяное армейское одеяло, старший лейтенант торопливо натянул поверх гимнастерки ватную куртку – в помещении и на самом деле было достаточно прохладно. Уже почти привычно накрутив портянки, зашнуровался, заправив галифе в ботинки – «стремена» у них, к счастью имелись, так что получилось достаточно удобно и привычно. Оглядев себя, Степан прикинул, что «нижним этажом» он теперь чем-то даже напоминает батю в афганской «песочке» со старых фоток. Не так чтобы вот прямо сильно, но ассоциация отчего-то возникла именно такая. Еще бы разгрузку-«лифчик» с панамой да семьдесят четвертый «калаш» поперек груди – так и вовсе похоже. Ватничек, понятно, не особо соответствует, зато реально удобно и тепло. Да и движений не стесняет. Нет, знали все ж таки наши героические предки толк в военной форме, чтоб там ни писали в интернетиках всезнающие диванные «аналитеги», ни дня не прослужившие в реальной армии!

До хруста потянувшись и дотопав до стола, Алексеев побулькал практически пустым чайником, на дне которого еще оставалось немного чая. Стоило бы немного разогреть мышцы, проведя привычный гимнастический комплекс, но заниматься зарядкой было откровенно лень, и старлей решил забить – заслужил, в конце-то концов, поскольку ночью вовсе не балду пинал, а работал! Если и не в поте лица, ибо холодно, то уж во благо Родины и прочего будущего – точно. Глотнул прямо из горлышка – пить хотелось не на шутку. Чай оказался перестоявшим и оттого горьким, еще и поднятые резким движением чаинки лезли в рот целыми диверсионными отрядами, однако Степан выхлебал все что было. Немедленно ощутив, что помимо утоленной жажды испытывает и еще одно желание, так сказать, прямо противоположного свойства. Тоже не проблема, где тут санузел, он отлично помнил, накануне не раз и не два туда наведывался. Вот только дверь, как ни дергал морпех ручку, отчего-то оказалась запертой со стороны коридора. Старший лейтенант вяло удивился: что еще за хрень? Вроде бы вчера – ну, то бишь уже сегодня, понятно, – его не арестовывали? Может, постучать, привлекая внимание?

Стучать не пришлось – в замке скрежетнул ключ, и в кабинет заглянул незнакомый боец. С местными знаками различия Степан пока еще окончательно не разобрался, но вроде бы сержант госбезопасности. Ну, сержант так сержант, ему-то что? Главное, чтобы и туалет на замке не оказался. Кстати, сержант ГБ вроде бы соответствует армейскому лейтенанту? Или он ошибается?

– С добрым утром, товарищ старший лейтенант! Выспались? – вполне доброжелательно осведомился тот. Вот только клапан кобуры отчего-то оказался отстегнутым, что Степана слегка напрягло. Еще и кабинет за спиной окинул быстрым, профессиональным взглядом, убеждаясь, что больше в помещении никого не имеется. Что еще за непонятные игры такие? И где, собственно, Шохин, обещал ведь утром зайти?

– Выспался, – согласился морпех. – Выйти-то можно? Мне бы в туалет да умыться. И кстати, товарищ сержант, у вас кобура расстегнута, непорядок. Не ровен час личное оружие выпадет, а враг подберет. Враг – он такой, коварный…

– Можно, – раздраженно дернул щекой тот, оценив сказанное. – Виноват, не заметил. Проходите.

Дотопав до знакомой двери, морпех хотел было осведомиться, в одиночку ли ему выполнять гигиенические мероприятия или кто поможет, однако благоразумно решил дальше ситуацию не нагнетать. В конце концов, этот сержант-лейтенант всего лишь выполняет приказ, наверняка отданный Шохиным (ну, а кем еще, блин?). Так что парень ни в чем не виноват, потому незачем и стебаться.

Пополнив местную канализацию и кое-как умывшись (обмылок нашелся на краю жестяного умывальника, а вот с полотенцем вышел полный облом, вытираться пришлось рукавом), Алексеев вернулся в коридор. Где и столкнулся с вернувшимся – интересно, откуда? – контрразведчиком, о чем-то негромко переговаривающимся с сержантом.

Смерив морпеха оценивающим взглядом, особист усмехнулся:

– Ну, не подрались, уже хорошо. А то я уж переживал, даже, вон, товарища сержанта предупредил, что ты у нас человек непростой, можешь и того…

– Здравия желаю, тарщ капитан, – как ни в чем не бывало отрапортовал Степан. – Никак нет, не подрались, даже мысли такой не имелось. Да и человек я мирный, вы ж знаете. Даже мухи зря не обижу. Ну, если она, понятно, у фрица на службе не состоит.

– Вот и хорошо, – не стал развивать тему особист. – Пошли в кабинет, разговор имеется. Важный. Заодно и позавтракаем, я тут принес кое-чего. Сержант, не в службу, а в дружбу, сгоняй за кипяточком?

Глава 5. Между небом и землей

Где-то северо-восточнее Новороссийска, 13 февраля 1943 года

Старлей Алексеев был достаточно далек от авиации в любой ее ипостаси. Нет, с парашютом он, как и другие морские пехотинцы, разумеется, прыгал – в рамках базовой воздушно-десантной подготовки. Но вот в средствах доставки внезапно (и ненадолго) обретших крылья морпехов к месту будущих боевых действий разбирался не сильно. Самолет – и самолет, ему ж этой махиной не управлять, так что незачем и напрягаться. Летит – хорошо, падает – плохо. Все остальное исключительно дело пилотов…

Сейчас было плохо. Поскольку самолет однозначно падал. С остановившимся мотором (второй пока еще худо-бедно работал) и разбитым хвостовым оперением достаточно сложно продолжать нормальный полет. Впрочем, намертво вцепившийся в штурвал летчик делал все что мог, всеми правдами и неправдами удерживая практически неуправляемую машину в воздухе. Остальной экипаж погиб: второй пилот и штурман – сразу, когда «сто девятый» изрешетил кабину транспортного Ли-2 из бортовых пулеметов, бортрадист – чуть позже, напоровшись на хлестнувшую по фюзеляжу очередь. Четверо пассажиров уцелели чудом. Навылет дырявившие тонкий дюраль пули прошли выше сидящих людей, а вот стоявшему во весь рост радисту, выглянувшему из кабины как раз для того, чтоб предупредить их оставаться на местах, не повезло.

Никто из уцелевших так никогда и не узнал, что пара истребителей прикрытия сделала все что могла, ценой собственных жизней связав боем и сбив три из четырех внезапно вывалившихся из облаков Bf-109. Четвертый в бою не участвовал, с первых же секунд нацелившись на оставшийся без защиты транспортник. К сожалению, успешно: отработав по кабине, «мессер» зашел в хвост, словно в тире расстреляв правый двигатель и киль с рулями высоты. Получить отпор он не боялся – эта модель не была оснащена верхней пулеметной турелью. Убедившись, что поврежденный самолет тяжело пошел вниз, отвалил в сторону, ложась на обратный курс – горючее было на исходе. Да и повторять судьбу камрадов не хотелось: русские пилоты с каждым месяцем сражались все лучше и лучше. Парни их, понятно, приземлили, но и цена этой победы оказалась слишком высокой – сразу три «Густава»[4] перечеркнули серое рассветное небо дымными шлейфами. А вот белых пятен раскрывшихся парашютов сидящий за штурвалом лейтенант люфтваффе Герман Шлоссер как ни вглядывался сквозь заляпанное каплями масла остекление кабины, так и не заметил буквально ни одного. Так что лучше вернуться, пока еще имеется такая возможность. Тем более свою задачу он выполнил: с подобными повреждениями транспортник далеко не улетит, в любом случае грохнется в десятке километров, если не раньше…

Переступив через тело погибшего бортрадиста, Степан отвалил оказавшуюся незапертой овальную дверь, оказавшись в узком, буквально метр в длину, «пенальчике» с радиостанцией и рабочим местом штурмана. Который обнаружился тут же, в своем закутке, расположенном за креслом первого пилота: летная куртка изодрана пулями, затылок и вовсе представляет собой одно сплошное кровавое месиво, на полу отблескивает темным лаком зловещая лужа. Вертикальная перегородка зияет рваными сквозными отметинами. Торопливо отведя взгляд, старлей сделал еще шаг, заглянул в кабину. Чтобы оценить обстановку, хватило пары секунд: остекление частично разбито, сквозь многочисленные пробоины врывается ледяной ветер, второй пилот скособочился в кресле, приборная панель заляпана алыми брызгами. Полукруглый штурвал перед ним легонько покачивается.

Заметив движение, уцелевший летчик – насколько понимал морпех, первый пилот – обернулся, громко спросив, перекрикивая рев единственного работающего мотора:

– Как вы там, все целы?

– Да вроде бы!.. – проорал в ответ Алексеев.

– А Пашка где, он к вам пошел?

Догадавшись, что речь идет про радиста, морпех мотнул головой:

– Погиб. Как в транспортный отсек выглянул, так очередью и срезало.

– Твою мать… – дернув окровавленной щекой, коротко прокомментировал пилот, отворачиваясь. – Откуда эти суки тут вообще взялись, б…? Десять рейсов сделал, и ни разу фрицы так далеко не забирались! Над своей же территорией шли!

Не ответив – да и что тут говорить-то? – старший лейтенант присмотрелся повнимательнее. Блин, так он ранен! И если кровь на щеке – пустяк, видимо, просто осколком стекла или мелким осколком оцарапало, то вот темная струйка в углу рта ему сильно не понравилась. Степан кое-как продвинулся еще немного вперед – пилотская кабина, к его удивлению, оказалась весьма тесной, суживающейся кпереди наподобие трапеции, и едва вмещала пару кресел и приборную панель с множеством каких-то рукояток и рычагов между ними:

– Э, летун, так ты раненный, что ли? Может, перевязать?

– Не нужно, штурвал бросать нельзя, и так еле-еле машину в воздухе держу. Коль свалимся, сразу в землю воткнемся, тут всей высоты меньше километра. Да и не поможет это, рана плохая, крови больно уж много. Не жилец я. Попробую хоть куда-то дотянуть, пока мотор фурычит. Если найду площадку, сядем, покрайней мере, попытаемся. Если нет, извиняй, парашютов на борту не имеется.

Спорить Алексеев не стал: к чему? Теперь он и сам видел, что пилот тяжело ранен – на плотной летной куртке крови заметно не было, а вот брюки под ней уже подозрительно потемнели. Незаметно коснувшись пальцами края сиденья, Степан ощутил знакомую вязкую липкость. Ну да, все верно. Фигово, совсем-совсем фигово…

– А мы где вообще? Часом, к фрицам не залетим?

– В том-то и дело, что понятия не имею, – буркнул тот, коснувшись какого-то рычага, видимо, изменяющего режим работы двигателя – в кабине стало немного тише. – Хвостовое сильно побило, курс изменить не могу. Можем и залететь, тут всего расстояния пару десятков километров.

– На карте покажешь?

Пилот невесело хмыкнул, судорожно облизнув окровавленные губы – насколько мог судить старлей, говорить ему становилось все тяжелее и тяжелее:

– А смысл? Когда «мессер» навалился, я сразу в сторону ушел, надеялся гаду прицел сбить. Да где там, это ж тебе не истребитель. Сейчас только по прямой лететь могу, поскольку рулей, считай, и не осталось. А вот куда именно лететь? Нечего мне ответить, ориентиров знакомых не наблюдаю. Хорошо, ежели хоть сесть сумею, да и в том не уверен. Ты лучше вот чего сделай, коль мертвяков не боишься: вытяни Ваську из кресла, а сам на его место лезь. Поможешь штурвал держать, левая рука почти не слушается. Педали пока не трогай, просто делай что скажу, добро?

– Угу, – сдавленно пробормотал Степан, с трудом выволакивая тело погибшего из кресла и стараясь не глядеть на то, что осталось от его головы. Кое-как справился, основательно перемазавшись в чужой крови. Впихнув труп в каморку бортрадиста (больше оказалось просто некуда, уж больно места мало – не в десантный же отсек тащить?), морпех уселся в пилотское кресло, неуверенно взявшись за упруго подрагивающий штурвал. В лицо, выбивая слезы, били тугие струйки ледяного воздуха – пулеметная очередь прошлась по остеклению как раз на уровне головы. Сидящему слева от него летчику было попроще: и стекла с его стороны уцелели, и защитные очки имеются.

– Ты, часом, самолетом управлять не умеешь?

– Шутишь? Я и в кабине-то впервые в жизни. Так что нет, извини.

– Жаль. Ладно, тогда просто помогай, вдвоем, глядишь, и справимся. Если площадку отыщем.

Несколько минут ничего не происходило. Самолет худо-бедно пер вперед на единственном уцелевшем движке, лицо и сжимавшие штурвал пальцы – захватить с собой перчатки старлей не догадался – понемногу немели от холода, пилот молчал, плотно сжав окровавленные синюшные губы. Затем за спиной раздался едва слышимый в гуле мотора лязг открываемой дверцы, и в кабину заглянул один из двоих летевших вместе с ними осназовцев:

– Тарщ старший лейтенант, что тут у вас?

– Летим, как видишь, – не оборачиваясь, ответил Степан. – Как в той песне поется, на честном слове и одном крыле, блин. Товарищ капитан как, пришел в себя?

– Нормально с ним все, просто головой об борт приложился. Послал, вот, разузнать, куда это вы запропастились.

– Выяснил? Тогда слушай сюда, Леша, – живо топай обратно да держитесь покрепче, посадка будет жесткой. Только автоматы при себе не держите – я в хвосте чехлы от моторов видел, в них оружие замотайте, и мое тоже. Перед тем как земли коснемся, сгруппируйтесь и в сиденья изо всех сил вцепитесь. Если не удержитесь и начнет по салону мотать, точно костей не соберете. И за товарищем капитаном присмотри. Понял? Все, выполняй.

– А вы?

– А я товарищу пилоту помогу, ранен он.

Обежав кабину быстрым взглядом, осназовец молча кивнул, решив больше никаких вопросов не задавать – все было понятно и так. Снова лязгнула, закрываясь, дверь.

– Тебя как звать-то, старлей? – неожиданно подал голос летчик.

– Степаном, а тебя?

– А меня Анатолием. Вот что, Степа, как приземлимся, ты документы мои забери, они в нагрудном кармане. И планшет с картой тоже, пригодится. Там еще письма, на них обратный адрес есть. Как будет возможность, отпишешь моим, где и как погиб. Из машины меня не тащите, внутри оставьте, с ребятами. Кстати, их документы тоже возьми, не забудь.

– Толик, ты чего это? Нормально же все будет… – Осознав, насколько неискренне прозвучала фраза, Алексеев смутился, замолчав.

– Вот и правильно делаешь, что молчишь. После посадки сразу уходите. Только гранату мне, если к тому времени еще не помру, оставь. – Пилот замолчал, тяжело дыша, несколько длинных фраз дались ему нелегко. Покрытое бисеринками пота лицо еще больше побледнело, осунулось.

– А гранату-то зачем? – искренне не понял старший лейтенант.

– Да потому, Степа, что мы уже в немецком тылу, разглядел я тут один ориентирчик. Где-то северо-восточнее Новороссийска, приблизительно километров в десяти-пятнадцати от линии фронта, точнее не скажу. Карта в планшетке, полетный маршрут на ней отмечен, как к местности привяжешься, так и сориентируешься.

Помолчав, собираясь с силами, еще пару минут, Анатолий снова заговорил – медленно, словно бы обдумывая каждое следующее слово – на самом деле морпех понимал, что ему просто все труднее и труднее разговаривать:

– Слушай, а что ты там за песню имел в виду? Ну, когда товарищ твой пришел?

– Песню? А, понял. Так это ж знаменитая песня бомбардировщиков[5], ее сам Утесов поет, неужели не слышал?

Степан достаточно немелодично – к более музыкальному исполнению ситуация как-то не слишком предрасполагала, да и шумновато было, – пропел-проорал известный куплет:

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы ползем на последнем крыле.

Бак пробит, хвост горит, и машина летит

На честном слове и на одном крыле…

– Там дальше еще про сбитый «Мессершмитт» что-то было, только не помню, к сожалению. Неужто ни разу не слышал?

– Не довелось, увы. А песенка, видать, и впрямь хорошая, коль сам товарищ Утесов исполняет. Про пилотов, опять же. И слова правильные. – Летчик с трудом перевел дыхание, бледно улыбнувшись. – Ну, вот и все. Похоже, долетели, вон подходящее местечко, попытаюсь сесть. Повезло, что практически по курсу. Пристегнись, ремни под тобой. Дальше делай что велю. И ноги на педали поставь, уже можно. Попытка у нас одна-единственная, второй не будет. Главное, не бойся. Просто слушай меня. Что б ни случилось – слушай меня.

Послушно нащупывая липкие от подсохшей крови привязные ремни (ни о какой брезгливости и речи не шло, старлей отлично осознавал, что от этого зависит его собственная жизнь), Алексеев бросил быстрый взгляд вперед. И ничего не понял. И где, спрашивается, летун высмотрел это самое «подходящее местечко»? Или он имеет в виду вон ту крохотную долинку между двумя невысокими, поросшими лесом горами? Похоже на то… да и никакая она не крохотная, просто высота еще достаточно большая, вот Степан и не угадал с масштабом. Впрочем, ему простительно, поскольку ни разу не летчик, да и самолет видел или с земли, или из десантного отделения.

– Приготовься… – прохрипел Анатолий. – Уже скоро…

Морпех снова взглянул сквозь остекление. Отстраненно подумав, что лучше бы, пожалуй, этого не делал. Долина – или как там ее правильно называть с точки зрения геоморфологии? Пологая седловина? Горная равнина? – стремительно приближалась, буквально с каждой секундой вырастая в размерах. Очень так пугающе быстро вырастая. Уже можно было разглядеть росшие на ее поверхности отдельные кусты и редкие деревца с припорошенными снегом елками.

Двигатель неожиданно замолчал. Настолько неожиданно, что в первое мгновение Степан даже не понял, что именно изменилось, и успел испугаться. Спустя секунду допер, что никакая это не поломка – пилот просто выключил его за ненадобностью, переходя в планирование. Ну, если еще можно планировать с высоты каких-то нескольких десятков метров, конечно…

– Держи штурвал, сейчас коснемся! – из последних сил выкрикнул летчик. – На себя тяни, на себя! Да помогай же, б…, сам не справлюсь!

Что именно Степан делал дальше, бездумно повинуясь отрывистым, буквально выхаркиваемым вместе с кровью и выступившей на губах розовой пеной командам, он потом так и не смог вспомнить. Не отложилось в памяти. Просто нарезка, как уже бывало раньше, отдельных кадриков, практически не связанных друг с другом: опасно опустившийся нос самолета немного приподнимается, нехотя отзываясь на движение штурвала… мощный толчок – шасси коснулись грунта… металлический скрежет и протяжный стон рвущегося металла… еще один рывок, куда более мощный, стремящийся развернуть самолет боком, опрокинуть, разломить… транспортник резко проваливается вниз, ложась на брюхо – шасси все-таки не выдержало, слишком велика оказалась скорость… что-то грохочет, лязгает, хрустит и ломается… кромки крыльев рубят молодые елки и деревья, сминаясь и разлетаясь клочьями рваного дюраля… снова рывок… удар… скрежет… и финалом – оглушающая тишина, разрываемая лишь каким-то непонятным щелканьем, напоминающим звук остывающего мотора…

Помотав тяжелой головой, Алексеев проморгался, понемногу приходя в себя. В кабине заметно пахло бензином и горячим маслом – а вот запаха дыма, к счастью, не ощущалось, из чего он сделал глубокомысленный вывод, что самолет все-таки не загорелся. Попытался снять руки со штурвала… и не смог. Удивленно хмыкнув, все-таки разжал сведенные судорогой пальцы – буквально по одному. Задумчиво поглядев на тяжело упавшие на колени, заметно подрагивающие руки, отстраненно подумал, что пилотирование, похоже, все-таки не его. Нет уж, ну его на фиг, лучше десять раз с парашютом сигануть или еще один немецкий танк гранатой спалить, чем еще разок за штурвал сесть!

Справившись с привязными ремнями, Степан аккуратно потормошил пилота за плечо. Потормошил – и, всмотревшись в остановившиеся глаза, отвел взгляд. Опустив погибшему веки, морпех прикрыл его лицо летным шлемом и расстегнул куртку, забирая из нагрудного кармана документы. Мельком осмотрел ранения – вся правая часть гимнастерки обильно пропиталась кровью; левый рукав, начиная чуть пониже подмышки, – тоже. С ума сойти, да как он с такими ранами вообще сумел посадить самолет?! В него же две пули попало, одна в руку, вторая в грудь! Да еще и разговор сколько времени поддерживал – как теперь понимал Алексеев, исключительно для того, чтобы не отрубиться, не потерять сознание. С ума сойти, вот это сила воли у мужика… была… Что ж, спасибо тебе, Толик, ты сделал все что мог, и даже больше, спасибо… А родным твоим я обязательно напишу – если, конечно, сам в живых останусь…

Еще с полминуты бессмысленно поглядев сквозь запорошенное скопившимся на дне долины-равнины-седловины слежавшимся снегом остекление, старший лейтенант подобрал пилотскую планшетку и решительно поднялся на ноги. Все, хватит время терять – пора выбираться из разгромленной кабины. Вот только еще одну последнюю просьбу выполнит…

Пока возился с телами погибших пилотов, забирая из карманов документы и личные вещи, в заклинившую дверь начали долбить чем-то тяжелым, как бы даже не прикладом пистолета-пулемета. Происходящее старлея откровенно порадовало – значит, не он один уцелел. Минут пять возились, совместными усилиями вскрывая заартачившуюся створку, после чего Степан, наконец, перебрался в грузовой отсек.

Оглядев который, мысленно только присвистнул, лишь сейчас осознав, что означает термин «жесткая посадка». Или все же правильнее называть произошедшее «крушением»? Расположенные вдоль бортов откидные сиденья – эта модификация самолета была транспортно-десантной, предназначенной для одновременной перевозки и людей, и грузов, поэтому полноценных кресел, как в довоенных пассажирских моделях, тут не имелось – скособочены, многие сорвались со своих мест. Как подозревал Алексеев – как раз те, на которых и сидели товарищи по несчастью, уж больно потрепанными оные товарищи выглядели. Большая часть иллюминаторов лишилась стекол, а в правом борту зияла метровая пробоина, обрамленная вмятым внутрь дюралем, висящим на покореженных элементах силового набора (вроде бы так все эти шпангоуты с прочими стрингерами-лонжеронами у летунов называются?). То ли сорванным со своего места двигателем долбануло, то ли куском крыла.

– Живой? – мрачно буркнул Шохин, зажимающий кровоточащий лоб какой-то тряпкой. Выглядел контрразведчик так себе, на троечку: лицо перемазано кровью, рукав бушлата надорван, плечевой ремень портупеи лопнул. Рядом с капитаном ГБ стоял, щурясь подбитым глазом, старший сержант Леха Гускин, такой же взъерошенный и донельзя помятый. В руках он сжимал «ППШ» без магазина, наверняка тот самый, что и помог справиться с заклинившей дверью. А вот второй осназовец, сержант Артемьев лежал на полу, с головой накрытый курткой от камуфляжного костюма.

– Живой, как видишь, – не стал спорить морской пехотинец. – С Ильей что? Погиб?

– Погиб, – подтвердил особист, кивнув на пробоину. – Он вон там сидел, с самого края. Как крыло оторвалось и в борт ударило, его в сторону и отбросило. Сразу насмерть. А пилот где, в кабине?

– Угу, в кабине. Навечно. Мы ему по гроб жизни обязаны, если б не Толик, размазало бы нас по земле, на радость фрицам, даже и хоронить нечего было. Ладно, все, времени в обрез. Давайте собираться в темпе вальса, уходить нужно.

– В смысле – уходить? – опешил контрразведчик, переглянувшись с Гускиным. – Дождемся наших, неужели никто не заметил, как самолет падал? Тут тыловых частей полно, скоро приедут, помогут. Вернемся в Геленджик – доложимся.

– В том, что приедут, нисколько не сомневаюсь, – согласился Степан. – Вот только вряд ли наши. Короче, товарищ капитан, разрешите доложить: мы на территории противника. Ориентировочно – километрах в пятнадцати от линии фронта, может, и дальше. Так что касательно того, что наше падение видели – не сомневаюсь. Как и в том, что скоро сюда приедут. Правда, не наши, а кое-кто другой.

– Шутишь, старлей? – изменился в лице Шохин. – Как мы могли к немцам залететь?! Нас же над своей землей подбили?

– Серега! – наплевав на субординацию и на то, что они не одни, рявкнул Алексеев. – Мы – в немецком тылу, нравится тебе это или нет! Мне лично – категорически не нравится, но мое мнение, к сожалению, ничего не изменит! Карта с летным маршрутом у меня есть, сориентируемся. Остальное объясню позже, как подальше отсюда отойдем. Ну?

Несколько секунд особист еще колебался, принимая решение, затем решительно взглянул на старшего сержанта:

– Леха, уходим! Собери оружие, найди наши вещмешки. Давай бегом, слышал же, фашисты могут вот-вот появиться! Выполняй!

Дождавшись, когда осназовец двинется в хвост самолета, как понимал Степан, разыскивать их оружие, которое он же и посоветовал замотать в чехлы, Шохин прошептал:

– Степа, ты точно уверен? Не мог пилот ошибиться – это ведь он тебе сказал, что мы за линию фронта забрались?

– Не мог, Серега, гарантирую. Сказал же, потом расскажу. Мы однозначно в их тылу, как навскидку – где-то к северо-востоку от Новороссийска. Не столь и далеко, к слову, хотя нужно карту смотреть.

– …! – эмоционально сообщил контрразведчик. – Ситуация…

– Та не то слово, – хмыкнул Степан, с усмешкой добавив: – Кстати, если ты меня как особо важного секретоносителя решил вот прямо сейчас пристрелить – так даже не думай. То, что мне к фрицам в плен никак нельзя – я в курсе и сдаваться не собираюсь. У меня после Абрау-Дюрсо теперь всегда последняя граната в отдельном кармане припрятана. Но и пожить еще тоже планирую, так что не дури, очень тебя прошу.

– Совсем охренел?! – возмутился Шохин, едва заметно вильнув взглядом. Если бы Степан не успел к нему более-менее привыкнуть за прошедшие дни – наверняка б ничего не заметил.

– Серега, я серьезно, – пристально глядя товарищу прямо в глаза, негромко произнес Алексеев. – Не дури, душевно прошу и где-то даже умоляю. Я ведь тоже буду готов, если что. Только нехорошо все это, неправильно. Враги мы с тобой, что ли? Если вдруг совсем подопрет, я первый тебя и попрошу… помочь, короче. Ну, ты меня услышал? Мы поняли друг друга?

Поединок взглядов продлился еще несколько долгих секунд, после чего контрразведчик сморгнул, первым отведя в сторону глаза.

Показалось – или нет, но выглядел он при этом слегка смущенным:

– Поняли. И я тебя услышал. Давай уходить, Леха вон уже все что нужно собрал…

Уже поднимаясь на поросший лесом склон горы, старший лейтенант оглянулся, взглянув на распластавшийся по земле разбитый самолет. Позади транспортника осталась самая настоящая просека, прорубленная десятитонной машиной среди редких деревьев и елей. Левое крыло осталось на месте, а вот правое вместе с искореженной гондолой двигателя оторвало и отбросило на десяток метров.

Если бы не попавшийся на его пути валун, все могло бы пойти иначе и Илюша Артемьев остался жив. Но судьба, к сожалению, распорядилась по-другому. И срезанное ударом о массивную каменюку крыло, прежде чем отлететь в сторону, по касательной пробило борт как раз в том месте, где сидел осназовец…

Глава 6. Посыльный и пославшие

Москва, двумя днями ранее

Сидящий напротив осназовца майор госбезопасности устало вздохнул:

– Отдохнули? Тогда продолжим. Значит, продолжаете утверждать, что о содержимом пакета вы не знаете?

– Не знаю и знать не могу, – в который уже раз ответил Алексей. – При передаче все печати были целы. Остальное не мое дело.

– У вас была мысль ознакомиться с документами?

– Нет.

– Как бы вы поступили, если бы самолет по той или иной причине приземлился на вражеской территории?

– У меня имелся однозначный приказ – любой ценой уничтожить пакет.

– Каким образом уничтожить? Вы бы разорвали документы, тем самым хотя бы частично ознакомившись с их содержанием?

– Разумеется, нет, в этом случае и противник смог бы их восстановить. У меня были гранаты, я бы просто взорвал пакет. Если бы понадобилось – вместе с самолетом или самим собой.

Майор помолчал несколько секунд, формулируя новый вопрос:

– Хорошо, предположим, самолет совершил вынужденную посадку и загорелся. Вам удалось выскочить, но пакет остался внутри. Что бы вы предприняли?

– Без пакета я бы наружу не вылез, – невесело усмехнулся Лапкин. – Да и как, если он весь полет находился у меня за пазухой?

– Ну, мало ли? Во время удара о землю вы его выронили, потеряли сознание, очнулись уже снаружи. Самолет загорелся. Ваши действия?

– Дождался бы, пока машина догорит, после чего убедился, что бумаги уничтожены. Если бы со мной спасся еще кто-то из экипажа или пассажиров, обыскал каждого, при необходимости угрожая применением оружия.

– А если бы они не подчинились? Стали бы стрелять?

– Так точно, стал. У меня был приказ любой ценой не допустить попадания пакета к противнику. И я бы его выполнил. Тоже любой ценой.

– Ну, допустим… – Майор тяжело откинулся на спинку стула, устало прикрыв покрасневшие глаза.

Допрос длился уже не первый час, и вымотались оба. Многие вопросы повторялись в разной формулировке по несколько раз, и лейтенант Лапкин уже успел их выучить наизусть: «знал ли он о содержимом документов»? «Готов ли был применить оружие»? «Как собирался воспрепятствовать попаданию пакета к противнику»? Ну, и так далее, и тому подобное. Повезло, хоть с автобиографией долго не мурыжили – вон она, казенного вида папочка с его личным делом, на краешке стола лежит…

Да уж, удружил ему товарищ Шохин с этим спецпакетом, ох удружил! Впрочем, Алексей вовсе не был настолько наивен, чтобы с самого начала этого не понимать – одно только то, что доставить его требуется лично товарищу наркому, сразу расставляло все точки над «i». Хорошо, хоть в камеру не отправили, с относительным комфортом разместив в одном из кабинетов. Под замком и с круглосуточной охраной, правда, но зато и не в подвале внутренней тюрьмы. После короткой, не продлившийся и трех минут, аудиенции у Лаврентия Павловича ему даже дали возможность привести себя в порядок после многочасового полета и сытно накормили.

То, как вообще удалось пробиться к товарищу наркомвнуделу, отдельный вопрос – спасибо выданному Шохиным «всепроходному» документу, без которого его, пожалуй, пристрелили бы еще на входе, когда Алексей категорически отказался отдавать для проверки драгоценный пакет, потребовав вызвать начальника охраны. В конечном итоге в приемную Самого его доставили под конвоем двух автоматчиков, предварительно разоружив, избавив от верхней одежды и тщательно обыскав – даже заветную финку в секретных ножнах отыскали, профессионалы!

Передав пакет и в двух словах описав, кто и при каких обстоятельствах поручил его доставить (собственно, Леха просто озвучил произнесенную Шохиным и намертво запавшую в память фразу «если эти документы попадут к врагу, мы можем проиграть войну»; Берия же в ответ лишь удивленно блеснул стеклами знаменитого пенсне, буркнув «спасибо, лэйтенант, свободен» и нетерпеливо дернув пухлой ладонью), Лапкин оказался в этом самом кабинете. Где и пребывал уже второй день, практически непрерывно общаясь с хмурым майором ГБ Коболевым…

– Что ж, говорите вы искренне, не врете, так что лично я склонен вам верить, – задумчиво пробормотал собеседник, закуривая очередную папиросу. – Есть только одно маленькое, но весьма немаловажное «но». Тут вот ведь какое дело: по нашим данным, капитан государственной безопасности Шохин, который и передал вам эти самые документы, работает на немецкую разведку. Ну, а вы, так уж выходит, его сообщник, доставивший нам разработанную фашистами дезинформацию! Несколько дней назад вы вместе с ним ведь находились в фашистском тылу, верно? Там Шохин этот самый пакет от своего куратора и получил – вместе с заданием доставить его под видом некой «секретной информации» в Москву. Можете что-то сказать на этот счет?

Договорив, майор замер, профессионально фиксируя взглядом реакцию Алексея.

Несмотря на кажущуюся серьезность услышанного, Лапкин внутренне даже немного расслабился: ну, понятно, пошла в ход «тяжелая артиллерия»! Шохин – агент абвера, он – его помощник, документы – фашистская липа. Стандартный ход, зачастую неплохо действующий на непосвященных или тех, кто и на самом деле имеет грешок за душой. Вот только он-то – как раз свой! И проходил множество самых разных проверок, в том числе и подобных этой. Да и посерьезней бывали, что уж там. Но самое главное даже не это – кем бы ни был этот майор, он с практически стопроцентной вероятностью просто не может знать о содержании пакета! Недаром ведь Шохин настаивал на том, что вскрыть его имеет права либо сам народный комиссар, либо его заместитель – и никто другой! Так что – мимо…

– На этот счет ничего сказать не могу. Во время нахождения в тылу противника в каких бы то ни было подозрительных действиях товарищ капитан государственной безопасности Шохин ни мной, ни моими бойцами замечен не был, контактов с врагом не имел и никакого пакета ни от кого не получал. Да и затруднительно было бы фрицам ему что-либо передать – к тому времени, как товарищ капитан подошел, мы тех егерей уже перебили, о чем я в соответствующем рапорте вчера и указал.

– А если подумать? Вы ведь понимаете, товарищ лейтенант, – пока еще «товарищ лейтенант», – что мы умеем спрашивать и иначе? И рассказать все что знаете в любом случае придется? Нет, я ни в коем случае не давлю, у вас есть время подумать. Лично я склонен предполагать, что вас просто-напросто использовали втемную. Что, разумеется, не освобождает от ответственности – время сейчас военное, со всеми вытекающими отсюда последствиями и серьезностью наказания. Но если вы поможете разоблачить фашистского шпиона… понимаете, о чем я?

– Понимаю, – равнодушно пожал плечами Алексей. – Просто не о чем рассказывать.

– Ну, что ж, тогда придется…

Что именно ему придется, лейтенант Лапкин так и не узнал – помешал внезапно зазвонивший телефон. Подняв трубку, майор бросил стандартное «Коболев у аппарата», несколько секунд слушал, с каждым мгновением меняясь в лице.

– Да, понял! Разумеется, с ним все в порядке. Слушаюсь!

Вернув трубку на рычаги, он решительно затушил недокуренную папиросу в и без того полной окурков массивной пепельнице.

– Все, товарищ лейтенант, закончились наши разговоры. Приведите себя в порядок, через сорок минут вас ждет товарищ народный комиссар. Кабинет желательно не покидать – теперь это не приказ, а убедительная просьба. Как будете готовы, я провожу.

– А как же абвер и дезинформация? – не удержался Лапкин. – Выходит, я больше уже не сообщник фашистского агента, что ли?

Коболев досадливо поморщился, внезапно перейдя на «ты»:

– Лейтенант, ну ты же сам все прекрасно понимаешь! Никто тебя ни в чем не подозревает, да всерьез и не подозревал, но и без проверки было никак нельзя – думаешь, мало вокруг настоящих шпионов и диверсантов? Поверь мне, хватает. Лично я максимум по четыре-пять часов в сутки сплю, да и товарищи мои не больше. А тут еще ты с этим пакетом как снег на голову – мол, «мне лично к товарищу Берия надобно, причем срочно»! Мой тебе совет: ты свои фронтовые привычки, чуть что за оружие хвататься, забудь. Повезло еще, что не пристрелили сгоряча, нервы у ребят тоже не железные. Так что учти на будущее.

– Виноват, вырвалось, – искренне смутился Алексей. – Устал просто немного. Обязательно учту.

– Да понимаю я все, не за что и извиняться. Собирайся, опаздывать нельзя.

– А протокол? – нахмурился лейтенант, кивнув на лежащий перед майором лист. – Подписать разве не нужно?

– Этот-то? – усмехнулся Коболев, разрывая наполовину заполненный лист (до Алексея только сейчас дошло, что сегодня майор практически ничего и не записывал – в отличие от вчерашнего дня) сначала напополам, затем еще и еще раз. – Нет, не нужно. Теперь ты уже не в моей компетенции, так что вряд ли мы еще раз увидимся. Ну, и чего застыл? У тебя полчаса – когда вернусь, чтобы был готов!

Спрашивать, что с ним будет дальше, лейтенант ОСНАЗа Алексей Лапкин не стал – и так понятно, что ответить майору будет нечего…

Геленджик, 11–13 февраля 1943 года

Если за первые проведенные в Геленджике сутки Степан написал едва ли не больше, чем за всю предыдущую жизнь (преувеличение, понятно, но не настолько уж и большое), то за следующую пару дней он еще и наговорился на несколько лет вперед. Поскольку неугомонный Шохин, лишь изредка и ненадолго отлучаясь по каким-то своим особистским делам, постоянно требовал вспоминать какие-то подробности, не вошедшие в отправленный в Москву «рапорт». И старлей, что удивительно, вспоминал. Вроде бы мелочи, поначалу показавшиеся малозначительными и неважными, но кто его знает, как оно обернется в будущем? Возможно, никак, поскольку оное будущее с его, Алексеева, попаданием в сорок третий год в любом случае уже изменилось, а возможно, в чем-то предкам и поможет. Например, фамилии наиболее известных предателей-перебежчиков, переметнувшихся на Запад, – в этой теме Степан особо силен не был, но с полдесятка фамилий из семидесятых-восьмидесятых годов вспомнил. Если сумеют их найти, пусть присматривают – с прицелом на будущее, понятно, – глядишь, какой толк и выйдет.

Хорошо, хоть писать контрразведчик его больше не заставлял, видать, оценил качество лейтенантского почерка, – просто слушал, периодически задавая уточняющие вопросы и самостоятельно конспектируя что-то в очередном по счету блокноте. Иногда Шохина интересовало его личное мнение, касающееся той или иной проблемы. Степан с удовольствием отвечал, поскольку так было куда интереснее, нежели просто излагать пришедшие в голову исторические факты или отвечать на вопросы. Кое о чем они с Сергеем даже всерьез поспорили – особенно жаркой вышла дискуссия, касающаяся роли, а главное эффективности компартии в управлении страной. С доводами морпеха особист, разумеется, не согласился, оставшись при своем мнении. И даже записывать ничего не стал, как догадывался старший лейтенант, во избежание проблем, причем для них обоих. Да еще и строго-настрого предупредил, чтоб больше он эту тему поднимать даже не вздумал – с кем бы то ни было. Одним словом, до драки не дошло, но много нового про себя Алексеев узнал, несколько раз будучи назван «предателем», «провокатором» и даже «недобитым троцкистом». При этом морпех догадывался, что все, что ему показалось важным, Шохин накрепко запомнил – особенно про Хрущева и Брежнева, во времена которых и началось окончательное и уже, увы, бесповоротное перерождение партаппарата, в конечном итоге приведшего Советский Союз к краху…

Так прошло два не самых плохих, с точки зрения Степана, дня, за которые он немного отъелся, как следует отдохнул и даже почти выспался. А затем пришла ожидаемая контрразведчиком радиограмма, предписывающая обоим немедленно прибыть в столицу на присланном за ними самолете. Шохин воспринял сообщение с энтузиазмом, старлей же лишь тяжело вздохнул: похоже, реализовывался наиболее неприятный (лично для него) сценарий развития событий. Нет, помочь предкам знаниями – дело святое для любого попаданца, будь ты хоть бывшим супер-пупер-спецназовцем, хоть «собачьим парикмахером» из той знаменитой книги, фамилию автора которой он позабыл[6].

Вот только превращаться в подопытного кролика, на всякий случай оберегаемого от всех и всяческих опасностей, не хотелось совершенно. Собственно, последнее тоже вовсе не факт: чисто теоретически на самом верху могут и решить, что риск попадания к противнику превышает ценность тех знаний, что, возможно, еще остаются в его голове и не были изложены на бумаге… с вполне предсказуемым результатом оного решения, угу…

Остальное известно: примерно через полчаса после вылета из Геленджика внезапно появившиеся в небе немецкие истребители внесли в оказавшееся совсем недолгим воздушное путешествие свои коррективы, непредвиденные и весьма катастрофические…

Все еще где-то северо-восточнее Новороссийска, 13 февраля 1943 года

– Правы вы оказались, тарщ старший лейтенант, – сообщил Гускин, протягивая бинокль. – Быстро примчались, сволочи. Повезло, что успели в лесу схорониться. Только уходить поскорее нужно, на снегу следы остались, хоть и немного. Могут заметить.

– Могут, – согласился Степан, разглядывая в оптику неторопливо катящий к разбитому самолету полугусеничный бронетранспортер. – А могут и не заметить, снег старый, слежавшийся. Да и немного его, того снега. Но рисковать глупо, ты прав.

– Кстати, а ведь это даже неплохо, что они так быстро явились, – задумчиво пробормотал контрразведчик, осторожно трогая свежезабинтованный лоб – старлей постарался, пожертвовав собственным перевязочным пакетом. Рана оказалась пустяковой, просто кожу рассекло, но крови натекло прилично, отчего лицо Сергея, измазанное грязно-бурыми разводами, напоминало кадр из какого-то малобюджетного фильма ужасов. – Значит, тут какой-то населенный пункт неподалеку, хоть на местности сориентируемся. Верно говорю, старлей?

– Однозначно, – хмыкнул Степан, забрасывая на плечо автоматный ремень. – Останется только выяснить, как именно он называется, а для этого придется туда идти. Сильно сомневаюсь, что фрицы ради нашего удобства над ним транспарант с названием вывесили.

– Разберемся, – пожал плечами Шохин. – Транспаранта мы, понятно, не дождемся, а вот указатели на въезде-выезде они наверняка присобачили, чтобы, значит, не заблудиться ненароком. Ну, пошли, что ли? А то фашисты вон уже доехали, не ровен час и вправду следы углядят.

– Пошли, – согласился морской пехотинец, бросив в сторону самолета прощальный взгляд. Из остановившегося бэтээра высыпало с полдесятка гитлеровцев, с расстояния в добрый километр кажущихся крохотными, словно муравьи. Трое двинулись к транспортнику, остальные остались на месте, разминая затекшие в дороге мышцы. Судя по поведению, обнаружить внутри разбитой машины живых они не слишком надеялись, потому никуда и не торопились.

Опустив бинокль, Алексеев мысленно тяжело вздохнул: оставлять на поругание фрицам тела погибших пилотов и осназовца было нехорошо и неправильно. Но и другого выхода у них не было. Поджечь самолет, уходя, – значит раньше времени привлечь немцев: никто ведь не предполагал, что они явятся буквально через полчаса! В другой ситуации фрицы могли и не заметить падающий самолет. Оставить внутри парочку растяжек, благо авиационного бензина вокруг натекло прилично – садились-то они с полными баками, просто чудо, что сами не загорелись, – еще глупее. Практически то же самое, что прикрепить снаружи записку с сообщением, что при аварийной посадке погибли не все пассажиры. Которые к тому же еще и обучены весьма нестандартному использованию оборонительных гранат.

Степан даже прикидывал, не заморочиться ли сооружением вовсе уж хитрой ловушки из спрессованного до ледяной плотности снега и вывернутого из гранаты запала – ничего подобного он раньше не делал, но сугубо теоретически лежащий в луже натекшего из разбитого бака бензина «заряженный» снежок рано или поздно должен был растаять, высвободив рычаг. Правда, в том, что одного запала хватит для гарантированного воспламенения холодного авиатоплива, морпех сильно сомневался – пятьдесят на пятьдесят, как говорится. Бензин, конечно, не соляра, и даже не керосин, но настоящий диверсионный заряд все-таки изготавливается вовсе не так – на спецкурсе в училище показывали, как раньше это делали партизаны из подручных средств. Однако узнавший, в чем дело, Шохин даже ругаться не стал, лишь многозначительно постучал по виску пальцем, напомнил про время и решительно подтолкнул старлея в направлении бортовой двери…

До поселка товарищи добрались только спустя полтора часа.

После того как перевалили через вершину, выяснилось, что ни дорог, ни населенных пунктов в наблюдаемой перспективе не имеется. Пришлось карабкаться на склон соседней горы, раза в полтора выше и куда сильнее заросшей неприветливым зимним лесом. Обнаружив дорогу, еще почти час сидели в зарослях, изучая обстановку. Обстановка недвусмысленно вещала, что достаточно широкое для этих мест гравийное шоссе является весьма востребованным – буквально каждые несколько минут по нему в обе стороны проезжали автомашины, в основном не слишком длинные колонны грузовиков, хотя порой проскакивали и легковушки, как правило, движущиеся с мотоциклетным эскортом.

Вопрос заключался в том, в каком именно направлении топать дальше – направо или налево? Карты, что доставшаяся от погибшего пилота, что имеющаяся у контрразведчика, без привязки к местности ничем помочь не могли. Нет, оно, конечно, и без карты понятно, что Новороссийск находится где-то по левую руку (угу, а мох активнее растет на деревьях с северной стороны), однако это вовсе не означало, что идти следует именно туда. Тем более если они находятся в фашистском тылу – а в последнем больше никаких сомнений, увы, не имелось.

Посоветовавшись, двинули направо. Просто потому, что так было проще передвигаться – иначе снова пришлось бы переться вверх, штурмуя очередную гору, пусть и не шибко высокую, но как водится в этих краях, с густо изрезанным многочисленными балками и оврагами склоном.

Решение, как вскоре выяснилось, оказалось абсолютно правильным: буквально в полукилометре дорога пересекалась с двумя другими, поуже и без гравийной отсыпки. А на перекрестке торчал выполненный с немецкой аккуратностью и прочей педантичностью указатель, готическим шрифтом извещавший заплутавшему шоферу, что он находится в полуторах километрах от поселка с труднопроизносимым в немецкой транскрипции названием «Moldavanskoe».

Разглядев в бинокль надпись, Степан вытащил из планшета карту, отыскивая на ней этот населенный пункт, судя по названию, некогда основанный переселенцами, по неведомой причине покинувшими солнечную Бессарабию и отправившимися искать счастья на не менее солнечной Кубани. Нашел, понятно. Прикинув масштаб, хмыкнул, обернувшись к товарищам:

– Ну, у меня, как водится, две новости, плохая и еще хуже. Хороших, увы, не имеется. С какой начинать?

– А без дурацкого вступления никак нельзя? – раздраженно дернул щекой контрразведчик. – Вечно ты болтаешь не по делу. Говори уж, что выяснил?

– Злые вы… – начал было морпех, но, наткнувшись на гневный взгляд капитана, стушевался. – Ладно, ладно. Короче, глядите. Это село Молдаванское, мы, соответственно, рядышком. Отсюда до Новороссийска километров двадцать по прямой. И это плохая новость, поскольку «по прямой» означает топать через горы и прочую пересеченную местность. Дороги тут, понятно, имеются, вот только по дорогам выходит почти полсотни кэмэ. А на дорогах немцы в товарных количествах, сами наблюдали. Просто удивительно, как мы вообще ухитрились сюда незамеченными долететь, видать, ихние зенитчики наш аэроплан за свой приняли. Такие дела.

– Погоди, – нахмурился Шохин, рассматривая карту. – А зачем нам именно к Новороссийску-то идти? Можно же сразу на восток двинуть, к Краснодару? Наши его буквально вчера освободили, сейчас дальше наступление развивают.

– Не, вообще не вариант. Во-первых, слишком далеко, а во-вторых… ты про немецкую «Голубую линию» помнишь? Ну, которую они сами «Готенкопфом» называют? Сто тринадцать километров укрепленных позиций, от Азовского до Черного моря. Так вот, мы сейчас в нескольких километрах от их передового оборонительного рубежа, он приблизительно где-то вот тут проходит, – морпех показал. – Соваться туда – верная смерть и прочее самоубийство. Это не через линию фронта ночью шмыгнуть, как под Станичкой, – тут не только траншеи с укрепленными огневыми точками и артпозиции на господствующих высотах, но и сплошные минные поля с глубокоэшелонированными проволочными заграждениями. И вся эта радость идет по труднопроходимой горно-лесистой местности – и это только первая полоса обороны, поскольку километрах в десяти еще и вторая имеется. Никак не прорвемся, даже чисто теоретически – немчура тут укрепилась не хуже, чем белофинны на линии Маннергейма, а ее, как известно, только тяжелой артиллерией да танками и проломили. Так что придется все-таки двигать в обход. Если обойдем город с северо-запада, окажемся в более-менее знакомых местах. А поскольку передвигаться придется по ихним тылам, то лично мне подобная прогулка просто пипец как не нравится…

– А это что? – подал голос старший сержант, изучавший карту поверх плеча Алексеева. – Железнодорожная ветка вдоль реки идет, правильно? Я так понимаю, из Крымской через станицу Нижнебаканскую к Новороссийску? Может, туда и двинем? Понаблюдаем, примеримся. Глядишь, какая польза будет.

– Да хоть бы и туда, нам как бы без разницы, – пожал плечами Степан. – Главное, в сам поселок не соваться, он, если судить по расположению, является одним из узлов немецкой обороны.

На самом деле на пилотской карте ничего подобного, разумеется, отмечено не было да и быть не могло: старлей просто вовремя вспомнил увиденную то ли в музее, то ли в каком-то учебнике схему расположения основных укрепрайонов «Голубой линии», в число которых входил и этот поселок. И сейчас искренне надеялся, что товарищи не обратят на это внимания, особенно контрразведчик:

– Тарщ капитан, согласны с предложением младшего по званию?

– Потопали уже, – мрачно буркнул Шохин, первым поднимаясь на ноги. – Сам же сказал, что нам без разницы. А дальше – по обстоятельствам.

– Обожаю эту формулировку! – «умилился» морпех, старательно делая вид, что не замечает гневного взгляда контрразведчика. – Не знаю, как у кого, а у меня с этой милой формулировочки обычно все проблемы и начинались. Да шучу я, шучу, чего сразу пихаться-то…

Глава 7. Станция

Окрестности ст. Нижнебаканской, 13 февраля 1943 года

Отойдя от развилки поглубже в лес, снова остановились, по настоянию морского пехотинца проведя ревизию имеющегося в наличии боевого и прочего снаряжения.

Результаты радовали не сильно, хоть и особо катастрофическими их было не назвать. С оружием дело обстояло более-менее неплохо, поскольку автоматы имелись у всех троих. У осназовца с Шохиным – штатные «ППШ-41», Степан же так и ходил с трофейным «машиненпистолем», не успев его заменить на родной пистолет-пулемет. Ему, собственно говоря, никто и не предлагал, как-то и без того нашлось чем заняться. Конечно, покидая самолет, можно было взять оружие погибшего сержанта Артемьева, но делать этого морпех не стал: слишком уж подозрительно будет выглядеть с точки зрения добравшихся до разбитой машины фрицев. С той же целью не стали забирать и пистолеты пилотов – пусть у проводящих осмотр гитлеровцев сложится впечатление, что больше в транспортнике никого не было – в конце концов, мог же самолет возвращаться порожняком, всего с одним пассажиром? Мог, понятно. А что документов ни у кого нет? Ну, так мало ли почему? На аэродроме, допустим, оставили – не возвращаться же? Вот оружие – совсем другое дело, его бы уцелевшие при аварийной посадке русские ни за что не бросили…

Боеприпасов, правда, маловато, всего по четыре секторных магазина к «шпагиным» и пять к МП-40, поскольку в немецкий подсумок помещается на один больше, чем в советский. Вот только у товарищей все магазины забиты под завязку, а у него – половина пустых, отстрелянных еще во время боя с егерями. Пополнением боекомплекта морпех как-то не озадачился, хоть найти патроны 9х19 мм «люгер» в прифронтовой зоне никакой проблемы не составляло, стоило только попросить Шохина помочь. Но кто ж мог предположить, чем закончится их недолгий полет?!

С пистолетами тоже все было в полном порядке, причем у Гускина оказался не привычный «ТТ», как у контрразведчика, а отчего-то «наган».

Заметив удивление Алексеева, старший сержант охотно пояснил:

– Так он в моем деле порой куда удобнее. И следов не оставляет, поскольку гильзы подбирать не нужно, и «брамит»[7] к нему имеется, можно тихонечко отработать. Да и запасной ствол тоже есть, просто открыто не ношу – «вальтерок» трофейный. У вас вон гляжу, «ноль-восьмой люгер» в кобуре? Хороший пистолет, спору нет, вот только скрытно в кармане не потаскаешь, заметно. А мой ППК плоский, в движении не мешает, да и при поверхностном обыске не враз найдешь. Показать?

– Не нужно, – отрицательно мотнул головой старлей, припомнив разгромленный штаб в Глебовке, комнату, где ночевали немецкий и румынский офицеры (про ту, другую комнату вспоминать не хотелось, вообще никогда и ни при каких обстоятельствах), и захваченный Левчуком трофей. – Знакомая машинка, приходилось сталкиваться.

Хуже всего было с продуктами – по все той же, озвученной выше, причине: никто не ожидал, что вместо нескольких часов полета их ожидают несколько суток блужданий по вражеским тылам. Ни у морпеха, ни у контрразведчика никакой провизии с собой просто не имелось. В вещмешке куда более запасливого осназовца нашлись пара банок тушенки, три брикета горохового супа-пюре, небольшой, с пол-ладони, кусок сала и с десяток сухарей – если экономить, можно растянуть дня на три-четыре, но и не больше.

– Могло быть и хуже, – подвел итог Алексеев. – В ближайшие дни от голода точно не помрем, а там или до наших доберемся, или по дороге у фрицев провиантом разживемся. Ну, так что, выдвигаемся?

– Погоди, – внезапно помотал головой капитан госбезопасности. – Еще один вопрос нужно решить. Значит, так, товарищи. В моей полевой сумке находятся документы особой государственной важности. Четыре блокнота с записями, если быть точным. Товарищ старший лейтенант в курсе, что это за документы. Попасть к фашистам они не должны ни при каких условиях, вообще ни при каких! А еще тут есть вот это, – откинув клапан планшетки, Шохин продемонстрировал двухсотграммовую толовую шашку и «лимонку» с вкрученным запалом. – Если я погибну или по какой-либо причине не смогу самостоятельно уничтожить документы, это придется сделать вам. Даже ценой собственной жизни. Приказ понятен? Если хотите что-то спросить, спрашивайте сейчас.

– Так точно, понятен, – переглянувшись, нестройно ответили морпех с осназовцем.

На самом деле из них двоих только Степан на самом деле понимал, о чем идет речь. И что именно за документы находятся в потертой полевой сумке…

Не дождавшись вопросов и несколько секунд побуравив их лица тяжелым взглядом, Шохин буркнул:

– Добро, надеюсь, вы меня правильно поняли, особенно ты, старлей. Двинулись.

– Двинулись, – согласился морпех. – Только вы бы, товарищ капитан, гранату из планшетки забрали, а? Или запал вывернули, неправильно это, так ее таскать. Повезло еще, что при посадке ничего плохого не случилось, мотало вас по отсеку неслабо.

– Разберусь, не маленький. – Покопавшись в сумке, особист все-таки переправил «эфку» в карман бушлата. Возмущаться Степан не стал: с чего бы? Можно подумать, сам подобным образом не развлекался. Да и усики на чеке надежно разведены в стороны, это он в первую очередь просек. А вот насчет тротила нужно запомнить, вещь нужная, глядишь, и сгодится для чего-нибудь более полезного, нежели уничтожение секретных блокнотов. Которые можно было с собой и не тащить, а оставить в сейфе: в том, что контрразведчик обладает поистине феноменальной памятью, он уже успел убедиться – возникнет необходимость, восстановит единожды услышанную информацию до последней фамилии или даты. Хотя нет, это он глупость сказал, точнее, подумал – предполагалось ведь, что они уже не вернутся в Геленджик. Кстати, в вещмешке у Шохина небось еще и его камуфляжные брюки упакованы – наверняка особист и их тоже с собой в качестве доказательства прихватил. Впрочем, это уж и вовсе не проблема, несмотря ни на какие штампы с названием фабрики и годом выпуска…

До условного обеда отмотали километров восемь, что, учитывая весьма непростую местность, было достаточно неплохим результатом. Шли без привалов, периодически просто меняя темп движения – для осназовца со старлеем привычно, да и особист не отставал. Часам к двум пополудни стало окончательно ясно, что преследования можно не опасаться – то ли фрицы поверили, что в самолете больше никого не было, то ли просто не успели развернуть поиски. Да и развернули бы – тоже не беда: гор вокруг полно, и где именно искать беглецов – непонятно.

Первым двигался осназовец: во время короткого боя с егерями Степан успел убедиться, что этим ребятам можно доверять во всех смыслах, поскольку с подготовкой у них все серьезно, ничуть не хуже (а кое в чем так даже и получше), чем у него. Следом, отстав метров на десять, шел Шохин, ну, а старлей замыкал, зорко поглядывая по сторонам и, самое главное, контролируя тыл. Останавливались буквально пару раз – сначала набрали во фляги свежей ледяной воды из неглубокого ручья, лениво журчащего по дну пологой балочки, затем – обнаружив в лесу разбившийся немецкий самолет. Насколько удалось понять по искореженному фюзеляжу (крылья с моторами и хвост снесло начисто, при первом же ударе раскидав рваным дюралем по окрестностям), до крушения бывшему трехмоторным «пятьдесят вторым». Судя по плачевному состоянию останков экипажа, до которого добралось оголодавшее по зимнему времени зверье, грохнулся он достаточно давно, как минимум несколько недель назад, может, и того больше.

Когда обнаружили обломки, Алексеев подумал было, что удастся разжиться хоть каким-то провиантом, а то и боеприпасами. Однако «рояля в кустах» не вышло – «тетушка Ю»[8], как и их несчастливая «Лидушка», шла порожняком. Судя по многочисленным рваным пробоинам в фюзеляже, транспортник напоролся на советские истребители, отработавшие по противнику из бортового оружия, после чего тянул к своему аэродрому. Вот только найти подходящую площадку немецким пилотам так и не удалось, рухнули в лес. А может, и сразу навернулись, кто ж теперь разберет? Если на борту и имелся какой ценный груз, его благополучно разметало по лесу, когда оторвался хвост. Одним словом, их собственная утренняя история повторилась с точностью до наоборот. Такой вот закон парных случаев в боевых условиях. Зато как-то уже не так обидно за наших погибших пилотов – отомстили за них советские истребители, пусть даже и авансом…

Ближе к вечеру сделали недолгий привал, по-братски разделив банку тушенки и несколько сухарей с полупрозрачными ломтиками сала из запасов Гускина. Сильно сытнее не стало, но хоть в животах прекратило тоскливо завывать.

А еще буквально через полтора часа добрались до железной дороги…

– Это, как я понимаю, и есть станица Нижнебаканская, она же – достаточно крупная станция местной «железки», – прокомментировал, сверившись с картой, Алексеев. – Вышли, как по ниточке, удивительно просто. Ну что, подберем подходящее местечко, отдохнем и понаблюдаем?

– Подумаем, – туманно ответил Шохин, прикладываясь к биноклю. – Сперва осмотреться нужно.

– Нужно, – покладисто согласился старлей. – Вот только отсюда ничего особенно не разглядишь, слишком далеко. Предлагаю спуститься пониже, вон туда примерно. Времени у нас вагон и маленькая тележка, до темноты все одно больше никуда не пойдем.

«Подходящее местечко» нашлось быстро – это ножками по местным горам топать непросто, зато есть множество укромных уголков, где можно затаиться, не опасаясь привлечь внимание противника. К примеру, таких, как вот этот небольшой овражек, надежно укрытый от посторонних глаз густым кустарником. Даже сейчас обнаружить его удалось совершенно случайно – Гускин едва не навернулся вниз, буквально в последний момент успев отшагнуть назад. А уж летом, когда растительность покроется листвой – так и вовсе практически нереально.

Оставив товарищей оборудовать стоянку – ветра практически не было, так что можно без опаски развести небольшой бездымный костерок, вскипятив воду, поскольку все трое достаточно сильно продрогли, – Степан прихватил с собой бинокль и плащ-палатку (не на голой же земле лежать, да еще и в новом обмундировании?), отошел метров на сто в сторону и приступил к наблюдению.

Растянувшаяся вдоль двухпутной железнодорожной ветки станица находилась примерно в километре по прямой – и метров на пятьдесят ниже по вертикали. Станица как станица, ничего особенного. Типичные для этих краев одноэтажные домики с фруктовыми садами и огородами, узкие, хаотично пересекающиеся меж собой улочки, причудливо извивающееся русло небольшой реки – насколько понимал морпех, той самой Баканки, в ущелье которой в середине девятнадцатого века и был основан казаками небольшой форт, впоследствии ставший полноценной станицей и станцией Владикавказской железной дороги. Собственно, основная станционная инфраструктура – запасные пути, небольшой сортировочный парк, водонапорная башня, питающая колонки для заправки паровозных танков, какие-то приземистые пакгаузы и склады – располагалась метрах в трехстах от поселка. В самой же станице находился лишь перрон да небольшой вокзал или станционное здание – чем они отличаются друг от друга и отличаются ли вообще, не шибко разбирающийся в железнодорожной тематике морпех понятия не имел. Просто одноэтажное здание дореволюционной постройки, одним словом.

Куда интереснее было другое. Возле перрона стоял недавно прибывший эшелон, определенно воинский. Два пассажирских вагона (поскольку с окнами), несколько товарных (поскольку без оных) и с полдесятка платформ с укрытыми брезентом танками или какой-то другой крупногабаритной техникой. Перрон заполнен фрицами. Немногочисленные офицеры тусуются отдельно, дымя сигаретами, солдаты – чуть поодаль, четко соблюдая положенную субординацией дистанцию. В руках у большинства шутце с прочими унтерами – котелки, порой сразу по несколько: где-то неподалеку организован пункт питания, вот и разжились горячей пищей. Но далеко от состава никто не отходит, да и паровоз стоит под парами, готовясь тронуться в дальнейший путь. Ну, с этим все понятно – поезд везет в Новороссийск подкрепление, больше по большому-то счету и некуда.

Хорошо бы, конечно, как-то к фрицам незаметно присоседиться, да вот только как? Соваться на станцию – полный бред, а заскочить на ходу? Тоже бред, причем в квадрате. Не в том смысле, что не сумеют, хотя для этого и придется подобрать подходящий поворот, где эшелон – не этот, разумеется, а какой-нибудь другой, – сбросит скорость, а в том, что не на крыше же им ехать (куда еще нужно исхитриться забраться), словно мешочники из старых фильмов про Гражданскую войну. Да и на тормозных площадках будут торчать часовые. Разве что под брезентом на платформах укрыться – если они будут, эти платформы. С которых, кстати, еще нужно будет суметь вовремя слинять, желательно при этом не погибнув и не угодив в плен. Нет, не вариант, даже и пытаться не стоит – чистое самоубийство. Причем с четко выраженными признаками изощренного мазохизма.

Ладно, пусть себе катят, не его, Степана, проблема. А вон там у нас что, на запасных путях? На запасных путях у нас – ну, в смысле, у немцев – обнаружились какие-то вагоны, охраняемые часовыми. Боеприпасы? Вполне вероятно, иначе с чего бы их так стеречь. Отогнали подальше, пропуская этот эшелон, а затем отправят следом. А дальше еще и цистерны стоят, определенно не с нефтью, а бензином – фронт неподалеку, танкам с прочей техникой нужно топливо.

Алексеев тяжело вздохнул: эх, сейчас бы сюда пару эскадрилий наших бомберов! Как бы здорово могло выйти! Но – чего нет, того нет. Да и зенитное прикрытие у фрицев налажено, как минимум две позиции он срисовал, наверняка и другие имеются, просто он их не видит. Даже решись он, допустим, устроить диверсию, заветная тротиловая шашка из особистского планшета ничем не поможет. Ни вагон со снарядами ей гарантированно не рванешь, ни тем более наливную цистерну – там, возле самолета, он как раз об этом и размышлял. Одно дело тупо пробить борт, и совсем другое – запалить выливающееся топливо. Да и не отдаст ее Шохин, поскольку жадина и вообще жуткий перестраховщик.

Мысленно фыркнув – блин, ну что ж за хрень в башку лезет?! – Степан оторвался от бинокля, глубоко задумавшись.

Итак, от станции придется уходить. Не в их силах устраивать диверсии, да и цель нынче абсолютно другая – до своих живыми добраться. А заодно и Серегу с его, блин, секретными блокнотами вытащить. Уничтожить бы их от греха подальше прямо сейчас, все одной проблемой меньше будет, да только контрразведчик начнет возмущаться… ладно, и не о том речь. Сейчас нужно дождаться темноты да топать потихоньку вдоль железки, благо теперь даже при большом желании с пути не собьешься. А как поближе к Новороссийску окажутся, прикинут на местности, что дальше делать. Карты – картами, а в реальности может найтись куча всяких разных возможностей относительно безопасно просочиться к своим. Ну, по крайней мере, теоретически. Недаром же сказано – между прочим, как раз про события, век назад происходившие относительно недалеко от этих мест! – «гладко писано в бумаге, да забыли про овраги…». Правда, смысл в эту строчку изначально вкладывался вовсе не тот, какой имел в виду старший лейтенант: в оригинале автор сетовал на некие геодезические проблемы, Алексеев же, напротив, как раз и надеялся отыскать подходящий условный «овраг», который им поможет…

Заслышав за спиной подозрительный шорох, Степан обернулся, вскидывая автомат. И тут же опустил, разглядев метрах в пяти Гускина. Призывно махнув рукой, сдвинулся чуть в сторону, освобождая товарищу место на расстеленной на земле плащ-палатке. Старший сержант не заставил себя ждать, ужом скользнув – ни одна ветка не дрогнула – сквозь заросли, морпех аж позавидовал.

– Я специально шумнул, чтобы вас предупредить. Мы там кипяточек сварганили, согрейтесь малехо. Можно было горохового концентрату навернуть, но товарищ капитан сказал позже. А я пока понаблюдаю.

– Добро, – не стал спорить старлей, передавая бинокль. – Держи оптику. Только смысла в этом ноль, сразу предупреждаю – на станции нам делать нечего. Часика через полтора стемнеет, и дальше потопаем.

– Значит, потопаем, – равнодушно пожал плечами осназовец. И покопавшись в кармане, смущенно протянул Алексееву пару леденцов в затертых до полной неузнаваемости обертках. – Вот, вместо сахара. Они вкусные, «Дюшес» называются, Бабаевской фабрики. Больше нет, извините.

– Спасибо, Леша, – искренне поблагодарил старлей. – Лет сто не пробовал, с самого детства.

– Сто лет, скажете тоже! – улыбнулся старший сержант. – Не такой уж вы и старый.

– Да нормально все, – зашуршал оберткой морской пехотинец. – Ну, приврал немного для красного словца, всего-то семьдесят…

Судя по выражению лица, шутки Гускин не понял и оттого не оценил. А морпех в который уже раз подумал, что Шохин определенно прав: болтает он и на самом деле много – и не всегда по делу.

– Тарщ старший лейтенант, – устраиваясь поудобнее, неожиданно спросил осназовец. – Разрешите вопрос?

– Валяй. Ну, в смысле, разрешаю.

– А вот вы когда немецкие танки гранатами жгли – страшно было? Нет, если не хотите, так не отвечайте, мне товарищ капитан вообще запретил у вас что-то выспрашивать, просто там, на катере, вы сами про это рассказывали. Без подробностей, правда.

– Страшно? – ненадолго задумался Степан. – Знаешь, наверное, нет. Тупо некогда было бояться. Просто понимал, что нужно это сделать – вот и все. А страх обычно позже приходит, когда все уже закончилось.

– А я танков, ежели начистоту, побаиваюсь… – смутился Алексей, пряча взгляд. – Вроде и обкатывали нас, и как с ними бороться учили, а все одно страшно, аж живот сводит. Вот ничего другого не боюсь, а танков… Самое смешное, я ж до войны трактористом был – поработать, правда, практически не успел…

– Ну и зря. Боишься, в смысле, зря. Ты, главное, запомни: танк – не трактор, у него кабины с окнами и обзором на все триста шестьдесят не имеется. Мехвод, когда танком в бою управляет, практически ни хрена через свои приборы не видит. И тебя тоже не видит, ежели, понятно, у него на пути с гранатой наперевес в полный рост не стоять. Главное, пехоту отсечь, поскольку танк без прикрытия – просто братская могила для экипажа. Подобрался аккуратненько, гранату кинул – в ходовую, там, или на крышу двигателя – и все. Будет возможность – покажу. Хотя лучше, конечно, чтобы не было…

* * *

В сумерках двинулись дальше, перед выходом тщательно замаскировав место недолгой стоянки. Шли лесом, в зависимости от рельефа, стараясь держать железную дорогу приблизительно в полукилометре по левую руку. Если впереди оказывалась особенно протяженная балка, глубокий овраг с крутыми склонами или распадок, приходилось делать солидный крюк, порой в добрый километр, а то и больше, – рисковать старлей не собирался. В принципе, Алексеев вообще терпеть не мог ночных переходов по незнакомому лесу, однако сегодня им везло: облака практически разошлись и в небе висела почти полная луна, дающая достаточно света. Но шли все равно медленно, поскольку отлично понимали, что означает сломанная или даже просто подвернутая нога.

Так прошло почти три часа.

А вот затем в стороне железки один за другим раздалось три гулких взрыва, сменившихся заполошной ружейно-пулеметной трескотней. Спустя несколько секунд рвануло еще несколько раз, куда как мощнее, а над верхушками деревьев поднялось неровное, колышущееся зарево. И старлей отчего-то практически не сомневался, что это сдетонировали боеприпасы в вагонах – как бы не в тех самых, которые он заметил на запасных путях Нижнебаканской. А следом и бензин в цистернах полыхнул, отсюда и зарево. Да и по времени примерно совпадает – пока составили эшелон, пока подогнали паровоз, то-сё, пятое-десятое…

Проблема крылась не в этом.

– Партизаны? – первым нарушил молчание старший сержант.

– Ну, не сам же поезд под откос ушел, да еще и с таким эффектным фейерверком, – мрачно буркнул Степан, прислушиваясь. – Согласны, тарщ капитан?

Стрельба к этому времени уже полностью стихла, лишь изредка приглушенно бумкали отдельные взрывы, видимо, продолжали детонировать охваченные пламенем снаряды – или что там фрицы везли в тех вагонах? Что ж, вполне ожидаемо: обычная тактика партизанских групп. Рванули рельсы (три первых взрыва – под паровозом, в хвосте и середине состава), ударили со всех стволов по ошарашенным неожиданным нападением фашистам – и отошли, не дожидаясь, пока противник опомнится и организует хоть какое-то подобие обороны. Классика, можно сказать.

Вот только для них троих произошедшее поистине смерти подобно. До станции не особенно и далеко, значит, скоро фрицы организуют прочесывание местности, попытавшись сесть на хвост уходящему на базу отряду. Партизаны-то наверняка оторвутся, поскольку местные все тайные тропки знают – в отличие от… ну, понятно, от кого…

– Согласен, – кивнул Шохин, судя по выражению лица, испытывающий приблизительно те же чувства, что и Степан. – Один из отрядов Новороссийского или Анапского куста отработал. Молодцы, конечно, сейчас каждый уничтоженный эшелон нам в помощь, но как же не вовремя-то! Твою ж мать! В глубину леса уходить нужно, причем немедленно. Если повезет, к рассвету оторвемся. Только бы собак по следу не пустили…

Глава 8. Партизаны

Горнолесные массивы к северу от Новороссийска, 14 февраля 1943 года

Отправив Гускина вперед, старлей поравнялся с порядочно запыхавшимся контрразведчиком. В принципе, разговаривать на ходу, двигаясь по лесу, когда ближние деревья мешают наблюдению, и основную информацию получаешь при помощи слуха, неправильно, поскольку отвлекает – это азы. Лучше ненадолго остановиться, сперва убедившись в безопасности окружающей местности, вот только останавливаться-то старлей как раз и не хотел. Равно как и откладывать этот разговор. Так что вся надежда на осназовца, он человек опытный, не подведет. Да и орать они не собираются, так, пошепчутся чуток.

– Слушай, Серега, а вот если мы сейчас не на фрицев, а на наших родных партизан наткнемся – чего будет? Поверят твоим документам? Не пристрелят сгоряча, как фашистских шпионов и вообще подозрительных элементов?

– Поверят, – сдавленно выдохнул тот, не обратив никакого внимания на неуставное обращение. Идти по ночному лесу в заданном морпехом с осназовцем темпе капитану было нелегко, поэтому рядом постоянно находился кто-то из более опытных в подобных делах товарищей. Сейчас как раз настала очередь Алексеева, до того шедшего в авангарде. Да и поговорить было о чем. В том, что это вовсе не перестраховка, а сугубая необходимость, Шохин убедился буквально через десять минут от начала марша, запнувшись за некстати вывернувшийся из земли корень и не упав исключительно благодаря оказавшемуся рядом Гускину. Нет, капитан госбезопасности был твердым профессионалом своего дела. Вот только оное дело как-то не предполагало, что ему придется практически бегом идти по погруженному в полутьму лесу, изрезанному превеликим множеством распадков и оврагов. В подобном ничем не могла помочь ни феноменальная память, ни множество весьма специфических знаний и умений, к коим относились стрельба в сложных условиях, рукопашный или ножевой бой. Перемещаться ночью по незнакомой пересеченной местности его просто не учили – в отличие от бойцов ОСНАЗа из его родного времени или морских пехотинцев из нереально далекого будущего…

– Поверят, – повторил Шохин, с трудом переводя дыхание. – С документами у меня все в полном порядке, а для командира отряда и местного особиста и еще кое-что припасено.

– А со мной как? – хмыкнул Степан, вовремя заприметив в нескольких метрах впереди неглубокую промоину, выделявшуюся темным пятном на фоне высеребренной лунным светом почвы, и аккуратно подкорректировав траекторию движения товарища. – Неужели сложно было и мне хоть какой-то аусвайс оформить? Временный, допустим, взамен утерянного в ходе боевых действий? Недоработали вы, тарщ капитан, ох недоработали!

– Может, и недоработал, – к удивлению морпеха угрюмо согласился Сергей. – Только кто ж думал, что все так погано выйдет? В Геленджике тебе документы были без надобности, все одно из нашего здания не выходил, в самолете – тем более. Кому их предъявлять, птичкам, что ли? А в столице нас бы у самого трапа встретили и на автомашине отвезли куда следует.

– Короче, из всех присутствующих я самый подозрительный тип, – фыркнул Алексеев. – Документов не имею, оружие немецкое, на поясе какой-то нештатный штык-нож болтается, еще и ботинки уставу не соответствуют. Готовый шпион, однозначно.

– Ох, да когда ж ты уже наговоришься-то! – поморщился контрразведчик. – Хотя ты, пожалуй, прав, лишние вопросы нам сейчас не нужны. Сделаем так – коль пересечемся с нашими, представишься сержантом Артемьевым, его документы у меня в полевой сумке. Побудешь пока бойцом ОСНАЗа, с выучкой у тебя все в порядке, никто ничего не заподозрит. Радиосвязь у партизан однозначно имеется, свяжусь с командованием, доложу, что произошло. Чего молчишь? Не согласен?

– Да согласен я, согласен – в моем положении только, блин, спорить. Не за пилота же меня выдавать! А легенда какая?

– Легенда простая – лишнего не болтать! – раздраженно отрезал капитан, в очередной раз зацепившись за что-то ногой. Помогать ему, впрочем, не пришлось – справился сам. – Летели в Москву после выполнения некоего секретного задания на плацдарме, знать о котором ни командиру отряда, ни его заместителю не положено. Напоролись на немецкие истребители, совершили аварийную посадку, место на карте отмечено, можно проверить. Пробираемся к своим. Все. Остальное – моя забота. Понятно?

– Да уж куда понятнее, – покладисто согласился Степан. – Устали, тарщ капитан? Можем немного передохнуть и отдышаться – километров с семь мы определенно отмахали. По темноте фрицы в лес вряд ли полезут, так что пока мы оторвались.

– Устал, – не стал спорить Шохин, – больно вы с Лешей резвые. Только недолго, максимум с полчаса.

– Добро. – Старлей коротко ухнул совой, привлекая внимание Гускина. Спустя несколько секунд осназовец бесшумно нарисовался рядом, вопросительно глядя на морпеха.

– Привалимся на полчасика, – достаточно громко ответил старший лейтенант, заметив нечто подозрительное метрах в пяти правее. И едва заметно качнул головой в направлении гипотетической опасности, будучи уверен, что товарищ заметит знак. Старший сержант не подвел, понимающе прикрыв на миг глаза.

– Вы чего это перемигиваетесь? – нахмурился еще ничего не успевший понять Шохин.

В следующий миг Степан подбил контрразведчика под колени, наваливаясь сверху и перебрасывая под руку автомат. Еще полсекунды понадобилось на то, чтобы вывести затворную рукоятку из предохранительного паза, переводя оружие в боевое положение. Гускин плавно сместился, буквально перетек в сторону, укрываясь за стволом ближайшего дерева и вскидывая «ППШ».

«Ну, хоть не немцы, те бы сразу стрелять начали», – скользнула краем сознания запоздалая мысль. Хотя отчего, собственно, запоздалая? Вполне так себе своевременная – на все про все и нескольких секунд не ушло. Только что топали себе по лесу трое, не особо и скрываясь, и вдруг – р-раз – и нету их, исчезли куда-то.

Именно там, где и предполагал морпех, отчетливо звякнул металл. И еще раз, немного в стороне. Всего двое? Тыловой заслон, оставленный уходящим отрядом? Не факт, да и место для подобного не слишком подходящее. Скорее всего, остальные просто затаились, пока не выдавая себя ни хрустом случайной ветки, ни лязгом взводимого затвора.

– Эй, кто такие? Назовитесь, стрелять будем!

– Свои мы, – помедлив, сообщил в ответ Алексеев. – А стрелять и мы умеем, даже не сомневайся!

– Не сомневаюсь, – весело согласился невидимый собеседник. – Вот только нас и числом поболе, и окружили мы вас. Федот, подтверди. А то вдруг гости незваные не поверили?

В нескольких метрах за спиной громко клацнул передергиваемый затвор, судя по характерному звуку, пулеметный:

– Как есть окружили! Вот счас как дам очередью – и амба! А товарищи гранатами добавят, чтоб, значится, наверняка! Так шо сдавайтеся, а уж там разберемся, свои вы али вовсе даже наоборот.

«Хороши же мы с Лешкой, прошляпили засаду! – мрачно подумал Степан, аккуратно сползая с раздраженно шипящего что-то себе под нос контрразведчика. – Ведь рядышком с ними протопали и ничего не заметили, профессионалы хреновы! Зато партизаны – реально молодцы, и нас загодя засекли, и к встрече подготовиться успели. Интересно, сколько их тут? Человек десять, больше?»

Переглянувшись с осназовцем, старлей помотал головой, демонстративно откладывая в сторону оружие. Поколебавшись, Гускин тоже опустил пистолет-пулемет стволом вниз, на полкорпуса вышагнув из-за дерева.

– Серега, по ходу, твой выход, – шепнул Степан, помогая Шохину подняться на ноги. – Давай, что ли, пожестче, покажи, кто тут главный! А то совсем обнаглели, пулеметами пугают, гранатами грозят, никакого уважения, понимаешь ли.

– Без советчиков разберусь, – буркнул особист, отряхивая одежду от налипшего лесного сора. – Главное, сам лишнего не сболтни. А лучше, так и вовсе молчи.

– Как рыба об лед! – пообещал Алексеев, протягивая товарищу «ППШ». – А за личным оружием вы так следить и не научились, тарщ командир, снова обронили. Хорошо, я всегда рядом.

Возмущенно сверкнув в полутьме белками глаз, контрразведчик закинул на плечо автоматный ремень, командным голосом сообщив:

– Я – капитан государственной безопасности Шохин! Вместе с сопровождающими бойцами выполняю особое задание в тылу противника. Кто вы такие, я догадываюсь – слышали, как эшелон громили, из какого отряда – тоже. Кто старший? Подойдите сюда!

Морской пехотинец только хмыкнул (про себя, разумеется), впервые услышав, насколько резко умеет разговаривать особист. Собственно, он и не говорил – именно что приказывал.

Спорить с контрразведчиком никто не стал – и Степан прекрасно понимал, что дело отнюдь не в командном тоне: они находились под прицелом как минимум десятка стволов, способных в считаные мгновения изрешетить всех троих. Так что никакого риска, вполне можно и поговорить. Ну, а пойди что не так, просто отдать команду на открытие огня…

Неторопливо подошедший кряжистый мужик остановился в паре метров, позволяя себя рассмотреть. Стеганый ватник крест-накрест перетянут немецкими пулеметными лентами, под правой рукой висит трофейный МП-40, в точности такой же, как у старлея; за поясной ремень заткнута парочка немецких же гранат. А вот кобура определенно наша, под родной «наган» – морпех уже научился их различать. Какие бы то ни было знаки различия, понятно, отсутствуют.

Оглядев капитана, мужик пожал плечами и первым заговорил:

– Ну, допустим, я старшой! Документики бы какие поглядеть, а? Для порядку, так сказать.

– Глядите, – подсветив карманным фонариком, Шохин показал ему раскрытое удостоверение. И, не дожидаясь дальнейших вопросов, добавил: – А вот другие документы предъявлю исключительно командиру отряда, причем в присутствии представителя особого отдела и комиссара. Так что хватит время терять, ведите на базу.

– Так, может, я как раз и есть командир отряда? А «корочки» ваши… их и подделать можно, фашисты в таких делах большие мастаки.

– Вы – не командир партизанского отряда «Кубанский»[9], поскольку его я знаю лично. Так что поднимайте людей и давайте двигаться, времени мало. С рассветом фашисты могут начать прочесывание местности.

В ответ партизан лишь хмыкнул, пожал плечами:

– Ну, коль вам и название наше известно, и командир знаком, тогда допустим. Ладно, топайте за мной. Только нехай бойцы ваши оружие на предохранитель поставят да на ремнях за плечами несут. И вы тож, товарищ капитан. Покуда у меня к вам, уж извиняйте, никакого особого доверия не имеется, так что ребята за вами того, присмотрят.

– Понимаю, сам бы точно так же поступил, – кивнул особист, подав Степану с Гускиным успокаивающий знак «мол, делайте как сказано, все нормально». – Далеко нам?

– Да как сказать, – широко ухмыльнулся тот, шутливо разведя могучими руками. – Не далеко, и не близко, но к рассвету будем на месте, верно говорю. Ежели, понятно, фриц, тьфу-тьфу, не привяжется. Но вроде не должон, не любит он, вишь ты, ночного лесу. Кстати, когда скажу, идите след в след, не ровен час на мину наступите. Готовы? Тогда вперед, вона, за Федотом топайте, у него спина широкая, с пути не собьетесь…

«Топали» часа полтора, причем без остановок. Хорошо, хоть не в том сумасшедшем темпе, каким уходили от железной дороги. Короче, топали, топали и дотопали до лагеря. Рассмотреть который (интересно же, взаправдашний партизанский лагерь – не киношный, а самый что ни на есть настоящий!) Алексееву не удалось – на лес, напрочь скрывая любую, даже самую близкую перспективу, опустился молочно-белый предрассветный туман. Их с Гускиным сразу же заперли, вежливо потребовав сдать оружие, в одной из землянок, выдолбленных в склоне здоровенной балки, а контрразведчика куда-то увели, как понимал Степан, представляться местному командованию. Ну, как заперли? Просто настоятельно попросили пока наружу не выходить, поскольку никакого запора на двери, понятное дело, не имелось в принципе – его роль выполнял хмурый часовой с самозарядной винтовкой.

Оглядев временное пристанище, оборудованное в полном соответствии с правилами фортификационной науки, Степан скинул бушлат, немного погрелся возле жарко растопленной буржуйки и завалился на ближайшие нары, коих тут насчитывалось четыре штуки. Гускин последовал примеру старшего по званию, поскольку тоже был опытным бойцом и помнил, что когда солдат спит, служба идет, причем тихо и незаметно, дабы ненароком не разбудить уставшего воина. Впрочем, согласно легенде Шохина нынче старлей числился всего-то сержантом, о чем он и успел шепотом предупредить товарища. Легенда Алексею категорически не понравилась – с Артемьевым они дружили еще со спецкурсов, – но и спорить осназовец не стал, лишь молча кивнув в знак согласия.

Несмотря на усталость и возмущающийся отсутствием пищи желудок, спать не хотелось. Полежав минут десять с закрытыми глазами, морпех не выдержал:

– Слушай, Леха, а знаешь, как такая землянка называется?

– Не, не знаю, – лениво отозвался товарищ, не раскрывая глаз. – Землянка – и землянка, как ей еще называться? Не блиндажом же?

– А называется она землянкой косогорного типа. Поскольку в склоне горы – ну или оврага там какого – вырыта. Так что мы с тобой сейчас чистые хоббиты.

– Кто? – без особого интереса в голосе осведомился старший сержант. – Чего еще за хоботы такие?

Алексеев мысленно выругался – да что ж такое-то?! Кто его снова за язык тянул? Видимо, от усталости все. Теперь еще и про хоббитов объяснять. Нет, книжка-то еще до войны вышла – вот только в Англии. Которая нынче, понятно, союзник, а вот дальше, особенно с учетом всего того, о чем он Шохину рассказал…

– Хоботы, тарщ старший сержант, это у слонов в зоопарке. Ну, или там в Индии. А хоббиты – это гномы такие, из сказок. Живут под землей примерно в таких вот землянках. Попалась мне в детстве одна книжка, дореволюционная еще, со всеми отмененными буквами, прочитал, да забыл. А когда военную фортификацию изучал, вспомнил, да посмеялся. Не читал эту сказку?

– Не, не читал, – мотнул головой осназовец. – Я, честно признаться, сказки не шибко любил, неинтересно. Вот научная фантастика – совсем другое дело. Беляев, там, Толстой – ну, тот, который про «Аэлиту» писал. У него еще про гиперболоид роман был, не помню, как того инженера звали, что его изобрел. Ух, и мощное оружие, нам бы сейчас такое, самолеты фашистские жечь! Знаете?

– Знаю, понятно, – кивнул морпех, облегченно подумав, что касательно хоббитов, судя по всему, можно больше не волноваться. – У нас в училище хорошая библиотека была, отличная даже. Времени, правда, все время не хватало.

От необходимости и дальше развивать литературную тему его отвлек сам осназовец:

– О, слышите, тарщ старший лейтенант, идут! Никак по нашу душу.

– Сержант, Леша, сержант, – поправил Степан. – Смотри, не забудь! А то сболтнешь лишнего, Шохин потом нас обоих уроет. Да и вообще, ненужные вопросы возникнут.

– Виноват… Илья, – поморщился Гускин, садясь на застеленных потертым солдатским одеялом нарах и сильно, до хруста, потягиваясь. – Ага, точно идут. Видать, договорился товарищ капитан с местным командованием.

– Или как раз наоборот, не договорился, – мрачно буркнул морпех, спуская с лежанки ноги. – Сейчас выясним…

В землянку, сильно пригнувшись, вошел Шохин, что характерно, в гордом одиночестве. Мельком оценив высоту помещения, осторожно выпрямился, практически упершись головой в бревна наката.

– Ну что, мужики, вопросов к нам никаких нет, так что с этой стороны все путем. Но тут другая проблема образовалась: связи у партизан не имеется, радиостанция сдохла еще три дня назад. Во время последнего сеанса «большая земля» подтвердила, что пришлет новую вместе с провизией и боеприпасами, сбросят с парашютом в условленном месте. Вот только самолет будет – если вообще долетит, конечно, – только на следующей неделе.

– Так это что ж, целую неделю будем в этом лесу сидеть? – вскинулся осназовец. Старший лейтенант же промолчал: несмотря на профессиональную закрытость контрразведчика, он уже достаточно хорошо его изучил и догадывался, что на этом новости еще не закончились.

Не ошибся, естественно:

– Пока не решил. Но есть и еще кое-что – после обеда практически все бойцы уходят в рейд в направлении станицы Варениковской. Вместе с тамошним отрядом они атакуют местную железнодорожную станцию – по переданной с последней радиограммой информации, к этому времени туда как раз прибудет эшелон с возвращающимися на фронт немецкими и румынскими офицерами, который они должны разгромить, по возможности захватив кого-то в плен. Резон в этом имеется – после вчерашней акции на Нижнебаканской ветке фашисты вряд ли ожидают нового нападения, обычно партизаны делают паузу между боевыми операциями. Атака ориентировочно произойдет в час-два ночи.

– Силами партизан, пусть даже двух отрядов, штурмовать станцию?! – откровенно опешил Степан. – Без артподдержки и бронетехники? Это определенно что-то новенькое. Они что, с ума сошли? Там ведь наверняка фрицев полно!

Шохин поморщился:

– Согласно агентурным данным в станице только неполная рота румынской пехоты и собственная охрана станции – эти из немцев, разумеется. Если максимально использовать фактор внезапности, вполне может выгореть. В отряде около сотни бойцов, у «соседей» – немногим меньше, так что вместе они достаточно серьезная сила. Да и командира «Кубанского» я знаю лично, работал с ним перед заброской в тыл, опытный товарищ, две войны за плечами, зря рисковать не станет.

– А если не выгорит, то в этих краях станет на пару отрядов меньше, – хмыкнул Алексеев. – Ладно, а мы-то что делаем? Сидим на попе ровно – или поможем товарищам?

Окончание фразы «героически погибнуть» Степан в последний момент все-таки ухитрился не озвучить. Нет, произойди подобное накануне масштабного советского наступления по всему фронту – почему бы и нет? Четко скоординированные по времени удары, поддержка авиации и дальнобойной артиллерии, все дела. Но сейчас, когда до первого прорыва «Голубой линии» остается еще несколько месяцев, а до окончательного освобождения Новороссийска – так и вовсе полгода! Как-то рановато и откровенно попахивает авантюрой. Хотя с другой стороны… Это ведь они с особистом знают, как станут развиваться дальнейшие события…

– Я вот тебе помогу! – отрезал капитан. – У нас свое задание, не забыл? Пока остаемся на месте, а дальше поглядим. Вопросы?

– Да, судя по всему, только один: пожрать нам дадут? Или своими харчами перебьемся? У Лехи вон гороховый концентрат в сидоре имеется, печка тоже в наличии, так что можно супчик сварганить, с сальцем. Вы как, тарщ капитан, насчет перекусить?

– Нормально, – усмехнулся Шохин. – Одевайтесь и двигайте за мной, сейчас перекусим. Оружие вам вернут. На всякий случай напоминаю: лишнего не болтать, никаких подробностей про нашу «операцию» не разглашать. Киваете? Ну, тогда пошли завтракать, у меня самого, ежели начистоту, кишка кишке лупит по башке…

После достаточно сытного завтрака – каждый получил по полкотелка сдобренной комбижиром пшеничной каши, в которой даже встречались отдельные волоконца тушенки (а обеда, насколько понимал Алексеев, не предполагалось, поскольку отряд уходил в рейд), – контрразведчик снова утопал в местный штаб, а старлей с осназовцем оказались предоставлены сами себе. Справив нужду и умывшись ледяной водой из протекающего по дну балки ручья, товарищи отправились обратно в землянку.

Степан был не прочь побродить по партизанскому лагерю, судя по озвученной особистом численности бойцов, достаточно большому – когда еще подобная возможность выпадет? Да никогда, скорее всего. Но Шохин убедительно просил не привлекать к себе лишнего внимания, с чем морпех, в принципе, был вполне согласен. Поди знай, как оно в будущем обернется, их троих и так слишком многие видели. Так что рисковать определенно не стоит, лучше последовать примеру Гускина, решившего отоспаться, пока имеется такая возможность.

К четырем часам лагерь практически опустел – партизаны, передохнув и пополнив боекомплект, двумя группами ушли в направлении железнодорожной станции, оставив на базе лишь немногочисленную охрану да с десяток прибившихся к отряду местных жителей, скрывающихся в лесах от карателей и местных полицаев. Вскоре в землянку завалился Шохин – сколько именно времени он отсутствовал, Степан понятия не имел, поскольку успел задремать, а часов у морпеха по-прежнему не имелось.

Скинув бушлат, особист тяжело опустился на нары, устало прикрыв глаза:

– Уф, ноги гудят. Ну, вроде все вопросы обговорил. Если все пойдет по плану, завтрашним утром отряд вернется в лагерь. Сидеть здесь до следующей недели мы не станем, слишком опасно. Нам выделят проводника и нескольких бойцов в прикрытие, которые проводят нас поближе к Новороссийску. Местность они знают как свои пять пальцев, так что подберут подходящее место и помогут тихонечко просочиться через немецкие позиции. Дальше – уж как повезет. Согласны? Или возражения имеются?

– Да какие уж тут возражения… – Старлей не договорил, прислушиваясь к непонятным звукам снаружи. – Не понял, это еще что?

Старший сержант среагировал куда быстрее:

– Хватайте вещи и оружие, счас бомбить станут! Авианалет!

В следующий миг землянка, хоть и была на пару метров заглублена в склон балки, буквально подпрыгнула на месте – будто тот самый памятный Алексееву трофейный блиндаж под Южной Озерейкой. Сквозь разошедшиеся бревна перекрытия посыпалась земля; входную дверь перекосило, внося сквозь щели остро воняющий сгоревшей взрывчаткой сизый дым.

«Дежавю, однозначно, – отстраненно подумал морпех, следом за осназовцем подрываясь с лежанки. – Везет же мне с бомбежками, это, если память не изменяет, уже третья за неполных полторы недели. Притягиваю я их, что ли, блин? Вот только наружу на этот раз, пожалуй, лезть не стоит, никакая бомба склон не пробьет. Безопаснее внутри пересидеть…»

Снаружи меж тем рвануло еще раз, и еще. Землянка ходила ходуном, но не сдавалась.

Насколько понимал Степан, бомбили немцы неприцельно, просто обрабатывая заданный квадрат – да и как можно прицельно бомбить лес, все одно точных ориентиров не разглядишь. Хотя… балки с прочими оврагами сверху наверняка неплохо видно, особенно зимой. Главное, приблизительно знать, куда именно вываливать свой смертоносный груз.

И что из этого следует?

А следует из этого исключительно то, что фрицы прекрасно ЗНАЮТ, где расположен партизанский лагерь! И когда закончится авианалет, начнут его зачистку с поверхности! Так что вывод из происходящего может быть только один: предательство. Кто-то сдал врагу точные координаты партизанской базы. Вот только по времени фрицы немного припозднились, ударив тогда, когда отряд уже ушел…

Глава 9. Пленные

Окрестности ст. Варениковской, 14 февраля 1943 года

Спустя несколько минут прокатившиеся вдоль балки взрывы стихли, и товарищи осторожно выбрались из покосившейся, с опасно просевшими бревнами перекрытия и порядочно задымленной землянки. Лишившаяся после близкого взрыва вытяжки печка начала сильно дымить, наполняя помещение едкой гарью. И поделать с этим ничего было нельзя: буржуйка – не газовая колонка, простым поворотом вентиля не заглушишь. В общем, как убедился Степан, история и на самом деле повторялась, поскольку совсем недавно нечто подобное с ним уже происходило – сказал же, «дежавю», мать его так! Пришлось сидеть возле выхода, надеясь, что бомбежка закончится раньше, чем они окончательно задохнутся.

Разгромленный и перекопанный десятками бомб партизанский лагерь был густо затянут дымом и завален упавшими, переломанными деревьями. Сбитые ударной волной, срубленные осколками ветви причудливой, не враз и продерешься, паутиной устилали землю. Полнокровный ручей с несколькими перекинутыми через него бревенчатыми мостками и вовсе представлял собой жалкое зрелище. Русла как такового больше просто не существовало, и мутная, вспененная вода с шумом заполняла обрамленные пластами вывороченной грязи воронки, буквально на глазах превращая дно балки в рукотворное болото. В нескольких местах что-то дымно горело; в небе гудели, с каждой секундой все тише и тише, моторы уходящих на аэродром самолетов. Судя по всему, бомбы оказались не слишком мощными, килограммов по пятьдесят, но их мощность вполне компенсировалась количеством – а с последним фрицы определенно не поскупились, с одного захода вывалив из бомболюков все, что имелось на борту. А имелось там, увы, немало.

Быстро осмотревшись, Степан дернул оторопело озирающегося контрразведчика за рукав бушлата:

– Валим отсюда, живо! Вон туда, где кусты погуще, дальше вверх по склону, как отряд уходил. У нас буквально минут пять, максимум десять, чтобы подальше убраться.

– Может, помочь кому нужно? – неуверенно предложил Шохин. – Вон, слышишь, кричит кто-то, ранили, видать. Улетели же фрицы, вряд ли еще раз бомбить станут.

– Эти-то улетели, зато другие на подходе, пешеходные. Сейчас начнут лагерь зачищать, и повезет, если мы с ними в лесу не столкнемся. Хотя не должны – раз партизаны никого не встретили, значит, только с трех сторон идут. Нам бы только успеть из окружения вырваться, прежде чем они колечко замкнут, остальное сейчас неважно. Леха, присмотри за капитаном, я сейчас. Ну, чего тормозим, кого ждем?! Да вперед же, блин! Догоню!

Перепрыгнув через поваленное дерево, Алексеев склонился над лежащим ничком партизаном. Проверять, жив ли он, смысла не было: крупный осколок попал в поясницу, распластав ватник и практически перерубив позвоночник, а после еще и деревом привалило. Вытянув за приклад лежащий в грязной луже ДП-27, ради которого он сюда и полез, морпех закинул на плечо пулеметный ремень (тяжелый, зараза эдакая!), подобрал оброненную бойцом матерчатую сумку с тремя запасными дисками и, виновато кивнув погибшему (прости, браток, но тебе уже ничем не поможешь), порысил следом за товарищами.

Перед тем как нырнуть в спасительные заросли, оглянулся. Как раз вовремя, чтобы заметить появившиеся на противоположном склоне фигурки, перемещающиеся короткими перебежками. Вовремя они успели ноги сделать, ох как вовремя! Какие уж тут «пять-десять» минут…

Присмотревшись повнимательнее, морпех заметил, что окружающие лагерь фрицы были не в обычном фельдграу, а в камуфляжных накидках. Снова какие-нибудь горные егеря? Вряд ли, скорее зондеркоманда СС, как раз и заточенная на борьбу с партизанами. Вдвойне плохо – серьезными познаниями в этой области Степан похвастаться не мог, но примерно помнил, что из себя представляли эти действующие на оккупированных территориях «эскадроны смерти». С одной стороны, опытные и подготовленные бойцы, с другой – совершеннейшие отморозки, откровенно плевавшие на какие бы то ни было нормы человеческой морали. Да еще и с узаконенным правом принимать любые решения, касающиеся судьбы евреев, военнопленных, партизан и их сообщников – да, собственно, абсолютно всех, попадавших под определение «местного населения». Хреново, даже очень!..

– Чего так долго? – возмущенно вскинулся контрразведчик, когда запыхавшийся старлей догнал товарищей.

Однако разглядев болтающийся на его плече пулемет, кивнул:

– А, ну тогда понятно, вещь нужная. Живых не нашел?

– Нашел, – отрезал Степан. – На той стороне балки, в камуфляже и с оружием, эсэсовцами называются.

Встретившись взглядом с Гускиным, дернул головой:

– Леха, ты первый, следом тарщ капитан, я замыкаю. Уходим бегом, если не успеем – хана, в три ствола не отобьемся, и никакой пулемет не поможет. Я его, кстати, из ручья вытянул, так что сам понимаешь. – Взглянув на Шохина, морпех протянул ему ДП и переноску с дисками.

– Тарщ капитан, дико извиняюсь, но тащить железяку вам придется. А вот автоматик свой отдайте, и вам проще, и мне, глядишь, пригодится. Да вперед же, мужики, ситуация аховая, чтобы грубее не сказать! Просто чудо, что нас еще не спалили! Не просочимся мимо фрицев – тут и останемся.

– Лексикончик у тебя, старшой! – беззлобно возмутился контрразведчик, тем не менее безропотно принимая «дегтярев» с боеприпасами. Убедившись, что драгоценный планшет на своем месте, обреченно махнул рукой. – Ну, побежали, что ли?!..

Изменчивая удача оказалась на стороне троих беглецов. Когда со стороны разгромленного лагеря загрохотали первые выстрелы, товарищи успели отойти на несколько сотен метров. Били из нескольких пулеметов, судя по характерному звуку, немецких, и винтовок, что, впрочем, еще ничего не означало. Трофейного оружия и у партизан хватало: и патроны проще достать, и с запчастями для ремонта проблем меньше. Вот только сейчас Алексеев был практически уверен, что работают в основном стволы карателей – вряд ли в лагере уцелело больше десятка способных держать в руках оружие бойцов. Учитывая, что выстрелы стихли буквально минут через пять, так оно и оказалось – подавив единичные очаги сопротивления, фашисты занялись окончательной зачисткой. Хреново. Сейчас они, не особо стесняясь в средствах (точнее, вовсе не стесняясь), допросят пленных, выяснив, когда и куда ушел отряд, после чего сообщат своему командованию – не может же быть, чтобы у них не имелось радиостанции? Наверняка имеется, с радиосвязью у фрицев все айс. И готовящихся к атаке на станцию партизан ждет крайне неприятный сюрприз. Хотя с другой стороны, все зависит от того, как давно они, собственно говоря, ушли? Ладно, разберемся…

Взглянув на постепенно наливающееся ночной синевой небо, видимое в разрывах ветвей, старший лейтенант негромко свистнул, привлекая внимание прущего в авангарде осназовца. Бежали они уже больше сорока минут – причем именно что бежали, стараясь максимально использовать последние светлые часы, позволяющие передвигаться по лесу без риска поломать ноги. Нет, риск, понятно, в любом случае оставался, и немалый, но в данной ситуации им можно было пренебречь.

В том, что их никто не преследует, Степан уже не сомневался: во-первых, карателям есть чем заняться в лагере, во-вторых, вовсе не факт, что они вообще узнают про троих нежданно появившихся в расположении людей. Все, кто про них знал, ушли к станции, остальные, если даже мельком и видели, просто понятия не имеют, кто они такие. Так что прав оказался Шохин, запрещая им без дела шляться по расположению, ох, как прав! Словно чувствовал!

Но сейчас лес стремительно погружался в скоротечные местные сумерки, еще буквально с полчаса – и все, больше не побегаешь. Да и передохнуть стоит, на нагруженного пулеметом контрразведчика больно смотреть, да и они с Гускиным выглядят немногим лучше, поскольку тоже порядочно вымотались.

– Привал? – вопросительно прохрипел особист, не дожидаясь ответа, скидывая с плеча пулеметный ремень и тяжело сползая спиной по стволу ближайшей сосны. – Долго… нельзя… нужно дальше… оторвались?

– Обязательно нужно, – согласился старлей, делая Алексею знак осмотреться вокруг. Понимающе кивнув, осназовец сбросил на землю тощий вещмешок, поудобнее перехватил оружие и скрылся в зарослях. – Думаю, да, оторвались. Скоро совсем стемнеет, вряд ли каратели сунутся в лес ночью. Дай-ка карту, хоть приблизительно прикину, где мы сейчас.

Разложив на коленях карту, Степан несколько минут сосредоточенно изучал условные обозначения, на всякий случай запоминая местность по квадратам, как учили когда-то. С точной привязкой, понятно, все было печально – да и откуда ей взяться-то, привязке этой? Эпоха вражеского шпионского «жыпыэса» и родного патриотического ГЛОНАССа пока не наступила, а изрезанные балками местные леса до боли похожи друг на друга. Где именно располагался партизанский лагерь, морпех не знал, но не сомневался, что теперь они еще больше удалились от Новороссийска к северу – северо-западу.

– Серега, можешь показать, где лагерь находился? Не получается сориентироваться.

– Могу, – согласился отдышавшийся контрразведчик, практически без заминки ткнув пальцем в нужный квадрат. – Примерно вот тут, точнее не скажу. Урочище «Долгое», видишь? Вот в одной из местных балок он и был. Далеко мы ушли?

– Сложно сказать, – пожал плечами старлей, – бежали-то мы быстро, но это лес, а не равнина. Километров семь-восемь, пожалуй, сделали. Вопрос, собственно, в другом: как дальше поступим? Мы со вчерашнего дня все дальше и дальше уходим от Новороссийска, а это не есть хорошо. Можем свернуть еще западнее и потихоньку топать в обратном направлении, полагаясь исключительно на себя. Поскольку местности мы не знаем, вариант так себе. Или рвануть следом за отрядом к станции и дальше действовать вместе с партизанами, надеясь, что их не перебьют во время атаки и они сумеют провести нас по фрицевским тылам.

– Ну, а сам как полагаешь?

Степан вздохнул:

– Честно? Не знаю. При первом варианте шансов у нас, прямо скажем, кот наплакал – пройти добрых полсотни кэмэ по вражеской территории и ухитриться незаметно проскользнуть сквозь их линию обороны – это, знаешь ли, пипец какую удачу нужно иметь. А при втором? Тут шансов, конечно, побольше, вот только есть одно «но»…

Откровенно говоря, Алексеев слегка кривил душой – идея, как выходить из возникшей ситуации, у него имелась. Успел кое-что прикинуть, пока подстреленным зайцем скакал по лесу. Единственная проблема крылась в том, что оная идея была не только откровенно авантюрной, но и абсолютно самоубийственной, с минимальными шансами на благополучный исход. Хотя если бы все грамотно срослось, в конечном итоге могло б получиться ох как здорово!

– Какое еще «но»? – искренне заинтересовался Шохин.

– Да простое, – хмыкнул морпех. – Лагерь разгромлен, возвращаться им больше некуда. Кстати, хотел спросить – а тот отряд, с которым они собираются объединиться для штурма станции, случайно не «Вороном» называется?

– «Вороном», – кивнул Сергей, смерив товарища внимательным взглядом. – А что? Вспомнил чего? Ты об этом ничего не писал.

– Да в том-то и дело, что вспомнил. Разгромят его в марте, окружат и практически в полном составе уничтожат: кто-то из местных выдаст карателям место стоянки. А следом и остальное станичное подполье перебьют – кого повесят с целью устрашения, кого просто расстреляют. Примерно как сегодня было – ты ж, надеюсь, не сомневаешься, что эсэсовцы не случайно на лагерь наткнулись? И летуны бомбами тоже не наобум кидались?

– Не сомневаюсь, – зло скрипнул зубами капитан, раздраженно ударив по колену кулаком. – Предательство, понятно!

– Вот то-то и оно. Теперь смотри что выходит: допустим, все пойдет по плану и станцию партизаны разнесут, глядишь, еще и пленных прихватят. А дальше-то что? Возвращаться им некуда, лагерь уничтожен, в лесу полно немцев… ну, понял, о чем я?

– Понял, – шумно выдохнул Шохин. – Твою ж мать, должен был сам догадаться! Они ведь не знают, что база разгромлена, и двинут назад. И попадут в засаду или в самом лагере, или, что скорее, где-то на маршруте возвращения. И предупредить их невозможно, поскольку связи не имеется. Так?

– Угу. Кстати, не удивлюсь, если и стоянку «Ворона» сегодня тоже немножко с землей перемешали. Это в моем мире их в марте перебили, а здесь все может и раньше произойти – помнишь, я говорил, что история станет меняться? Так что я бы на месте их командира без разведки обратно не возвращался…

Контрразведчик смерил Степана очередным задумчивым взглядом:

– Знаешь, я ведь тебя уже более-менее изучил. Выкладывай уж, чего придумал. Ведь придумал же, верно?

– Придумал, – не стал спорить Алексеев. – Вот только боюсь, тебе мое предложение категорически не понравится.

– Говори! – закаменел лицом особист. – Я тебе не красна девица, чтобы в «нравится – не нравится» играть! Ежели мысль дельная, соглашусь, ежели глупость какая – так прямо и скажу. Ну, выкладывай, чего надумал?

– Выкладываю, – тяжело вздохнул старший лейтенант. – Слушай…

* * *

В том, что они не сбились с нужного направления, Алексеев практически не сомневался – спасибо имевшемуся у осназовца компасу. Да и не в компасе дело. Это несколько человек по лесу незаметно протопают, а полсотни (старлей помнил, что отряд разделился, и сейчас они идут за одной из двух групп) в любом случае оставят следы. Они и оставили, а опытный – не чета ему самому – следопыт Гускин их вовремя срисовал. Так что дальше просто двигались следом, к полуночи выйдя в нужный квадрат.

Вместе с осназовцем сползав на разведку, Степан убедился, что никакой ошибки нет и они на месте, приблизительно в полукилометре от железнодорожной станции. Ближе пока подходить не стали, опасаясь наткнуться в темноте на оставленный партизанами секрет, ненароком всполошив немцев. Контрразведчика оставили разбираться с пулеметом, стрелять из которого после купания в грязной луже было откровенно стремно, а времени на обслуживание оружия до сего момента просто не имелось. Подобрав подходящую позицию, они больше часа наблюдали, изучая расположение станционной инфраструктуры и прикидывая, как станут в самом скором времени действовать противоборствующие стороны.

Насчет немцев с прочими румынами особой ясности не имелось. Первые были представлены парой лениво курсирующих по тускло освещенному редкими фонарями перрону патрулей да тремя обложенными мешками с песком зенитными позициями – в районе входной и выпускной стрелок, и непосредственно позади здания вокзала. Возле перрона стоял эшелон (что характерно, без паровоза, значит, отправляться в ближайшее время не собирается), составленный из полудесятка пассажирских и примерно стольких же товарных вагонов. Видимо, тот самый, что и предполагалось атаковать. На запасных путях – еще один, чисто товарный, с несколькими грузовыми вагонами и платформами с чем-то угловато-тентованным, с ходу и не определишь, – то ли какая-то военная техника, то ли штабеля ящиков. Вдоль состава неспешно прогуливаются встречными курсами двое караульных, встречаясь примерно посередине. А вот румынских пехотинцев так и вовсе нигде не наблюдалось. Насколько понимал Степан, к охране станции они допущены не были, контролируя раскинувшуюся позади путей станицу, по ночному времени погруженную в полную темноту.

Зато готовящихся к атаке партизан засечь удалось: отдельными группами в десяток-другой бойцов объединенный отряд незаметно просачивался на станцию и в станицу, занимая предписанные позиции. «Незаметно» – это, в смысле, с точки зрения не ожидавших никакой бяки фрицев, понятно: народные мстители просто не ожидали, что за ними будут наблюдать и со склона невысокого холма, плавно спускавшегося к станции.

– Ну, и чего думаешь, коллега? – протянув осназовцу бинокль, шепотом осведомился Алексеев.

– Думаю, что с оптикой у нас хуже некуда, – усмехнулся товарищ. – Однозначно нужно еще один бинокль затрофеить.

– Полностью согласен, недоработка, однозначно поработаем над этой проблемой. А по существу вопроса что скажешь?

Гускин пожал плечами:

– Да чего тут говорить? Грамотно все спланировано, сами же видите. Станцию атакуют одновременно с трех сторон, остальные бойцы займутся казармами с румынами – ну, или где они там квартируют? Возьмут штурмом офицерские вагоны, захватят пленных, потом заминируют и рванут второй состав, разделятся и уйдут. Если все грамотно срастется, за полчаса управятся. Помощи к фрицам подойти неоткуда, поселков с крупными гарнизонами в округе нет, поездов до утра тоже не предвидится, иначе этот бы уже отправили или на запасные пути перевели. Как-то так. Вроде все высмотрели, поползли обратно, доложимся? Тарщ капитан, поди, переживает.

Поколебавшись, Степан кивнул:

– Добро, давай так поступим – ты сгоняй, расскажи Шохину, чего мы тут высмотрели, а я пока еще понаблюдаю. На всякий пожарный, а то мало ли что.

– Понял. Буду возвращаться – просигналю, как договорились. – Вернув бинокль, Алексей бесшумно скрылся в темноте, вызвав у старлея очередной откровенно завистливый вздох. Вот же зараза, словно ящерица двигается: ни ветки куста не дрогнули, ни перепревшая листва под ногами не зашуршала!

Вернувшись к наблюдению, Алексеев попытался понять, что показалось ему странным. Часовые на перроне и у грузового состава? Нет, тут все в порядке, так и должно быть. Оставить без охраны дрыхнущих в своих вагонах герров офицеров и ценную матчасть никак невозможно. Зенитчики? Тоже норм, никаких подозрений, на каждой позиции по наблюдателю торчит, остальной расчет, понятно, дрыхнет где-то неподалеку. Что же тогда его цепануло, крохотной – настолько, что даже Гускину не стал говорить, – занозой оставшись в памяти? Станция, эшелон, часовые, зенитчики, запасные пути, спящая станица, готовящиеся к атаке партизаны, приземистые пакгаузы, какой-то отдельно стоящий метрах в ста то ли склад, то ли барак, из жестяной трубы на плоской крыше которого вьется едва заметный дымок…

Точно! Именно барак! Не тот, который бывший президент цитадели мировой демократии, а явно отстроенный относительно недавно и определенно не имеющий отношения к довоенной инфраструктуре железнодорожной станции. Вот только что в нем странного-то? Дымящая труба на крыше? Отчего-то не потушенный на ночь фонарь над входом? Ну, живет там кто-то, возможно, даже сами фрицы из охраны станции, словно в приснопамятной Глебовке. Нет, не в том дело…

Степан подкрутил резкость, вглядываясь. Блин, да вот же оно! Едва заметно отблескивавшие в свете фонаря нити колючей проволоки, натянутой на вкопанных по периметру столбах, вот что! И часовой, уныло торчащий под грибком у ворот. Станут фрицы собственное жилье «колючкой» ограждать да еще и охранять? От кого, собственно, от союзничков-румын, что ли? Даже не смешно. И что все это напоминает, особенно если вспомнить виденные в интернете черно-белые фотки? Правильно, пленных там содержат, эдакий мини-концлагерь местного пошиба. А зачем пленные на станции? Да вон зачем: неподалеку шпалы нагромождены, рельсы, доски какие-то горой, шанцевый инструмент рядом брошен. Работают они тут просто, пути после нечастых советских бомбежек восстанавливают, воронки закапывают, вагоны загружают-разгружают, мало ли. Для дармовой рабсилы работа всегда найдется. Плюс – вишенкой на торте, как в его времени говорится, – сушащиеся на натянутой меж двух столбов веревке вылинявшие гимнастерки. Однозначно, пленных тут держат, больше-то и некого! А что всей охраны – лишь один ленивый часовой да несколько ниток ржавой колючей проволоки? Значит, не ожидают фрицы побега, уверены, что никуда их рабы не денутся – да и куда им, собственно, бежать? Без провианта да в куцей одежонке далеко не уйдешь: или переловят по свежим следам, или замерзнешь на первой же ночевке.

Интересно, отчего контрразведчик об этом ни полслова не сказал? Не знал, как и партизаны? Или просто не счел нужным? Впрочем, какая разница? Дело-то совсем в другом: барак стоит на отшибе, бой на станции его практически наверняка не коснется даже краем. И освобождать пленных, скорее всего, никто не собирается. То ли по незнанию, то ли… ну понятно. И чего делать? Да, собственно, понятно чего – то, что категорически не понравится хорошему, но шибко осторожному мужику Сереге Шохину…

За спиной негромко стукнули оговоренным сигналом металлом об металл. Спустя несколько секунд к нему подполз осназовец, следом, куда более шумно – Шохин.

– Ну, что тут у тебя? – осведомился особист. – Пулемет в норме, можно стрелять. Дай бинокль.

Дождавшись, когда капитан госбезопасности утолит первое любопытство, Алексеев указал ему в сторону барака:

– Насмотрелся? А теперь вон туда глянь. Там наших пленных держат, однозначно. Серега, ты об этом знал?

– Нет. – В том, что товарищ не врет, Степан мог бы, пожалуй, поклясться. – Да и партизаны, похоже, тоже не в курсе, агентура ни о чем подобном не докладывала. Не ошибаешься, старлей?

– Не ошибаюсь, сам же видишь. И – да, я знаю, о чем ты думаешь. Но иначе я поступить никак не могу. Да и Леха тоже – верно говорю, сержант?

Гускин растерянно перевел взгляд с одного на другого, несколько раз сморгнул – и решительно ответил:

– Так точно, товарищ старший лейтенант! Никак невозможно наших ребят бросить. Их же потом просто расстреляют, в отместку. Сгонят местных – и расстреляют прилюдно. Или сожгут, прямо вон в этом сарае и спалят.

Помолчав, Шохин тяжело вздохнул, глядя в сторону:

– А ежели я вот сейчас своим прямым приказом запрещу что-либо предпринимать? Неужели не подчинитесь старшему по званию? Это ведь трибунал, мужики!

– Товарищ капитан! – решительно оборвал контрразведчика Алексеев. – Вы товарища старшего сержанта, пожалуйста, не подставляйте. А я вам, так уж выходит, напрямую не подчиняюсь – и вы это прекрасно знаете. У меня свое командование и своя боевая задача. Которую я так до конца еще и не выполнил.

– Заткнись, – без особой, впрочем, угрозы буркнул Сергей – насколько понимал морпех, он уже давно просчитал ситуацию и принял решение. – Просил же болтать поменьше. Я с вами пойду, прикрою, а дальше разберемся. Только про планшетку мою помните, приказ уничтожить документы никто не отменял. Собирайтесь, подберем позицию и начнем одновременно с партизанами…

Глава 10. Эшелон

Железнодорожная станция, 15 февраля 1943 года, самый длинный день

К тому моменту, когда и на станции, и в станице практически одновременно загрохотали выстрелы и разрывы ручных гранат, Степан с осназовцем уже подобрались к объекту атаки, укрывшись за штабелем воняющих креозотом шпал. Шохин прикрывал, установив пулемет в кустарнике метрах в тридцати и выше по рельефу. Позиция оказалась удачной: и сам барак с пленными, и ближайшая к нему часть станции были как на ладони. Пойди что не по плану, контрразведчик сумеет отсечь от товарищей преследователей, откуда бы оные ни появились – расстояние для ДП плевое, да и патроны имеются, почти две сотни в наличии, можно особо не экономить.

Переглянувшись с Гускиным, морпех кивнул, передвигая под руку «ППШ» (трофейный «машиненпистоль» он закинул за спину, предпочитая все-таки работать с более привычным оружием):

– Погнали. Как снимешь часового, прикрывай, пока с дверью не разберусь, после дуй за сарай, осмотрись.

– Помню, – кивнул Алексей, азартно сверкая глазами. – Все, пошел.

Выметнувшись из-за укрытия, он в несколько секунд добрался до ворот, заходя в спину гитлеровцу, вполне ожидаемо отвлекшемуся на происходящее на станции. Когда фриц, вояка фигов, все-таки решил сдернуть с плеча «маузер», осназовец уже преодолел последние пару метров. Тускло сверкнуло, входя под левую лопатку, лезвие ножа. Оттащив труп в сторону, Гускин распахнул сколоченную из опутанных «колючкой» жердей воротину – никакого замка не предполагалось в принципе, на ночь створку просто приматывали к стойке проволокой, – и вскинул к плечу пистолет-пулемет, готовясь прикрывать.

Степан обогнул штабель, напрямую рванув к бараку. Дверь которого – видимо, для разнообразия – оказалась запертой на висячий амбарный замок, не шибко устрашающего вида, но и не маленький. Возиться с поиском ключей времени не было, да и вовсе не факт, что у караульного они имелись. Поэтому старлей просто сокрушил преграду двумя молодецкими ударами приклада, выворотив замок вместе с проушиной. Осторожно приоткрыв скрипучую щелястую дверь, на всякий случай сместился левее, под прикрытие стены. Проспать начавшийся фейерверк пленные никак не могли – еще огреют сдуру чем-нибудь по башке, откуда им знать, кто среди ночи в гости нежданно заявился?

– Эй, есть кто живой?

Из барака ядрено пахнуло спертым теплом, запахом давно немытых тел, дымом и еще чем-то уж вовсе неопределяемым, но тоже не шибко приятным.

– Ну, чего молчим, кого ждем? Могу гранату кинуть, для ускорения мыслительного процесса.

– А сам-то из каких будешь? – осторожно осведомились изнутри.

Говоривший, судя по всему, тоже стоял за стеной, опасаясь показываться в дверном проеме.

– Да свой я, партизан, неужели не понятно? Или не слышите, что на станции творится? Короче, или выходите – или оставайтесь, коль так хорошо в плену у фрица живется! – слегка повысил голос старлей. – Некогда мне тут разговоры разговаривать, других дел полно! Ну?

Спустя пару секунд на пороге показался худющий боец в давным-давно потерявшем былой вид комбинезоне, насколько понимал морпех, то ли летном, то ли танковом. В руке он сжимал ржавый штык от трехлинейки. За спиной маячил еще один, с увесистым дрыном наперевес. Быстро оглядев Алексеева, пленный от неожиданности аж назад отступил:

– Товарищи, и взаправду наши! Выходите!

Пленных оказалось десять человек. Все они попали к немцам в разное время и при разных обстоятельствах – было даже два танкиста и один летчик-истребитель в звании старшего сержанта, самолет которого сбили над Крымской еще в декабре прошлого года. На станции они, как верно угадал Степан, занимались восстановительными и подсобными работами – ремонтировали пути и подвижной состав в местной мастерской, занимались загрузкой-разгрузкой вагонов и платформ, помогали обслуживать и заправлять паровозы – и так далее, и тому подобное. Здесь же и жили, вот в этом самом бараке. Почему не пытались сбежать? Отчего же, некоторые очень даже пытались – раньше их было вдвое больше. И сбежали, убив караульного и уйдя в лес в надежде найти местных партизан. Из пяти беглецов живыми обратно вернулись только трое – сами же немцы и привезли. Вешать их не стали, хоть виселица в станице и имелась – на крохотной площади перед бывшим сельсоветом. Просто уложили на рельсы и переехали паровозом, перед тем выстроив вдоль путей тех, кто на побег не решился. А затем расстреляли еще пятерых, по одному за каждого сбежавшего. Больше подобных попыток не было…

Обо всем этом успел, пока они бежали от потихоньку занимавшегося огнем барака – уходя, кто-то из красноармейцев опрокинул растопленную буржуйку, обрубая все пути назад, – вкратце рассказать Алексееву пилот. А заодно сообщил, что к побегу они все-таки готовились, дожидаясь, пока линия фронта подберется поближе (кое-какое представление о ситуации на фронте пленные имели, получая информацию от железнодорожников, с которыми удавалось переброситься несколькими фразами). И даже ухитрились спереть во время разгрузки одного из эшелонов парочку немецких карабинов, правда, без патронов, которые прятали под полом барака и сейчас захватили с собой.

Больше ни о чем поговорить не удалось, поскольку они благополучно добрались до контрразведчика, уже начинающего понемногу нервничать – бой разгорелся не на шутку, и было непонятно, насколько все серьезно и чья вообще берет. Может, это партизаны добивают последних фашистов, а может – и наоборот, если что-то пошло не по плану и в станице оказалась вовсе не неполная рота румынской пехтуры, как предполагалось, а куда большие силы. Но канонада и на самом деле была знатная.

Оглядев выстроившихся неровной шеренгой запыхавшихся пленных, особист буркнул:

– Капитан государственной безопасности Шохин. Кто у вас старший?

– Я! – взволнованно ответил пилот, выступив вперед. – Старший сержант Федотов, двести сорок девятый ИАП двести семнадцатой авиадивизии, Закавказский фронт. Подбит во время воздушного боя, выбросился с парашютом, пытался лесами выйти к своим, но был ранен и попал в плен.

– Хорошо, – не дослушав, оборвал Сергей. – Подробно после доложите, некогда сейчас. Оружие у ваших бойцов имеется?

– Так точно, три карабина системы «маузер» (доставшийся от караульного 98К передали пленным вместе с подсумками), патронов, правда, маловато, всего по паре обойм на ствол.

– Теперь еще и пулемет будет, забирайте, кто пользоваться обучен, – контрразведчик передал одному из красноармейцев ДП и переноску с дисками. – Слушай боевую задачу: разобраться с оружием, подготовиться к бою. Временно переходите под мое командование. Товарищ старший лейтенант, – последнее относилось уже к Алексееву. – Отойдем на два слова.

– Товарищ капитан госбезопасности, разрешите доложить? – неожиданно снова подал голос Федотов. – Это важно!

– Говори, – поморщился особист. – Только быстро.

– Есть. Тот эшелон, что на запасных путях стоит, – оружие в нем, целых два вагона. Если захватить, всем хватит! Мы справимся, нам тут все подходы известны, с завязанными глазами пройдем. Жалко ведь бросать!

– А на платформах что? – не дожидаясь ответа контрразведчика, заинтересовался Степан.

Вопрос пилота нисколько не удивил.

– На платформах – три танка и артсамоход, горючим заправлены под завязку, я точно знаю. Боеприпасы, правда, отдельно везут, в том вагоне, что последний с хвоста поезда. Можно и их тоже прихватить, мы с товарищами в полчаса из шпал разгрузочную рампу соорудим, не впервой. Ну, максимум в час. А танкисты среди нас имеются, в два счета управятся! Кстати, в поселке еще грузовики есть, штуки четыре, как раз вчера прибыли – на них как раз и должны были оружие с боеприпасами перегрузить. Наверное, в сторону Новороссийска двинут, тут прямой ветки туда нет, только автодорога.

– Благодарю за информацию, сержант! Займитесь пока оружием, я сейчас, – скомандовал морпех, взглянув на Шохина. Капитан коротко дернул головой в сторону, мол, отойдем. Первым заговорил старлей:

– Серега, давай сначала я скажу, ладно? Ты мой план выслушал и в целом с ним согласился, так? И то, что этот летун рассказал, очень даже удобно в него укладывается. С боеприпасами у партизан, насколько я понял, плоховато, почти все, что оставалось на базе, забрали в рейд. А тут целых два вагона плюс бесплатный бонус в виде брони. Заманчиво, а?

– Заманчиво, – на удивление не стал спорить Шохин. – Вот только как ты себе это на практике-то представляешь? На станции бой, где конкретно находятся командиры отрядов, мы не в курсе. Как их искать, где? Мы ведь как с тобой планировали – перехватить отряд после операции, объяснить ситуацию, убедить. А сейчас что делать? Идти к эшелону? А ежели он уже заминирован и вот-вот рванет?

– Так я потому и тороплюсь, чтобы поздно не оказалось! Короче, предложение такое: мы с Лешей и несколькими пленными сейчас сгоняем на станцию, законтачим с партизанами и разберемся с поездом. Если все грамотно срастется, подам сигнал, приведешь остальных, пусть вооружаются и помогают технику на грунт свести, если решим ее с собой брать. Ну, нормальный план?

– Нормальный?! – возмутился контрразведчик. – Старлей, да никакой это не план, а просто очередная авантюра!

– Авантюра, – покладисто согласился Степан. – А все то, что я раньше делал, разве не авантюрой было? Когда Кузьмину с три короба наврал и бойцов к Мысхако вывел, или когда аэродром разгромил, в плен попал, но живым вернулся? Получилось же? Или все то, что я тебе про будущее рассказал, разве не авантюра? Да меня тут уже сто раз расстрелять могли, и Кузьмин, и фрицы, и даже ты! Но я жив, как видишь. Может, везение у меня такое, а может, просто еще не выполнил то, для чего меня в прошлое и закинули. Короче, Серега, давай решай, время теряем.

– Тогда уж вместе пойдем, – тяжело вздохнув, принял решение Шохин. – Без меня ты с партизанами не договоришься, не знают они тебя. Только автомат мой верни, мало ли что. На всякий случай запоминай, командир «Кубанского» – Виктор Андреевич Ардашев, майор Красной армии, прошел Халхин-Гол и Финскую. Командир «Ворона» – бывший начальник местного райотдела НКВД Николай Васильевич Филимонов[10]. Меня и тот, и другой знают лично, поэтому я и должен идти вместе с вами.

Поколебавшись, Шохин негромко добавил:

– В самом крайнем случае назовешь вот это, – Сергей отчетливо прошептал в ухо морского пехотинца буквенно-цифровую комбинацию. – Но исключительно лично командиру отряда, комиссару или начальнику особого отдела, остальные просто не поймут, поскольку не в курсе. Запомнил? Не перепутаешь?

– Запомнил, – прогнав в уме последовательность символов, кивнул Степан. – Не перепутаю. Слушай, Серега, может, тут пересидишь? Ты ж оперативник, а не боевик, тебя ведь другому учили.

– Не выдумывай, – поморщился контрразведчик. – Я такой же солдат, как и все. И стрелять, и драться умею не хуже других. Но так уж и быть, обещаю вперед не лезть и к вашим с Лехой советам прислушиваться со всем тщанием. Подходит?

– Подходит, – без особого оптимизма согласился морской пехотинец…

Пока товарищи вместе с пленными, теперь уже бывшими, где короткими перебежками, а где и по-пластунски подбирались к стоящему на запасных путях эшелону, Степан вспоминал недавний разговор с особистом. Тот самый разговор, когда он и озвучил свой план возвращения на плацдарм и с которым Шохин вынужден был, свирепо скрипя зубами и обзывая Алексеева всякими нехорошими словами, согласиться. Старлей даже почти не спорил, признавая правоту старшего товарища, но одновременно оставаясь при своем мнении, поскольку никакого иного выхода просто не видел. Или топать без гарантий успешного исхода «прогулки» туеву хучу километров по вражеским тылам, или решить проблему одним решительным броском. Тоже без каких бы то ни было гарантий, понятно, но зато с несколько более высокими шансами на успех.

Собственно, родившийся во время лесных побегушек план был прост и незамысловат. Поскольку партизанам после разгрома лагеря (запасная база, если она вообще имелась, скорее всего, тоже подверглась нападению – либо это произойдет в самое ближайшее время, поскольку ее координаты наверняка известны предателям) тупо некуда идти, нужно двинуться в сторону Новороссийска. Заодно убедив товарищей из второго отряда к ним присоединиться – по той же самой причине. Тихонечко подобраться поближе – и ударить в направлении Малой земли.

В том, что первая часть плана вполне реальна, морпех практически не сомневался – местность партизанам знакома, а все дороги и прочие лесные тропки немцам при всем желании не перекрыть – тупо не хватит сил и средств. Основная проблема крылась как раз во второй: для успешного прорыва на плацдарм категорически необходимо скоординировать действия с бойцами Куникова и Кузьмина, которые должны ударить навстречу. Одновременной атаки никакая оборона не выдержит, прорвется, будь она хоть голубой линией, хоть розовой, хоть серо-буро-малиновой в крапинку. Вот только для оной координации нужна надежная радиосвязь… и время, необходимое командованию с Большой земли, чтобы, во-первых, признать целесообразность подобной операции, и во-вторых, обеспечить огневую поддержку как минимум с воздуха, а в идеале еще и дальнобойной артиллерии. Учитывая, что собственной радиостанции у «кубанцев» не имелось, а добраться до лагеря «Ворона» в свете вновь открывшихся обстоятельств не представлялось возможным, и без того шитый белыми нитками план откровенно трещал по швам. Оставалось только каким-то образом исхитриться воспользоваться местным радиоузлом, который на станции наверняка имелся, скорее всего, даже не один… причем воспользоваться до того момента, как его окончательно разгромят народные мстители.

Зато сейчас, когда внезапно выяснилось, что на станции можно поживиться оружием с боеприпасами и даже кое-какой автобронетехникой, изначально авантюрный план внезапно заиграл новыми красками. До Новороссийска не столь уж и далеко, а танки с прочими автомашинами, как известно, движутся куда быстрее людей. Гитлеровцы, при всей их прозорливости и умении воевать, просто не ждут от партизан подобной наглости. Однозначно не ждут. Поскольку одно дело – пустить под откос эшелон или даже напасть на тыловую станцию, уйдя после акции в леса, и совершенно другое – составить колонну и рвануть напрямик, по дороге, ни от кого не скрываясь. Паника, как ни крути, будет та еще. И пока фрицы с прочими румынами поймут, что на самом деле происходит, имеется весьма неслабый шанс добраться до плацдарма.

При одном, мать его так, условии: если удастся связаться с нашими! Причем потребуются как минимум два радиосеанса: сперва доложить о происходящем, а затем получить конкретные указания, когда, где и как проламывать вражескую оборону. В том, что радиограмме поверят, сомнений не было: Шохин однозначно утверждал, что для подобного его полномочий хватит. Особенно учитывая недавно отправленный в столицу секретный пакет. В последнем Степан, собственно, нисколечко не сомневался: после того как их самолет пропал, не добравшись до Москвы, на самом верху просто не могли не зашевелиться. Ну, ежели, конечно, поверили переданным документам. Впрочем, даже если и не поверили, тоже должны были предпринять некоторые телодвижения – хотя бы просто ради того, чтобы выяснить, что за шутник такой обосновался на стратегически важном плацдарме, и поскорее этого самого юмориста прижать к ногтю, вывести в чисто поле да прислонить к стенке, дабы больше так не шутил.

Оставалась сущая мелочь, буквально пустячок: найти рабочую радиостанцию, передать шифрограмму и дождаться ответа…

К эшелону они подоспели вовремя – перебив немногочисленную охрану, партизаны еще только начали вскрывать двери вагонов, собираясь минировать состав. Вот и хорошо, теперь нужно аккуратненько привлечь к себе внимание, чтобы с ходу стрелять не начали. Укрывшись за сложенными штабелем шпалами, старлей с особистом с полминуты наблюдали. Пленные и присматривающий за ними Гускин рассредоточились вдоль полотна и залегли метрах в десяти – не хватало только спровоцировать партизан и устроить перестрелку.

Переглянувшись с контрразведчиком (Шохин разрешающе кивнул), Степан собрался было окликнуть ближайшего бойца, как… Откровенно говоря, морпех так и не понял, что заставило его внезапно отпихнуть капитана подальше за штабель, дернувшись следом. Видимо, нечто, замеченное периферическим зрением, но так и не осознанное разумом, – сработала исключительно подкорка с прочими рефлексами. А мгновение спустя вдоль эшелона хлестнула пулеметная очередь. Пули с сухим треском ударили, выбивая щепу, в крайний ряд шпал, фонтанчиками подбросили гравийную отсыпку пути, с искрами и визгом срикошетили от рельс и массивных колесных пар вагонов. Нескольких оказавшихся на директрисе огня партизан раскидало в стороны, остальные залегли, укрываясь под составом. А вот по самим вагонам фрицы не стреляли, поскольку прекрасно знали, что находится внутри. Патронам к стрелковке от шальной пули, понятно, никакого особого вреда не будет, но вот насчет боеприпасов к танковым пушкам подобной уверенности нет. Пороховые заряды в гильзах вполне могут и полыхнуть, вызвав неслабый пожар с последующей детонацией всего остального артиллерийского добра.

Откуда взялся этот пулемет, Алексеев понятия не имел – видимо, партизаны ухитрились прошляпить огневую точку. Стрелок же, не будь дураком, сразу пулять не стал, затаился, оценил обстановку, дождался удобного момента – и долбанул прицельной очередью. Подобравшихся с противоположной стороны пленных пулеметчик пока не видел, как и они его – для этого парням пришлось бы преодолеть метров пятнадцать открытого пространства. Степан мысленно хмыкнул: похоже, пришла пора и ему немного повоевать, а то засиделся он что-то без ратного-то дела. Гардероб сменил, помылся-отъелся, на моторной лодочке покатался, на самолетике полетал, по лесам погулял – можно сказать, в отпуске побывал. Отпуск, правда, вышел такой себе, экстремальный слегка, но пора и честь знать, поскольку войну никто не отменял…

– Видишь его? – жарко зашептал в самое ухо Шохин. – Может, партизаны сами справятся?

– Не, не справятся, он их из-под вагонов тупо не выпустит. А так да, вижу. Прикрой, если что, только наружу шибко не вылезай, он наше укрытие, хоть и самым краешком, но цепляет.

Скинув вещмешок, морпех перехватил поудобнее автомат и ужом вывернулся из-за штабеля. Судя по тому, что пулеметчик не стал вновь дырявить железнодорожное имущество, его поползновения никто не заметил. Выждав на всякий случай пару секунд, Степан поползновел… в смысле, пополз дальше, подбираясь к огневой точке на расстояние броска. Нет, не гранаты – просто броска, ножками. Тратить единственную «лимонку», предназначенную, как он и обещал контрразведчику, дабы не попасть живым в руки противника, он не собирался. Ну, по крайней мере, пока. И без нее справится, тут всех делов-то – доползти вон до тех сваленных как попало ржавых рельс, окончательно выпав из сектора наблюдения противника, и, высокопарно выражаясь, «привести к молчанию» фашистский пулемет.

Фыркнув про себя – «привести к молчанию», блин! И откуда только всплыло в памяти это выражение – «господин поручик, потрудитесь к утру привести батарею противника к полному молчанию»?! – Алексеев преодолел последние метры. Укрывшись за кривым, с намертво присохшей глиной рельсом, на миг выглянул, убеждаясь, что он на месте. До пулеметной позиции – метров пять. Ну, как позиции? Просто неглубокий окоп, обложенный оплывшими мешками с песком, предназначенный как раз на случай внезапного нападения. Расположенный, стоит признать, достаточно грамотно: можно держать под прицелом и запасные пути, и саму станцию, и прилегающий к ней участок местности, достаточно только пулемет вовремя разворачивать. Над верхним рядом мешков торчат две каски, наводчика и второго номера; дульный тормоз плюется частыми вспышками – МГ лупит недлинными, прицельными очередями – патроны фрицы экономят. Партизаны изредка огрызаются отдельными выстрелами, не представляющими для расчета особой опасности. Ну, вроде все что нужно высмотрел, можно работать? Да нужно, блин!

Метнувшись вперед, старлей перечеркнул спины пулеметчиков короткой очередью, по инерции кувыркнувшись вбок – не хватало только, чтобы свои подстрелили ненароком. Пулемет замолчал, задрав кверху курящийся дымом дырчатый кожух. Степан приподнялся, осматривая окоп поверх автоматного ствола. Нет, тут все в порядке, оба готовы, даже и контролить не нужно. Сполз вниз и, отпихнув плечом наводчика, осмотрел пулемет. Тоже нормально, целехонек, и перезаряжать не нужно – еще почти треть ленты осталась. А в углу еще и запасной короб с лентой на двести пятьдесят патронов стоит: повезло, богатый трофей, можно дальше воевать. Подняв над бруствером руку, морпех несколько раз широко махнул из стороны в сторону, подавая Шохину сигнал. И едва успел пригнуться, когда в мешок, подбросив фонтанчик мокрого, слежавшегося песка, ударила пуля. Прилетевшая, что характерно, вовсе не от эшелона, а откуда-то сзади. Еще парочка безопасно свистнула над самой головой. Стреляли одиночными, но достаточно прицельно: запоздай он буквально на долю мгновения, и кранты. Не понял, это еще что такое?!

Стащив с бруствера пулемет, Алексеев осмотрелся, практически сразу заметив метрах в тридцати несколько перебегавших с места на место фигурок, удачно подсвеченных одним из горящих станционных зданий. Ах, вон оно что… Похоже, подмога прибыла. Ладно, значит, придется немного задержаться. Рывком скинув под ноги один из мешков, старлей установив на его место «эмгэ» и дал пристрелочную очередь, привыкая к малознакомому оружию, из которого стрелял всего один раз, на разгромленном немецком аэродроме. Пулемет послушно лягнулся отдачей, щедро сыпанул под ноги стреляными гильзами. Попал ли он в кого, Алексеев не понял, но намек нападавшие истолковали правильно, мигом попадав на землю. Вот и лежите, патронов в ленте осталось всего ничего, а с перезарядкой определенно могут возникнуть проблемы. Поскольку самостоятельно Степан это чудо германской инженерной мысли ни разу не перезаряжал, хоть и видел, как это делают товарищи – вроде бы ничего сложного, даже проще, чем в привычном ПК…

Глава 11. Радиограммы

Железнодорожная станция, 15 февраля 1943 года

Минут через пять фрицы окончательно убедились, что лобовая атака ни к чему хорошему не приведет, и отступили. Последнему морпех был только рад, поскольку к этому времени патроны в ленте как раз закончились. Отступили, разумеется, не в полном составе – Степан все ж таки был не самым плохим пулеметчиком. Самостоятельно мучиться с перезарядкой не пришлось: к позиции, криками предупредив, чтоб не стрелял, подползли двое бывших пленных. Убедившись, что с трофейным «машингевером» бойцы знакомы, морпех передал им пулемет, в двух словах обрисовал боевую задачу («прикрывайте, пацаны, они вон примерно туда сдернули, так что следите внимательно, могут вернуться») и рванул обратно к эшелону, возле которого уже вовсю шли разгрузочные работы: партизаны вместе с пленными споро вытаскивали из вагонов ящики с оружием и боеприпасами, тут же их вскрывая и проводя быструю ревизию. – Цел? – быстро оглядев старшего лейтенанта, осведомился Шохин, с которым они столкнулись возле одной из платформ. – Молодец, я и не сомневался. Давай за мной, нужно найти командиров отрядов. А тут Гускин приглядит, я его за старшего оставил.

– Там как бы немножечко бой идет… – усомнился морской пехотинец, мотнув головой в сторону станции.

– С чего бы вдруг такая осторожность? – ухмыльнулся Сергей. – На тебя как-то не шибко похоже, ты ж у нас завсегда впереди с шашкой наголо, а позади хоть трава не расти. Да ладно, не хмурься, шучу я. Товарищи нас проводят. Пошли, времени в обрез. А время нам теперь ох как понадобится.

– Серега, а они вообще согласятся?

– Кто? – не оборачиваясь, спросил идущий первым особист. – Ардашев с Филимоновым?

– Ну да, кто ж еще?

– Согласятся, – безапелляционно ответил Шохин. – В крайнем случае приму командование, подобные полномочия у меня тоже имеются. Хотя и не хотелось бы, бойцы могут не понять. Так что я уж постараюсь убедить их прислушаться к нашему плану.

– К нашему? – с улыбкой хмыкнул Степан.

– Нашему, понятно, какому ж еще? – досадливо поморщился капитан. – Поскольку никакого другого все равно не имеется. Я тут еще раз все обдумал – прав ты, как ни странно. Если останутся – перебьют их, и нас вместе с ними. А так хоть какой-то шанс.

Догнав контрразведчика, Алексеев придержал его за плечо:

– Не какой-то, Серега, а достаточно серьезный. Знаешь, я тут еще кое-чего вспомнил – не было в боевой истории отряда «Ворон» сегодняшнего нападения на штабной эшелон, об этом после войны наверняка бы подробно написали – мол, крупный успех местного партизанского движения, все дела. Значит, что-то всерьез изменилось, как-то иначе пошло. Понимаешь?

Резко остановившись, Шохин, прищурившись, внимательно взглянул морпеху в глаза:

– Думаешь?

– Практически уверен. Мы уже что-то изменили в истории, и именно поэтому эти офицеры на сутки застряли на станции, попав под сегодняшний удар. А наш рейд к Новороссийску может еще больше изменить.

Контрразведчик медленно кивнул:

– Надеюсь, ты не ошибаешься, очень надеюсь. Все, пошли, вон наш провожатый. После поговорим…

Надолго бой не затянулся. Спустя полчаса последние фрицы, укрывшиеся в железнодорожных мастерских, сложили оружие; румыны же сдались еще раньше. И тех, и других уцелело совсем немного, меньше полутора десятков – с противником бойцы не церемонились, предпочитая уничтожать на месте, поскольку тактика партизанской войны взятия пленных не предусматривала. Четверых захваченных при штурме эшелона фашистских офицеров это, понятно, не касалось, поскольку изначально являлось частью поставленной командованием боевой задачи.

Собственно, на этом операция благополучно бы и завершилась… если бы не появившиеся «гости», с приходом которых все встало буквально с ног на голову…

Отыскать командиров отрядов оказалось не слишком сложно – непосредственно в бою они участия не принимали, координируя действия бойцов из импровизированного штаба, в качестве которого был выбран полуразрушенный во время недавней бомбардировки пакгауз, один из нескольких на территории станции.

Сказать, что майор Ардашев удивился внезапному появлению оставленного на базе старого товарища, значит не сказать ничего. Филимонов удивился ничуть не меньше, поскольку никак не ожидал увидеть в глубоком вражеском тылу одного из своих бывших кураторов, полгода назад занимавшихся организацией местного партизанского движения. Да еще и в подобном виде: взбудораженного боем, со сбитыми до крови костяшками правой руки, сползшей набок повязкой из нескольких туров грязного бинта на голове и с остро воняющим свежей пороховой гарью «ППШ» в руках – уже на подходе к заветному пакгаузу Шохин с морпехом и проводником практически лоб в лоб напоролись на троих гитлеровцев. Короткая перестрелка, плавно перешедшая в рукопашную, завершилась не в их пользу, но нервы фрицы потрепать успели.

А вот стоящего за спиной старого знакомца бойца с трофейным автоматом Филимонов раньше ни разу не видел, хоть опытным взглядом мигом определил, что тот отнюдь не простой красноармеец, а наверняка командир, скорее всего – тоже из органов.

На то, чтобы обрисовать ситуацию, Шохину хватило пяти минут.

Как и предполагал Степан, с ходу принимать предложение контрразведчика партизаны не спешили.

– Это как же так, товарищ капитан госбезопасности? – растерянно пробормотал Ардашев, переглянувшись с командиром «Ворона». – На базе ведь раненые остались и гражданские из местных. Неужто бросить их?

– Нет там уже ни раненых, ни гражданских, – тяжело вздохнул Сергей. – Каратели в живых никого не оставляют, будто сам не знаешь. Нет там уцелевших, Андреич, вообще никого нет. И лагеря вашего тоже больше не существует.

– Так это что ж, выходит, предательство значит? – закаменел лицом майор, зло играя желваками.

– Выходит, предательство, – кивнул особист. – Сдали вас с потрохами. Кто – тебе виднее, но с этим позже будем разбираться. Тщательнее нужно было с людьми работать, тщательнее. Где-то недоглядел, где-то бдительность потерял – и вот результат. Не о том сейчас речь.

– А с нами тогда как? – подал голос Филимонов, до сего момента не произнесший ни единого слова. – Значит, вы, товарищ капитан, говорите, что нам тоже обратно в лагерь ходу нет?

– Говорю. По моим данным, – последнее Шохин интонировал особо, безо всякого зазрения совести озвучив недавно услышанную от морпеха информацию, – среди ваших связных из станицы как минимум двое работают на фашистов. Так что координаты базы противнику или уже известны, или это произойдет в самое ближайшее время. Сам понимаешь, Николай Васильевич, возвращаться в лагерь – бессмысленный риск, и сам сгинешь, и бойцов своих погубишь. Если он еще вообще существует, лагерь этот. Вот и думай, я свое предложение сделал, но давить на вас не стану. И прямой приказ тоже отдавать не хочу – решение вы с товарищем майором сами должны принять, поскольку так правильно будет. Меня вы знаете лично, документы – те самые, в которых полномочия обозначены, – видели и даже в руках подержали. Вопрос, верите ли вы мне, очень на то надеюсь, не стоит?

– Да при чем тут «веришь – не веришь»?! – досадливо поморщился Филимонов; нахмурившийся Ардашев просто промолчал. – В нашем лагере тоже люди остались – с ними-то как поступить?

– Послать с полдесятка надежных и опытных бойцов, забрать или уничтожить радиостанцию и документы и вместе с остальными уходить на соединение с ближайшим отрядом партизанского куста, поскольку нас они догнать вряд ли успеют. Другого выхода в сложившейся ситуации не вижу.

Молча подпиравший стену пакгауза старлей в который раз подивился профессионализму контрразведчика, буквально несколькими фразами лишившего обоих командиров особого выбора. Или они принимают его предложение, тем самым перекладывая всю ответственность за последствия на самого Шохина, либо не принимают. И если отряды будут разгромлены карателями, как и произошло в реальности Степана, оказываются виновными в бессмысленной гибели бойцов. Третьего, как говорится, не дано, исключительно «или – или». Молодец, лично он так просто бы не сумел…

– Добро, Сергей Анатольевич, поступим по-твоему, – согласился Филимонов, снова переглянувшись с товарищем (майор Ардашев согласно кивнул). – Что от нас требуется, мы в целом поняли, давай обсудим детали? К слову, а товарища своего ты нам представить не желаешь?

– Желаю, – с заметным облегчением кивнул Шохин: профессионализм – профессионализмом, но и исключить варианта, что партизаны все ж таки решат рискнуть, поступив по-своему, он не мог. – Зовут Степаном, звание – старший лейтенант, доверяю как себе самому, поскольку товарищ в наших делах более чем опытный. А большего вам лучше не знать. Не из недоверия, понятно, а просто не знать. Так всем нам будет спокойнее.

– Понятно, – кивнул командир «Ворона». – Тогда другой вопрос: в том эшелоне – и на самом деле оружие с боеприпасами?

– Как минимум на батальон. И еще обмундирование, так что можем не только пленных, но и твоих бойцов в трофеи переодеть. Короче, товарищи командиры, давайте зря времени не терять, его у нас совсем немного осталось. Но в первую очередь обеспечьте мне радиосвязь – местный радиоузел ваши бойцы, надеюсь, еще не разнесли? Делайте что хотите, но я должен доложить моему командованию о происходящем!..

Радиограмма, категория «Воздух», без номера, расшифровка, 3.52 МСК

Совершил вынужденную посадку районе Молдаванское. Самолет уничтожен, экипаж погиб. Известный вам объект цел, находится при мне. Вышел на контакт партизанскими отрядами «Кубанский», «Ворон». Нахожусь районе Варениковской. Станица и железнодорожная станция захвачены силами партизан, взяты трофеи и пленные. Лагерь «Кубанского» разгромлен карателями, лагерь «Ворона», вероятно, тоже. Подозреваю наличие агентов противника среди местных. Ввиду вышеперечисленного принял решение объединить отряды и пробиваться плацдарму районе Станичка-Мысхако. Имею в распоряжении около полутора сотен бойцов, значительное количество трофейного оружия, униформы, боеприпасов, автомобили и бронетехнику в количестве четырех единиц. Предполагаю вероятность прорыва вражеской обороны указанном районе, расширение удерживаемого плацдарма при совместном ударе навстречу. Прошу поддержки и конкретных указаний места, времени атаки. В целях маскировки часть партизан переоденется немецкую, румынскую форму, опознавательный знак – бинт на левом рукаве, горизонтальная полоса белой краской на лобовой броне бронетехники. Жду ответ. Следующий сеанс – плюс два часа или по вашему усмотрению, этой частоте. Шохин. Конец связи.

Совершенно секретно

Капитану 3-го ранга Кузьмину, майору Куникову

1. Подготовить ударный отряд численностью до батальона, обеспечить оружием, амуницией, боеприпасами. Быть готовыми нанести удар по обороне противника северо-западнее Новороссийска, имея целью прорыв и соединение крупным партизанским отрядом. Огневую поддержку обеспечим оговоренным порядком, подробности, время, место атаки – следующими сеансами. Помощь для обороны плацдарма взамен задействованных в операции бойцов пришлем морем этой ночью, суда уже под погрузкой. При удачном стечении обстоятельств предполагаем расширение удерживаемого плацдарма. Успешное проведение операции будет высоко оценено командованием фронта, Ставкой.

2. Выслать тыл противника разведгруппу из числа наиболее подготовленных, знакомых местностью бойцов. Провести разведку, по возможности – войти в контакт партизанами, оказать помощь прорыве вражеской обороны указанном районе. Группу обеспечить надежной радиосвязью, средствами подачи световых сигналов, в т. ч. для координации действий авиации и артиллерии. Вступать в бой противником, обнаруживать себя до контакта партизанами запрещается, при невозможности последнего – скрытно вернуться на плацдарм.

3. Вместе с партизанами из немецкого тыла выходят известный вам старший лейтенант Алексеев, капитан ГБ Шохин, самолет которыми на борту совершил вынужденную посадку занятом противником районе. Всеми доступными способами обеспечить их возвращение на плацдарм, немедленную эвакуацию Геленджик. Подробности – секретным пакетом, катер нарочным отправлен, ожидайте.

Командующий Закавказским фронтом генерал армии И.В. Тюленев командующий Черноморской группой войск генерал-лейтенант И.Е. Петров.

В многочисленных прочитанных книгах Степан неоднократно встречал расхожее выражение, нужно, не нужно, используемое авторами: «поселок (город, общежитие, воинская часть, нужное подчеркнуть) напоминал разворошенный муравейник». Или, допустим, «гудел встревоженным пчелиным ульем». В реальности же все оказалось совершенно иначе, даже и близко не напоминая ни муравейник, ни улей. Несмотря на получасовую канонаду, способную разбудить даже безнадежно глухого, и множество подсветивших низкое небо рваными всполохами пожаров на станции и окраинах, станица словно вымерла – даже собаки не брехали, испуганно забившись куда подальше. Местные отнюдь не стремились немедленно выяснить, что происходит, благоразумно отсиживаясь по хатам и прочим подполам. Собственно, абсолютно правильное решение, поскольку прокатившийся по населенному пункту реальный, а не киношный бой не разбирает, гражданский ты или военный; погиб ты с оружием в руках или накрыло вместе с домочадцами в собственном доме, проломив стену случайным снарядом.

Обещанные старшим сержантом Федотовым грузовики оказались на месте – стояли себе тихонечко на территории бывшей поселковой МТС и кушать не просили. А в дополнение к ним обнаружилась еще и парочка хорошо знакомых Степану полугусеничных бронетранспортеров. Изначально бэтээров имелось три штуки, но один партизаны успели спалить, закидав гранатами в ответ на заработавший пулемет. Особого разочарования на сей счет Алексеев не испытал: по его прикидкам, захваченного транспорта должно было хватить для размещения всех бойцов – ну, плюс-минус, понятно. Кому-то придется потесниться, а кому-то – так и вовсе прокатиться десантом на «броне». Фрицы подобным макаром, понятно, практически не перемещаются, тем более по собственной территории, но и серьезных подозрений это вызвать не должно: десант в любом случае будет в немецких шинелях, благо тюков с трофейной формой полно, аж целых полвагона. Каски тоже найдутся, заберут у перебитых на станции фашистов. Лишь бы пешком никому топать не пришлось, иначе шансы на успешную реализацию плана, основной фишкой которого являлась именно скорость вкупе с прочей наглостью, серьезно понизятся.

Но главным трофеем, разумеется, стал двухосный Funkpanzerwagen[11] с рамочной антенной, высоко вынесенной над корпусом на четырех кронштейнах. Крошечный броневичок, несуразный и угловатый, с точки зрения морпеха, был откровенно уродлив. Но, судя по нескрываемой радости контрразведчика, свою функцию он выполнял отлично, что и подтвердилось, когда с помощью взятого в плен радиста удалось выйти в эфир. Нет, в здании местного железнодорожного вокзала имелся и стационарный радиоузел, вот только после стремительного партизанского удара он, мягко говоря, уже ничем помочь не мог: заброшенная в окно оборонительная граната в доли мгновения перевела радиостанцию в абсолютно неремонтируемое состояние.

С бронетехникой все тоже срослось нормально… ну, почти. Пленным понадобилось меньше часа, чтобы соорудить из шпал импровизированный разгрузочный пандус, сведя с платформ танки и самоходку. Да и партизаны помогли – и шпалы таскали, и боеприпасы перегружали, благо людей хватало. Сложности начались, когда встал вопрос об экипажах. Механики-водители имелись – двое танкистов и старший сержант Гускин, до войны успевший поработать трактористом. О том, что осназовец боялся танков, морпех отлично помнил, поскольку сам же Леха и рассказывал, еще там, в районе Нижнебаканской. Но когда дошло до дела, неожиданно выяснилось, что боялся он их, исключительно находясь снаружи. Внутри страх, как ни странно, уходил – эдакий вот парадокс, причудливый выверт сознания. Четвертым мехводом стал еще один бывший тракторист из числа ушедших с партизанами станичников. Зато с артиллеристами, способными управиться с башенными орудиями, сразу же возник серьезный напряг – их просто не было, буквально ни одного.

Уловив суть проблемы, старлей с подачи контрразведчика, вместе с Гускиным занимавшийся матчастью (чем занимался сам Шохин, Степан понятия не имел, подозревая, что после отправки радиограммы он вместе с командирами отрядов или засел за вдумчивое изучение карт местности, прокладывая маршрут, или отправился в станицу решать какие-то свои вопросы), немедленно разыскал летуна:

– Значит, так, товарищ старший сержант, ставлю боевую задачу: в наличии четыре единицы бронетехники и два профессиональных танкиста, которые не только рычаги ворочать обучены, но и кое-какое понятие насчет вооружения имеют. За полчаса, максимум час сформировать экипажи из твоих ребят и обучить их азам танкистского дела – как башней крутить, куда унитар пихать и как на спуск жать. Если еще и с прицелами худо-бедно разберутся, совсем хорошо. Мне тоже пусть покажут, думаю, пойму что к чему, вроде бы не совсем дурак. Снайперской стрельбы от них никто не ждет, лишь бы в направлении противника пальнуть сумели да друг в дружку не попали. Командирами головных танков пойдем мы с тобой, кого поставишь на третий и самоходку – сам решай, тебе виднее, ты своих людей лучше знаешь. Задача понятна? Вопросы?

– Так точно, понятна, – тяжело вздохнул Федотов. – Вопросов не имею, разрешите выполнять?

– Не вздыхай, летун, не вздыхай – нужно, сам понимаешь! Если бы мы не танки, а самолеты захватили, твоя задача б в разы усложнилась, согласись? Ржешь? Вот именно. Выполняй, время пошло…

Спустя полтора часа из Варениковской выдвинулась армейская колонна, с точки зрения не посвященного в некоторые подробности стороннего наблюдателя, ничем не отличающаяся от любой другой колонны перемещающихся по оккупированной территории фашистских войск. Выдерживающий положенную дистанцию – а то вдруг партизаны коварно нападут? – мотоцикл передового дозора впереди, следом бронетранспортер, над бортом которого торчат каски десанта, три танка, самоходка, машина радиосвязи, грузовики с пехотой и замыкающий бронетранспортер, сторожко ощетинившийся по сторонам стволами пулеметов. Достаточно серьезная силища, видимо, передислоцирующаяся куда-то в район Новороссийска, где наглые русские, попирая нормы ведения цивилизованной войны, все еще удерживают крохотный плацдарм на самом берегу, с непонятным продвинутым европейцам упорством не позволяя сбросить себя в море. Ну, да ничего, вот доедет эта самая силища до Станички, да как задаст жару большевикам – мало не покажется!

Или не задаст. Или задаст, но вовсе не большевикам…

Торчащий в башенном люке, словно прыщ на известном месте, Степан чувствовал себя крайне неуютно. Как-то уж так вышло, что на танках ему раньше покататься не довелось, тем более немецких, времен давным-давно прошедшей войны. Да еще и в качестве командира боевой машины – с последним Шохин, хоть и нехотя, вынужден был согласиться. Три танка и самоходка, при всей неопытности набранных с миру по нитке экипажей, представляли серьезную силу и в случае чего должны были оказать артиллерийскую поддержку. И командовать оной силой должен все-таки офицер. Танкист, не танкист – второй вопрос, но офицер. Единственное, что контрразведчик все же решительно переиграл – головной «четверкой» командовал майор Ардашев. Тоже ни разу не танкист, прошедший и Халхин-Гол, и зимнюю войну исключительно в пехоте, но все же куда более опытный в подобных делах, нежели морпех. Машина старлея шла второй. Следом двигались третий панцер и САУ.

Что же до самого танка? Ну, вот не нравился он Степану, и все тут! Вроде и ехал достаточно мягко – не привычная «восьмидесятка», понятно, и даже не бээмпэшка, но вполне терпимо, не зря фрицы с балансирными тележками подвески заморачивались, – и места внутри достаточно, и даже с пушкой удалось более-менее разобраться, но все равно не нравился! Или все дело в том, что этот Pz-IV оказался точной копией того, который он собственноручно спалил, едва при этом не отправившись в лучший мир, в Станичке? И перед глазами едва ли не против воли встают недавние воспоминания: вздыбленные взрывом «Ворошиловского килограмма» решетки МТО (вон они, решетки эти самые, буквально в метре за спиной), сквозь которые вырываются клубы подсвеченного горящим бензином жирного черного дыма. А следом – подброшенная внутренней детонацией угловатая башня и кувыркающиеся в воздухе крышки выбитых ударной волной люков, за одну из которых он сейчас как раз и держится…

Сморгнув, Алексеев раздраженно потряс головой: блин, что за чушь в башку лезет?! С чего бы вдруг? Сильно впечатлительным ни с того ни с сего стал? Хреново, ежели так – в его деле подобное однозначно противопоказано. Начнет сомневаться, комплексовать – все, пиши пропало, и сам погибнет, и боевых товарищей подведет.

В наушниках щелкнуло, и, отвлекая от невеселых мыслей, раздался искаженный помехами голос майора Ардашева:

– «Второй», здесь «Первый», внимание. Приближаемся к станице, боевая готовность. Действовать согласно плану, со связи не уходить, слушать команды.

– Понял, «Первый», выполняю.

Спустившись в башню, Степан пихнул в плечо заряжающего, с непривычки закемарившего в душном тепле боевого отделения:

– Подъем, боец! Просыпайся, возможно, немного пострелять придется. Снаряды не перепутаешь? Помнишь, чем осколочный от противотанкового отличается?

– Никак нет, тарщ командир, помню, что показывали, – вскинулся тот, сонно хлопая глазами. – Ужо заряжать?

– Рано пока. Но если начнется, не медли и мне не мешай, когда пушку наводить стану. И это, боковой люк со своей стороны открой да гильзы стреляные сразу наружу выкидывай, – добавил морпех, вспомнив прочитанные в его времени воспоминания ветеранов: иди знай, как у фрицев с вентиляцией и работает ли она вообще? В смысле, включена ли? Танкисты из них те еще, только угореть по собственной глупости не хватало.

– А это-то зачем? – окончательно проснувшись, искренне заинтересовался бывший пленный, возясь с замком двустворчатого бортового люка.

– Чтоб дыма не надышаться и сознание не потерять, вот зачем! Все, вспоминай матчасть, я пока наверху посижу, понаблюдаю. Смотри только снова не задрыхни, иначе самого себя проспишь да и всех нас заодно…

Снова высунувшись из башни, морпех поправил сползшую набок от удара о закраину люка немецкую каску. Привычных танкошлемов у фрицев, к его несказанному удивлению, не имелось – как выяснилось, вместо них использовались либо уже отмененные к этому времени береты, либо самые обычные пилотки, поверх которых надевались наушники. Нет, это Степан не информацией из будущего в очередной раз воспользовался – один из танкистов, когда орудийным прицелом пользоваться обучал, пояснил. Поначалу старлей хотел просто остаться во флотской ушанке – кто там в темноте разглядит? Зато и удобно, и тепло, и от ударов башкой об броню защищает, поскольку Леха Гускин, вполне возможно, до войны был прекрасным трактористом, но вот с танком он пока что управлялся, мягко говоря, так себе. При движении по прямой все шло вполне нормально, а вот на поворотах или при переключении скорости мотало – мама не горюй. Но по здравому размышлению передумал: вот как раз из-за подобных мелочей – «кто там в темноте разглядит» – все проблемы и начинаются. Найдется кто-то излишне глазастый, заметит явное несоответствие в облике торчащего из люка панцермана, всполошится раньше времени – и привет.

Устроившись поудобнее, Степан поднял к глазам бинокль (с оптикой после разгрома штабного эшелона проблем больше не было), пытаясь высмотреть впереди окраины поселка…

Глава 12. Посыльный

Станица Гостагаевская, 15 февраля 1943 года

Почему поехали через достаточно крупную по местным меркам станицу, хоть изначально собирались пользоваться второстепенными дорогами? Во-первых, после вдумчивой работы с картами и консультации с партизанами выяснилось, что подходящих дорог не столь уж и много, скорее даже наоборот – мало. А во-вторых, в общих чертах прикидывая план прорыва, Степан никак не предполагал наличия целой колонны аж из одиннадцати единиц автобронетехники, которая, по вполне объективным причинам, не по всякой дороге и пройдет. Встретится на пути глубокий овраг или размывший шоссе полноводный ручей – и все, приехали. Танк, а тем паче грузовик – не запряженная лошадкой телега, ручками на противоположную сторону не перекатишь. Придется или импровизированный мост, теряя драгоценное время, строить, или искать обходной путь – а попробуй разверни колонну на узкой лесной грунтовке! Местная география вообще практически не предполагает использование тех же танков вдали от дорог, где они попросту не пройдут. Отчасти именно поэтому в его времени фашистскую оборону и прорывали со столь ожесточенными и тяжелыми боями – просто не было возможности массированного применения бронетанковых сил и быстрого маневра крупными соединениями…

Вот потому-то и приняли решение до Гостагаевской двигаться по магистральному шоссе, напрямую соединявшему Варениковскую с Анапой, а уж дальше действовать по обстоятельствам, благо после станицы дело с окольными дорогами обстояло несколько лучше. Поскольку до рассвета еще оставалась пара часов, поселок планировалось миновать затемно. Наглость, понятно, второе счастье, но исключительно до определенного предела – поездка по светлому времени могла закончиться серьезным боем буквально на первом же посту фельджандармерии. Собственно, через саму станицу ехать и не собирались. На северной окраине от большака, как иногда называли в этих краях главную дорогу, отходил на юго-восток подходящий проселок, судя по картам, вполне пригодный для их целей. Главное, беспрепятственно до него добраться, не всполошив ненароком местный гарнизон…

Рассмотреть впереди ничего не удавалось – раскинувшийся в полукилометре впереди населенный пункт вполне ожидаемо оказался погружен в темноту – и морпех опустил бинокль, от нечего делать вспоминая их отъезд из Варениковской.

Колонну сформировали быстро – с водителями, в отличие от мехводов, проблем не возникло. Да и местные железнодорожники, трое из которых решили уходить вместе с партизанами, помогли. Разобрались с трофейным оружием, загрузили в кузова боеприпасы. Все, что нельзя было забрать с собой, подожгли вместе с вагонами, заодно взорвав в нескольких местах подъездные пути и обе стрелки, и выведя из строя отогнанный для технического обслуживания паровоз. Шохина старлей все это время не видел, и чем тот занимался, не знал. Контрразведчик появился перед самым выездом, и не один, а с двумя пленными станичниками, конвоируемыми мрачными партизанами. Судя по весьма помятому виду, предварительную «беседу» с ними уже провели, после чего связали руки в положении за спиной и зачем-то притащили сюда.

Заметив вялый (поскольку и без того хлопот хватало) интерес Алексеева, капитан госбезопасности пояснил, не дожидаясь вопросов:

– С нами поедут. Догадываешься, кто такие?

– Догадываюсь, – равнодушно кивнул Степан, без особого любопытства разглядывая окровавленные, избитые лица. – Те самые, что лагерь фрицам сдали?

– Они самые. Предатели, мать их! – Обычно сдержанный особист добавил несколько весьма нелитературных выражений. – Сознались уже, заодно и подельничков своих с потрохами сдали! Жаль, не местные, из соседней станицы, никак не арестуешь. Ну да ничего, имена-фамилии теперь известны, никуда не денутся. Кстати, прав ты оказался, про лагерь «Ворона» фашисты и на самом деле уже знают. Вовремя мы Филимонова уговорили с нами уходить, иначе прямиком в засаду бы и угодил.

– Так, а их-то с собой зачем тащить, коль вина доказана? – искренне удивился морпех. – Расстрелять – и все дела.

– То есть как это зачем?! – возмущенно вскинулся Шохин. – Расстрелять, ага! Слишком легко! Нет уж, их по всей строгости закона судить будут. Так, чтобы весь край узнал, вся страна, чтобы фотографии в газетах! Да и поработать с ними еще требуется, наверняка многое не рассказали, утаили. Ничего, отправим на «большую землю», мои товарищи с ними разберутся. А ты – расстрелять.

– Как знаешь, – пожал плечами Степан. – Лишь бы не сбежали по дороге.

– Не сбегут, – недобро прищурился особист. – Уж это я тебе гарантирую. Не дадут им товарищи сбежать, – Сергей кивнул в сторону конвоиров. – Я их и так еле-еле отбил, не позволил на месте порешить. Так что не сбегут, не переживай!

– Да я как-то и не переживаю, знаешь, – хмыкнул Алексеев. – Ладно, потопал я к своим танкистам, минут через десять нужно отчаливать.

– Ага, давай, – согласился контрразведчик. – Только ты это, поосторожнее там, хорошо? Я ведь, сам понимаешь, вообще права не имею тебя отпускать, постоянно должен рядом находиться. Да только как? Не в танк же следом лезть – пользы там от меня, как с козла молока, только мешать стану.

– Понимаю, – кивнул Алексеев. – Не переживайте, тарщ капитан, ничего со мной не сделается. Да и Лешка присмотрит, вы ж не просто так его в мой экипаж мехводом назначили. Собственно, я и не против, сработались мы с ним, грамотный парнишка. Короче, нормально все будет. Вы, главное, сами тоже поостерегитесь, меня хоть броня прикрывает, а вам в этом радиофицированном тарантасе любая пуля опасна.

– Не каркай! – с досадой буркнул Шохин. – Нормальный броневик, только уж больно тесный. Да и вообще, куда мне от радиостанции? Сеанс через полтора часа, а без него мы, сам понимаешь, словно слепые кутята тыкаться станем. Все, исчезни с моих глаз!

Степан и исчез. А потом еще и уехал, на трофейном танке. Из башни которого сейчас и торчал, словно прыщ… впрочем, об этом уже говорилось выше…

В наушниках снова раздался голос Ардашева:

– «Первый» – всем номерам. Дозор прошел развилку, на посту не остановили. Продолжаем движение. Скорость не снижать, в люках не торчать, слушать команды.

Спустившись в боевое отделение, старлей облегченно выдохнул: что ж, пока все идет на удивление неплохо. По крайней мере, сразу останавливать колонну обосновавшиеся на развилке фельджандармы не стали. То ли дрыхнут – до рассвета совсем ничего осталось, самое сонное время, – то ли просто идущая в направлении фронта бронетехника с пехотой не вызвала у них никаких подозрений. Впрочем, первое – вряд ли, растянувшуюся на добрых двести метров лягающую траками и ревущую моторами колонну только мертвый проспит. Просто не стали связываться, поскольку даже в страшном сне не могли представить, что внутри идущих по своей территории грузовиков и танков окажутся русские. А так? Колонна как колонна, одна из многих подобных. Главное, что движется в правильном направлении, в сторону фронта. Так что незачем и напрягаться: ночной рейд – далеко не сахар, старшие офицеры наверняка на взводе от усталости, а конфликты никому не нужны. Вот если б они в станицу свернули, тогда да, могли возникнуть вопросы…

Степан наблюдал за происходящим через приоткрытую и прихваченную ремнем (тоже танкисты подсказали, посоветовав в бою намертво не запираться) створку бокового люка. Никакого риска в этом не было: свет в башне выключен, так что снаружи его никак не заметишь. Вдалеке проплыли смутно различимые на фоне серого предрассветного неба крыши крайних поселковых домов, далекое пятнышко горящего фонаря, мелькнул придорожный столб – станица была электрифицирована.

Танк чуть притормозил, неуклюже, несколькими рывками подворачивая влево – значит, проходят развилку. Звук двигателя, до того ровный, изменился, что-то визгливо проскрежетало, и Алексеев похолодел. Твою ж мать, только не это! Если Гускин сейчас не справится с управлением, запорет движок и остановится – все, пиши пропало! Какими бы нелюбопытными ни оказались местные военные «гайцы», к заглохшему танку они уж точно подойдут – даже не помощь (какую, блин?!) предложить, а тупо от нечего делать. А из всего их экипажа по-немецки кое-как шпрехает только осназовец, которому из танка уж точно вылезать противопоказано. Зато командиру машины в подобной ситуации высунуться из башни, просто проявляя уважение к камрадам, точно положено. Ну, и чего оный Panzerkommandant[12] им скажет? «Гутен морген, Гитлер капут, хэндэ хох, капитулирен, швайне, их наме Штирлиц?». Значит, придется фрицев срочно валить, и уходить… ну, не с боем, понятно – для того чтобы раскатать этот пост, и минуты не потребуется, – но с шумом. Даже если старлей и отработает без стрельбы, все равно придется заметать следы – а как, собственно? Забирать трупы перебитых фельдгаишников с собой, на броню? Ну, как вариант…

Только ведь где-то неподалеку практически наверняка еще и армейский пост имеется, как минимум при пулемете и полевом телефоне – навроде того, что едва не стоил морпеху жизни неделю назад, на выезде из Абрау-Дюрсо, где он познакомился с младшим лейтенантом Науменковым и встретил старых товарищей. Если там заметят непонятную движуху на шоссе, однозначно попрутся выяснять, в чем дело. И вот тогда-то без шума уже точно не обойдешься…

Дернувшись еще разок, танк снова ускорился, выравниваясь и набирая скорость. Морпех с облегчением выдохнул: справился-таки Леха, молодчина! Теперь лишь бы мехвод самоходки не сплоховал, поскольку за фрикционами первого и третьего танков сидели профессиональные танкисты. Но второй бывший тракторист тоже не подвел, и колонна продолжила движение. Вроде все? Первую проверку прошли, не вызвав подозрений – если так пойдет и дальше, до рассвета успеют свернуть, куда планировалось. Хотя какая там, на фиг, «проверка»? Так, мелочь. Основные проблемы начнутся засветло, и воевать в любом случае придется.

Отвернувшись от башенного люка, Степан встретился взглядом с широко распахнутыми глазами заряжающего, сжимающего в руках – аж костяшки пальцев от напряжения побелели – его собственный автомат. Направленный, что характерно, прямо морпеху в грудь. Припомнив, как его зовут (заряжающего, в смысле, а не автомат), старлей мягко забрал оружие, мельком убедившись, что снять «машиненпистоль» с предохранителя тот не удосужился – или просто не знал, как это сделать:

– Егор, ты это чего? В кого стрелять собрался, боец? В меня, что ль?

– Н… никак нет, – стушевался тот. – Просто, как танк дергаться стал, решил – все, заглохнем. А я в плен к этим сволочам второй раз не пойду, лучше в бою погибнуть!

Рывком притянув к себе бывшего пленного, Алексеев зло зашептал в ухо:

– Значит, так, слушай и запоминай, повторять не стану. В плен я тоже не собираюсь, но твоя задача была пушку перезаряжать, ежели в бой ввяжемся. А ты ее не выполнил, ты оружие на своего командира направил. А если б стрельнул ненароком? Догадываешься, как подобное называется? Или подсказать?

– Виноват… – всхлипнул тот, вытирая грязной ладонью выступившие против воли слезы. – Не подумавши я, тарщ старший лейтенант, больше не повторится… готов понести наказание…

Нахмурившись («лишь бы не перегнуть, парнишка и без того натерпелся – хорошо, за автомат схватился, а не за трофейные гранаты, вон они, целая сумка»), Алексеев кивнул:

– Понести он готов… бабы несут, если не предохраняются. Значит, так, про плен – забыть, ты уже несколько часов, как снова полноценный боец Красной армии! Уяснил? А насчет остального? Считай, ничего не было. Ну, успокоился?

– Так точно, уяснил и успокоился.

– Вот и добренько, значит, еще повоюем. Но за проявленную бдительность – хвалю. А вот за неверную оценку боевой обстановки – как раз наоборот, выношу устное порицание. Кстати, коль уж ты воевать собрался, автомат нужно с предохранителя снимать, он без этого, видишь ли, стрелять не станет. Вот так, гляди… Не понял, это еще что за фигня?

Последнее, понятно, относилось вовсе не к облегченно выдохнувшему заряжающему, а к доносящимся снаружи резким звукам, слышимым даже сквозь гул танкового двигателя.

– Так это, сигналит кто-то, тарщ старший лейтенант, – бесхитростно подсказал Егор. – Бибикает. Видать, пропустить просит, на обгон идет.

– Вот то-то и оно, – мрачно буркнул себе под нос Алексеев, стягивая с головы каску. – А у них тут такой трафик, мать его за ногу, что и не протолкнешься, не разъедешься. Особенно по ночам. Если что, подашь автомат, с предохранителя я его снял, так что аккуратно.

Заряжающий с готовностью закивал, даже позабыв спросить, что означает непонятное слово «трафик».

Откинув створку командирского люка, морпех без особой опаски высунулся из башни и осмотрелся: от поста они отъехали уже прилично, метров на сто пятьдесят, так что никто не разглядит, есть у него штатная панцерпилотка под наушниками или нет. А вообще, перемудрили они что-то с головными уборами – точнее, «недомудрили». Стоило ради маскировки прихватить с собой первую попавшуюся фуражку – в кинохронике Степан не раз видел, как командиры немецких панцеров торчат из люков как раз таки в фуражках, поверх которых, безжалостно сминая тулью, надет обруч наушников. Помнится, он еще удивлялся, отчего так, а не в нормальных шлемофонах. А оно вон как вышло – нету у них танкошлемов, отсутствуют как класс…

Со стороны развилки двигался, постепенно нагоняя колонну, легковой автомобиль, шофер которого практически непрерывно давил на клаксон, пытаясь перекричать рев десятка куда как более мощных моторов. Намек был вполне понятен – их просили остановиться. И вряд ли это как-то связано с оставленным за кормой постом фельджандармерии.

– Всем номерам – остановка, – прорезался в наушниках голос Ардашева. – Приказ «Главного» (это был позывной контрразведчика). Двигатели не глушить, машины не покидать, быть готовым уничтожить противника, ждать приказа. «Второй», тебя вижу, оставайся на месте, наблюдай.

Легковушка, объехав по обочине замыкающий бэтээр и грузовики, притормозила возле радиомашины. Партизаны, и те, кто переобмундировался в трофейную форму, и те, кто остался в своей одежде, дисциплинированно сидели под наглухо зачехленными тентами и ждали сигнала к атаке – ситуация с внезапной остановкой была оговорена заранее.

Из броневичка, согнувшись в три погибели, выбрался Шохин, переодетый в немецкого полковника. Лениво оглядевшись (еду себе по делам, понимаете ли, а тут появляются всякие разные, сигналят почем зря, приказ вышестоящего командования выполнять мешают), охлопал о колено фуражку, надел на голову, заученным жестом убедившись, что кокарда находится точно на уровне переносицы. И китель с заправленными в начищенные сапоги галифе, и расстегнутая шинель сидели на нем как влитые – Степан аж залюбовался. Да и ведет себя полностью в соответствии с отыгрываемой ролью. Старлей даже вздохнул завистливо: вот он, настоящий профессионализм! То самое мастерство, которое, согласно народному выражению, не пропьешь. Куда там ему самому. Ну, натянет он фрицевское фельдграу, подгонит по фигуре, ремни, где требуется, подтянет – и что? Сумеет он так сыграть? Хренушки, спалится в первые же мгновения…

Единственным, что несколько выбивалось из общей картины, был намотанный на шею белый шелковый шарф: капитан госбезопасности все-таки не настолько полагался на свое знание языка, чтобы не подстраховаться. Зато не подкопаешься: простудился Herr Oberst, горло, понимаете ли, болит. Оттого и голос такой хриплый, и с акцентом никак не определишься – то ли есть оный акцент, то ли нет его.

В ответ на появление лжеполковника из «Опеля» вылез фриц куда как менее презентабельного вида – помятый какой-то, что ли? Зиганув Шохину – контрразведчик вальяжно ответил тем же, – о чем-то торопливо заговорил, возбужденно размахивая руками. Особист молча слушал, периодически вставляя несколько фраз, а в конце разговора неожиданно сделал приглашающий жест в направлении своего радиофицированного бронеуродца. Поколебавшись несколько секунд, гитлеровец кивнул, соглашаясь, коротко переговорил с водителем и, вытащив из салона пухлый кожаный портфель, двинул следом за контрразведчиком.

Если бы Алексеев присутствовал при разговоре и понимал немецкий язык, он бы услышал примерно следующее:

– Доброе утро, господин полковник! Майор Винтергальтер, сто двадцать пятая пехотная дивизия. Насколько я понимаю, ваша колонна движется в направлении Новороссийска?

– Полковник Вагнер, – назвал фамилию прежнего владельца формы Шохин. Кем был этот самый оберст, один из четверых захваченных при штурме эшелона пленных, он выяснить не успел – просто времени не было. Нехорошо, понятно, но кто ж знал, что их вот так внезапно остановят? Хоть переодеться догадался, как чувствовал, что может понадобиться.

И добавил, равнодушно пожав плечами:

– Возможно, мы едем именно в этом направлении, а возможно, и нет. Сами понимаете, господин майор, я вовсе не обязан раскрывать вам данную информацию. Почему вы попросили остановиться? У вас какие-то проблемы?

– Именно так, господин полковник! – зачастил тот. – Везу в штаб дивизии документы особой важности. Я должен был добраться туда еще вчерашним вечером, но, к сожалению, бронетранспортер сопровождения сломался, серьезные проблемы с мотором, пришлось заночевать в этом поселке. Хотел выехать перед рассветом, но передвигаться без охраны небезопасно, в районе действуют русские партизаны, а тут весьма кстати подвернулась ваша колонна.

– Вы хотите присоединиться к нам? – проявляя «чудеса догадливости», с деланым равнодушием в голосе осведомился особист. Чего ему стоило это равнодушие, знал лишь он сам.

– Так точно, господин полковник! Полагаю, в вашей компании ни мне, ни документам ничего не угрожает. Напасть на вас не рискнут даже все окрестные бандиты вместе взятые!

– Вообще-то, я не имею права включать в состав колонны посторонние транспортные средства… – задумчиво сообщил особист, глядя сквозь собеседника.

– Но это крайне важно! – заволновался Винтергальтер. – Это касается нашего будущего наступления на захваченный русскими прибрежный плацдарм! Документы и карты ждут в штабе дивизии!

– И будут весьма недовольны случившейся по вашей вине задержкой, – с усмешкой докончил лжеполковник, весьма правдоподобно хрипло закашлявшись. – Хорошо, я помогу вам добраться до места – в конце концов, мы делаем общее дело. Ваш автомобиль может ехать следом за моей бронемашиной. Но лично вам я категорически советую пересесть ко мне.

– Благодарю, господин полковник! – расслабился майор. – Но к чему мне стеснять вас? Я прекрасно знаю, как тесно внутри, поэтому, наоборот, приглашаю к себе.

– Вы не поняли, майор, – усмехнулся Сергей. – Точнее, просто не в курсе последних новостей. Знаете, что произошло сегодняшней ночью в Варениковской?

– Нет, даже не в курсе, где это…

– Совсем неподалеку, меньше десяти километров. Буквально несколько часов назад партизаны разгромили и дотла сожгли железнодорожную станцию, перебив расквартированный там гарнизон и уничтожив два воинских эшелона, в том числе тот, в котором возвращались на фронт наши доблестные офицеры и их румынские камрады. Не выжил никто. Теперь понимаете, почему я предложил вам ехать в бронеавтомобиле? Эти бандиты прячутся где-то тут, в этих лесах и оврагах. Ваш автомобиль – никудышная защита от русских пуль, поверьте. За броней все-таки немного надежнее. Да и танкисты прикроют, поскольку знают, где едет их командир. Решайте, только быстро, я и так задержался из-за вас.

– В таком случае я, безусловно, принимаю ваше предложение! Одну секунду, только предупрежу шофера и сопровождающего и заберу портфель.

Дождавшись, пока майор с труднопроизносимой фамилией отдаст необходимые приказания, Шохин гостеприимно распахнул перед ним бронедверцу. Убедившись, что водитель «Опеля» дисциплинированно завел мотор, собираясь вклиниться между радиомашиной и первым из грузовиков, особист полез следом за немецким офицером. Подумав при этом, что авантюрный до невозможности план Алексеева, очень на то похоже, начинает приносить первые плоды. По крайней мере, ни про какое планируемое немцами наступление в районе Мысхако советская разведка не знала. И если в портфеле случайного попутчика и на самом деле окажутся именно те документы, о которых Сергей думает, то через час ему определенно будет о чем доложить в Москву…

Забравшись в тесную рубку бронеавтомобиля, Винтергальтер на миг замешкался, заметив на боковом сиденье ухмыляющегося Филимонова. В отличие от особиста бывший начальник Варениковского райотдела НКВД переодеваться в трофейную форму не стал, оставшись в своей одежде. Впрочем, всерьез удивиться майор просто не успел: на затылок обрушился пудовый кулак Шохина, мгновенно переведя его в бессознательное состояние. Бил Шохин умело и расчетливо, как учили на спецкурсе – не хватало только по собственной глупости угробить столь ценного пленного! Николай Васильевич подхватил обмякшее тело, пристроив на полу рядом с собой. Вытащил из кобуры пистолет, привычно охлопал в поисках скрытого оружия. Аккуратно отложил в сторону кожаный портфель с двумя блестящими застежками на ремнях:

– Ну, ты артист, Анатольич! Я, правда, не все понял, с немецким у меня, сам знаешь, не ахти, но суть в целом уловил. Как сыграл, как сыграл! В кино тебе сниматься нужно, ей-ей! Вот закончим войну, станешь ихних херов-охфицеров играть, поскольку теперь уж не привыкать.

– Да пошел ты, Васильич, сам знаешь куда, – беззлобно ругнулся контрразведчик. – Руки ему ремнем стяни, на всякий пожарный. И не мешай пока, гляну, стоило ли оно того.

Натянув наушники, вышел на волну колонны:

– Здесь «Главный», всем номерам. Продолжаем движение. Вперед.

И, щелкнув замками, раскрыл вожделенный портфель…

Капитану ГБ Шохину. Ваше предложение принято. Продолжайте движение выбранном направлении. Готовим теплую встречу. Помощь воздуха, артиллерии обещаем. По приближении плацдарму выйти на контакт высланной разведгруппой, получить указания и информацию спецпакетом. При невозможности – действовать самостоятельно. Ориентировочное место встречи уточним, подробности следующим сеансом, плюс два часа этой частоте. Командование плацдарма в курсе, готовятся. Удачи. «Центр». Конец связи.

«Центр», благодарю. Имею сведения чрезвычайной важности. Ближайшее время, 17–18 февраля, противник готовит наступление на плацдарм районе Станички, цемзавода силами 125-й немецкой пехотной дивизии, 10-й румынской пехотной дивизии. Карты направлением ударов, подробностями при мне. Прошу принять к сведению. Шохин. Конец связи.

Капитану ГБ Шохину. Благодарим, важная информация принята сведению. Внесем коррективы первоначальный план. Остальное без изменений, ждите встречу разведгруппой. «Центр». Конец связи.

Глава 13. Разговоры

Малая земля, 15 февраля 1943 года

– Вот такие дела, старшина, – закончил рассказ капитан третьего ранга Кузьмин, бросив поверх расстеленной на столе карты карандаш. – Так что собирай бойцов, готовьте оружие, получайте боеприпасы и сухпаи – и вперед. Выход через полтора часа, покуда еще совсем не рассвело и туман по низинам лежит, больше времени дать никак не могу. «Тропинку» на ту сторону вам обеспечат и фрицев отвлекут. Если вдруг чего недостает – прямо сейчас пиши список, я подмахну, получишь все сполна. Нового радиста тоже пришлю, познакомитесь перед выходом. Вопросы?

Левчук неопределенно пожал плечами, шумно отхлебнув из кружки дегтярно-черного, сладкого до приторности чая. Чай у бывшего комбата 142-го отдельного батальона морской пехоты, а ныне – первого заместителя командующего обороной плацдарма, был отличный, крепкий да ароматный. Жаль только, что простыл совсем.

– Старшина, чего молчишь? – нахмурился Кузьмин. – Или вопросов не имеешь? Так ни за что не поверю, извини. Давай излагай, о чем еще узнать хочешь? Ситуация нынче такова, что никаких секретов от тебя не имеется. Да и от бойцов твоих тоже.

– Почему именно я?

– А то сам не понимаешь, старшина, – усмехнулся тот. – Кто, как не ты, лучше других товарища старшего лейтенанта знает? Кто с ним буквально с первого дня плечом к плечу воевал? Притерлись вы с Алексеевым друг к другу, сработались. Да и везет вам, опять же, что уж тут говорить, прямо-таки нереально везет – другие и за год такого не наворотят, что вы за неделю ухитрились сотворить. Будешь спорить?

– Никак нет, – снова пожал плечами старшина. – Правильно вы все сформулировали. С Ванькой Аникеевым да теми бойцами, что с нами в разведку ходили, все понятно, мы уж почти неделю не расстаемся, дважды за «передок» бегали, сами знаете. А вот с парашютистами как быть? Согласятся?

– Согласятся?! – фыркнул Олег Ильич, поморщившись от боли в потревоженной ноге – осколочное ранение заживало медленно, хорошо хоть нагноения – спасибо медикам – не случилось. – Да младший лейтенант Науменков мне уже три рапорта накатал, как раз таки с просьбой включить его с бойцами в твою разведгруппу!

– А вы? – заинтересовался Левчук, не ожидавший подобного ответа.

– А я их до поры до времени под сукно, как говорится, поскольку подхарчиться ребятам стоило, силы восстановить, уж больно изголодались, пока по немецким тылам бродили. В местную обстановку, опять же, вникнуть. Зато сейчас – самое время. Возьмешь?

– Отчего ж не взять, годные бойцы, коль мой командир с ними от цельного отряда егерей отбился. Возьму, понятно. Тут только вот какой вопрос, тарщ капитан: старшим группы кто пойдет?

Кузьмин кивнул – этого вопроса он, разумеется, ждал:

– Командиром особой разведгруппы будет назначен младший лейтенант Науменков. Официально. На самом деле принимать решения – любые решения, – счел нужным пояснить бывший комбат, – он станет только после обсуждения с тобой как более опытным разведчиком. Проще говоря, у тебя будет право не согласиться и переиграть по-своему. Спорить Науменков не станет, этот вопрос я с ним отдельно обговорю, он все поймет правильно. Отчего так – сам понимаешь, он все ж таки офицер. Ну, и чего хмуришься? Не вы с лейтенантом первые, не вы последние, кто подобный приказ получает!

– Да не хмурюсь я, нормально все, – буркнул Семен Ильич. – Да и не в лейтенанте дело. Бойцов я его в глаза не видел, вот что плохо.

– Не переживай, старшина, – отмахнулся Кузьмин. – Сам же сказал, что раз от егерей отбились, значит, добрые бойцы. Познакомитесь по ходу дела, тоже не впервой. Ты мне другое скажи: боевая задача понятна?

– Так точно, понятна, – усмехнулся в пожелтевшие от табака усы Левчук. – Не переживайте, тарщ капитан, найду я Степана, куда бы он в очередной раз ни запропастился. Ну, и на плацдарм живым да здоровым доставлю, понятно. А пусть даже и ранят – все одно вытащу.

Кузьмин невесело вздохнул:

– Что шутишь – это хорошо, это я всячески одобряю. Только имей в виду: операция на контроле на самом верху, – Олег Ильич дернул подбородком в направлении закопченных бревен наката штабного блиндажа. – И ты даже не представляешь, на каком именно!

– Отчего же, очень даже представляю… в смысле, предполагаю, – мгновенно став серьезным, ответил Левчук. – Особенно зная товарища старшего лейтенанта. Поди, не зря ж его аж в саму Москву самолетом отправляли. Ну, а что не долетел? Так Степан – он такой, неинтересно ему на одном месте сидеть, вот, видать, и решил новые места посетить, фрица немного побить да в плен кого прихватить. Не волнуйтесь, не подведу!

– В то, что не подведешь, – охотно верю. Вот только насчет того, куда именно Алексеев с товарищем контрразведчиком летели, лучше прямо сейчас забудь, бойцам этого знать не нужно. Да и никому не нужно, собственно говоря.

– Уже забыл, тарщ капитан.

– Добро. И с ракетами разберитесь, последовательность цветовых сигналов каждому бойцу заучить наизусть, чтобы от зубов отскакивало. Не исключено, именно вам и придется бомбардировщики на цель наводить – или наоборот, себя обозначать, чтоб под родные бомбы не попасть. Это, понятно, в самом крайнем случае, но нужно иметь в виду. Да, и вот еще что – нового радиста беречь пуще глаза, поскольку уникальный специалист, буквально на днях с Большой земли прислали. Немецким владеет как родным, знает все особенности ведения противником радиопереговоров, прекрасно ориентируется в применяемых условных обозначениях и ключевых словах.

– И что-то мне подсказывает, что спрашивать, как его на самом деле зовут, мне не положено, – задумчиво хмыкнул старшина. – Как и других ненужных вопросов задавать?

– Верно понимаешь, – кивнул капитан третьего ранга. – Пусть будет просто «товарищ Иван». Но вернуться он должен целым и невредимым.

– А если не свезет нам, если фрицы со всех сторон обложат? – ответ на этот вопрос Левчук, разумеется, прекрасно знал – не первый год воюет. Но и не задать его не мог.

– Тогда ты в курсе, как поступить, старшина, не мне тебя учить. К немцам ни он сам, ни радиостанция и шифроблокнот попасть не должны, ни в каком виде. Разберешься по ситуации и примешь решение. Ну, чего замер? Или еще вопросы имеются?

Поколебавшись, Левчук кивнул:

– Да только один, пожалуй. Степа, то есть, виноват, старший лейтенант Алексеев, порой действует нестандартно, неожиданно для противника – «асимметрично», как он сам выражается. Разрешите в случае необходимости действовать так же?

– Вон ты о чем… – протянул Кузьмин, с хитринкой взглянув на Семена Ильича. – А я уж думал, что и не спросишь. Нет, товарищ старшина, не разрешаю. Знаешь, почему? Да потому, что я не разрешаю, а категорически настаиваю, чтобы группа работала именно так – как там ты сказал, «асимметрично»? Удивлен? Не удивляйся, именно потому тебя и посылаю, что только ты и способен понять, что наш старлей выкинет в следующий раз. Ну, уяснил?

– Так точно, отлично уяснил, товарищ капитан третьего ранга! – просиял Левчук. – Разрешите выполнять?

– Погоди еще минуту, старшина. Ты насчет старлея с Шохиным точно ВСЕ понял?

– А чего ж тут не понять? – вполне искренне удивился Левчук. – После установления контакта с партизанами любым способом обеспечить безопасное возвращение обоих на плацдарм. Можно подумать, я б без них вернулся!

– Все?

– Никак нет… – потупился старшина – то, что хотел услышать комбат, ему категорически не нравилось. А еще больше не нравилось то, что он – в отличие от Кузьмина – на самом деле ПОНИМАЛ, отчего в доставленном из штаба фронта секретном приказе появился этот пункт. А вот Кузьмин – как раз таки не понимал. Но не рассказывать же товарищу капитану о том, о чем ему самому сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое, поведал Степан пять дней назад на узкой полоске каменистого пляжа, освещаемой резким светом фашистских осветительных ракет. Хорошо, ежели просто не поверит, а ведь может и от командования группой отстранить, решив, что у старшины Левчука с головой нелады приключились. Да и Степа насчет будущего просил языком особо не трепать…

– Ну и?

Тяжело вздохнув, Левчук уставился в стену и отчеканил равнодушным голосом:

– В случае угрозы их захвата противником любыми способами и средствами воспрепятствовать последнему. При невозможности – уничтожить, не допустив попадания в плен. В случае гибели – убедиться в последнем и забрать с собой или уничтожить на месте любые имеющиеся при них документы и личные вещи. За исполнение данного приказа несу личную ответственность наравне с командиром разведгруппы младшим лейтенантом Науменковым. Невыполнение приравнивается к предательству и карается согласно законам военного времени расстрелом.

– Молодец, старшина, все правильно сказал. Да не отводи ты взгляд, не мной придумано! Самому тошно. Понятия не имею, отчего так! Видать, какое-то секретное задание выполняли, везли с собой что-то, что никоим образом к фашисту попасть не должно, – сам же сказал, не просто ж так они в Москву летели. Все, свободен – собирайся, знакомься с десантниками, о готовности доложишь, – комбат мельком взглянул на наручные часы, – через час. И еще с полчаса у нас будет на решение текущих вопросов, ежели таковые возникнут…

Дождавшись, когда Левчук покинет блиндаж, Кузьмин поудобнее устроил ноющую ногу и глубоко задумался, вновь склонившись над испещренной цветными пометками картой. Не одной из тех, что имелись у него, а новой, доставленной с Большой земли вместе с секретным пакетом и захватывавшей район аж до Темрюка на севере и Тамани на западе. Несмотря на солидный масштаб, карта оказалась подробнейшей, ничуть не хуже привычных трехверсток. А самое главное, она была вчерашней, откорректированной ночью с учетом свежих данных авиаразведки.

Пришедшая ранним утром радиограмма за подписью комфронта Тюленева и командующего Черноморской группой войск Петрова поначалу откровенно повергла их с майором Куниковым в шок. Прорвать фашистскую оборону и совместно с пробивающимся навстречу партизанским отрядом расширить плацдарм?! Сейчас, когда они, намертво вгрызшись в неподатливую местную землю, едва стабилизировали границы оборонительного рубежа, своей и вражьей кровью убедив противника в том, что сбросить их в море не удастся?! Бред какой-то!

Третий пункт радиограммы еще больше запутывал ситуацию: вместе с партизанами из немецкого тыла выходили все тот же загадочный старший лейтенант Алексеев и капитан госбезопасности Шохин, самолет которых был сбит где-то над вражеской территорией. Отчего этим двоим командованием уделялось столь серьезное внимание, понятно не было, равно как не имелось и никаких пояснений, только недвусмысленный приказ: любой ценой доставить обоих на Малую землю. Ну, не может же такого быть, чтобы весь сыр-бор возник именно из-за них?! Глупости…

Доставленный на катере из Геленджика опечатанный пакет кое-что прояснил.

Судя по всему, имело место классическое совпадение, частенько случающееся на войне: нанесшие серьезный урон противнику и захватившие важных пленных партизаны после разгрома своего лагеря просто не имели другого выбора, кроме как двинуться на прорыв вражеской обороны и соединение с обороняющими Малую землю войсками. И по случайному стечению обстоятельств как раз перед этим к ним вышли Шохин с Алексеевым, накануне отправленные самолетом в Москву. С какой именно целью отправленные, Кузьмин, при всем своем умении читать между строк, так и не понял. Так что слова насчет секретного задания или важных документов были не более чем предположением. Самолет сбили немецкие истребители, но пилотам удалось совершить вынужденную посадку в немецком тылу.

Собственно, важно другое: командование придавало предстоящей операции огромное значение, обещая всяческую поддержку, в том числе нанесение массированных артиллерийских и бомбовых ударов по указанным координатам. Да и подкрепление уже грузилось на суда, готовясь к отправке из Геленджика и Туапсе. Причем на плацдарм перебрасывали не только бойцов, но и полевую артиллерию с солидным запасом боеприпасов, полковые минометы и даже легкую бронетехнику – легкую, поскольку местный рельеф, мягко говоря, не слишком способствовал использованию танков.

Отчего все обстоит именно так, Олег Ильич прекрасно понимал. Несмотря на все усилия, с сентября прошлого года гитлеровцы так и не сумели полностью захватить Новороссийск[13]. А закрепившийся в районе Мысхако десант еще и полностью исключил любое, даже чисто теоретическое использование противником местного порта – пока держалась Малая земля и оборонительный рубеж в районе балки Адамовича и цементного завода, ни один вражеский корабль просто не сумел бы пройти через бухту, будучи неминуемо потоплен перекрестным артогнем. И если сейчас удастся расширить удерживаемые позиции хотя бы на несколько километров направлением на север – северо-запад, положение контролирующих центральную часть города фашистов серьезно осложнится. Настолько серьезно, что можно будет даже осторожно подумать про его полное освобождение! Не прямо сейчас, понятно, поскольку нужно еще подкопить силы (для размещения которых, опять же, необходимы подходящий по площади плацдарм и надежная логистика – морем, разумеется, иначе пока никак), и исключительно в том случае, ежели позволит положение на других фронтах. Но перспективы тем не менее открывались весьма даже многообещающие…

Ну, а что до старлея с контрразведчиком? Да просто повезло им оказаться в нужном месте и в нужное время, вот и все! Так что нет тут никаких загадок, исключительно везение. А тот отдельный пункт приказа, который он заставил Левчука процитировать практически дословно? Значит, имеются у командования на этот счет какие-то свои соображения – недаром секретный пакет аж из самой столицы доставили, сперва самолетом в Геленджик, а уж затем морем – к ним. Мало ли какие секретные документы Шохин вез в Москву? Вот это – уж точно не его, капитана третьего ранга, дело – своих проблем хватает, особенно сейчас. А на Левчука положиться можно, надежный товарищ, разберется и глупостей не наделает.

Успокоив себя подобными мыслями, Кузьмин снова занялся картой. Согласно полученным указаниям ему предстояло подобрать наиболее подходящий для прорыва район вражеской обороны и спланировать предстоящую операцию. Поскорее бы, что ли, Куников с радиоузла вернулся, в одиночку подобные решения не принимаются…

* * *

Если бы сбивший беззащитный транспортник лейтенант Шлоссер, благополучно вернувшийся на свой аэродром, знал, к чему спустя буквально несколько дней приведет его атака, он бы, вполне вероятно, застрелился.

Но Герман этого так и не узнал.

Доложив Staffelkapitän[14] подробности воздушного боя и отметив на карте места предположительного падения как своих, так и вражеских самолетов, он с аппетитом пообедал, помянул неплохим коньяком погибших в неравной схватке с русскими истребителями камрадов и завалился спать, поскольку на сегодня был освобожден от полетов. Спустя три недели, едва успев занять должность командира эскадрильи взамен погибшего гауптмана Клейна, новоиспеченный оберлейтенант Шлоссер сгорел вместе со своим самолетом, не успев выброситься с парашютом, где-то приблизительно в тех краях, где совершил вынужденную посадку изрешеченный его пулеметами Ли-2…

Интерлюдия

Москва, Кремль, 15 февраля 1943 года, 4.35 МСК

– Разрешите, товарищ Сталин? – Повинуясь жесту Вождя, народный комиссар внутренних дел, бесшумно притворив за собой тяжелую дубовую створку, преодолел несколько метров ковровой дорожки, остановившись слева от рабочего стола.

– Присаживайся, Лаврентий, чего застыл? – буркнул Иосиф Виссарионович, даже не взглянув на раннего гостя. Вылущив из раскрытой пачки «Герцеговины Флор» новую папиросу, судя по нескольким смятым мундштукам в пепельнице, уже не первую, неторопливо размял, аккуратно набивая чашу трубки табаком. Утрамбовал подушечкой большого пальца. Заметив несколько упавших на зеленое сукно табачных крупинок, недовольно поморщился, сметая их ладонью на пол. – В ногах правды нет, одна усталость.

Усевшийся на свое обычное место Берия терпеливо ждал, зная, что мешать в этот момент никак нельзя. Священный, можно сказать, ритуал, позволяющий подготовиться к предстоящему разговору, выстроив в голове его приблизительную канву. Так что торопить события – себе дороже, лучше обождать, хотя ситуация, откровенно говоря, к излишним задержкам не располагает. Но как бы там ни было, разговор Сталин должен начать первым, иначе никак. Да, собственно, уже недолго и осталось, поскольку тот, пошуршав спичечным коробком, прикурил, окутавшись клубами ароматного дыма.

– Терпеливый, молодец, – усмехнулся хозяин кабинета. – Но сильно торопишься сегодня, вон как сел неудобно, не как всегда садился. Ну, верно сказал? Торопишься?

– Тороплюсь, товарищ Сталин, – не стал спорить наркомвнудел, мысленно в который уж раз подивившись тому, как Иосиф Виссарионович ухитряется всегда начинать беседу неожиданно для собеседника.

– Говори, зачем товарищу Сталину спать мешаешь? Знаешь же, что я в это время только ложусь. Едва закемарил, тут ты звонишь. Что такое случилось-то?

– Разрешите показать? – Раскрыв кожаную папку, Лаврентий Павлович вытащил лист бумаги, заполненный текстом едва ли на четверть, положил перед Сталиным.

Быстро пробежав скупые машинописные строки, тот хмыкнул и, затянувшись еще раз, пристроил трубку на краю массивной пепельницы:

– Нашлись, значит? Причем оба? Ты смотри, какие молодцы – и в самолете не разбились, и с партизанами встретились, и даже целую железнодорожную станцию с трофеями и пленными у фашистов отбили! Ай, молодцы! А скажи, Лаврентий, как они вообще так далеко за линией фронта оказались? Случайность? Жаль, карты нет…

Берия снова раскрыл папку, разложив на зеленом сукне карту – народный комиссар слишком хорошо знал Сталина, чтобы не уметь предугадывать его желания. Указал карандашом нужный район:

– Вероятнее всего, именно так. Факт воздушного боя подтвержден наземными наблюдателями, обнаружены места падения двух наших и трех немецких истребителей, все пилоты погибли. Нападение произошло внезапно, над нашей территорией. Вот здесь. Полагаю, транспортный самолет был поврежден огнем противника, возможно, потерял управление, или пилот был ранен и не сумел вовремя сориентироваться. Все это было известно еще вчера, просто не имелось информации, касающейся места аварийной посадки. Работала авиаразведка, местные партизаны получили соответствующие распоряжения, готовились к забросу в немецкий тыл две группы особого назначения. Впрочем, сейчас это уже не актуально. А приземлились они приблизительно тут, неподалеку от поселка Молдаванское.

– Тебе виднее, – с непонятной интонацией, мгновенно заставившей народного комиссара собраться, сообщил Иосиф Виссарионович, снова беря в руку трубку. Тот факт, что в папке у наркома обнаружилась карта, его нисколько не удивил. – Нашлись – уже хорошо. Про другое спросить хочу: как мы этого лейтенанта-писателя называть-то станем? Не «гостем из будущего» же?

– Старшим лейтенантом? – осторожно предположил наркомвнудел.

– Нет, Лаврентий, старшим лейтенантом он был там, в своем времени, а здесь он пока никто. Ты разве ему звание присваивал? Нет? Тогда, может, Клим присваивал? Тоже нет? Вот и я не присваивал, то-то и оно. Страны нашей ТАМ больше не существует, разрушили ее – так какой же он в таком случае старший лейтенант? Да и какой, собственно, армии, российской? Не знаю я такой армии, считай, уж двадцать лет не знаю. Армия у нас только одна – Красная, она же – Советская. Вот докажет, что этого звания достоин, тогда, глядишь, и присвоим, может, даже и с повышением. Или я не прав?

– Правы, товарищ Сталин, – с готовностью согласился Берия. – Ну, пусть будет просто «морпех».

– Согласен, – кивнул хозяин кабинета. – Ну, так что насчет нашего «морпеха» решил, как вообще дальнейшую ситуацию видишь? Врет он – или правду рассказал?

Помедлив, прежде чем ответить, Лаврентий Павлович решительно мотнул головой:

– Товарищ Сталин, так не врут! Практически убежден, что это не вражеская провокация – слишком сложно. Подобным образом дезинформацию не вбрасывают. Слишком много лишнего, слишком много личностей, большинство из которых пока, – наркомвнудел умело интонировал последнее слово, – ничем особенным себя не проявили и вряд ли представляют интерес как для противника, так и для наших нынешних союзников. Да и вообще… крайне сумбурно и непрофессионально. В тесте постоянно прослеживается желание высказаться, вспомнить и успеть рассказать как можно больше, добавить еще какие-то подробности, важные с его точки зрения. Алексеев – однозначно не профессиональный разведчик, это точно. Кстати, часть из указанных в документах фамилий мы уже успели аккуратно проверить по своим каналам – все совпадает, вплоть до мельчайших подробностей, никому, кроме их самих, не известных.

– Значит, ты ему веришь, Лаврентий? – хитро прищурился Вождь, затягиваясь.

– Разумеется, нет! Просто считаю, что переданная информация вряд ли является игрой иностранных разведок. Остальное можно выяснить исключительно после того, как с «морпехом» поработают мои сотрудники. Но принять эти данные к сведению мы обязаны.

– Так уже приняли, коль ты этими своими проверками занимаешься, – иронично хмыкнул Иосиф Виссарионович. – Насчет капитана Шохина что?

– Лично не знаком, но товарищи характеризуют его как принципиального и опытного сотрудника. Твердый профессионал, коммунист. Ни в чем серьезном не замечен, в прошлом имелось несколько мелких проколов по службе, но сейчас это ему скорее в плюс – человеком с идеальной биографией и незапятнанным послужным списком я бы заинтересовался в первую очередь. Связи, семья, общение – все в полном порядке. Он чист, товарищ Сталин.

– Хорошо, это твои дела, – отмахнулся хозяин кабинета, снова пристраивая докуренную трубку на край пепельницы: пепел, остывая, должен впитать влагу из чубука, после чего его можно будет выколотить из чаши. – Давай дальше говорить, только быстро, нужно решение принимать. Твое мнение?

– Необходимо соглашаться с предложенным капитаном Шохиным вариантом и немедленно готовить встречу. Если это позволит расширить плацдарм – замечательно. Если нет – тоже не катастрофа, справимся своими силами, в присланных документах про освобождение Новороссийска много написано. Главное, не допустить попадания «морпеха» и его сопровождающего к противнику. Любой ценой.

С сожалением взглянув на остывающую трубку, Сталин пододвинул к себе коробку с папиросами:

– Тоже согласен, ты все правильно сказал. Подготовь ответную радиограмму, а я пока немного подумаю. Нужно с Тюленевым обсудить, там его вотчина. Ну, чего расселся? Поспать не дал, так хоть не мешай! Иди, Лаврентий, работай. Времени совсем мало.

– Так точно, товарищ Сталин. Виноват.

– Будешь уходить, скажи Александру Николаевичу, чтобы чая принес, покрепче, он знает, какой нужно…

Глава 14. Прорыв. Начало

40 км до Новороссийска, 15 февраля 1943 года, утро

Когда совсем рассвело, колонна сделала короткую остановку. И дальше тащить с собой «Опель» было опасно – фашисты, буде они окажутся излишне глазастыми, могут углядеть что-нибудь подозрительное в кабине идущего следом грузовика. Да и от других накладок никто не застрахован: прихватит внезапно у шоферюги живот, потребует остановиться – и что делать? Или мотор, допустим, заглохнет. Хорошо, если подобный форс-мажор случится на безлюдном участке дороги, а если нет?

Ни водитель, ни сопровождавший герра майора унтер до последнего момента ничего не заподозрили, даже наоборот – обрадовались возможности размять ноги и оросить придорожные кустики порцией утренней арийской мочи. В этих самых кустиках оба и остались. Автомашину решили не бросать: и прятать негде, и пригодиться еще может. Посадили за руль одного из знакомых с автоделом партизан (до войны возил в качестве личного шофера начальника станции), еще двое бойцов забрались в салон, один на переднее сиденье, другой на заднее, да и двинулись дальше, наверстывая потерянное время.

Перед отправлением Шохин переговорил с морпехом, вкратце рассказав про захваченные документы и принятую радиограмму, заодно предположив, что в составе встречающей разведгруппы наверняка окажутся их старые знакомые. На вопрос, отчего он так считает, контрразведчик лишь плечами пожал – мол, сам бы он именно так и поступил, а командование не глупее его. Так что смело можно ожидать встречи с его бывшими бойцами, с которыми Степан ходил во вражеский тыл.

Поглядев на расплывшееся в улыбке лицо старлея, особист поморщился, ткнув пальцем в раскрытый планшет с картой:

– Только я бы пока шибко не радовался, до города отсюда больше сорока верст, и чем ближе, тем больше фрицев на дорогах. Так что до места встречи еще добраться нужно – насколько понимаю, ожидать нас они станут приблизительно вот в этом квадрате, больно уж тут мост удачно расположен, но точнее обещали сообщить при следующем сеансе связи. Если немцы готовят наступление, мы имеем все шансы наткнуться на перебрасываемые к передовой силы. Вон, даже наши трофеи взять: зачем им танки, если местность, сам знаешь, для этого особо не подходит? Бронетехнику в этих краях можно или вдоль дорог применять, или в населенных пунктах. Значит, и на самом деле собираются по нашей обороне у Станички и цементного завода ударить.

– Ну, этими уже не ударят, поскольку опоздали, – хмыкнул морпех. – Поскольку мы их броню немножечко того, во временное пользование взяли и отдавать не собираемся.

– Эту взяли, – без особого оптимизма согласился контрразведчик, – зато другая осталась. А против обученного экипажа наши эрзац-танкисты – однозначно смертники. И минуты не продержатся.

– Поглядим, – угрюмо буркнул Алексеев. – Мы тоже не пальцем деланые. У вас все, тарщ капитан?

– Почти. Про мою планшетку помнишь?

Степан тяжело вздохнул, припомнив свою давнишнюю мысль:

– Товарищ капитан, а давайте мы эти блокноты вот прямо сейчас спалим? Вон у вас на броне запасная канистра присобачена, плеснем бензинчику – и все.

– Я те спалю! – с трудом сдержался, чтоб не рявкнуть в голос, Шохин. – Все, кончен разговор! Дуй к танку – и продолжайте движение. Будем ехать, пока едется, а уж дальше – по обстоятельствам… не хмурься, помню я, что ты эту формулировку терпеть не можешь, но иначе, сам понимаешь, никак. Да и план этот твой, коль уж на то пошло. Сам придумал, никто не заставлял.

– Я не хмурюсь, я сосредотачиваюсь, – пожал плечами Степан. – Поехали так поехали…

Об отсутствии нормального шлемофона Степан пожалел после первого же выстрела из башенного орудия. То ли со слухом у немцев обстояло не так, как у нормальных людей, то ли еще что, но оглушило его, несмотря на плотно прилегающие к голове наушники, весьма даже качественно.

Откат швырнул казенник назад, полетела под ноги стреляная гильза, которую заряжающий (не позабыл-таки командирское наставление!) торопливо выбросил наружу через боковой люк, тухло завоняло сгоревшим кордитом. Не меньше старлея ошалевший от грохота Егор торопливо выдернул из укладки новый унитар, неуклюже пихнул в казенник, опасливо отдернув руку – боялся, что закрывающийся затвор отхватит пальцы. Приложившись локтем об предохранительную дугу – как на самом деле называется эта массивная изогнутая железяка, Алексеев понятия не имел, хоть и догадывался, что предназначена она, дабы заряжающего ненароком не пришибло отдачей, – болезненно скривился, беззвучно изобразив губами какое-то замысловатое ругательство.

Все эти детали морпех отметил боковым зрением, на несколько коротких секунд оторвавшись от обрезиненного налобника прицела, которым он пользовался второй раз в жизни. Второй, поскольку первым с определенной натяжкой можно было назвать проведенный в станице одним из танкистов десятиминутный ликбез: «на эти циферки сверху и снизу, тарщ старший лейтенант, внимания не обращайте, нет времени объяснять, пользуйтесь только горизонтальной шкалой и центральной маркой, тот треугольник, что посередке. Совмещаете с целью и стреляете, с небольшого расстояния, глядишь, и не промажете».

Ну, попал – не попал, артиллерист доморощенный, ускоренного курса обучения? Ха, а ведь попал: кузов стоящего метрах в ста пятидесяти грузовика вспух взрывом, разлетевшись измочаленными обломками бортов и какими-то вовсе уж неопределяемыми ошметками, мгновение назад бывшими грузом или пассажирами. Кабину смяло и изрешетило осколками. Сорванный ударной волной брезент снесло куда-то вбок, а следом, окончательно довершая разгром, вспыхнул и развороченный осколками бензобак. И почти сразу же рванул еще один, подбитый кем-то из товарищей – этот взорвался еще эффектней, поскольку вез боеприпасы к взятой на буксир противотанковой пушке. Долбануло неслабо – какие там обломки-ошметки, одна только пылающая рама с движком и остатками ходовой и уцелела…

«Ну, попал и попал, чего застыл-то? – язвительно осведомился на удивление вовремя проснувшийся внутренний голос. – Башню разворачивай да новую цель ищи, пока самого не спалили! Помогать некому, вас в этой крутящейся бронекоробке всего двое, остальные внизу сидят».

Признав правоту невербального собеседника, Степан нащупал нужный штурвал. Взвыл электромотор, и граненая башня PZ-IV плавно стронулась с места, подворачивая левее. В поле прицела вплыла новая цель, на сей раз куда серьезней, нежели взорвавшийся грузовик: стоящий кормой немецкий танк, один из трех имевшихся в наличии у противника. На первый взгляд такой же, как у старлея, но без гарантии: разбираться в фашистских панцерах Алексеев так и не научился, тем более с задней проекции, когда даже количество опорных катков не сосчитаешь. Да и какая, на фиг, разница, главное попасть…

– Егор, бронебойный!

– Так я уж осколочный зарядил, – опешил заряжающий. – Вы ж сами приказали, до особого приказа только такие пихать! Вытащить обратно?

– Некогда, – отрезал морпех, неумело наводя прицельную марку на четко различимый черно-белый крест на кормовой броне. Поколебавшись, сместил треугольник чуть выше: грузовик-то ближе стоял. Нормально? А хрен его знает… наверное. Жаль, что снаряд не тот, но броня на корме тонкая, глядишь, и будет толк. Огонь!

Бдздынг! – свирепо рявкнула пушка, выплевывая начиненную аммотолом осколочно-фугасную гранату.

Бдзинь! – обиженно звякнула гильза, зацепившись донцем о предохранительную скобу.

– …м-мать! – прокомментировал заряжающий, с ужасом глядя на возвращающийся в переднее положение казенник. – Ух, силища, тудыть ее в …!

На сей раз Степан отвлекаться на внутрибашенные события не стал, продолжая наблюдать через прицел за результатом стрельбы. Результат не радовал: вроде бы все правильно сделал, но отчего-то промазал. Снаряд чиркнул, высекая заметные даже в дневном свете искры, по башне и кувырком ушел в рикошет, бессмысленно рванув где-то в придорожных кустах. В принципе, понятно, почему так: зря он выше брал, видимо, расстояние для танковой пушки слишком мало, нужно было прямо в корму пулять, куда изначально и целился. Учтем.

– Бронебойный! – срывая голос, проорал заряжающий, от избытка чувств напрочь позабыв о том, что они подключены к ТПУ. – Заряжено!

Алексеев не ответил, пытаясь поймать в прицел начавший разворачиваться панцер: с оценкой внезапно изменившейся обстановки у фрицев все было четко. Вот и здорово, если он сейчас борт подставит – совсем хорошо выйдет. Тем более теперь снаряд правильный, главное, снова не смазать, с его-то артспособностями, блин! В следующий миг старлей понял, что не все так просто: да, вражеская бронемашина начала разворот, стремясь поскорее убрать из прицела уязвимую корму… но одновременно крутанулась и башня! Которая, по понятным причинам, вращалась куда как быстрее! Позволять немецкому наводчику прицелиться трезво оценивающий свои возможности (и связанные с ними шансы) морпех не собирался. Лучше стрелять по ходовой, чтобы наверняка.

Повинуясь движениям маховичков точной наводки, прицельная марка сползла с башни на заляпанные глиной опорные катки. Огонь!

Уже нажимая клавишу электроспуска, Степан понял, что не успевает, опаздывая на какой-то миг. Оба танка выстрелили одновременно. «Четверка» морпеха вздрогнула дважды: сначала из-за отдачи собственной пушки, мощно качнувшей двадцатипятитонную машину, затем – в момент попадания. По счастью, вражеский наводчик тоже смазал, и семикилограммовая Panzergranate 39, вместо того, чтобы проломить броню и превратить боевое отделение в филиал разделочного цеха, лишь оставила на башне пышущую жаром продолговатую отметину. Но тряхнуло изрядно, а еще сильнее – оглушило. Оглохли, несмотря на наушники, оба, и старлей, и заряжающий, которого мало что напугало – аж приготовленную к выбросу наружу гильзу себе на ногу уронил, – так еще и посекло отколовшимися от внутренней поверхности брони крохотными осколками щеку и лоб. Старший лейтенант отделался звоном в ушах и багровой отметиной от налобника прицела над бровью – не догадался вовремя отдернуть башку. Зато успел заметить, как густо задымил развороченным двигателем вражеский панцер. Подбитый вовсе не его «снайперским» выстрелом – Степан видел, как «его» бронебой выворотил фонтан земли возле левой гусеницы (видать, снова что-то с прицелом перемудрил), – а кем-то из более удачливых товарищей, влепившим болванку прямиком в моторный отсек.

– «…торой» …десь «…ервый», – прорвался сквозь звенящую ватную глухоту спокойный голос майора Ардашева. – …дай назад, маневрируй, …! Второй раз могу не успеть! Только бойцов не подави, они уже в атаку пошли! Поддержи огнем!

– Леха, назад и разворот на полкорпуса вправо, – скомандовал более-менее пришедший в себя Алексеев. – И сразу остановка, осмотрюсь. Заряжающий, бронебойный!

Танк дернулся, отползая с подворотом метров на десять, остановился. Справа от Степана беззвучно – слух еще полностью не восстановился – лязгнул затвор, запирая в казеннике новый выстрел. Старлей снова приник к налобнику, оценивая обстановку. Обстановка в общем и целом радовала: за неполные три минуты боя уничтожены четыре грузовика, бронетранспортер и два танка; противник, судя по хаотичным перемещениям, изрядно деморализован внезапным нападением. Не ожидали, гады, что неспешно приближающаяся по шоссе колонна вдруг прекратит движение и начнет огрызаться огнем! Но самое главное – спешившиеся партизаны начали массированную атаку, расстреливая и забрасывая гранатами грузовики и бэтээры и оттесняя фашистов в сторону балки. Несмотря на численное превосходство противника, инициатива благодаря грамотному командованию и фактору неожиданности с первых же секунд боя перешла в руки нападавших. Да и тот факт, что большинство бойцов оказалось в немецком обмундировании, сыграло свою роль, внеся в происходящее изрядную неразбериху, местами переходящую в откровенную панику – поди пойми, в кого стрелять, а в кого нет? А на импровизированные отличительные знаки из бинта на левом плече – еще одна привнесенная Степаном из будущего идея, с которой партизанское командование хоть и с недоверием, но согласилось, – фашисты внимания не обращали, поскольку раньше ни с чем подобным не сталкивались. Танки с бэтээрами морпех тоже предложил пометить, припомнив чехословацкие события 1968 года своего мира, благо белая краска у железнодорожников нашлась. Разрисовывать бронетехнику продольными и поперечными полосами по всему корпусу и башне, понятно, не стали, дабы не вызывать ненужных вопросов у противника, ограничились скромной, но достаточно хорошо заметной горизонтальной чертой на лобовой броне. Если кто и обратит внимание, все одно не поймет…

Кстати, а где третий панцер-то? Ага, вон он: отпихнув бронированным лбом горящий грузовик, последний уцелевший танк укрылся за стелящимся вдоль земли дымом. Увенчанная грибом двухкамерного пламегасителя вражеская пушка описала плавную дугу, отыскивая подходящую цель. Алексеев, до боли закусив губу, нащупал рычаг разворота башни: если успеет прицелиться, может, хоть в этого попадет? Фриц их, похоже, пока не видит, дым мешает, да и стоит удобно, так что шансы имеются.

Визгливо взвыл электромотор, башня судорожно дернулась… и осталась на месте. Твою ж мать, заклинило! Видать, та болванка, что в них попала, не в рикошет ушла, а воткнулась где-то в районе погона, намертво заблокировав возможность разворота. Ну, просто супер! Теперь у него не танк, а самоходка, поскольку прицеливаться придется всем корпусом, блин! Что с его способностями наводчика делает дальнейшее использование башенного орудия по прямому назначению, мягко говоря, малоэффективным. Да уж, по ходу, танкистское ремесло – определенно не его… Эх, ему бы сейчас в экипаж Толика Мелевича, вот тогда б они точно дали фрицам жару! И неважно, что младший сержант мехводом воевал – с танковой пушкой уж всяко получше его бы справился. Но нету больше Толика, погиб в бою с горными егерями…

– Леха, башня не крутится, подверни меня еще немного вправо, попробую прицелиться!

– Понял, – на удивление спокойным голосом сообщил осназовец. – Вы там как, целы?

– Нормально. Давай разворачивай! Хотя стоп, отбой. – В прицел Степан разглядел, как к немецкому танку подбежал партизан со связкой гранат в руке. Коротко размахнулся, забросив ее на крышу МТО, и щучкой нырнул в сторону, пережидая взрыв. Сверкнуло, почти сразу же повалил густеющий с каждой секундой дым. Обреченная бронемашина резко дернулась и заглохла, из раскрывшихся люков полез наружу экипаж, тут же срезанный кинжальным огнем из нескольких стволов.

– Так нужно или нет? – на всякий случай уточнил мехвод.

– Нет, спалили фрица. Давай тихонько назад, метров на двадцать, чтоб на открытом месте не торчать. Мотор не глушить, пулеметчику – поддерживать атаку огнем. Только аккуратно, своих не перебить, они тоже в немецкой форме. Напоминаю, у кого бинт на левом рукаве – те наши.

Встретившись взглядом с перепуганным заряжающим, отиравшим рукавом кровоточащие царапины, Степан подмигнул:

– Все, Егорыч, по ходу, отстрелялись мы. Да не лапай ты раны, грязь попадет. Перевязочный пакет есть?

– Ч…чего? А, понял… так точно, тарщ командир, имеется, перед боем всем трофейные выдали.

– Вот и займись, а нормально уже после перевяжемся. Только пушку сначала разряди, толку от нее теперь. Как справишься – лезь к спаренному пулемету, ежели кто сунется, пуганешь, а я пока огляжусь немного, а то в этой коробке ничего толком не понятно.

– Тарщ старший лейтенант! – заволновался на своем месте Гускин. – Опасно наружу лезть, бой идет!

– Да я и не лезу, Леша, не переживай. – Отсоединившись от ТПУ и подхватив автомат, морпех осторожно выглянул из бокового люка, оценивая окружающую обстановку. Недолгий бой, судя по всему, подходил к завершению, все дальше смещаясь к балке. Оба обогнавших машину морпеха танка выдвинулись метров на сто, периодически останавливаясь и стреляя по обнаруженным целям. Самоходка вперед не лезла, прикрывая тылы, – Ардашев понимал, что шансов у неповоротливой «Штуги», управляемой бывшим трактористом, в бою против панцера с профессиональным экипажем не много. Долбило, не жалея боеприпасов, несколько пулеметов, видимо, наших, гулко хлопали карабины, рвались ручные гранаты. Мимо танка, пригибаясь, пробежали несколько партизан, кто в трофейных шинелях, кто в родных ватниках или бушлатах. Один из бойцов мимоходом улыбнулся щербатым ртом, приветственно махнув рукой:

– Спасибо, братцы, поддержали огоньком, дале мы уж сами справимся! Только, чур, в спину не стрельните!

– Не стрельнем, – усмехнулся старлей, развернувшись в сторону хвоста колонны. Ну, здесь тоже все в порядке, и грузовики целы, и драгоценный радиоброневик в зоне прямой видимости отсутствует, будучи укрыт под крайними деревьями лесной опушки. Поколебавшись, Степан убрал голову обратно под защиту танковой брони, аккуратно прикрыв за собой створки люка и с иронией подумав, что стал просто до неприличия послушным и осторожным. Раньше бы наверняка ломанулся наружу, поскольку терпеть не мог, когда боевая движуха происходила без его участия. А сейчас – хренушки. Поскольку, во-первых, командир танка, пусть даже и слегка каличного в плане основного вооружения, а во-вторых – обещал Шохину без крайней необходимости на рожон не лезть и вообще взяться за ум. Вот, кстати, насчет вооружения…

Снова высунувшись наружу, морпех осмотрел скулу заклинившей башни. Ну, примерно так он себе и представлял: вражеский снаряд, не сумев пробить брони, не ушел в рикошет, а воткнулся на излете под погон, вклинившись между башней и крышей корпуса. Хорошо так вклинившись, намертво – без лома и кувалды однозначно не выковыряешь. В принципе, и то, и другое (и еще какая-то непонятная хрень, видимо, домкрат) у запасливых панцерманов имеется, будучи аккуратно пришпандорено специальными зажимами к надгусеничной полке, поскольку орднунг. Вот только в одно рыло никак не справишься, да и вылезать придется, а снаружи пули летают, не так чтобы шибко густо, но тем не менее… короче, переждать нужно.

– «Главный», «Второму», – раздался в наушниках слегка встревоженный голос контрразведчика. – Почему в бою не участвуешь, подбит? Доложи обстановку?

– Здесь «Второй», башню заклинило, экипаж цел.

– Выйти из боя, отойти на исходную, доложить лично. Выполняй.

– Леха, приказ слышал? Врубай заднюю, отползем еще метров на полста. Пока буду с командиром говорить, займитесь башней, шанцевый инструмент в наличии, дальше сами разберетесь.

Пока танк возвращался «на исходные позиции», а проще говоря, лязгал траками в направлении оставленных грузовиков и ожидавшего личного доклада особиста, Степан прокручивал в голове события, предшествовавшие недавнему бою. Собственно, что там прокручивать? Оные события можно было описать фразой из старого советского мультика «мы строили-строили – и наконец построили». Или перефразируя детскую классику, «ехали-ехали – и наконец приехали».

Часа через полтора после Гостагаевской моторазведка доложила, что дальше дороги нет. Не в прямом смысле, понятно, в переносном: в полукилометре впереди остановилась на привал или техобслуживание еще одна колонна, численностью раза в полтора побольше – три танка, столько же полугусеничных бэтээров и с десяток грузовых машин, примерно половина – с пушками на прицепе. Двигавшаяся в том же самом направлении, что и они, то бишь в сторону Новороссийска. Поскольку никаких объездных путей в округе не имелось от слова совсем, решение командования группой прорыва оказалось предсказуемым: атаковать с ходу, пока противник этого не ожидает. Вперед отправили танки, которые должны были по возможности выбить вражескую броню («по возможности», поскольку и Шохин, и Ардашев с Филимоновым трезво оценивали боевые навыки своих эрзац-наводчиков, поэтому партизаны загодя приготовили связки из трофейных гранат, усиленные двухсотграммовыми тротиловыми шашками) и поддержать атаку артиллерийским и пулеметным огнем. Еще и с местом для внезапного нападения повезло: слева – поросшая лесом пологая гора, справа – достаточно глубокая балка с крутыми, обрывистыми склонами. Понятно, что вражеская техника располагалась исключительно справа, на более-менее ровной тридцатиметровой площадке между склоном балки и обочиной шоссе, что лишь упрощало задачу атакующих.

Как развивалась неожиданная атака, Степан наблюдал воочию: два вражеских панцера, БТР и несколько грузовиков удалось спалить огнем башенных орудий в первые же минуты боя, остальными занялись партизаны. Потерь в бронетехнике – если не брать в расчет заклинившую башню его собственного танка – не было: правило «новичкам везет» порой действовало и на войне. Гитлеровцев, как немцев, так и румынских пехотинцев, которых оказалось большинство, постепенно оттеснили к балке, где и перебили из пулеметов и закидали гранатами, потеряв при этом всего пятерых бойцов убитыми и с десяток – ранеными, на чем короткий бой, собственно говоря, и закончился.

Уцелевшие бэтээры и грузовики вытолкали танками поперек шоссе и подожгли, предварительно взорвав стволы буксируемых ими орудий. С идеей затрофеить в свое пользование еще парочку автомашин пришлось расстаться, поскольку у всех оказались пробиты пулями и осколками скаты, а времени на ремонт не было буквально ни минуты: после столь шумного начала прорыва следовало немедленно двигаться дальше. Но дорогу перегородили намертво – объехать рукотворную «пробку», спасибо местному рельефу, теперь никакой возможности не имелось. А на то, чтобы освободить проезд, растащив по обочинам десятки тонн горелого железа, потребуется не один час – да и то лишь после того, как прекратят взрываться боеприпасы в кузовах и все это добро окончательно догорит…

Глава 15. Разведчики

Северо-западные окрестности Новороссийска, 15 февраля 1943 года, утро

– Хороший мостик, лично мне оченно даже нравится, – задумчиво сообщил Левчук, протягивая бинокль товарищу. – Согласен, Ванек? На, сам погляди.

– Мост как мост, всего-то два пролета, видали и побольше, – хмыкнул Аникеев, наводя оптику на расположенный в полукилометре автомобильно-железнодорожный мост. – Не понимаю, тарщ старшина, с чего он вам так уж по вкусу пришелся? Нет, ежели его рвануть, чтобы пакость фрицам устроить, – тогда совсем другое дело, тогда и мне он, глядишь, тоже б понравился. А так? Просто мост, через балку перекинутый. Иначе пришлось бы дорогу вкругаля вести, потому и построили, чтоб напрямки проехать.

Искоса взглянув на младшего товарища, Левчук качнул головой:

– Не понял ты меня, Ваня! Мостик этот мне оттого по душе, что он в этом квадрате единственный! И дорога, что к нему ведет, тоже одна-одинешенька. Ну, в смысле, дорог-то, понятно, две штуки, одна для поездов, другая – автомобильная. Вот только первая нас нынче вовсе не интересует, а вот вторая… ну, допетрил, о чем речь? Или еще подсказку дать?

– Допетрил… то есть понял, тарщ старшина, – погрустнел Аникеев, возвращая бинокль. – Виноват, протупил малехо. Должен был сразу догадаться. Плохой из меня разведчик, да?

– Нормальный из тебя разведчик, просто подучиться еще малехо требуется. Так что мотай на ус, покуда возможность имеется, в будущем, глядишь, сгодится. Вот, к слову: как мост обороняется, запомнил?

– Так точно, – немного повеселел тот. – Все пулеметные точки заметил, как учили. И линию траншей тоже. Могу хоть счас зарисовать!

Старшина усмехнулся в прокуренные усы:

– Вот прям таки все? А слева от насыпи что находится? Ну, там, где дерево кривое?

– Зенитчики там обосновались, малокалиберная скорострелка-автомат на четыре ствола. А вторая ихняя позиция еще метров на полста дальше. Обе окопаны и маскировочными сетками на шестах сверху прикрыты, при необходимости вся эта секретность в пару секунд сбрасывается, и стреляй скока влезет. Там еще и третья имеется, покрупнее калибром, по ту сторону от моста, просто отсюда разглядеть сложно. Ага?

– Молодец, все верно описал. А сейчас ползи тихонечко обратно да отправь сюда товарища лейтенанта, нам с ним посоветоваться нужно. Остальных предупреди, что скоро уходим, понадежнее местечко подберем.

О том, что прикрывающая мост батарея ПВО насчитывает вовсе не три, а четыре артпозиции, последнюю из которых Аникеев так и не заприметил, Семен Ильич решил промолчать. Не столь оно и важно, им мост штурмом не брать, покрайней мере, прямо сейчас, а парнишка снова расстроится. Если что, потом скажет. А в остальном? Пусть учится, война, коль старлей Алексеев ничего не напутал, еще не скоро закончится, так что будет из бойца толк, определенно будет! Таким разведчиком станет, что всех прочих разведчиков за пояс заткнет!

Вспомнив о бывшем командире, Левчук тяжело вздохнул и нахмурился: удастся ли вовремя перехватить его группу, передать пакет? Но нет ведь тут другой дороги, никак они мимо этого моста не пройдут, особенно с танками и грузовиками! Да и в радиограмме им должны были именно это направление указать. Значит, все правильно, незачем и сомневаться. Главное, что через немецкую линию обороны разведгруппа незамеченной пробралась, фашистов не всполошив, – не подвел товарищ Кузьмин, отвлек фрицев, как и обещал. Хорошо так отвлек, устроив недолгий, но плотный артналет, заставивший гитлеровцев сначала прятаться, а затем готовиться к отражению внезапной атаки, которой, понятно, не последовало. Вот под это дело разведчики на вражескую сторону тихонечко и просочились, благо не впервой. Осталось окружающую местность на предмет неприятных сюрпризов разведать да подхода партизан дождаться.

Младший лейтенант Науменков со старшинскими выводами полностью согласился, тем более карту он помнил: находящийся западнее Цемдолины мост и на самом деле был единственным в этих краях. Потому и охранялся со всем тщанием, поскольку стратегический объект, одна из главных транспортных железнодорожных артерий, ведущих в Новороссийск. Судя по обилию вокруг оплывших воронок и поломанному горелому лесу на ближних подступах, наша авиация неоднократно пыталась его разбомбить, но до конца дело так и не довела, хоть на дне балки и валялись какие-то искореженные обломки, видимо, все, что осталось от упавшего вниз вагона и нескольких платформ. Да и с зенитным прикрытием дело у фашистов обстояло серьезно, помимо замеченной разведчиками батареи мост охранялся еще и истребителями, готовыми немедленно вылететь с полевых аэродромов под Анапой и Крымской.

– Как думаете поступить, товарищ старшина? Подберем местечко поукромней, затаимся и подождем подхода наших?

Левчук отрицательно мотнул головой:

– Нерационально, тарщ младший лейтенант. Предлагаю разделить группу. Вы с вашими бойцами останетесь у моста, присмотритесь и прикинете, как его лучше после прохождения партизанской колонны уничтожить. Главное, зенитчиков с гарнизоном охраны нейтрализовать и связь нарушить, чтоб авиацию вызвать не сумели, а уж дальше или сами рванем, или наши бомбардировщики помогут. А я с ребятами километров на несколько вдоль шоссе прогуляюсь, тоже осмотрюсь да место, где с товарищами партизанами на контакт выйти, подберу. Вернемся вместе с ними.

– Согласен, – практически не раздумывая, кивнул Науменков. – Сам хотел подобное предложить, только думал, что в немецкий тыл мы пойдем. Хотя вы правы, старшина, вам местность лучше знакома, так что спорить не стану. С радистом как решаем?

– Радист однозначно остается, у партизан своя связь имеется, как только встретимся, свяжемся, частоты и позывные я помню. Ну, вроде все что хотели выяснили, возвращаемся?

– Да, все. Ползите следом, я первым.

Удалившись метров на двадцать, поднялись на ноги – теперь их уже нельзя было разглядеть от моста, поскольку разведчики расположились в неглубоком овраге. Науменков неожиданно придержал морского пехотинца за плечо, пошел рядом:

– Кстати, старшина, спасибо!

– За что, тарщ лейтенант? – искренне удивился тот.

– Да за то, что с собой взяли, а то засиделись мы на плацдарме, честное слово! Я уж сколько раз к товарищу Кузьмину обращался, а он все ни в какую: сидите, мол, рано пока, навоюетесь еще. Вы, если что, не думайте, мы не подведем!

– Ну, так прав он, – пожал плечами Левчук. – А в том, что не подведете, нисколько не сомневаюсь. Я, так уж вышло, от самой Москвы досюдова дотопал, и ничего, живой пока. Научился в людях разбираться. Так что и в вас, и в бойцах ваших полностью уверен, о чем товарищу капитану третьего ранга сегодня прямо и сообщил.

– А еще вопрос можно? – поколебавшись, решился десантник.

– Да хоть два, – хмыкнул старшина, поддернув на плече ремень пистолета-пулемета.

– Я про бывшего вашего командира спросить хотел, про товарища старшего лейтенанта Алексеева. Что он вообще за человек?

– Так вы ж с ним совместно воевали? – делано удивился Левчук, скрыв улыбку: в том, что мамлей рано или поздно об этом спросит, Семен Ильич не сомневался. – Вон сколько егерей побили.

– Воевать-то, понятно, воевали, – кисло согласился Науменков. – Недолго, правда, да и с егерями нам помогли, сами ведь знаете. Вот только встретились мы как-то нехорошо – я ж ему сперва сапогом в бок заехал, а после так и вовсе едва не застрелил как фашистского шпиона. Хорошо, бойцы вовремя признали. Вот только поближе познакомиться нам так и не удалось, времени не было. Так, поговорили немного ночью.

– Сапогом? – На сей раз Левчуку не пришлось разыгрывать удивление. – И вы, тарщ младший лейтенант, после этого еще живы? Свезло.

– Это в каком смысле свезло? – не понял тот.

– В таком, что Степа в подобной ситуации обычно или сразу ножичком кидается – он в этом деле большой мастер, сам видал, – или стреляет. Причем что первое, что второе – завсегда без промаха. Ладно, шуткую я, тарщ командир. А какой он человек? – Старшина ненадолго задумался. – Надежный, опытный и непредсказуемый, наверное, так. Но самое главное, на него в любой ситуации однозначно положиться можно, в этом у меня ни малейших сомнений не имеется…

* * *

– Это точно не наши, рановато, – сообщил замаскировавшийся в придорожных кустах старший сержант Баланел, проводив взглядом последний прошедший по шоссированной дороге грузовик. – Между прочим, уж вторая колонна за неполный час. И все в сторону города. Готовятся фрицы к чему-то?

– Готовятся, – не стал спорить Семен Ильич. – Видать, снова собираются на плацдарм навалиться, вот силы и подтягивают. Только и на этот раз ничего им не обломится, когда уходили, я краем уха слыхал, что нам еще войск подбросили, причем с артиллерией и легкими танками. Так что не переживай, Никифор, найдется чем гадов встретить. Нехай себе кучкуются поближе к передовой, нашим же бомбардировщикам проще будет всех разом накрыть. Да и вообще, забыл, зачем мы здесь?

– Да я и не переживаю, с чего бы вдруг? – фыркнул Баланел. – Мне того, что командир наш в прошлый выход рассказал, достаточно. Сказано, что к следующей весне Бессарабию от румына освободим – значит, так тому и быть. Я ему, тарщ старшина, отчего-то сильно верю. Долговато, конечно, ждать, но что уж тут поделать, товарищу старшему лейтенанту виднее.

Искоса взглянув на старшего сержанта, Левчук негромко произнес:

– Да и я ему тоже верю, Никифор. Вот только ты про тот разговор поменьше болтай, добро?

– А я и не болтаю, – пожал плечами разведчик. – У меня, кроме вас с ребятами, других знакомцев-то и не имеется, не сошелся как-то. Да и к чему? Мне и вас хватает. А почему сейчас про это вспомнил? Так скучаю по своим сильно, вот почему – жизнь под оккупантом сами знаете какая…

– Все скучают, – буркнул старшина. – Все, после поговорим – вон, гляди, снова кто-то едет. Про опознавательные знаки помнишь?

– Так точно, у мотоциклистов, которые первыми идут, на левом плече бинт намотан, у остальных бойцов – тоже. На передней броне танков и броневиков – белая полоса поперек корпуса, грузовики никак не помечены. Правильно?

– Правильно, наблюдай дальше. Через полчасика пришлю Аникеева, сменит тебя, перекусишь. Держи бинокль.

Кивнув, старший сержант поднес к глазам бинокль, провожая взглядом очередную проходящую по укатанной грунтовке колонну. Вслед за парой мотоциклов проехал, хлопая траками, полугусеничный бронетранспортер передового дозора, за которым потянулись, выдерживая положенную дистанцию, тентованные грузовики – один, другой, пятый… не меньше десятка. Замыкал колонну приземистый легкий танк, командир которого, видимо, чтобы не париться в боевом отделении, на полкорпуса торчал из башенного люка.

Прикинув, сколько пехотинцев может разместиться в кузовах, Никифор мысленно присвистнул: похоже, прав Левчук, готовят фрицы что-то, определенно готовят! Нужно бы командованию про переброску войск доложить, вот только радиста товарищ старшина отчего-то с десантниками оставил, не захотел с собой тащить. Хотя Семен Ильич – человек опытный, раз так поступил, значит, имел на то все основания. Да и задача у них нынче не столько за фашистом следить, сколько с партизанами (и товарищем старлеем) вовремя встретиться, помочь им немецкую оборону прорвать и с нашими на плацдарме соединиться.

Значит, будем и дальше ждать, поскольку товарищ старшина прав, другой дороги тут не имеется…

30 км до Новороссийска, 15 февраля 1943 года, день

Километров восемь удалось проехать без приключений и ненужных встреч, после чего передовой дозор доложил, что обнаружил впереди немецкую гаубичную батарею. Не в том смысле, что развернутую и готовую к стрельбе, а остановившуюся по какой-то надобности на обочине. Тормозить колонну не стали, поскольку это выглядело бы подозрительно, проехали, сбросив, как того и требовала ситуация, скорость, мимо.

Со скучающим видом торчащий в командирском люке Степан наблюдал, запоминая подробности. Три уже виденных им в этом времени здоровенных полугусеничных тягача с пушками на прицепе, пять тентованных грузовиков, столько же гужевых подвод с каким-то затянутым брезентом грузом и легковая машина командира батареи. Гаубицы не такие, что были на окраине Глебовки, помощнее – насколько понимал старлей, те самые 15 см schwere Feldhaubitze sFH 18, что на нормальном языке означает «стопятидесятимиллиметровая тяжелая полевая гаубица образца 1918 года». Год, понятно, фиктивный, чтобы обойти соответствующий пункт Версальского договора, но штука серьезная, эдакий ближайший аналог знаменитой советской МЛ-20. Какова максимальная дальность стрельбы, Алексеев понятия не имел, но догадывался, что километров на десять-двенадцать бить должна точно. Значит, и до Малой земли достанет, что не есть хорошо – что такое артобстрел, старлей теперь знал не понаслышке.

Когда танк морпеха добрался до головы колонны, стала понятна и причина остановки: второй по счету тягач съехал в кювет, едва не опрокинув набок пушку. То ли водила сплоховал, то ли сломалось что, но результат был налицо: транспортер, разворотив гусеницами обочину, задом сполз с шоссе, гаубица, практически выворотив фаркоп, застыла к нему под острым углом, задрав в воздух здоровенное левое колесо и почти уткнувшись стволом в землю. Вокруг толпилось с десяток фрицев, включая двух офицеров, горячо, с матерком и обильной жестикуляцией, обсуждая возникшую ситуацию и изыскивая способы ее благополучного разрешения. Фашистов можно было понять – насколько помнил Степан, парочка подобных тягачей легко тягала пятидесятипятитонный «Тигр», так что вытащить «Famo» из полутораметрового кювета будет нелегко. Да и тяжеленную пушку так запросто не отцепишь.

Старший лейтенант тяжело вздохнул: эх, какой момент упускают! Ведь никто нападения не ждет, из машин повылезали, большинство даже без оружия. Сейчас бы развернуть танки, высадить десант да перебить гадов в считаные минуты, поскольку не столь уж их и много! Ведь эти самые орудия завтра-послезавтра начнут заваливать плацдарм фугасами. Но радиостанция молчит, да и высунувшийся над бортом своего броневичка Шохин незаметно показал Степану кулак…

Хотя Сергей прав, место для атаки уж больно неподходящее: грунтовка узкая, для того чтобы разминуться с пушкарями, пришлось заехать на обочину, нещадно мочаля траками придорожные кусты, танки с ходу никак не развернутся, а остановившиеся один за другим грузовики так и вовсе окажутся под огнем противника. Если их повредят – одной пули в колесо или по двигателю достаточно, – на чем дальше людей везти? Потеряют автомашины – потеряют темп, что сейчас, когда до цели осталось всего ничего, категорически недопустимо. Но все равно обидно…

– «Главный» – всем номерам. Впереди поворот, через сто метров – остановка, моторы не глушить, экипажам оставаться в машинах. «Первому» и «второму» подойти ко мне.

Услышав приказ, Степан многозначительно хмыкнул: неожиданно! Неужели осторожный контрразведчик все-таки решил атаковать артиллеристов? Или Шохин знает что-то, что неведомо ему? Ладно, к чему попусту гадать, сейчас все и выясним.

– Леха, приказ понял? Сто метров за поворотом – остановка, останешься внутри, мотор не глушить. Егор, если начнем воевать, пихай только осколочные. И да, когда остановимся, развернешь башню влево.

– Понял, тарщ командир. А почему влево-то? Фашисты же на правой обочине стоят?

– Потому, что когда мы развернемся, он слева и окажется, понял? Эх ты, стратег!

Снова выглянув из люка и взглянув назад, Алексеев слегка напрягся: так, а это что? Один из двух немецких офицеров бегом догонял едва ползущий радиоброневик, жестами привлекая внимание Шохина, в котором безошибочно определил старшего колонны. Никак командир батареи собирается попросить помощи. Ну, оно в принципе понятно: собственными силами вытянуть обратно на шоссе попавший в ДТП транспортер – задача не из простых, а тут танки мимо едут. Халява, можно сказать. Всех делов, завести трос, дернуть – и вуаля. Главное, сперва гаубицу отцепить, иначе буксирный крюк вместе с задней балкой на фиг выворотит, а грузовик такую махину может и не потянуть, поскольку эта пушечка, скорее всего, потяжелее его самого будет.

Funkpanzerwagen притормозил, выбравшийся наружу контрразведчик, напялив трофейную фуражку, выслушал артиллериста и кивнул, махнув рукой куда-то в сторону аварийного тягача: мол, «хорошо, договорились, отцепляйте пушку, сейчас поможем». Так вот в чем дело – молодчина Шохин заранее просчитал ситуацию и, понимая, что артиллеристы почти наверняка попросят у них помощи, решив сыграть на опережение, отдав соответствующий приказ. Умно, что сказать! Похоже, придется немного повоевать, что старлея отнюдь не пугало, скорее как раз наоборот.

За поворотом колонна остановилась. Прихватив автомат, Степан вместе с майором Ардашевым подбежал к бронеавтомобилю, возле которого их уже поджидал нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу контрразведчик. Доложиться не успели – особист заговорил первым:

– Немцы попросили помощи, полагаю, это всем ясно. Отказать я не мог, радиосвязь у них имеется, могут доложить. Нападения они не ждут, но работать нужно быстро, на все про все у нас пятнадцать, максимум двадцать минут. Гаубицы с тягачами и автомашины с боеприпасами уничтожить, пленных не брать. Товарищ майор, у вас за рычагами профессиональный танкист, так что «оказывать помощь» пойдет ваша машина. Ваш выстрел станет сигналом к атаке, бейте по тем грузовикам, что в хвосте колонны, если снаряды рванут, меньше шансов, что зацепит кого-то из наших. Дальше действуйте гусеницами, тараньте, давите. Приказ понятен? Тогда разворачивайтесь, не нужно, чтоб фашисты что-то заподозрили и пошли выяснять, отчего мы так долго возимся.

Проводив взглядом побежавшего к своему танку майора, Сергей обернулся к старлею:

– Гадаешь, отчего я и тебя вызвал?

– Вообще-то да, – пожал плечами Степан, глядя, как спешиваются из грузовиков получившие соответствующий приказ партизаны. Никто не суетился, бойцы организованно разбивались на группы, тащили к скрывавшему их от противника изгибу шоссе пулеметы, на которые был основной упор. Штыковых атак, разумеется, не планировалось – прижать и рассеять огнем, подавить сопротивление, подобраться на расстояние прямого выстрела или броска гранаты. Добравшийся до своего танка Ардашев скрылся в башне. Спустя несколько секунд «четверка», плюнув из патрубков сизым выхлопом синтетического бензина, развернулась и, с хрустом подмяв придорожные кусты, двинулась в обратном направлении, едва разминувшись на узкой грунтовке с остальной техникой.

– Сейчас объясню. Этот гауптман, что у нас помощи попросил, успел рассказать, что они совсем чуть-чуть до места не доехали – буквально в километре отсюда им саперы позицию оборудуют, чуть в сторонке от шоссе. Почему так, думаю, сам понимаешь, места здесь не шибко проходимые, а так удобно боеприпасы подвозить, поскольку стрелять они много собираются. Расстояние плевое, шум боя немцы однозначно услышат, мигом всполошатся, отправятся выяснять, что случилось. Если углядят чего не следует, в бой, понятно, не полезут, но могут предупредить своих, и будет нам у того моста, к которому мы катим, горячая встреча. Или просто дорогу впереди заминируют, взрывчатка, а то и мины у них наверняка имеются. Не мне тебе объяснять, что ребята они опытные, не только землю лопатами с места на место кидать обучены, но и многому другому.

Поморщившись, контрразведчик досадливо пристукнул кулаком по крылу бронеавтомобиля.

– Эх, твою ж мать, знать бы заранее, ни за что б колонну не остановил! Но немец про это только в самом конце разговора упомянул, поздно было отказываться. В общем, приказ такой: дуй вперед и разберись с этими пионерами[15]. Мотоцикл и бронетранспортер с бойцами вперед пусти, сойдете за передовой дозор подходящей колонны. Если вдруг что, продержитесь с полчаса, дальше мы подъедем, поможем.

– Сделаю, тарщ капитан, – судя по недовольной гримасе Шохина, Степан произнес это излишне оптимистично.

Тяжело вздохнув, особист буркнул:

– Ну, и чего радуешься, вояка? Не было в моих планах тебя далеко отпускать, сам знаешь! Но ситуация такая, что лучше никто не справится. Только поосторожнее там, на рожон не лезь, это приказ!

– Так точно, буду осторожным и на рожон не полезу! Разрешите выполнять?

– Выполняй…

Разыскать саперов оказалось несложно. Приблизительно в километре от поворота обнаружилась расположенная несколько ниже по рельефу небольшая луговина, куда вела ответвляющаяся от шоссе узенькая грунтовка, судя по колеям, до сегодняшнего дня используемая исключительно гужевым транспортом. Ныне же некогда пробитая телегами колея была нещадно порушена колесами груженных чем-то тяжелым грузовиков, парочка которых стояла метрах в ста от шоссе. Сама же луговина, плавно переходящая в поросший лесом горный склон, оказалась порядком перекопана: насколько понимал Степан, обустройство орудийных позиций близилось к концу, еще с час, и можно растаскивать по своим местам гаубицы. Споро эти самые пионеры работают – вон уже и молодых деревьев в лесу напилили, то ли для маскировки, то ли еще для какой надобности, и место под хранение боеприпасов возле самой опушки оборудовали… а еще выслали к шоссе троих весьма встревоженного вида камрадов с карабинами, один из которых вот прямо сейчас недвусмысленно машет рукой, призывая остановиться. Что, в принципе, вполне объяснимо: минут семь назад в километре отсюда началась обещанная контрразведчиком канонада, буквально только что завершившаяся несколькими гулкими взрывами, когда сдетонировали снаряды в грузовиках. Мягко говоря, есть от чего встревожиться…

Идущий первым мотоцикл, не останавливаясь, миновал немцев и свернул на грунтовку, бэтээр двинулся следом, окончательно обваливая траками старые колеи. Стоящий за курсовым пулеметом партизан в трофейной шинели и каске равнодушно мазнул взглядом по саперам, тут же отвернувшись – «мол, не мое дело, хотите стоять – стойте себе на здоровье, а у меня другой приказ». Танк же, повинуясь приказу старлея, притормозил в нескольких метрах от фрицев. Нет, разговаривать с ними Степан не собирался – с его-то языковыми познаниями в немецком! – просто стрелять отсюда было удобнее, поскольку господствующая высота и вся луговина как на ладони.

– Егор, давай осколочный. Как с этими разберусь, отстреляемся по полянке. Два, максимум три выстрела, попали – не попали, рвем вниз, давим фашистов, башню я пушкой назад отверну. Леша, это тебя касается, все понял? Готов?

– Понял, командир, – отозвались наушники. – Всегда готов. Два-три выстрела, затем жму на газ. Покатаемся.

Выглянув из люка и положив на закраину снятый с предохранителя автомат, Алексеев вопросительно кивнул ближайшему из гитлеровцев, всем своим видом выражая недоумение вкупе с эдаким легким раздражением: размахались тут, понимаешь, руками, мешают доблестной панцерваффе ехать по своим панцерваффовым делам! Фашист растерянно проводил взглядом катящий к строящейся артпозиции бронетранспортер, двое его товарищей не менее удивленно переглянулись между собой – происходящее было им непонятно.

Собравшись с мыслями, сапер прокричал, тщетно пытаясь переорать работающий на холостых оборотах танковый двигатель:

– Hey, weißt du was da los ist? Wir hörten Schüsse und Explosionen. Du kommst von dort, richtig? Herr Hauptmann schickte uns, um herauszufinden, was passiert ist. Hier gibt es nur eine Straße, oder?[16]

Ничего, кроме «стрельба», «взрывы» и «господин капитан», Степан, вполне ожидаемо, не понял. И потому просто нажал на спуск, чуть приподняв оружие над срезом командирского люка. МР-40 протарахтел короткой очередью, швырнув двоих гитлеровцев на землю. Третий, тот, что задавал вопрос и стоял ближе к танку, практически в мертвой зоне, отреагировал мгновенно, подтверждая правоту особиста насчет боевой подготовки – вскинул карабин и, не целясь, выстрелил, тут же ломанувшись к самому борту. Промазал, конечно, хоть и ненамного: несмотря на работающий мотор, Алексеев услышал звонкое цвинканье ударившей в броню пули. Ах ты, гаденыш, значит, заранее патрон в казенник дослал?! Устав нарушаешь?! Ну, счас я тебя сделаю!

Высунувшись почти по пояс (иначе фрица никак не достать), морпех навел оружие на почти успевшего передернуть затвор сапера и… ничего не произошло. Автомат сухо щелкнул, даже не подумав стрелять. Тратить драгоценные мгновения на выяснение причины осечки Степан не стал, поскольку гитлеровец уже поднимал карабин, просто рывком ввинтился обратно в люк, с лязгом захлопнув его над головой. В танке он или где? Проще уж гранату наружу выкинуть – и немцу капут, и танку ничего не сделается…

Но в последний миг, уже скрываясь под защитой брони, Степан успел заметить, как судорожно подпрыгнула, украсившись уродливым выходным отверстием, каска на голове противника. Ощутимо приложившись о надгусеничную полку, к которой его швырнул удар пули, немец мешком завалился навзничь, неестественно запрокинув залитую кровью голову.

«Вот так ни хрена ж себе, – впихнув заклинивший автомат в руки не успевшего ничего понять заряжающего, подумал Алексеев, усаживаясь на место наводчика и разворачивая башню. Первоначальный план атаки никто не отменял, да и бронетранспортер уже добрался до луговины и высаживал десант. – Ничего не понимаю, его ж определенно снайпер завалил, вон какая дырень в каске, только откуда здесь снайперу-то взяться?..»

Глава 16. Мертвые враги и живые друзья

20 км до Новороссийска, 15 февраля 1943 года, день

Наведя прицельную марку на ближний грузовик, Степан на несколько секунд замешкался, прикидывая, что же он сделал неправильно в прошлый раз. Сперва попал, причем с первого выстрела, но затем дважды позорно промазал, да еще и по практически неподвижной мишени. Стрелять из разных видов оружия, в том числе крупнокалиберного пулемета и ЗУ-23-2, его в училище учили, и учили неплохо. Понятно, что зенитная «зушка» – не танковое орудие семидесятилетней давности, да и прицел совсем другой, но принцип наведения на цель-то примерно одинаков? А выносить точку прицеливания по результатам промаха он умеет, пусть даже и на глаз. Попробовать сейчас? Да однозначно! Огонь! – Бдздынг! – отозвалась KwK 40 на нажатие кнопки электроспуска, мощно качнув боевую машину отдачей.

Ну, попал, нет?! Ага, есть, попал! Правда, не совсем туда, куда наводил – вместо борта кузова осколочная граната, распоров эффектно полыхнувший бензобак, рванула под автомобилем, опрокинув его набок, – но, главное, не промазал! Так, выцеливаем другой, тот, что стоит метров на двадцать дальше, тупорылым капотом к дороге. Немного мешает дым, но это не беда, справимся. А отчего первый снаряд лег на полметра ниже? Не совсем понятно, но если подкрутить маховички наводки примерно вот так, то должно получиться…

– Осколочный, заряжено! – проорал Егор, так толком и не научившийся пользоваться ТПУ. – Палите, тарщ командир, жгите гадов! За Родину, за Сталина, ура!!!

«Эк тебя, брат, вставило, – отстраненно подумал морпех, нащупывая спуск. – Аж лозунгами заговорил. Хотя слова однозначно правильные, согласен, под каждым лично подпишусь. Ну, чего, вроде нормуль, палим? Тьфу ты, в смысле, стреляем? Огонь!»

Пушка снова ахнула, со скоростью полкилометра в секунду выплевывая раскрученную в нарезах осколочно-фугасную смерть, по иронии судьбы изначально предназначенную как раз против одного из тех, кто нажимал на спуск. Грузовик подпрыгнул, словно наехав на противотанковую мину; на месте тентованного кузова расцвел огненный бутон, разлетевшись в радиусе десятков метров лепестками смертоносных осколков и обломками бортов. Попадание! И именно туда, куда и наводил! Ну, вот и научился он артиллерийской науке, можно смело поднимать упавшую куда-то в район башенного полика самооценку, сдувать пыль и водружать… куда там ее, кстати, водружают, самооценку эту? Или запихивают? Блин, ну отчего у него в самые острые моменты боя всякая хрень в голову лезет?! Это вообще нормально?

– Заряжено! Ну, чего там, тарщ командир, попали?

– Попали, – автоматически ответил морпех, возвращаясь в реальность. Реальность воняла кордитом и резала глаза заполнившим боевое отделение сизым дымом, пронизанным полосами проникающего сквозь неплотно задраенные люки солнечного света. – Почему гильзы не выкинул? Отравимся на хрен!

– Виноват, – охнул Егор, торопливо выкидывая стреляные гильзы в боковой люк и опасливо косясь на казенник – бояться пушки он так и не перестал, опасаясь, что ему или пальцы затвором отрежет, или откатом зашибет. – Больше не повторится! Четвертый пихать?

– Нет, можем своих побить. Разберись пока, почему мой автомат заклинило.

Снова приникнув к налобнику, Степан оглядел поле боя. Выгрузившиеся под прикрытием двух пулеметов – одного на мотоцикле, другого на бэтээре, – партизаны рассредоточились и залегли, перестреливаясь с ошарашенными внезапным нападением саперами, отступающими к опушке. Собственно, не столько перестреливаясь, сколько выбивая замешкавшихся – оружия при себе почти ни у кого не было. Вперед бойцы пока не лезли, дожидаясь третьего выстрела танковой пушки – этот момент старлей заранее обговорил с их командиром. Ну, и на что потратить последний снаряд? Наверное, вон на ту кучу напиленных в лесу стволов, за которой укрылись несколько гитлеровцев, успевших добраться до карабинов и открывших ответный огонь. Даже если и не попадет, фрицам все равно мало не покажется, танковая осколочно-фугасная граната – штука серьезная. Выстрел!

Взрыв разметал так и не использованные по прямому назначению стройматериалы вместе с телами фашистов – только курящаяся сизым дымом неглубокая воронка и осталась. Не дожидаясь дополнительного приказа, Гускин тронул танк с места, подворачивая и направляя боевую машину к съезду на луговину. Загребающая назад гусеница захватила руку убитого снайпером сапера, рывком дернула тело к каткам. Завершив поворот, танк двинулся вперед, едва заметно качнувшись на просевшем под многотонным весом препятствии. Неприятно хрустнуло, лопнувшая окровавленная шинель намоталась на ведущее колесо, траки вмяли искореженный карабин в неподатливую февральскую землю.

Спустя полминуты «четверка» мягко скатилась вниз, ведя огонь из обоих пулеметов, и курсового, и спаренного. Несколько партизан пристроились позади, укрываясь за кормовой броней, остальные тоже двинулись вперед, перемещаясь короткими перебежками. Осназовец без опаски вел машину вперед – наличия противотанковых средств у противника не предполагалось. Собственно, на этом короткий бой можно было считать законченным – последние уцелевшие фрицы неорганизованно драпали к лесу, один за другим падая под ударами партизанских пуль. Серьезное сопротивление оказала лишь небольшая, человек в пять, группа, первой добравшаяся до опушки: спрятавшись за деревьями, фашисты открыли прицельный огонь, застрелив нескольких бойцов. Партизаны залегли, танк же продолжил движение, собираясь разобраться с особо непонятливыми «пионерами».

Перебравшийся на командирское место Степан наблюдал за боем сквозь триплексы башенки, потому и заметил неожиданно бросившегося к бронемашине здоровенного немца с каким-то темно-серым плоским ящиком в руках, который он держал за проволочную ручку сверху. Что это такое, морпех понятия не имел, но отчего-то сразу понял, что добраться до танка фриц не должен ни в коем случае. Поскольку если добежит, ничего хорошего им не светит – с чем-то неопасным с таким лицом по полю боя не бегают. Может, это какая-то противотанковая мина, может, подрывной саперный заряд[17], но их «четверке» этой жестяной коробки однозначно хватит с головой…

Время, как уже бывало до того, словно бы замедлилось, лишь голова работала с прежней скоростью, продолжая бесстрастно анализировать происходящее: бежать фрицу еще метров пятнадцать… никого из бойцов поблизости нет, или они его не видят… непонятный «ящик» он держит в левой руке, правой нащупывая… что именно нащупывая? Наверное, чеку запала или, скорее, зажигательной трубки с механическим воспламеняющим устройством, вроде бы торчит там что-то рядышком с ручкой для переноски. Мужик здоровый, если подберется метров на пять, сможет легко забросить на крышу МТО или башню, а то и просто запихнуть под гусеницу. Пару секунд понадобится, чтобы распахнуть люк, еще столько же – высунуться и прицелиться… что с автоматом – непонятно, значит, остается пистолет. И стрелять нужно наверняка, иначе успеет активировать эту хрень. Вроде все? Вперед, морпех!

Навалившись плечом, Степан распахнул лязгнувшую створку, рывком высовываясь из командирского люка. Вскинул «люгер», одновременно с прицеливанием выдавливая слабину спускового крючка. Выстрел, еще один. Получив пулю в корпус – вторая ушла в молоко, поскольку в этот миг продолжавший движение танк качнулся на попавшей под гусеницу кочке, – гитлеровец дернулся, сбиваясь с шага. Но пальцы правой руки уже нащупали искомое, ухватившись за корпус запала.

«По ходу, чуть-чуть не успеваю, – отстраненно подумал Алексеев, стреляя еще раз. Снова попал, на этот раз чуть ниже правой ключицы – рука противника обвисла плетью. – А, нет, нормуль, успел».

В этот момент снова вмешался неведомый снайпер, запоздав лишь на какое-то мгновение: шинель на груди фашиста лопнула, выбросив алый фонтанчик. Тяжелый удар развернул сапера вокруг оси, бросая на землю. И тут же на опушке загрохотали короткие, экономные очереди, звук которых оказался до боли знакомым – работали советские «ППШ», и старлей, кажется, догадывался, что за союзники у них внезапно объявились. Над ухом пропела шальная пуля, и он поспешил укрыться под броней, поскольку не могло быть ничего более глупого, нежели погибнуть от случайного выстрела тогда, когда бой уже практически выигран…

* * *

– Левчук, ты как нас нашел? Вы же вроде бы у моста должны были ждать? По крайней мере, товарищ капитан госбезопасности мне именно так говорил.

Старшина широко улыбнулся, на секунду став похожим на объевшегося халявной сметаны деревенского кота:

– А у меня учитель был хороший. Я давеча так товарищу капитану третьего ранга и сказал – разрешите, мол, действовать асимметрично, как товарищ старший лейтенант и учил. Он, понятно, подивился, что я такие мудреные словечки знаю, но спорить не стал и даже настаивал, чтобы я именно таким образом и воевал. Вот я и подумал, к чему всей группой на одном месте-то сидеть? Да и что там интересного, мост – и мост, с наблюдением и десантники товарища Науменкова справятся. Помните такого?

Степан кивнул, чему-то усмехнувшись: помню, мол, продолжай.

– Выдвинулись вперед, пробежались вдоль шоссейки, посмотрели, что да как. За проезжающими фрицами, опять же, понаблюдали. Так досюдова и дотопали. А тут саперы кому-то артпозицию готовят. Вот я и смекнул, что один мой знакомый старший лейтенант ни за что запросто так мимо германской батареи не пройдет, обязательно напакостить попытается – или склад боеприпасов на воздух поднимет, или эту самую позицию к известной матери разгромит. Поскольку склада боеприпасов, каюсь, нигде в округе не углядел, оставались только саперы…

– Ну, и горазд же ты сказки сказывать! – не сдержавшись, расхохотался Алексеев. – А серьезно?

– А серьезно, мы тех артиллеристов, что на дороге застряли, раньше вас заметили. Поскольку другого пути тут не имеется, отступили тихонечко, в лесу укрылись, аккурат напротив этих самых землекопателей. Я так подумал: ежели вы мимо тех пушкарей без боя проедете и шуметь не станете, мы вас чуть дальше перехватим. Там шоссе через небольшой овражек идет, быстро не проедешь, потому колонна всяко скорость сбросит, а мы как раз напрямки добежать успеем, тут недалеко, и полкилометра не будет. Ну, а ежели вы их побьете, то и саперов без внимания не оставите, поскольку могут всполошиться да своих предупредить, тех, что мост охраняют. Вот и ждали, начнется стрельба или нет. А как началась, так и подмогли вам немного, особо Коля со своей винтовкой постарался – такого снайпера, как он, еще поискать, сами знаете. А заодно и мы с Никифором и Ванькой немного постреляли. Ну, так что, командир, правильно Левчук все просчитал, вы ж так и собирались действовать?

– Да ты стратег, Семен Ильич, серьезно говорю! – задумчиво хмыкнул морпех, подумав, что к подобному выводу пришел вовсе не он сам, а контрразведчик. А старшина, так получается, с легкостью сделал то же самое – в отличие, блин, от него самого! Ну, и кому у кого тут учиться-то нужно?

– Какое там, тарщ старший лейтенант, просто понахватался военной науки по верхам. Война – она ж такое дело, кто учиться ленится, того первым и закапывают, будто сами не знаете.

– Знаю, – не стал спорить Алексеев. – Особенно теперь.

Судя по короткому кивку мгновенно ставшего серьезным товарища, смысл последней фразы, понятной исключительно ему одному, Левчук истолковал верно…

Дождавшись подхода основной колонны, старшина передал Шохину опечатанный пакет от командования. Им приказывалось продолжать следовать в указанном направлении, то есть к мосту, после прохождения и уничтожения которого навстречу выдвинется, прорвав вражескую оборону, ударная группа численностью до батальона со средствами усиления. Одновременно по разведанным местам скопления живой силы и боевой техники противника, готовящегося к планируемому в течение ближайших двух-трех суток наступлению, будут нанесены массированные артиллерийские и бомбовые удары. Проще говоря, за мостом скопилось просто до неприличия много фрицев с прочими румынами, которых командование, получив радиограмму Шохина, отправленную уже после неожиданного захвата майора Винтергальтера с целым портфелем всяких ништяков, решило раскатать фугасными авиабомбами и снарядами дальнобойных артбатарей, ведущих огонь с правого берега Цемесской бухты, благо необходимые для этого силы и средства уже были выделены и дожидались отмашки.

Решение о том, когда именно вызывать огневую поддержку, оставалось за командиром прорывающейся группы, то есть капитаном ГБ Шохиным (или тем, кто его заменит в случае гибели или тяжелого ранения), и зависело от времени прохождения и уничтожения моста. Правда, с оговоркой, что если этого не произойдет до восьми утра завтрашнего дня, удары будут нанесены в любом случае, а группа – считаться погибшей в бою. Начнется ли в этом случае встречный удар со стороны плацдарма, Алексеев, откровенно говоря, так и не понял – никаких четких разъяснений на этот счет в приказе не было.

Кроме свежей карты с нанесенными на ней данными авиаразведки и схем подачи сигналов бомберам и артиллеристским наводчикам, как по радио, так и ракетами, в секретном пакете обнаружился отдельно опечатанный конверт, предназначенный лично контрразведчику. Прочитав содержимое которого, капитан госбезопасности поморщился и, убедившись, что его никто не видит, тут же сжег, тщательно растерев пепел подошвой сапога. Поскольку Степан, как ни странно, в понятие «никто не видит» не входил, равнодушно наблюдая за пироманскими развлечениями особиста, он просто не мог не задать вопроса:

– И что там такого было, в этой бумаженции? Может, за лопатой сбегать, чтобы уж вовсе наверняка?

– Какой лопатой? – рассеянно осведомился контрразведчик, размышляя о чем-то своем. – Лопата-то тут каким боком?

– Так вон, место, где пепел, перекопать. На всякий случай и секретности для. А то вдруг шпионы.

– Болтун… – уже привычно вздохнул Сергей. – Уже вроде и попривык к тебе, а порой как скажешь что-нибудь, так хоть стой, хоть падай. А что в конверте было, ты и сам можешь догадаться. Поскольку тебя касается, да и меня тоже.

– Не допустить, уничтожить, убедиться – и все такое прочее? Угадал?

– Угу, – не стал вдаваться в никому не нужные подробности капитан госбезопасности. И, невесело ухмыльнувшись, все-таки конкретизировал:

– Будто мы с тобой сами не в курсе, что в плен нам дороги нет. Перестраховщики. Все, отставить лирику! Разведчики говорят, отсюда до самого моста дорога свободна, потому пойдем без остановок. Науменков со своими бойцами встретит в километре, введет в обстановку, спланируем совместные действия. По пути всего один крупный поселок – Верхнебаканский, рядом – железнодорожная станция Тоннельная, откуда и идет ветка в Новороссийск. Соваться туда не станем, обойдем окраиной, поскольку там наверняка полно немцев. Затем пойдем через перевал на Владимировку и, в обход Борисовки, на Цемдолину. Ну, а дальше, считай, уже и город начинается. Собственно, ты карту не хуже меня знаешь. Выдвигаемся через пять минут. Вопросы?

– Только один: разведчики со мной? Могу взять десантом на броню.

– На броню не нужно, маскировочные костюмы больно приметные, фашисты в таких не ходят, да и оружие в глаза бросается. Двоих можешь взять в свой танк, еще двое – с Ардашевым, как-нибудь разместитесь. Да и ехать не особенно далеко, перед мостом они в любом случае вылезут. Кого в какую машину определить – решай сам, ты своих бойцов лучше знаешь. Все?

– Так точно, все. – Полученным приказом Степан был доволен – снова отпускать товарищей далеко от себя не хотелось.

– Тогда по машинам…

«Странник-2» – «Товарищу Ивану». Родственников встретил, все здоровы. Едем в гости, встречай за околицей. Конец связи».

«Товарищ Иван» – «Страннику-2». Встречаем, заждались. Конец связи».

«Товарищ Иван» – «Центру». Много общались с соседями, слушали радиоточку, узнали много интересного. Все слухи подтвердились. Ярмарка заработает послезавтра, можно ехать, товаров привезли много. Готовьте деньги покрупнее, закупимся на месяц-другой вперед. Цены узнаю, расскажу лично или следующим письмом. Конец связи».

Ни «Странник-2» (позывной старшины Левчука), ни даже сам Шохин, передавший короткую радиограмму на указанной разведчиком частоте, не знали, что у приданного группе радиста имелось и свое, отдельное задание – подтвердить или опровергнуть информацию контрразведчика о готовящемся вражеском наступлении. И несколько часов практически непрерывного прослушивания радиоэфира окончательно расставили все точки над «i». Великолепно разбирающийся в используемых противником условных обозначениях, буквально до мелочей знающий, как именно работают изнутри немецкие Nachrichtentruppe[18], «товарищ Иван» сейчас мог однозначно утверждать, что стягиваемые к границам плацдарма силы предполагается использовать именно для прорыва советской обороны, а не для усиления собственной…

* * *

В свой экипаж старлей, практически не раздумывая, забрал старшину с Аникеевым – ну, не расставаться же снова, коль прихотливая военная судьба внезапно опять свела их вместе? Ефрейтор Ивченко со старшим сержантом Баланелом, понятно, отправились к майору. Никто не спорил и не обижался, прекрасно понимая, что сейчас они – не более чем временные пассажиры. Когда доберутся до моста, у танкистов будет своя задача, у них – своя. Левчука сразу же усадили на командирское место, наблюдать, Ванька кое как разместился рядом с заряжающим – места в боевом отделении трофейной «коробки» было все ж немного побольше, нежели в родной тридцатьчетверке.

К этому времени считающий себя уже опытным и достаточно повоевавшим танкистом Егор сперва встретил появление новых членов экипажа без особого энтузиазма. Однако узнав, что это старые боевые товарищи командира, да еще и неоднократно ходившие во вражий тыл разведчики (Аникеев рассказал), подобрел. Принявшись с энтузиазмом объяснять Ивану, впервые оказавшемуся в танке, как управляться с башенным орудием и зачем нужно выкидывать наружу стреляные гильзы (краткую и наполовину состоявшую из ненормативной лексики лекцию старлея касательно пороховой болезни он, как выяснилось, запомнил). Ванька слушал и вникал, не замечая бросаемых старшиной ироничных взглядов.

Поговорить после разлуки боевым товарищам не удалось, и обстановка не располагала, и шумно. Да и ехали недолго – проскочив на максимальной скорости мимо поселка и железнодорожной станции, рванули сразу к мосту. Остановить колонну попытались только однажды, километрах в трех за станцией, где на развилке шоссе располагался пост фельджандармерии. Чего именно хотели от них фашистские «гаишники», так и осталось тайной, поскольку их просто расстреляли из пулеметов, практически не снижая скорости.

А затем внимательно наблюдавший за местностью Левчук сообщил:

– Все, командир, почти прибыли. Вон ту рощицу у дороги видишь? Там нас десантники и должны дожидаться. Притормози, дальше мы первыми пойдем, чтобы никаких непоняток не случилось.

– Понял, Семен Ильич, сейчас сделаем. – Выйдя на общую волну, Алексеев передал Шохину и командирам танков слова разведчика. Колонна остановилась, не глуша моторов.

Спрыгнув на землю, старшина закинул за плечо автомат и подмигнул Степану:

– Мы скоренько, командир! Но ты на всякий случай поглядывай, мало ли что. Ну, а ежели вдруг какая пакость случится, мы шумнем, чтоб сигнал вам подать, а вы тогда сразу к мосту двигайтесь, тут всего с километр остался. Дальше сам разберешься, не впервой. Все, потопали мы, не поминай лихом, лейтенант!

– Не каркай, старшина, все нормально будет, – поморщился, словно от зубной боли, Степан, высунувшийся из бокового люка.

Четверо разведчиков в пятнистых маскировочных костюмах бегом пересекли шоссе, спустившись в глубокий кювет, и скрылись в недалеких зарослях.

– «Второй» – «Главному», разведка ушла, ждем. Противника не наблюдаю, все тихо.

– «Второй», понял. Всем номерам, в случае непредвиденных обстоятельств продолжаем движение, в бой до приближения к мосту по возможности не вступать.

– Принял, – буркнул старший лейтенант, отключаясь.

Сговорились они с Левчуком, что ли? Нет, оно, конечно, понятно, что если Науменков со своими десантниками спалился и на месте встречи ждет засада, им туда лезть никак нельзя, это азы. По большому счету разведчики свою основную задачу выполнили – группу встретили, пакет от командования плацдармом передали, в эфир вышли и доложились. Вот только на душе от этого самого понимания отчего-то тоскливо…

Из башни высунулся бывший пленный:

– Тарщ старший лейтенант, стрелять будем? Мне с пушкой как, заряжать, нет? А ежели заряжать, то каким, осколочным или бронебоем?

– Пока не знаю, Егорша. Но, думаю, стрелять однозначно будем. Лезь внутрь и не маячь, мало ли что. И автомат мой дай, чтобы под рукой был. Кстати, забыл спросить, что с ним случилось-то? Разобрался?

– Так точно, разобрался! Патрон перекосило, оттого и осечка, видать, бракованный оказался. Я его выкинул и магазин поменял, прежний уж почти пустой был. Держите.

– Спасибо. Слушай, Егор, а фамилия-то у тебя имеется? Ты извини, что раньше не спросил, как-то все не до того было.

Заряжающий захлопал редкими ресницами – не ожидал вопроса.

– Так это, тарщ старший лейтенант, Ковалевы мы… ну, в смысле, я. Виноват, красноармеец Ковалев Егор!

– Ну, вот и познакомились, красноармеец Ковалев Егор, – усмехнулся морпех. – Все, прячься под броню, скоро дальше поедем.

Уложив автомат на закраину люка, Степан сдвинул левый наушник, прислушиваясь. Но пока все было тихо, лишь откуда-то со стороны моста доносился приглушенный расстоянием гул моторов…

Глава 17. Мост

10 км до Новороссийска, 15 февраля 1943 года, день

Старшина появился минут через пять, причем не один, а в сопровождении младшего лейтенанта Науменкова.

– Вот, командир, вернулся, как и обещал. Еще и вашего старого знакомца с собой привел. Помните, поди, не позабыли?

– Да уж забудешь тут, – усмехнулся Алексеев, первым протягивая десантнику ладонь. – Ну, здоров, что ль, Леонид Батькович! С обороной моста разобрался, покажешь?

– Покажу, тарщ старший лейтенант. – Десантник вытащил из полевой сумки несколько помятых листов бумаги. – Разрешите?

– Погоди секунду. – Степан разрешающе махнул Шохину: «мол, все в порядке, можно подходить». – Тут и постарше меня командиры имеются, им и доложишь. Тот, который в немецкой шинели, капитан госбезопасности Шохин, он у нас типа самый главный, вот к нему и обращайся.

Заметив жест морпеха, к ним присоединились контрразведчик с Филимоновым и Ардашевым. Представившись, мамлей расстелил на надгусеничной полке начерченную от руки схему немецких позиций, вытащил обломанный карандаш:

– Противовоздушная оборона смешанная, два скорострельных четырехствольных автомата и два 88-мм орудия, все в капонирах и замаскированы. Первые с нашей стороны, вторые – за мостом. Противотанковой артиллерии нет, но с учетом крупнокалиберных зениток она и не нужна – обе пушки на лафетах кругового вращения, разворачивай да стреляй. Наиболее опасна правая, с ее позиции шоссе на добрых полкилометра простреливается, а вот для левой сектор обстрела частично перекрывает мост. Охрана – до взвода немецкой пехоты, есть система траншей и укрепленных огневых точек, но все на той стороне, фронтом в сторону Новороссийска, так что отсюда нападения они не ждут. Видать, потому и свои «ахт-ахт»[19] за мостом расположили, на тот случай, если наши от города ударят. На подъезде, метрах в ста, укрепленный пост, два пулемета и пятеро солдат, за мостом – еще один такой же. Там проходящие колонны тормозят и проверяют путевые документы, без этого дальше не пропустят. Все подступы перекрыты проволочными заграждениями и минными полями, так что подойти можно только по дороге. Ну, или по рельсам, поезда они, понятное дело, не останавливают, но место там больно открытое, насыпь, сразу заметят.

– А вы тогда как сюда добрались? – заинтересовался контрразведчик. – Точно ж не по шоссе?

– Так мы стороной обошли, вот тут примерно, где заросли погуще. Крюк не шибко большой, если бегом, можно минут за десять управиться, даже меньше. Видать, пожадничали фрицы, только ближние подступы минами перекрыли.

– Добро, с этим разобрались, дальше?

Младший лейтенант вытащил следующий лист, разгладил ладонью:

– А вот схема самого моста. Длина около сорока пяти – пятидесяти метров, два пролета, три несущие опоры – два концевых устоя и центральный бык. Взрывчатки у нас не шибко много, но если заложить заряд вот тут, в районе центральной опоры, тротила должно хватить для обрушения как минимум одного пролета, а в идеале – обоих. Но для минирования нам нужно время, хотя бы полчаса.

– Понятно, – кивнул Шохин. – Молодец, младший лейтенант, грамотно отработал. Тогда последний вопрос – после прохождения моста и его подрыва я должен отправить радиограмму, и с этой минуты у нас останется не более часа до начала огневого налета, как воздушного, так и артиллерийского. Затем на всех парах уходим к плацдарму, при необходимости обозначая себя сигнальными ракетами, чтоб под свои же бомбы не угодить. А вопрос такой: немцев в предмостье много скопилось?

– Так нет там никого, только охрана местная да зенитчики, – пожал плечами десантник. – Пока мы наблюдали, как раз две колонны на ту сторону перебрались, и железнодорожный состав со стороны города прошел. С полчаса назад был небольшой затор на въезде, грузовик фашистский сломался, движение застопорил. Так его сразу на буксир взяли и утащили, чтобы другим не мешал, даже чинить на месте не стали, с этим у фрицев строго. А сейчас вокруг пусто, разве что следом за вами кто прикатит.

– Выходит, если мы мост своими силами уничтожим, бомбардировщикам тут и делать нечего? – Насчет того, что следом за ними никто «прикатить» в ближайшее время не сумеет, Шохин умолчал: разгромив застигнутую на марше батарею, они повторили недавний финт, наглухо перегородив узкое шоссе разбитой техникой.

– Выходит, так, – согласился Науменков. – Им и в других местах работы хватит.

– Совсем здорово! – посветлел лицом контрразведчик, быстро переглянувшись с командирами партизанских отрядов. – Ну, что ж, товарищи, тогда давайте думать, как будем мост брать, и думать быстро. Главное, зенитчиков на противоположной стороне балки загодя перебить – против их пушек наша броня никак не сдюжит, а со скорострелками мы и своими силами справимся. Насколько понимаю, у разведки уже есть предложения, так? Тогда излагайте кратенько, мне еще текст радиограммы готовить.

– Товарищ капитан госбезопасности, еще одно, касательно нашего радиста. Он с вами пойдет, хорошо? У меня на этот счет однозначный приказ, в бою не задействовать, беречь всеми силами, при угрозе захвата противником… ну, сами понимаете. Согласны?

– Без проблем, со мной в бронемашине поедет. Это все?

– Так точно, все…

Со штурмом моста особо мудрить не стали, поскольку времени оставалось в обрез, а разведчикам еще нужно было успеть перебраться через балку и незаметно подойти к позициям крупнокалиберных зениток. Как только усиленная приданными партизанами группа ушла, на минимальной скорости двинулись следом, с тем расчетом, чтобы оказаться у переправы если и не одновременно с ними, то хотя бы не слишком опередив. Метрах в двухстах сымитировали поломку бронетранспортера головного дозора, который «внезапно» заглох в самом узком месте шоссе. Это не должно было насторожить охрану, особенно с учетом описанного Науменковым недавнего происшествия. Дистанцию тоже выбрали не случайно: достаточно далеко, чтобы фрицы с блокпоста поперлись выяснять, что случилось, и идеально для ведения прицельного огня из башенных орудий, поскольку отсюда позиции зенитных автоматов открывались во всей красе.

Водитель «заглохшего» бэтээра выбрался наружу, поднял бронированную створку люка капота, несколько минут ковырялся в двигателе, затем виновато развел руками, всем своим видом показывая подошедшему офицеру, что поломка пипец, какая серьезная. Офицер, роль которого играл Шохин, пожелавший самолично осмотреть поле грядущего боя, раздраженно пнул намотанный на передние крюки буксировочный трос, бросил в сторону моста равнодушный взгляд и потопал обратно к радиомашине, махнув торчащему из люка командиру головного танка: займись, мол, некогда! Танк, выбросив из патрубков клуб сизого бензинового дыма, тронулся с места, намереваясь объехать по обочине застрявшую бронемашину и взять ее на буксир. Ствол его пушки при этом – разумеется, совершенно случайно! – оказался направлен аккурат на ближайшую к дороге зенитную позицию. Нет, башней никто не крутил, просто сам танк развернулся влево, съезжая на обочину – дорога-то узкая. Мехвод второго Pz-IV, вероятно, неверно истолковав происходящее, тоже подвернул на полкорпуса в сторону, хотя мог бы просто подождать, пока ведущий заведет трос и уберет с дороги препятствие. Ну, что поделать, панцерманы – они такие панцерманы, не шибко умные…

– «Первый», «второй», огонь по готовности, – раздался в наушниках спокойный голос добравшегося до радиостанции Шохина. – Как подавите зенитки и пулеметчиков на въезде, проходите мост на максимальной скорости. «Третий», «четвертый» – следом. На отдельные очаги сопротивления не отвлекаться, партизаны додавят. Напоминаю, если разведчики не успеют или не справятся, дадут сигнал красной ракетой одиночного огня, до этого по артпозициям на той стороне не стрелять, своих побьете. Начали!

Не доехав нескольких метров до бэтээра, водитель которого, вместо того чтобы разматывать трос, неожиданно быстро нырнул внутрь, головной танк остановился, чуть довернул башню и выстрелил. На месте укрытого маскировочной сетью капонира поднялся дымный фонтан взрыва, перевернувшего четырехствольный Flak 38. Следом выстрелила и вторая «четверка», смешивая с землей вторую зенитную позицию. Несмотря на вдвое большее расстояние, от майора Ардашева Степан не отстал, уложив осколочно-фугасный подарок именно туда, куда и наводил, – можно начинать гордиться!

Удивительным образом самопочинившийся БТР резко взял с места, набирая скорость и лупя по блокпосту длинными очередями из курсового пулемета. Опомнившиеся гитлеровцы открыли ответный огонь, заставляя его броню вспыхивать неяркими искорками рикошетов, однако это уже ничего не могло изменить. Метров за сто до моста, там, где шоссе понемногу расширялось, переходя в достаточно просторную подъездную площадку, «Ганомаг» ушел к обочине, пропуская вперед более защищенного камрада – на таком расстоянии его броня уже не могла гарантированно противостоять пулеметным пулям. Обогнав бэтээр, танк выстрелил с короткой остановки, разметав мешки обваловки левой огневой точки, а спустя несколько секунд довершил окончательный разгром гусеницами, раздавив правую вместе с пулеметным расчетом. Въезд на мост был свободен. Из первого в колонне грузовика посыпались бойцы, беря под контроль перепаханные снарядами зенитные позиции, где еще могли обнаружиться выжившие артиллеристы.

И одновременно на противоположной стороне загрохотали выстрелы разведчиков, атаковавших 88-мм зенитки и траншеи гарнизона охраны. Гулко захлопали ручные гранаты; раздалось несколько более мощных взрывов – с укрывавшимися в блиндажах и ДЗОТах фашистами бойцы разведгруппы не церемонились, забрасывая противотанковыми гранатами, которых у каждого имелось по несколько штук, и добивая уцелевших из автоматов и карабинов. С пушками тоже управились быстро: пока прикрываемые снайпером морпехи с партизанами разбирались с пехотой, десантники Науменкова уничтожили обе артпозиции, перебив расчеты и взорвав стволы орудий. Кто на них напал, фрицы так и не поняли, очень уж быстро все произошло: бой не занял и пяти минут. А затем по мосту прошли танки и грузовики с партизанами, занявшимися прочесыванием местности и зачисткой позиций, поскольку пленных брать не предполагалось, а лишние свидетели были не нужны…

Под гусеницами прогрохотал настил мостовых пролетов, лоб танка ощутимо качнулся вниз – боевая машина съезжала с переправы. Алексеев оглянулся: третий панцер и самоходка катили следом, за ними выстраивалась остальная колонна. Что ж, похоже, с мостом все прошло на ура, спасибо разведчикам и фактору неожиданности. Бой в траншеях еще не закончился, кое-где хлопают отдельные выстрелы и рвутся гранаты, но это уже не имеет особого значения. В том смысле, что Шохину можно смело отправлять «ту самую радиограмму». Поскольку этот мост – хрестоматийная точка невозвращения, после прохождения которой уже ничего нельзя будет отыграть назад. На полевых аэродромах стоят готовые запустить моторы бомбардировщики; артиллеристы дальнобойных батарей ждут приказа открыть огонь, а со стороны Малой земли готовится врубиться в немецкую оборону, пользуясь современной терминологией, батальонная тактическая группа со средствами усиления, ударив им навстречу.

Да, собственно, демагогия все это! «Отыграть назад» уже и сейчас невозможно, поскольку в переданном контрразведчику пакете четко указано, что удары будут нанесены в любом случае, и если они не проявят себя до восьми утра, их просто спишут со счетов.

«Снова на философствование потянуло? – лениво осведомился внутренний голос. – И с чего бы, тарщ старший лейтенант? Нормально ж все идет, можно сказать, по плану. По твоему, между прочим, плану, ага! Сам придумал – сам и расхлебывай. Еще вопросы?»

«Да пошел ты в задницу! – скривился (мысленно, понятно, не хватало только, чтобы кто-то из подчиненных заметил) морпех. – Сам уж как-нибудь разберусь, без советчиков».

«Другое дело, – покладисто согласилось альтер эго, понимающе ухмыльнувшись. – А то разнылся, понимаешь, устал, что ль? Давай соберись, недолго осталось, до плацдарма от силы десять верст… ну, в смысле, километров…»

– Тарщ старший лейтенант, разрешите доложить! – К остановившемуся танку, отвлекая Степана от никому не нужных размышлений, подбежал Науменков. Перемазанное кровавыми разводами – то ли шальная пуля, то ли мелкий осколок наискось рассек висок – чумазое лицо сияет радостью; пистолет-пулемет в руках заметно подрагивает от вызванного коротким боем адреналинового шторма.

– Противник уничтожен, орудия взорваны, потерь не имею!

– Что с лицом? Ранен?

Десантник нетерпеливо отмахнулся:

– Да пустяки, царапнуло чем-то, даже не заметил! Разрешите приступить к минированию моста?

– Приступай, только живенько, у тебя максимум тридцать минут. Успеешь?

– Управлюсь, – кивнул, постепенно успокаиваясь, младший лейтенант. – Сейчас кликну партизан, помогут настил разбирать, глядишь, удобнее будет к месту закладки заряда подобраться. Если нет, придется снизу лезть, а опора высоченная, метров пять.

– На твое усмотрение, – отмахнулся Алексеев, перекидывая ноги через закраину командирского люка и спрыгивая на броню. – Действуй, а я пока товарища капитана отыщу, доложусь. Левчука с ребятами не видал?

– Видал, они с местными бойцами, ну, с партизанами, в смысле, окопы прочесывают. Да живы все, не волнуйтесь, сказал же, что потерь нет!

– Да я и не волнуюсь, Леня, нашего старшину хрен убьешь, просто поговорить хотел. Ладно, занимайся мостом, если не сумеешь рвануть, совсем плохо будет, из танковых пушек его вряд ли расковыряешь, калибр не тот.

– Справимся, тарщ командир, – серьезно кивнул десантник. – Нас хорошо готовили, и этому делу тоже…

Как взрывают железнодорожные мосты, Степан ни разу в жизни не видел. Вживую, понятно, не видел, поскольку соответствующие учебные фильмы – те, что с пометкой «ДСП», и которые так запросто в инете не скачаешь, – им на занятиях по минно-взрывному делу и диверсионной подготовке показывали. Но фильмы – это одно, а вот как на самом деле получится?

Получилось достаточно неплохо, хоть и не столь эффектно, как в кинолентах «про войну и партизан» (на сей раз – обычных, безо всяких запрещающих пометок и грифов). Не было никаких впечатляющих взрывов, моря огня и разлетающихся в стороны обломков. Просто коротко сверкнуло и бумкнуло в районе центрального быка, после чего мост перестал существовать в качестве стратегической автомобильно-железнодорожной магистрали. Правый пролет рухнул сразу, левый, лишившись опоры, тяжело просел на пару метров и застрял, повиснув на перекрученных несущих балках и покореженных рельсах. Собственно, последнее ни разу и не важно – теперь перед тем, как восстанавливать мост, пролет все равно придется демонтировать или взорвать.

А спустя буквально пять минут в эфир ушла долгожданная радиограмма, переданная совместно капитаном ГБ Шохиным и радистом разведгруппы, настоящего имени которого никто не знал:

«Товарищ Иван», Шохин – «Центру». Мост пройден, уничтожен. Помощь авиации не нужна. Продолжаю движение вместе родственниками согласно плану. Никто не заболел. Все порядке, ждем салют. Конец связи».

«Центр» – «товарищу Ивану», Шохину. Принято, салют начинаем плюс час. Поезд родственниками отправляется навстречу без изменений. Удачи! Конец связи».

От разгромленного моста уходили на предельной скорости, поскольку точно выяснить, успели ли гитлеровцы сообщить о нападении, возможности не имелось. Проводную связь разведчики, понятно, порвали еще до начала атаки, а местную «радиорубку» – блиндаж с торчащей над ним пятиметровой антенной – рванули гранатами вместе с радистами уже партизаны, но в любом случае предполагать следовало худшее. Если с ближайшего аэродрома прилетят истребители прикрытия, могут заметить уходящую колонну. «Мессеры», конечно, не пикирующие бомбардировщики, но защититься от них попросту нечем, поскольку пулеметов с зенитными прицелами нет, а эффективность обычных можно смело считать равной нулю – партизан никто не обучал вести огонь по скоростным воздушным целям, высчитывая упреждение и вынос точки прицеливания, да еще и из трофейного оружия. Если прочешут пушечно-пулеметным огнем, мало никому не покажется, так что лучше успеть уйти подальше, где их уже никак не свяжут со взорванной переправой – ну, едут себе и едут, мост-то тут каким боком? Видимо, снова партизаны постарались – ищи их теперь по лесам…

На этот раз распихивать разведчиков по танковым экипажам не стали, просто взяли десантом на броню, ребят младшего лейтенанта Науменкова – на первую машину, старшины – на вторую. Расчет был простой: они и дорогу лучше знают, поскольку уже проходили тут несколькими часами ранее, да и наблюдать снаружи удобнее. У каждого бойца имелся запас сигнальных ракет – в случае необходимости смогут без задержки подать бомбардировщикам оговоренный сигнал «мы – свои». Правда, от попадания под огонь артбатарей это спасти не могло, летящему к цели снаряду никакая ракета не указ, какого бы цвета она ни была, но, по идее, так далеко они бить не должны, накрывая цели в ближнем тылу.

Когда до Новороссийска оставалось километров семь, впереди раздались первые тяжелые удары, в промежутках между которыми можно было угадать вязкий гул десятков авиамоторов – советская авиация и дальнобойная артиллерия начали работать по разведанным местам скопления противника и переднему краю главной оборонительной полосы «Голубой линии» между Южной Озерейкой и Станичкой.

Первым услышавший канонаду Левчук грюкнул о броню затыльником приклада:

– Вылазь наружу, командир, послушай. Похоже, началось!

Высунувшись из люка, Степан несколько секунд вслушивался в пока еще далекий гул, затем расплылся в широкой улыбке:

– Началось, Семен Ильич, еще как началось! Значит, все по плану идет, здорово! Ну, теперь дадим фрицам жару!

– Дадим, командир, отчего ж не дать, – ухмыльнулся в усы старшина, вздохнув. – Главное, чтобы нас самих не поджарили ненароком. Поскольку мы, так уж выходит, аккурат между молотом да наковальней оказались.

И, взглянув на жмущихся к броне разведчиков (так уж вышло, что никто, кроме самого старшины, раньше на танках десантом не ездил, а десантных поручней у немцев не имелось в принципе), прикрикнул:

– Ну, чего уши развесили, в небо пялитесь? Аникеев, Баланел, Ивченко, по сторонам смотреть в оба, фланги и тыл на вас! Правильно, тарщ лейтенант?

– Правильно, – кивнул, с трудом сдержав улыбку, Степан.

На душе, несмотря на полную неопределенность того, что ждало их впереди, отчего-то было легко и спокойно. Да и как может быть иначе? Вот же они, рядом – его старые товарищи, его верные друзья, его единственная в этом времени боевая семья, к которой он так или иначе все-таки вернулся…

Малая земля, 15 февраля 1943 года, день

– Разрешите? – в штабной блиндаж заглянул дежурный радист. Ворвавшийся в приоткрытую дверь порыв промозглого ветра рванул занавешивавшую вход плащ-палатку, заставил пламя керосиновой лампы дернуться, отбросив на сырые бревенчатые стены и низкий потолок дерганые косые тени.

– Входите, – призывно махнул рукой Кузьмин. – Радиограмма, та самая?

Краснофлотец с нашивками главстаршины кивнул, подходя к столу и выкладывая перед Олегом Ильичем листки с расшифровкой.

– Так точно, товарищ капитан третьего ранга. Подтверждение от «Центра» получено, второй бланк, так что она самая! Можно начинать.

Пробежав глазами тексты сообщений, и того, что отправил Шохин, и подтверждения из штаба Закавказского фронта и ЧГВ, перед тем, разумеется, согласованного с Москвой, протянул их майору Куникову:

– Ознакомься, Цезарь Львович. Справились наши ребята, а ты сомневался!

– Не сомневался, товарищ капитан, а допускал возможность невыполнения задания, – широко улыбнулся Куников, бросая листки на столешницу и коротко морщась от боли в висящей на перевязи из нескольких туров бинта раненой руке. – Согласись, Олег Ильич, что это не совсем одно и то же!

– Согласен, – усмехнулся Кузьмин. – Ну, так что, даем отмашку?

– Даем, – серьезно кивнул морской пехотинец, поворачиваясь к дожидающемуся распоряжения радисту: – Спасибо, Семенов, все верно. Отправляй циркуляр номер раз всем адресатам, начинаем через полчаса. И подтверждение в штаб фронта о начале операции «Встреча». Выполняй.

– Есть! – просиял радист, пулей выскакивая из штабного блиндажа. Хлопнула щелястая дверь, колыхнулась, роняя на земляной пол тяжелые капли, влажная от конденсата плащ-палатка.

– Как рука? Сильно ноет?

– Да пустяки, говорить не о чем! – отмахнулся тот. – Даже кость не задело, так, мякотку насквозь продырявило. Доктора, поразительное дело, даже эвакуироваться не предложили, а с них станется чуть что панику возводить. Всего-то паршивый осколок!

– И контузия в довесок, – хмыкнул Кузьмин. – А у тебя, между прочим, голова – самый главный боевой орган. Кому стрелять – найдется, а вот думать…

– Да нормально у меня с головой, даже и не болит практически. Зато теперь мы с тобой сравнялись, так что один-один, – фыркнул Куников. – У тебя нога, у меня – рука. Причем обе левые, что характерно. Ну, да ничего, если все получится, расширим плацдарм, вот и не смогут фрицы минами швыряться[20].

– Надеюсь, так и будет, – кивнул кап-три, мельком взглянув на наручные часы. – Все, пошла радиограмма! Ну, что, товарищ майор, подвинем фашиста немного? Как думаешь, справимся?

– Так с чего б нам не справиться-то? Однозначно сдюжим, с такой-то поддержкой! Это тебе не под огнем в Озерейке высаживаться, так что профукал фриц свой шанс нас в море искупать, а теперь уж поздно метаться, время ушло… – пожал здоровым плечом майор Куников, поднимая трубку стоящего на пустом снарядном ящике полевого телефона. Несколько раз крутанул рукоятку индуктора:

– Здесь «Грот», начинаем…

Глава 18. Прорыв. Пригород

Ближние пригороды Новороссийска, 15 февраля 1943 года, день

До передовой линии немецкой обороны, пролегавшей практически по пригородам Новороссийска, добрались без серьезных задержек. После начала массированной бомбардировки и артобстрелов весь ближний тыл погрузился в хаос – не ожидавшие ничего подобного гитлеровцы просто не понимали, что происходит. Готовились потихоньку к наступлению, силы скрытно подтягивали, и вдруг – р-раз – русские ударили первыми. Зачем, почему, ведь разведка однозначно сообщала, что сил для прорыва оборонительной полосы у защитников плацдарма нет, а много войск морем не перебросишь. Да и времени на это у большевиков не было – на что же они рассчитывают?! Странно и нелогично… и эта самая странность и нелогичность вносили в действия противника дополнительную неразбериху. Еще и проводная связь работала все хуже и хуже – то ли партизаны постарались, то ли бомбами провода порвало (собственно, угадали, поскольку старательно расстреливающая и ломающая танками придорожные столбы прорывающаяся к Новороссийску колонна по факту являлась именно что партизанской – за небольшим, так сказать, исключением).

По дороге едва не попали под «дружественный огонь» – к счастью, удалось вовремя заметить вывалившиеся из облаков пикирующие бомбардировщики и обозначить себя сигнальными ракетами, и нацелившаяся на одинокую колонну группа Пе-2 отвернула в сторону, отыскивая для себя новую цель. А еще через пару километров шоссе и пару гектаров леса старательно перепахала артиллерия, вероятно, получив неверные координаты и вывалив фугасные «чемоданы» туда, где никаких фрицев не имелось в принципе. Повезло, что произошло это буквально за несколько минут до подхода – когда подъехали, воронки еще дымились. Танки с бронетранспортерами через нежданно образовавшееся препятствие прошли без проблем, а вот с грузовиками пришлось повозиться. Там же бросили и наглухо застрявший легковой «Опель» – тащить с собой оказавшийся бесполезным трофей больше смысла не было, тем более с пробитым скатом, на замену которого требовалось драгоценное время.

Дальше пошли более «населенные» районы, и пришлось немного повоевать, то и дело сталкиваясь с противником. Колонну перестроили, пустив вперед танки и САУ, и отправив головной бэтээр прикрывать радиомашину. Поскольку нападения из собственного тыла гитлеровцы не ждали, прорывались хоть и с боем, но без серьезных потерь – лишились только одного из грузовиков и полутора десятка бойцов убитыми и ранеными. Зато фрицев перебили куда больше, разгромив несколько придорожных блокпостов и парочку везущих к передовой боеприпасы автоколонн, и усеяв обочины разбитой техникой и трупами вражеских солдат. При этом особо отличились наводчики, научившиеся практически не мазать при стрельбе с коротких остановок – морпех с майором Ардашевым записали на свой счет по три сожженных грузовика и два бронетранспортера на двоих; третий танк и самоходка спалили еще пять единиц фашистской автобронетехники. Остальных брали на таран, давя гусеницами и сбрасывая с шоссе, или расстреливали и закидывали гранатами подобравшиеся на расстояние броска партизаны.

А затем впереди показались затянутые дымом пожарищ подступы к Новороссийску – батальонная тактическая группа атаковала со стороны плацдарма отработанные авиацией и артиллерией позиции противника, прорывая оборону и развивая наступление…

* * *

В последний раз оглянувшись на неторопливо разгорающуюся «четверку», Степан подтолкнул замешкавшегося Гускина. Бывшему мехводу тоже было жаль верой и правдой послужившей им машины, в чем морпех его вполне понимал – все ж таки первый танк, которым довелось самостоятельно управлять. К сожалению, не слишком долго: вражеская болванка разбила ленивец, финишировав в моторном отсеке, а следом и бензин из разбитого бака вспыхнул. Спасибо, хоть выбраться успели, и сидящий снаружи десант не пострадал, только перепугался, когда в борт с искрами и прочими спецэффектами влепился нежданный подарочек от бывших хозяев панцеркампфвагена. Но верную машинку все равно жалко – не раз выручала, что уж тут говорить. Как и тот «бронезапорожец», что, полностью выполнив долг, сгорел в Станичке, подожженный прощальной очередью старшины Левчука…

Проводив взглядом рванувшего в сторону близлежащих развалин старшину с бойцами (Ванька достаточно сильно прихрамывает, практически повиснув на плече Баланела, плохо), Алексеев кивком указал старшему сержанту направление движения:

– Давай за ними, укроемся. Егор, чего копаешься, жить надоело?! Дуй за Лехой, прикрою. Пулеметчик наш где?

– Погиб, – не оборачиваясь, сообщил осназовец. – Мы с ним через передние люки выбирались, я сразу щучкой вниз нырнул, а он замешкался. Там, на броне, и остался.

– Ясно. Оба вперед, прикрываю. – Вскинув автомат, старлей развернулся в сторону, откуда прилетела роковая болванка. Успев мельком подумать, что имени их пулеметчика он так и не узнал – тупо не было времени. Просто кто-то из партизан, случайным образом назначенный в их экипаж передним стрелком. Если уцелеет и на этот раз, нужно будет выяснить его фамилию, чтобы парень безымянным не остался. А вот кто их спалил, Степан понятия не имел – то ли установленная где-то в развалинах противотанковая пушка, то ли незаметно подобравшийся с фланга немецкий танк или самоходка…

Коротко кивнув, Гускин двинулся в сторону разрушенного практически до основания двухэтажного здания, от которого остались только жалкие огрызки двух смежных стен – все остальное превратилось в груды битого кирпича, из которых торчали искореженные балки перекрытий и остатки кровли. Видимо, какая-то промышленная постройка, которых здесь, в пригородах Новороссийска, полно.

Заметив подозрительное движение, Степан огрызнулся короткой очередью и побежал следом. Успел вовремя: по броне горящего танка визгливо простучали пули, следующие подбросили невысокие фонтанчики у самых гусениц. А вот хрен вам, поздно опомнились, нет его тут больше! Закинув оружие за спину, морпех несколькими прыжками догнал товарищей, расчетливым толчком придав зазевавшемуся Ковалеву дополнительный импульс. В стену, оставляя глубокие выщерблины, влепилось несколько пуль, но это уже не имело никакого значения – успели.

– Долго возишься, командир, – вместо приветствия буркнул Левчук. – Я уж думал, придется за тобой возвращаться. Все целы?

– Пулеметчик там остался, а так – да, целы. Ильич, тебе снаружи виднее было, что тут вообще происходит? Где остальные танки?

– Тот, что первым шел, за угол завернул, вон за ту развалину, десантники с него попрыгали, как фашист стрелять начал, но вроде никого не зацепило. Остальных уж минут пять не видал, похоже, отстали где-то. Ну, а потом по нам вдарили, некогда стало окружающей обстановкой интересоваться.

– С Ванькой что, я заметил, хромал сильно?

– Да нормально все со мной, тарщ старший лейтенант! – возмущенно вскинулся Аникеев. – Ногу чуток подвернул, когда с брони падал… прыгал! Уже даже и не болит совершенно!

– Добро. Никифор, приглядишь, чтоб не отстал, когда дальше двинем. – Баланел коротко кивнул, подтверждая приказ.

Степан нашел взглядом сидящего на обломке стены ефрейтора:

– Коля, сгоняй наверх, осмотрись. Бинокль имеешь?

– Та какой бинокль, командир, – фыркнул Ивченко, любовно огладив прицел снайперской винтовки. – У меня своя оптика имеется, хоть и одноглазая, но всяко получше вашей. Счас исполним в лучшем виде! Мне как – просто посмотреть или можно кого из фрицев сильно обидеть?

– Первое, – усмехнулся морпех, успевший отвыкнуть от манеры общения Николая. – Стрелять только в крайнем случае. Главное, выяснить, где остальная колонна.

– И пошел он, солнцем палимый… – пробормотал снайпер, легко взбираясь по каменной осыпи, местами поднимавшейся почти до уровня бывшего второго этажа. Судя по всему, с творчеством Некрасова ефрейтор был знаком.

– Как был болтуном, душа черноморская, так и остался, – прокомментировал Левчук. – Командир, а ты сам в городе бывал?

– Один раз, да и то проездом, так что, считай, не был. Дальше вокзала однозначно не ходил, поскольку поезд всего двадцать минут стоял.

– Вот и я не был, – вздохнул старшина. – И карты не имеется. Как тут сориентируешься?

– А по канонаде, Семен Ильич, где плотнее стреляют – там и наши. Малая земля примерно вон там, впереди, бухта, соответственно, по левую руку, как-то так. Да и вообще, мы, по идее, уже должны были с группой прорыва встретиться – вот только где они? Аж целый батальон навстречу послать обещали.

– Ну, коль так, то мимо уж точно не пройдем, – согласился старшина, найдя взглядом вскарабкавшегося на самый верх разбитого здания снайпера. – Коля, чего видно?

– Берлина однозначно не наблюдаю, высоты маловато! – прокричал Ивченко, не отвлекаясь от прицела. – А вот танк товарища майора вижу. Гусеницу сбили, но пока не горит, башней вертит и стреляет. И воздушных десантников тоже видно, прижали их фрицы, помочь нужно. Сейчас еще назад гляну.

Перебравшись на противоположную сторону, ефрейтор укрылся за обломком рухнувшей кровли, продолжив доклад:

– Танк и артсамоход целы, идут сюда с десантом на броне. Следом радиоброневик и оба транспортера, прикрывают товарища капитана с пленным и радиостанцию. Грузовиков нет, бросили, по этим развалам на колесах особо не покатаешься. Где остальные бойцы, не знаю, видать, разделились и обходят с флангов. Все, спускаюсь, а то тут какая-то сволочь глазастая… с-сука!

По искореженному кровельному листу ударила пулеметная очередь, и ефрейтор торопливо ссыпался вниз, заботливо прикрыв прицел от пыли рукавом маскировочной куртки. Переведя дыхание, поправил сползшую на лицо каску и докончил, длинно сплюнув под ноги:

– Злые они какие-то, фрицы эти, убить меня почему-то хотели. Ушел я от них.

– Десантников далеко отсюда зажали?

– Метров сорок, – со свойственной людям его профессии точностью ответил снайпер. – Я покажу, как удобнее подобраться. Топать лучше вон через тот пролом, а то наш танк уж совсем разгорелся, если снаряды ахнут, мало не покажется.

Едва ли не против воли снова вспомнив тот, другой, взорвавшийся танк, Степан кивнул:

– Согласен. Да, еще вопрос: кто нас подбил, заметил?

Ивченко на несколько секунд задумался, смешно нахмурившись и зачем-то прикрыв левый глаз – видимо, представлял, как смотрит в оптический прицел.

– Да, заметил – метрах в двадцати какой-то переулочек узенький, оттуда пламегаситель торчал, один в один, как на нашем танке, но низко совсем, примерно в метре над землей. Так что однозначно не танк, а пушка замаскированная. Видать, по машине товарища майора не успели навестись, вот он вперед и вырвался, а нам в бочину подарочек и засадили.

– Если один в один, значит, минимум семьдесят пять мэмэ. «Пак-40» эта хрень зовется, опасная штука, особенно на таком расстоянии. А следом за нами еще две «коробочки» идут, подставят борт – спалят, как и нас. И десант побьют, осколочные у них наверняка имеются. Бойцы, в таком случае план меняется. Слушай новый приказ: Левчук, Баланел, Ивченко, Аникеев – помочь десантникам и выяснить, что с экипажем головной машины. Пойдете через тот пролом, что Коля углядел. Попусту не рисковать, на рожон не лезть, это тоже приказ. Остальные со мной, разберемся с пушкой и догоним. Все готовы? Двинули!

– Тарщ старший лейтенант, – привлек внимание Ковалев. – Разрешите обратиться?

– Ну, чего еще?

– Так у меня ж это, никакого оружия не имеется. Карабин трофейный в танке сгорел, вы сами приказали бросить, когда мы наружу вылазили. И сумка с гранатами там осталась. А как мне воевать, без оружия-то?

– Старшина, – Степан кивнул на висящую на поясе Левчука кобуру с подаренным «люгером». – Поделись. Да не хмурься, после боя обратно получишь. Или новый затрофеишь. И пару гранат дай.

– Слушаюсь. – Тяжело вздохнув, Семен Ильич протянул Ковалеву пистолет и запасной магазин. Поколебавшись, вытащил из подсумка две «лимонки». – Держи, боец. Попробуй только потерять! Это я, понятно, не про гранаты, их разрешаю не возвращать.

– Никак не потеряю, тарщ сержант! – посветлел лицом тот, принимая оружие и распихивая по карманам «эфки». – Верну после боя, как товарищ командир и велел!

– Больше вопросов не имеется? – Алексеев быстро оглядел бойцов. Припомнив давний разговор, состоявшийся перед тем, как разведгруппа ушла в направлении Широкой Балки, улыбнулся:

– Вперед, товарищи красные мушкетеры! Один за всех, остальные прикрывают. Шучу. Егор, держись рядом, Леха, присмотришь. Разделяемся – и погнали, засиделись на одном месте…

– Дмитрук, Тапер, слева, Карасев и я – справа, – скомандовал младший лейтенант Науменков, поудобнее перехватывая пистолет-пулемет. – Держим фланги, фрицы близко, счас полезут. Забросают гранатами – и амба, укрыться тут почти негде!

Десантники разделились попарно, укрываясь за остатками стен и изготавливаясь к стрельбе. Когда танку сбили гусеницу и по замершей на месте машине долбанул, в первый момент не слишком прицельно, вражеский пулемет, им удалось забежать в одно из разрушенных зданий – одноэтажное, с рухнувшей крышей, но зато частично уцелевшей несущей коробкой. Несмотря на разбитую ходовую, трофейная «четверка» продолжала сражаться – снаружи то и дело раздавались хлесткие выстрелы башенного орудия.

– Танкистам бы помочь, тарщ командир, – предложил Федор, меняя опустевший магазин. Боеприпасов оставалось совсем мало – выходя в рейд, разведчики не предполагали, что придется вести оборонительные бои, а разжиться патронами к «ППШ» было негде. – Куда им на одной-то гусенице? Сожгут ведь! И из машины не выберешься, вон как фрицы плотно лупят.

– Наши подойдут – помогут, – без особой уверенности в голосе буркнул Науменков. – Раз стреляют, значит, живы пока. Следом за нами танк товарища старшего лейтенанта шел, глядишь, успеют. Нам сейчас самим бы продержаться, поскольку обложили со всех сторон. А боекомплекта у нас сам знаешь, минут на пять боя.

– Знаю, – вздохнул Карасев, автоматически коснувшись заметно облегчившегося подсумка, в котором оставалось всего два полных магазина. – А кто нам гусеницу-то сбил, видали? Если где-то тут панцер ихний ошивается, совсем худо будет. Одним снарядом всех накроет, если товарищ майор его первым не спалит.

– Да не было никакого панцера, – поморщился десантник. – Фриц с магнитной миной, нам такие на занятиях показывали. Я его очередью срезал, да только припоздал слегка – пока целился, он успел ее в ходовую запихнуть, там и рванула. Еще повезло, что туда, а не на корпус прилепил – тогда б танку сразу конец, она ж кумулятивная, бронепрожигающая.

– Так вы потому и закричали, чтоб мы с брони прыгали?

– Угу, поэтому. Все, Федь, харе болтать, идут, сволочи. Те, что правее – мои, остальные на тебе. Только патроны береги, короткими бей и целься получше. Две-три очереди, и меняем позицию, вон туда, где стена поцелее, иначе перебьют, что тех куропаток. Готов? Огонь!

Пистолеты-пулеметы грохотнули практически дуплетом, швырнув на землю нескольких показавшихся в проломе румынских пехотинцев. Одновременно вступили в бой и оба сержанта, заставив подобравшегося с левого фланга противника отступить. Не успела осесть поднятая рикошетами и неприцельными попаданиями кирпичная пыль, румыны снова поперли вперед, под прикрытием ружейного огня подходя на дистанцию гранатного броска. Пули крошили остатки штукатурки, с коротким свистом проносились над головой, подбрасывали, попадая в кирпич, рыжие фонтанчики. Выпустив еще пару экономных очередей, Науменков толкнул товарища в плечо:

– Уходим, сейчас гранату кинут! Живо!

Успели вовремя: по кирпичной осыпи, за которой парой секунд назад укрывались десантники, закувыркались гранаты – одна, вторая. Сдвоенно бухнуло, причем практически сразу, секунды через три – противники оказались опытными, и позволили замедлителю прогореть несколько лишних секунд. Слегка оглушило и болезненно стегануло каменной крошкой, спустя миг обоих заволокло дымно-пыльным облаком. М24, понятно, не оборонительная «эфка», слабовата, но если взрывается метрах в семи, все равно приятного мало.

– Не стреляй! – рявкнул Леонид, перекрикивая забившую уши ватную глухоту. На запорошенной серо-рыжей пылью щеке набухала кровью глубокая царапина. – Пусть думают, что накрыли! В упор перебьем!

Кивнув, сержант тяжело перевалился на бок, пристраивая автомат на обломке разрушенной стены. Ребра справа дергало короткой болью, но вряд ли это был осколок – скорее, на битый кирпич напоролся, когда падал. Да и крови нет, он бы почувствовал. Ну, и чего ждете, суки фашистские?!

Над затянутым дымом и пылью завалом мелькнула характерная вытянутая каска, рядом еще одна, метнулся из стороны в сторону ствол карабина.

– Sunt morți, grenadele i-au ucis pe toți! Pot sa intru! Aveți o idee bună, domnule sergent, nu aruncați imediat grenadele![21]

Через груду битого кирпича тяжело перебрался пехотинец, тут же отшагнув в сторону, вскидывая винтовку и прикрывая товарища. За их спинами замаячили каски еще нескольких.

– Haide!

«Ну, хайде так хайде…» – мысленно согласился младший лейтенант, раньше уже слышавший это слово, означающее что-то вроде русского «давай». И плавно выдавил спуск. «ППШ» коротко стрекотнул, украсив шинель на груди первого врага парочкой непредусмотренных покроем отверстий. Рядом отозвался автомат Карасева, аналогичным образом подпортив одежду второго. Лязгнул о камни выпущенный из рук 98К.

Не дожидаясь ответной реакции, Науменков кивнул сержанту, выдергивая из подсумка «лимонку»; Федор сделал то же самое. Царапая огрубевшие подушечки пальцев, свел вместе неподатливые усики, с усилием вытянул чеку, ощутив, как предохранительный рычаг упруго толкнулся в ладонь.

– Готов? Бросаем одновременно. Позицию менять не станем, дальше некуда отступать, держимся тут до подхода наших. Давай!

Бу-б-бум! – два взрыва практически слились в один. Взметнулся клуб грязного дыма, кто-то истерично заорал от боли, заматерился на незнакомом языке, бухнул шальной выстрел – неприцельный, просто от неожиданности.

«Сейчас снова гранатами долбанут, не станут больше вперед лезть, – отрешенно подумал Науменков, меняя предпоследний магазин. – Глупо вышло, и спрятаться негде. Наверняка ведь тут подвал какой имеется, да разве сыщешь, засыпало все, когда крыша рухнула. Зря мы сюда сунулись, когда танк подбили. Ох, блин, обидно-то как!»

Однако вместо румынских гранат неожиданно ударили короткими, экономными очередями сразу несколько «шпагиных», звук которых младший лейтенант не перепутал ни с каким другим оружием на свете. Причем стреляли одновременно и с «их» стороны, и с левого фланга, где держались Тапер с Дмитруком. Снаружи бабахнула еще одна граната, снова грохотнули «сорок первые» – и все стихло.

– Эй, славяне, живы, что ль? – голосом старшины Левчука осведомился окончательно затянутый пыльно-дымным маревом пролом, некогда бывший оконным проемом. – Глядите не стрельните сдуру! Узнали?

– Узнали, – переглянувшись с Карасевым, крикнул Леонид. Точнее, хотел крикнуть, но голос предательски сорвался, перейдя в хриплый кашель, так что отвечать пришлось Федору.

– Вот и здорово, – отозвался старшина. – Раненые имеются? Нет? Тогда выбирайтесь, только живенько. Этих мы перебили, да других кругом полно. И танк ваш горит, нужно постараться германцев отсечь и танкистов вызволить, ежели еще не поздно…

Глава 19. Прорыв. Финал

Ближние пригороды Новороссийска, 15 февраля 1943 года, вторая половина дня

Пробраться мимо превратившейся в высокий факел «четверки» удалось без проблем. Боезапас так и не сдетонировал, так что Алексеев перестал посекундно оглядываться на горящий танк, внутри которого еще продолжали тарахтеть взрывающиеся пулеметные патроны. Замеченный снайпером «узенький переулочек» тоже обнаружили без проблем: никаких других в радиусе указанных двадцати метров попросту не имелось. Не без труда пробравшись через очередные руины, зашли фрицам в тыл, намереваясь перебить расчет, проверенным методом «граната в ствол» уничтожить орудие и рвануть следом за остальной группой… и остановились в недоумении.

Никакой противотанковой пушки в переулке не было.

А была вкопанная по самую рубку StuG-III, в точности такая же, какая сейчас двигалась сюда следом за их последним уцелевшим танком. Вернее, не вкопанная, а загнанная в заранее подготовленный капонир, спереди обвалованный натасканными из ближайших руин обломками стен. Судя по колеям за кормой, из укрытия штурмгешутц выезжал не один раз.

«Вот же я дурак, – самокритично сообщил сам себе Степан. – Действительно, какая, на фиг, пушка, они поодиночке не воюют, а батарею тут никак не разместишь! Да и позицию менять проблематично, пока ручками на новое место перетащишь, сто раз убьют. Самоходка – другое дело: подготовил загодя пару-тройку позиций и катайся между ними. Отстрелялся с одной – валишь на следующую. Да, неожиданно и неприятно».

– Чего делаем, командир? – спросил осназовец. – Люки задраены, противотанковых гранат у нас нет. Уходим? Если поспешим, глядишь, еще успеем наших предупредить, чтоб борт не подставили. Вернемся с подкреплением, и рванем.

– Тупо не успеем, – покачал головой морпех, продолжая размышлять. – Вспомни, сколько мы сюда топали? А если напрямки рвануть, однозначно завалят, поскольку бежать придется по открытому месту, а стреляют кругом плотно. Так что придется самим справляться, причем быстро.

Взглянув на заряжающего, продолжил:

– Короче, так, боец, остаешься в прикрытии. Держи автомат и запасной магазин, больше нет. Если кто появится – вали. Только целься получше, не мажь, патронов маловато. И гранаты отдай, мне сейчас нужнее.

– А…

– Бэ. Красноармеец Ковалев, вам что-то непонятно?! Выполнять приказ! Вопросы?

– Не имеется. – Бывший пленный торопливо схватил МП-40, неумело разложил приклад, куда увереннее снял оружие с предохранителя. – А кого именно валить-то?

– Всех, Егорыч, у кого бинта на левой руке не будет, забыл? Главное, нас с товарищем старшим сержантом не пристрели сгоряча. Все, Леха, поползли, по дороге объясню, чего конкретно делаем!

– Погоди, командир… – неожиданно остановил его Гускин. – Когда мы из танка драпали, а ты нас прикрывал, я заметил, откуда стреляли. Вон то здание с провалившейся крышей видишь? Второй этаж, третье или четвертое окно слева, там у них пулемет установлен. Сейчас, понятно, молчит, ждет, пока артиллеристы по новой цели отработают, да и не видят они нас, мертвая зона. Но когда к самоходке сунемся, вмиг засекут и срежут.

– Прикрытие? – влет понял товарища старлей. – Ну, да все верно, броня в городском бою слепая, что мы с тобой скоро и подтвердим. Молодец, вовремя вспомнил. Значит, с той стороны и зайдем. Егор, затаись и изучай обстановку, нам минут пять точно понадобится. До того, как начнем работать, огня желательно не открывать, только ежели совсем уж подопрет. Короче, по обстоятельствам.

– Может, я сам с пулеметом управлюсь? – засомневался осназовец. – А ты пока с артсамоходом разберешься.

– И чего я в одно рыло этой бронированной дуре сделаю, гранатами экипаж попугаю да броню осколками поцарапаю? В том-то и дело, что мне именно ты нужен – ты ж по-немецки шпрехаешь, насколько помню?

– Хочешь, чтоб люк открыли? – влет понял задумку товарищ. – А что, может и выгореть. Ладно, тогда поползли. Иди первым, я следом.

Вход в двухэтажное здание оказался частично перекрыт обвалившимся бетонным козырьком, так что пробраться внутрь можно было только через узкую вертикальную щель. Наверняка имелся и другой проход, но времени на его поиски не оставалось. Первым добравшийся до стены осназовец несколько секунд наблюдал и прислушивался, затем знаками показал, что на первом этаже двое врагов, которых он берет на себя. Степан, понятно, не спорил – на что способен Гускин, он уже видел, так что справится ничуть не хуже его самого, скорее, даже лучше. Притаившись в метре позади товарища, старлей вытащил из кобуры пистолет – трофейный «эмпэ» остался у Ковалева. Собственно, ему и пистолета со штык-ножом за глаза хватит – пулеметчиков максимум трое: стрелок-наводчик, второй номер расчета и, возможно, еще подносчик боеприпасов, занимающийся набивкой патронных лент. Да и без скорострельного оружия они не остались, «ППШ» у старшего сержанта никто не забирал.

Неожиданно передав Степану помянутый пистолет-пулемет, Гускин извлек из-под камуфляжной куртки револьвер, ствол которого заканчивался толстым цилиндром глушителя, того самого легендарного «брамита». Кстати, любопытно, когда он его успел прикрутить – до того вроде бы просто в кобуре «наган» таскал? Осназовец дважды дернул головой, сначала в направлении входа, затем – ближайшего окна, давным-давно лишившегося не только стекол, но и рам: мол, заходим с разных направлений. Морпех понятливо кивнул, пряча «люгер» и передвигая флажок переводчика на одиночный огонь – работать в помещении с автоматом за спиной неудобно, сильно снижает подвижность, да и зацепиться за что-нибудь можно.

Ужом ввинтившись под козырек, Алексей пропал из виду. Степан стартовал следом, перебросив тело через усыпанный каменным крошевом и обломками переплета подоконник. Приземлился, несмотря на то, что прыгал вслепую, удачно, ни во что не врезавшись и ничего себе не отшибив, сразу же заученно уйдя в сторону и вскинув оружие. Впрочем, стрелять не пришлось – слева дважды отрывисто щелкнуло, и обернувшийся на шум Леха махнул рукой в направлении ведущей на второй этаж лестницы.

Несколько секунд – и товарищи, прикрывая друг друга, ворвались на второй этаж, пострадавший от артобстрелов или бомбежек куда больше первого. Вероятно, до войны это было какое-то административное здание, о чем свидетельствовали многочисленные канцелярские столы и разломанные стулья. Когда в строение попала бомба или снаряд, крыша вместе с чердаком частично обрушилась, завалив большую часть помещений, но облюбованной пулеметчиками комнате повезло. Пол и разбитую ударной волной мебель густо засыпало штукатуркой, обвалившейся с просевшего, зияющего оголившейся дранкой потолка, внутренние перегородки частично рассыпались, превратившись в нагромождения битого кирпича, однако несущая фасадная стена с окнами практически не пострадала. Вот возле одного из этих самых окон гитлеровцы и установили пулемет, удобства ради использовав в качестве импровизированного станка подтащенный к подоконнику стол.

Немая сцена «вы нас не ждали, а мы приперлися», не продлилась и пары секунд: револьвер осназовца вновь резко прощелкал, выплевывая остроконечные пули[22], раз, другой – и пулеметный расчет перестал существовать. Убедившись, что товарищ справился (два выстрела – два трупа, причем входные отверстия у обоих чуток пониже среза каски – стрелял осназовец и на самом деле выше всяких похвал), Алексеев крутнулся, проверяя заднюю часть комнаты. А вот и третий, сидит у полуразрушенной дальней стены, перед ним – раскрытый патронный ящик, обрывки картонных упаковок, в руках – наполовину снаряженная лента. И поистине непередаваемое словами удивление на давненько небритом, поросшем неопрятной рыжеватой щетиной лице.

«Шпагин» звонко хлопнул одиночным, плюнув вверх и вправо стреляной гильзой, и третий номер отправился следом за камрадами.

– Все, – прокомментировал Гускин, опуская револьвер, – кончились фашисты. Пулемет берем?

– Да куда мы с этой дурищей? Погнали, Леша, нам еще с самоходкой разбираться…

– Готов, командир? – слегка нервно осведомился осназовец: вблизи от затаившейся в капонире самоходки танкобоязнь снова дала о себе знать. Пока сидел за рычагами трофейной «четверки», ничего подобного не было и в помине, а вот сейчас… фобия она такая штука, труднопредсказуемая.

– Как пионер. – Степан разогнул усики на предохранительной чеке первой гранаты, приготовил вторую. Если все пойдет по плану, она понадобится чуть позже, если же нет? Тогда, понятно, снова придется действовать по обстоятельствам, чего бы категорически не хотелось. – Леша, ты это, выдыхай, бобер, выдыхай!

– Чего?

– Да не важно. Расслабься, Лех! Не опасна для нас эта железяка, точно говорю! Ну, начали?

– Начали, – скорчив страдальческую гримасу, кивнул Гускин. – Бросай.

Выдернув кольцо, Степан почти без замаха перекинул «эфку» через рубку StuG-III. Ребристое «яйцо», скатившись по стенке капонира, плюхнулось под гусеницу с противоположного от товарищей борта. Бухнуло, подбросив вверх клуб сизого дыма и комья выдранной взрывом земли, несколько осколков противно взвизгнуло, уходя рикошетом от брони. Не дожидаясь команды, старший сержант рванулся вперед, забираясь на штурмгешутц со стороны кормы, морпех рванул следом, успев заметить затаившегося в руинах Ковалева. С красноармейцем все оказалось в порядке, прикрывает, хотя мог бы и получше замаскироваться – торчит, как прыщ на известном месте.

Несколько раз грохнув затыльником приклада о броню, осназовец заорал:

– Die Russen gingen von hinten herum! Ich zeige dir, wie man geht! Sonst verbrennen sie sie mit Granaten![23]

Спустя пару секунд приподнялись, лязгнув запором, створки люка заряжающего:

– Was?!

– Хренас! – жизнерадостно осклабился Гускин, одновременно с морпехом рывком распахивая половинки люка. Ткнув ошарашенного танкиста кожухом ствола, Алексей нажал на спуск, выпуская в боевое отделение длинную очередь. Отшатнулся, позволяя старлею забросить внутрь гранату, и вместе с ним торопливо сиганул на землю, укрываясь за ближайшей грудой обломков. В том, что боекомплект от случайной пули или осколка взрывается главным образом в кинофильмах, Степан уже успел убедиться, но и рисковать не хотелось: к каждому правилу, как известно, прилагается и исключение. Там, под Южной Озерейкой, его «лимонка» детонации не вызвала, зато брошенная Аникеевым РГ-33 – очень даже.

Внутри САУ гулко, словно новогодняя петарда в пустой бочке, бахнуло, пыхнув дымом из распахнутого люка, на чем все и закончилось. Проверять, понятно, не стали – выжить в стальной коробке после подобного практически нереально, а если кто чудом и уцелел, воевать дальше уж точно не сможет – тяжелая контузия и множественные осколочные обеспечены. В принципе, изначально старший лейтенант планировал обойтись без второй гранаты, захватив самоходку и пополнив новой «броней» потерявший две машины отряд, однако по здравому размышлению от этой идеи отказался, как от опасной и непредсказуемой. В этом случае пришлось бы сначала вытащить наружу тела четверых перебитых панцерманов, на что просто не имелось времени. Да и не факт, что удалось бы гарантированно завалить всех одной очередью, даже выпустив в рубку весь магазин. Значит, когда придется лезть внутрь, можно нарваться на недобитка: стрельнет в упор из пистолета – и приехали…

– Не взорвалась, – разочарованно подвел итог Гускин, осторожно высовываясь из-за укрытия.

– Вот и хорошо, – хмыкнул морпех, с некоторых пор с большой опаской относящийся ко всем без исключения видам внутренней детонации танковых боеприпасов. – Мне как-то и прошлого раза хватило. Потопали, заберем Егора – и к своим. Ложись!

Вокруг товарищей, подкидывая рыжие фонтанчики кирпичной крошки, ударили пули – не слишком прицельно, но достаточно близко. Практически сразу же заработал недлинными очередями автомат Ковалева – красноармеец тоже заметил опасность, заставив противника существенно снизить плотность огня. Молодец, вовремя.

– Вперед, пока не очухались! – рявкнул Степан, снова выдергивая из кобуры пистолет. – Давай вон туда, прикрываю. Десять метров, затем меняемся. У пацана патронов всего ничего, долго не продержится. Пошел!

Скептически взглянув на «люгер» в руке Алексеева, осназовец, пригнувшись, рванул в указанном направлении. Уловив боковым зрением движение, морпех вскинул оружие и двумя прицельными выстрелами срезал выскочивших на открытое место пехотинцев, судя по каскам и шинелям – румынских. Не промазал, понятно – сложно не попасть метров с пятнадцати. Так что зря Леха на пистолет косился, в умелых руках короткоствол ничуть не хуже автомата. Ну, чего там, добежал? Ага, добежал, значит, теперь его очередь под пулями скакать.

Пугнув неприцельным выстрелом еще одного rom n infanterist[24], после гибели сослуживцев уже не стремящегося геройствовать и лезть вперед, старлей побежал к товарищу, припоминая, сколько осталось в пистолете патронов. В сапера он стрелял трижды, сейчас тоже спалил три патрона, выходит, всего два осталось. Хреново, нужно срочно перезарядиться, а запасной магазин остался всего один. Ну, да сам виноват, у одного из пулеметчиков на поясе точно пистолетная кобура висела, нужно было прибарахлиться.

Со стороны осназовца коротко протарахтел «ППШ», затем еще раз, и еще. Все, успел…

Шумно плюхнувшись рядом со старшим сержантом, морпех, не передергивая затвор, сменил магазин, подмигнул товарищу:

– Ну вот, а ты еще на мой пистоль косо глядел! Двоих снял, третий обо…ся. А у тебя как?

– Пятеро, – равнодушно пожал плечами осназовец, в глубине глаз которого плясали озорные искорки. – Ага, тарщ старший лейтенант?

– Ага, – согласился Степан, признавая поражение в незаключенном споре. – Уел, спецназ, что уж тут. Погнали дальше, а то Егорка наш чего-то замолчал…

Неожиданно появившихся фрицев Ковалев заметил практически сразу. Возможно, это были и румыны – особого различия между немцами и их союзничками красноармеец не делал. Что те враги, что эти, а форма каски или, допустим, цвет шинели – дело второе. Ну, а «практически» – поскольку самую малость отвлекся, наблюдая, как товарищ старший лейтенант с товарищем старшим сержантом лихо расправляются с артсамоходом. Когда же метрах в тридцати появились фашисты, он среагировал, как требовалось – вскинул автомат и открыл огонь, стараясь экономить патроны. Экономилось так себе, оружие было незнакомо, и очереди выходили то вовсе короткие, в два-три патрона, то слишком длинные. Но троих фрице-румынов удалось застрелить сразу, остальные попрятались, позволив боевым товарищам убраться с открытого места. А затем патроны закончились, и пришлось, перевернувшись на бок, потратить несколько драгоценных секунд на перезарядку. Вот только когда Егор снова поднял готовый к бою «эмпэ», на него уставилось дуло вражеского карабина: приближение фашиста красноармеец прошляпил, занятый возней с автоматом. А может, и не прошляпил, может, он и раньше где-то в этих руинах сидел, дожидаясь удобного момента.

Недобро прищурившись, гитлеровец пробормотал под нос какое-то короткое ругательство, нажимая на спуск…

Та-та-тах!

Выстрелить пехотинец не успел, выронив оружие и ничком рухнув на усеянную битым кирпичом землю. Крови на плотном шинельном сукне заметно не было, лишь короткая строчка входных отверстий на спине. Вывернувшийся откуда-то сбоку Гускин рывком поднял ошарашенного скоростью произошедшего Егора на ноги, пихнув в сторону ближайшего пролома:

– Уходим, живо! Дуй вон за лейтенантом, прикрываю! Вперед, млять, не тормози!

Поколебавшись мгновение, осназовец подхватил валявшийся на камнях «маузер», стволом вниз закинул за плечо. Времени потрошить подсумки не было, так что с боеприпасами боец пускай уж сам разбирается, здесь этого добра – как грязи, захочет – найдет…

* * *

Уцелевший «огрызок» колонны, к этому моменту сократившейся до четырех единиц – радиомашины, одного из бэтээров и танка с самоходкой, – разведчики нагнали там, где приняла свой последний бой головная «четверка». Спастись никому из ее экипажа не удалось – мехвод с передним стрелком погибли при взрыве магнитной мины, а майор Ардашев с заряжающим до последнего вели огонь из пушки, прикрывая прорывающихся товарищей. Танкисты продолжали стрелять даже тогда, когда подобравшимся вплотную фашистам все-таки удалось поджечь потерявший подвижность танк. Уже превратившись в огненный факел, машина сделала еще два выстрела, после чего сдетонировали остатки боекомплекта – прошедшему две войны майору оказалось не суждено пережить третью…

Грузовики пришлось бросить, предварительно расстреляв бензобаки и подпалив, еще за пару кварталов, и дальше партизаны пробивались тремя группами. Первая шла десантом на броне вместе с колонной, две другие – по параллельным улицам, метр за метром приближаясь к атакующим со стороны плацдарма «малоземельцам», с трудом, но все же прогрызавшим порядком разрушенную авиацией и артиллерией немецкую линию обороны. Сражались гитлеровцы отчаянно, однако и партизанам, и ударному батальону морской пехоты, хоть и с серьезными потерями, удавалось продвигаться вперед. Да и не готовы оказались фашисты к сходящемуся удару одновременно и с фронта, и с тыла, просто не ожидали ничего подобного, что тоже сыграло немаловажную роль.

И, наконец, настал момент, когда навстречу выехал, кроша узкими гусеницами битый кирпич, облепленный десантом легкий Т-70, следом за которым двигалось еще несколько подобных. Некоторые танки тащили на буксире стодвадцатимиллиметровые полковые минометы. Поравнявшись с бронетранспортером, куда перебрался Шохин с пленным майором и радистом после героической гибели Funkpanzerwagen, напоровшегося капотом и передними колесами на пулеметную очередь в упор, идущая первой машина притормозила. Высунувшийся из башни танкист с подозрением оглядел трофейный «Ганомаг», нашел взглядом коряво нарисованную отличительную полосу на лобовой броне и сверкнул белозубой улыбкой, особенно заметной на чумазом от копоти лице.

– Здорово, фрицы! Товарища капитана госбезопасности Шохина где могу найти?

– Уже нашел, – высунулся из бэтээра контрразведчик. – Докладывай, сержант!

– С-слушаюсь, – захлопал тот глазами, ошарашенно глядя на особиста, обряженного в немецкую форму, с прижатой наушниками фуражкой на голове, не ожидал. – Сержант Михальчук, комвзвода легких танков. Приказано передать вам сигнал «Закат».

– Принял, танкист! – поблагодарил тот, скрывшись в боевом отделении и хлопнув по плечу радиста:

– Слышал, «товарищ Иван»? Доехали мы, «Закат» передали. Отправляй ответную.

В эфир пошла последняя радиограмма, состоявшая всего из двух предложений: «Семья в сборе. Можно начинать праздновать».

Взвились в небо сигнальные ракеты, обозначая занятые советскими бойцами позиции, и спустя пять минут началась артподготовка. Вслед за которой штурмовой батальон вместе с партизанами, в распоряжении которых оставались трофейный танк и самоходная установка, продолжил наступление, стремясь до темноты закрепиться на новых рубежах, дождавшись обещанного командованием подкрепления, уже выгружающегося с многочисленных судов на Малой земле.

Бои с переменным успехом шли всю ночь, и с рассветом гитлеровцы практически полностью прекратили попытки контратаковать, то ли признав временное поражение, то ли, что куда вероятнее, просто взяв передышку для перегруппировки сил и подтягивания резервов – мириться с потерей сразу нескольких кварталов в северо-западной части города они явно не собирались. Равно как не собирались и предпринимать что-либо серьезное в ближайшее время: вчерашние бомбардировки и артобстрелы сильно потрепали готовящиеся к наступлению части 125-й немецкой и 10-й румынской пехотных дивизий, выбив до четверти личного состава и уничтожив почти треть всей наличной автобронетехники и артиллерии, поэтому об этом речи и вовсе не шло. Да и с переброской новых подразделений все тоже оказалось непросто, поскольку ближайший мост был уничтожен, а железнодорожные пути в нескольких местах разрушены бомбами.

Одним словом, некоторое время у защитников Малой земли теперь было – возможно, не столь и длительное, как бы хотелось, но было…

Группа старшего лейтенанта Алексеева вместе с капитаном Шохиным, пленными и радистом глубокой ночью благополучно вернулась на плацдарм, где контрразведчика с морпехом уже ждал присланный катер, по иронии судьбы – тот же самый, на котором они отправлялись в Геленджик в прошлый раз. Пленных немецких офицеров и двоих предателей, которых партизаны ухитрились-таки дотащить до линии фронта живыми, должны были отправить вместе с надежной охраной ближайшим сейнером или мотоботом – на небольшом «морском охотнике» для них просто не нашлось места.

Степану снова пришлось распрощаться, то ли на время, то ли уже навсегда, с остающимися на плацдарме боевыми товарищами, рядом с которыми он не провел и суток. Прихотливая военная судьба в очередной раз показала свой крутой нрав….

Эпилог

Борт катера МО-054, 16 февраля 1943 года, раннее утро

Несмотря на небольшое волнение, «морской охотник» шел практически на предельной скорости, уверенно выдавая двадцать пять узлов. Форштевень взрезал тугую черноморскую волну, по зимнему времени свинцово-серую, мрачную, ничуть не напоминающую воспетую классиком «струю светлей лазури», над которой, согласно нетленным строкам, должен белеть «не ищущий счастия» одинокий парус. Никакого паруса, разумеется, не наблюдалось, лишь эта самая свинцовая серость, клочья тающего ночного тумана да оставляемый тремя гребными винтами пенистый кильватерный след за кормой. И еще беззвучные взрывы холодных брызг, порой поднимавшихся выше леерного ограждения и окатывавших двоих стоящих на корме людей, закутанных в прорезиненные плащи.

– Может, вниз пойдем? – не выдержал Шохин. – Задубеем ведь совсем, а нам еще больше часа до базы идти.

– Так тебя ж внутри укачивает? – не поворачивая головы, пожал плечами старший лейтенант. – Сам, помнится, говорил.

– Укачивает, – не стал спорить контрразведчик, зябко поежившись. – Зато там тепло и сухо, так что уж как-нибудь перетерплю. А на крайний случай у меня спирт есть, полная фляга, ребята поделились. В прошлый раз помогло. Не хочешь, кстати, чуток горло промочить? Непростой денек вчера выдался.

– Вот именно, что в прошлый раз… – задумчиво пробормотал Степан. – Все повторяется, даже катер тот же самый…

– И что с того? – непонимающе взглянул на Алексеева капитан госбезопасности. – Нормально ж все? И план твой удался, наверняка уже завтра в сводке Совинформбюро про расширение плацдарма сообщат. На весь Союз, между прочим, сообщат, и голосом самого товарища Левитана! Чего грустный-то такой?

Поколебавшись, старлей повернулся к особисту и заговорил, с трудом подбирая, казалось бы, простые слова:

– Да не хочу я вниз спускаться, Серега, вот хоть режь меня – не хочу! Предчувствие у меня какое-то странное, будто бы нельзя этого делать! Точно знаю, что не страх это, но описать не могу. Нет, такое и раньше случалось, например, когда нас с тобой в Геленджике чуть бомбой не накрыло, но не так сильно. Короче, не знаю я, как нормально объяснить! Хочешь – сходи, погрейся, а я пока тут постою.

Как ни удивительно, Шохин отреагировал совершенно не так, как ожидалось – внезапно изменившись в лице, особист рявкнул:

– Твою ж мать, в каюте портфель с трофейными документами остался! Значит, так – вниз не спускаться, стоять здесь, это приказ! Я быстро!

– Серега! – дернулся было морпех, напоровшись на яростный взгляд товарища.

– Я что, непонятно сказал?! Оставаться здесь! Вон круг спасательный на леере присобачен, отцепи пока! Если ошибаешься, после вместе посмеемся, когда живыми на сушу сойдем! Или забыл, как фрицы после вчерашнего лютуют, чуть не за каждым сраным баркасом гоняются?! Понял меня?!

– Так точно… – ошарашенно пробормотал Алексеев, глядя в спину торопливо бегущего к рубке контрразведчика.

До боли знакомый вой пикирующего к цели «лаптежника» он услышал мгновением спустя. И, не раздумывая, бросился следом, успев подумать: «если спустится вниз – все, уже не вытащу…»

В три прыжка догнав особиста, Степан рванул товарища в сторону борта.

И в этот миг небольшой катер содрогнулся от взрыва пятидесятикилограммовой авиабомбы, упавшей буквально в метре от правой носовой скулы.

Сознания морпех не терял, просто на несколько секунд потерял способность адекватно воспринимать реальность – что и неудивительно, когда тебя сносит с палубы ударной волной, со всей дури впечатывая спиной в морскую воду. Но куда отбросило Шохина, заметить все-таки успел. Между прочим, обоим еще здорово повезло, что находились ближе к корме, да и надстройка частично прикрыла, приняв на себя основной удар. Нырнул, ощутив, как ледяная вода сковывает движения, сжимает виски и грудь стальным обручем, напрочь перехватывает дыхание. Глубже, еще глубже, еще немного… есть, зацепил! Схватив оглушенного товарища за ремень, потянул наверх, к спасительной поверхности. В глазах плясали, наплывая друг на друга, разноцветные круги; легкие были готовы вот-вот взорваться, но морпех из последних сил рвался наверх, расталкивая ногами и свободной рукой неподатливую воду.

«Врешь, сука, не дам я тебе сегодня сдохнуть, гэбня кровавая, все равно вытащу! – пришла в затуманенную от недостатка кислорода голову мысль. – Ишь чего удумал, соскочить он решил! Хрен тебе, вместе – так вместе, до конца – так до конца! Главное, чтобы катер не потонул, не факт, что обшивка выдержала гидроудар, а в такой водичке долго не продержишься. А вот, кстати, интересно, что там наверху? Снова февраль сорок третьего – или? Если «или», то Сереге придется узнать много нового, и не сказать чтоб шибко для него приятного…»

Сводка Совинформбюро от 16 февраля 1943 года

Пятнадцатого февраля советским войскам удалось стремительной атакой со стороны плацдарма «Малая земля» прорвать фашистскую оборону северо-западнее Новороссийска и овладеть значительной частью города. В результате наступления и тяжелых суточных боев немецко-румынские оккупанты понесли серьезные потери в живой силе и технике. Советскими бомбардировщиками и артиллерией разгромлены их опорные пункты, уничтожены места скопления войск, разрушены важные мосты. Особую помощь в боевых действиях оказали местные партизанские отряды, разгромившие в глубоком тылу врага узловую железнодорожную станцию, пустившие под откос несколько эшелонов противника, разрушившие железнодорожные пути на значительном протяжении, и в назначенный час ударившие навстречу наступающим советским войскам.

Конец третьей книги

Сайт автора – www.tarugin.ru

Форум – http://forum.amahrov.ru

Примечания

1

МОН-50 – осколочная противопехотная мина направленного действия для уничтожения живой силы противника как на открытом месте, так и в небронированных транспортных средствах. Цифра «50» означает приблизительную дальность сплошного поражения в метрах. Оснащается готовыми поражающими элементами шарообразной или цилиндрической формы.

2

Степан имеет в виду американский комедийный боевик «Красная жара» с Арнольдом Шварценеггером и Джеймсом Белуши в главных ролях, снятый в 1988 году.

3

Подробнее об этом можно прочесть в первом романе серии «Морпех».

4

Имеется в виду самая массовая модификация истребителя «Messerschmitt» Bf. 109 G (Gustav).

5

Алексеев имеет в виду переведенную на русский язык американскую песню военных лет «Бомбардировщики» (оригинальное название «Comin’ in on a Wing and a Prayer» – «Летим на крыле и молитве»), написанную в 1943 году. Музыка Д. Макхью, слова Г. Адамсона, русский текст Т. Сикорской и С. Болотина. Первый и самый известный исполнитель – Леонид Утесов. На момент описываемых событий песни еще не существовало, о чем Степан просто не знает.

6

Алексеев имеет в виду роман «Вчера будет война» Сергея Буркатовского – один из первых и наиболее успешных «попаданческих» романов, появившихся в начале двухтысячных годов. В некоторой мере именно с этой и еще нескольких подобных книг и начался популярный в настоящее время жанр.

7

БраМит – один из первых советских ПББС (глушителей). Разработан в 1929 году для использования с револьверами системы «нагана». Назван в честь конструкторов братьев В.Г. и И.Г. Митиных. Во время Великой Отечественной войны активно использовался разведывательно-диверсионными подразделениями НКВД и РККА.

8

«Tante Ju» («тетушка Ю») – жаргонное прозвище немецкого военно-транспортного самолета «Юнкерс» Ю-52.

9

Непосредственно в описываемой местности в феврале 1943 года партизанского отряда «Кубанский» в реальности не существовало, это собирательный образ местных партизан.

10

Фамилия изменена автором. Настоящее имя командира партизанского отряда «Ворон» – Николай Васильевич Филимончик.

11

Здесь: «автомобиль радиосвязи» (нем.).

12

Здесь: «командир танка» (нем.).

13

Одним из наиболее живучих мифов «родом из девяностых», касающихся обороны и освобождения Новороссийска, является информация о том, что город был полностью захвачен немецко-румынскими войсками. На самом деле все обстояло совершенно не так. Да, большая часть Новороссийска оказалась оккупирована и контролировалась фашистами. Но оборонительный рубеж в районе цементного завода «Октябрь» благополучно продержался до самого освобождения города. А на противоположном берегу Цемесской бухты героически сражалась Малая земля, с образования которой это освобождение, собственно, и началось. В итоге гитлеровцы так и не сумели воспользоваться для снабжения своих войск одним из крупнейших на Черном море портов с налаженным железнодорожным движением – ни один вражеский корабль в простреливаемую с двух сторон бухту так и не зашел. В начале осени 1943 года город был полностью освобожден сходящимися ударами советских войск со стороны Мысхако и балки Адамовича, поддержанными массированным морским десантом через Цемесскую бухту…

14

Staffelkapitän (нем.) – командир эскадрильи (Staffel), обычно в звании от лейтенанта до гауптмана.

15

Pioniere (нем.) – название инженерных войск вермахта. Инженерные (саперные) части занимались не только строительством переправ и возведением всех типов полевых укреплений, маскировкой, устройством проволочных и минно-взрывных заграждений, разминированием, ремонтом и восстановлением мостов и дорог и т. д., но и входили в состав штурмовых групп, предназначенных для уничтожения в боевых условиях оборонительных укреплений противника, например ДОТов, против которых, порой оказывалась бессильна даже тяжелая артиллерия. Проще говоря, с боевой и специальной подготовкой у гитлеровских «пионеров» все обстояло отлично.

16

Эй, вы знаете, что там происходит? Мы слышали стрельбу и взрывы. Вы ведь оттуда едете, да? Господин капитан послал нас выяснить, что случилось. Здесь ведь одна дорога, да? (нем.)

17

Алексеев угадал – судя по описанию, в руках немецкого сапера был именно саперный подрывной заряд «Geballte Ladung 3 kg», взрыв которого однозначно уничтожил бы танк и его экипаж.

18

Здесь: войска связи (нем.).

19

Acht-acht (нем.) – «восемь-восемь» – жаргонное название немецкого 88-мм зенитного орудия FlaK 18/36/37, зачастую использовавшегося и в качестве противотанкового.

20

В реальной истории майор Цезарь Львович Куников был смертельно ранен немецкой миной 12 февраля 1943 года и спустя два дня скончался от ран в Геленджике. Но с появлением в этой реальности старлея Алексеева история пошла иначе, и он остался в живых, получив лишь легкое осколочное ранение и контузию.

21

Они погибли, можно заходить! Вы здорово придумали, господин сержант, не сразу бросить гранаты! (рум.)

22

При применении «БраМита» использовались специальные патроны с остроконечной пулей, отличавшиеся от штатных патронов, что позволяло пуле более эффективно проходить резиновые обтюраторы.

23

Русские обошли с тыла! Я покажу, как уйти! Иначе сожгут гранатами! (искаж. нем.)

24

Здесь: румынского пехотинца (рум.).

Content

Олег Витальевич Таругин
Морпех. Большая земля

От автора

Пролог. Параллельный мир. Версия

Глава 1. Воспоминания о будущем

Глава 2. Бомба

Глава 3. Сочинение на заданную тему

Глава 4. Решение

Глава 5. Между небом и землей

Глава 6. Посыльный и пославшие

Глава 7. Станция

Глава 8. Партизаны

Глава 9. Пленные

Глава 10. Эшелон

Глава 11. Радиограммы

Глава 12. Посыльный

Глава 13. Разговоры

Интерлюдия

Глава 14. Прорыв. Начало

Глава 15. Разведчики

Глава 16. Мертвые враги и живые друзья

Глава 17. Мост

Глава 18. Прорыв. Пригород

Глава 19. Прорыв. Финал

Эпилог

Примечания