Игорь Немировский

Пушкин — либертен и пророк

Опыт реконструкции публичной биографии

© И. Немировский, 2018, © ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

Кире

От автора

Главы этой книги, за исключением последней, первоначально публиковались в виде следующих статей:

Как Пушкин стал пророком (Из истории ранних пушкинских биографий) // Новое литературное обозрение. 2016. № 4. http://www.nlobooks.ru/node/7575

О счастье в личной жизни (Карамзинский подтекст в стихотворении «Из Пиндемонти») // Новое литературное обозрение. 2015. № 5. http://www.nlobooks.ru/node/6587

Зачем был написан «Медный всадник» // Новое литературное обозрение. 2014. № 2. http://www.nlobooks.ru/node/4836

Либералисты и либертены: случай Пушкина // Новое литературное обозрение. 2011. № 2. http://www.nlobooks.ru/node/1010

О еще одном источнике пушкинского «Каменного гостя» // Russian Literature and the West: A Tribute for David M. Bethea / Ed. by Alexander Dolinin, Lazar Fleishman and Leonid Livak. Stanford, CA: Stanford Slavic Studies, 2008. Р. 211–223.

Об одной пушкинской мистификации // Word, Music, History: A Festschrift for Caryl Emerson. Stanford, CA: Stanford Slavic Studies, 2005. Vol. 1. Р. 110–120.

Образ Петра Великого у Байрона // Образ Петербурга в мировой культуре: материалы междунар. конференции. СПб.: Наука, 2003. С. 131–136.

Опрометчивый оптимизм: Историко-биографический фон стихотворения «Стансы» // Пушкин: исследования и материалы. Т. XVI/XVII. СПб.: Наука, 2004. С. 148–167.

Два «воображаемых разговора» Пушкина // Лотмановский сборник. Т. 4. М.: ОГИ, 2004. С. 187–195.

Исторический фон послания Пушкина В. Л. Давыдову (1821) // Немировский И. В. Творчество Пушкина и проблема публичного поведения поэта. СПб.: Гиперион, 2003. С. 45–73.

О пророке и «Пророке» // Русская литература. 2001. № 3. С. 3–20.

Смывая «печальные строки» // Пушкин и его современники: Сб. научных трудов. Вып. 3 (42). СПб.: Академический проект, 2002. С. 58–79.

Идейная проблематика стихотворения Пушкина «Кинжал» // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Л.: Наука, 1991. Т. 14. С. 195–204.

Декабрист или сервилист? Биографический контекст стихотворения «Арион» // Легенды и мифы о Пушкине. СПб.: Академический проект, 1995. С. 174–191.

Статья A. C. Пушкина «Александр Радищев» и общественная борьба 1801–1802 годов // XVIII век. СПб., 1991. С. 123–134.

Благодарю за помощь и ценные советы А. Е. Барзаха, А. А. Долинина, Давида Бетеа, Алиссу Дейнега Гилеспи, Марка Липовецкого, Билла Тодда, В. Ю. Проскурину, О. А. Проскурина.

Моя особая благодарность библиографам Пушкинского кабинета ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом) Любови Тимофеевой и Юлии Сорокиной.

Отдельное спасибо моим редакторам — Ольге Абрамович, Дмитрию Харитонову, Татьяне Тимаковой, Татьяне Вайзер.

Благодарю Русский центр Гарвардского университета (Davis Center for Russian and Euroasian Studies) за возможность работать в его стенах.

Огромное спасибо И. Д. Прохоровой за интерес к моей исследовательской работе.

Как Пушкин стал пророком

(Из истории ранних пушкинских биографий)

I

Представляя свой труд «Материалы для биографии А. С. Пушкина» (1855) министру просвещения и главе цензурного ведомства А. С. Норову, П. В. Анненков заверял его, что «цель биографии также заключается и в том, чтоб указать примерное религиозное и нравственное направление Пушкина во второй половине его жизни»[1]. Анненков знал, кого и в чем он заверял: министр просвещения, Авраам Сергеевич Норов (1795–1869), относился к числу знакомых Пушкина и известен в биографии поэта тем, что собственноручно сжег рукопись «Гавриилиады»[2].

Разделяя жизнь поэта на две половины, из которых памяти достойна только одна, вторая, Анненков следовал мнению, распространенному среди современников. «Благородное» желание скрыть «неприличное» побуждало знакомых поэта с удовольствием вспоминать о том, как они, во благо его доброго имени, уничтожали его произведения: Норов — «Гавриилиаду», А. М. Горчаков — «Монаха»[3].

С. А. Соболевский, получив «Материалы к биографии Пушкина», писал М. Н. Лонгвинову:

Благодарю А‹нненкова› ‹…› за то, что он не восхищается эпиграммами П‹ушкина›, приписывает их слабости, сродной со всем человеческим, и признает их пятнами его литературной славы…[4] Что он ни слова не упоминает о Гаврилиаде…[5]

Представление о том, что жизнь Пушкина делится на две неравные по значению половины, было в значительной степени отражением официального взгляда на Пушкина, состоявшего в том, что после встречи с императором Николаем 8 сентября 1826 года Пушкин совершенно переменился и стал «иным»[6]. Но, конечно, концепция Анненкова о двух половинах жизни Пушкина не была простым следствием его желания соответствовать официальному курсу. Об этом свидетельствует то, что «первый пушкинист» развивал ее не только в официальной переписке с министром просвещения, но и в письмах к друзьям:

только… Пушкин…. который признан единогласно воспитателем русского общества, мощным агентом его развития и объяснителем духовных сил, присущих народу, только этот нам и нужен, а о его двойнике нам достаточно общей характеристики[7].

Хотя Анненков, по-видимому, искренне считал только вторую половину жизни Пушкина вместилищем «примерного религиозного и нравственного направления», представляющим большую ценность для осознания, чем первая, исполненная страстей, ошибок, политического, религиозного и эротического вольномыслия, биограф не следовал этому принципу в своей научной практике. Последовательно и планомерно он изучал и описывал первую половину жизни поэта по крайней мере с не меньшим тщанием, чем вторую. При этом он прилагал все возможные усилия для того, чтобы, несмотря на суровые цензурные ограничения последних лет николаевского царствования, сделать доступной читателю как можно больше информации. Он, естественно, не мог прямо упоминать о связях Пушкина с декабристами, но при этом умудрился процитировать письмо Пушкина брату Льву, где имена А. А. Бестужева и К. Ф. Рылеева, скрытые под криптонимами Б и Р, прочитываются совершенно ясно, поскольку указывается, что они были соиздателями альманаха «Полярная звезда»[8].

Не имея возможности рассказать о «Зеленой лампе», Анненков приводит сюжет, связанный с ее хозяином Н. В. Всеволожским[9], и цитирует стихотворное послание из письма Пушкина к Якову Толстому («Горишь ли ты, лампада наша», II, 264). Стихотворение приведено почти полностью — за вычетом следующих строк:

Приют любви и вольных муз,

Где с ними клятвою взаимной

Скрепили вечный мы союз,

Где дружбы знали мы блаженство,

Где в колпаке за круглый стол

Садилось милое равенство (II, 264).

При этом в ходе работы над книгой у Анненкова складывается концепция духовного развития Пушкина, объясняющая причины резкого перехода поэта от одной половины жизни к другой. По мысли ученого, перелом в мировоззрении поэта произошел в Михайловском, существенно раньше встречи с царем, когда с помощью инъекции национального самосознания Пушкин вылечился от модных французской и английской болезней и стал — во второй половине жизни — выразителем русского духа[10].

Разделение пушкинского творчества на европоцентристский и национально ориентированный этапы — общее место в оценках Пушкина, начиная с со статьи И. В. Киреевского «Нечто о характере поэзии Пушкина»[11]. При этом большинство критиков сходилось на том, что переломным моментом в развитии поэта стал «Борис Годунов», написанный в Михайловском в 1824 году. Так что в отношении того, что Пушкин двигался сначала от французского, а потом английского влияния в сторону национального, концепция Анненкова не была оригинальной. Но он был первый, кто заговорил не просто об этапах творчества, а о двух половинах жизни и о том, что в Михайловском произошел не просто поворот в творчестве, а «нравственное перерождение» Пушкина; именно такой подзаголовок имеет важнейшая из глав его «Материалов» (девятая): «Михайловское. 1824–1826 г.: Прибытие в Михайловское, нравственное перерождение»[12].

При этом нигде в своей книге Анненков не упоминает о пушкинском «Пророке». Это известнейшее из пушкинских произведений было опубликовано при жизни поэта, и, следовательно, на упоминание о нем не было цензурных ограничений. Отсутствие упоминания о «Пророке» примечательно, потому что именно это стихотворение современники считали поворотным в духовном развитии Пушкина. Адам Мицкевич объявил «Пророк» «началом новой эры в жизни Пушкина» в своих известнейших и оказавших колоссальное влияние на русскую культуру лекциях по славянской литературе, прочитанных в Париже в Collège de France в 1840–1842 годах[13]. Характеризуя творческую историю стихотворения «Пророк», Мицкевич сказал следующее:

Это — начало новой эры в жизни Пушкина, но у него недостало сил осуществить это предчувствие, ему не хватило духа устроить свою домашнюю жизнь и свои литературные труды в соответствии с этими высокими идеями; пьеса, о которой мы говорим, среди его произведений занимает совершенно особое, поистине высокое место, и никто не знает истории ее создания. Он написал ее после раскрытия заговора 1825 года. Особое состояние, в котором он написал эту пьесу, продлилось всего несколько дней, а потом началось моральное падение поэта[14].

Известно, что, хотя Анненков посетил лишь некоторые из лекций Мицкевича[15], ему мог быть доступен их полный текст в конспектах А. И. Тургенева, который посетил их все[16]. О знакомстве Анненкова с мессианскими идеями Мицкевича свидетельствует скептическая оценка этих идей, данная им на страницах его воспоминаний «Замечательное десятилетие. 1838–1848»[17]. Можно поэтому определенно утверждать, что оценка «Пророка», данная Мицкевичем, была известна Анненкову, и отсутствие упоминания об этом стихотворении в его книге являлось значимым для осведомленного читателя.

Возможно, Анненков просто не разделял мнение Мицкевича о том, что «особое состояние», которого потребовало написание стихотворения, «продлилось всего несколько дней, а потом началось моральное падение». Еще более вероятно, что, не упоминая вовсе о стихотворении «Пророк», Анненков выражал несогласие с официальной биографической легендой о Пушкине, связавшей создание стихотворения с аудиенцией у Николая I[18]. О нежелании Анненкова повторять официальную версию говорит и отсутствие в его труде каких-либо подробностей возвращения Пушкина из Михайловской ссылки в Москву и встречи поэта с императором. Этому ключевому и действительно поворотному в жизни Пушкина событию Анненков посвящает всего одну фразу:

Тотчас по прибытии в Москву, Пушкин имел счастие быть представлен государю императору. Скажем здесь, что впоследствии, во всех случаях жизни своей, Пушкин вспоминал о наставлениях, преподанных ему в это время отеческою снисходительностию монарха, не иначе как с чувством благоговения и умилением[19].

Не упоминая о стихотворении «Пророк», Анненков не касается также и других деталей, составивших богатейшую тему «Пушкин как пророк», поскольку идея пророческого дара Пушкина, питаемого общением с императором, была Анненкову глубоко чужда. Выразить же свое несогласие иначе как просто не упомянув о «Пророке» и пророчестве Анненков не мог.

Такое умолчание указывает на несогласие Анненкова не только с той версией официальной биографической легенды об особых отношениях Пушкина с царем, которая сложилась сразу после смерти поэта (более всего в письме Жуковского С. Л. Пушкину)[20], но и с поздним ее развитием, выраженным Гоголем в его знаменитой статье «О лиризме наших поэтов» (1845); она впоследствии вошла в книгу «Выбранные места из переписки с друзьями» (1852).

Определение «лиризма», данное Гоголем, не оставляет сомнений в том, что под «лиризмом» писатель имеет в виду профетизм:

…в лиризме наших поэтов есть что-то такое, чего нет у поэтов других наций, именно — что-то близкое к библейскому, — то высшее состояние лиризма, которое чуждо движений страстных и есть твердый возлет в свете разума, верховное торжество духовной трезвости[21].

По мнению Гоголя, поэтами, воплощавшими «высшее состояние лиризма», были Ломоносов, Державин и Пушкин. Из произведений Пушкина, отражающих это «высшее состояние», Гоголь указывает на стихотворение «Пророк».

В качестве родовых черт русского профетизма Гоголь назвал, во-первых, любовь к России, к ее особому пути, и, во-вторых, любовь к царю[22]. При этом Гоголь сравнивает «лиризм наших поэтов» с «библейским», имея в виду еврейских пророков, говоривших об особой миссии сынов Израиля и бывших при этом собеседниками и советчиками царей. Именно личные взаимоотношения русских поэтов с монархами, по мнению Гоголя, и делали из поэта пророка — и поэтому особое внимание Гоголь уделяет взаимоотношениям Пушкина с императором Николаем I. Не случайно статья о «Лиризме наших поэтов» была написана в форме письма Жуковскому, главному создателю биографической легенды об особом характере отношений Пушкина с царем[23].

В отличие от Анненкова, который предпочел не упоминать суждения Мицкевича о профетизме Пушкина, Гоголь сочувственно цитирует лекции Мицкевича:

Царственные гимны наших поэтов изумляли самих чужеземцев своим величественным складом и слогом. Еще недавно Мицкевич сказал об этом на лекциях Парижу, и сказал в такое время, когда и сам он был раздражен противу нас, и всё в Париже на нас негодовало. Несмотря, однако ж, на то, он объявил торжественно, что в одах и гимнах наших поэтов ничего нет рабского или низкого, но, напротив, что-то свободно-величественное: и тут же, хотя это не понравилось никому из земляков его, отдал честь благородству характеров наших писателей. Мицкевич прав[24].

Гоголь сам на лекции Мицкевича не ходил, но мог знать о суждениях Мицкевича на тему профетизма вообще и пушкинского в частности из многих источников, в том числе от Анненкова, с которым в это время его связывала близкая дружба, а также и от самого Мицкевича[25]. Впрочем, вложенные Гоголем в уста Мицкевича слова не свидетельствуют о действительном знакомстве с лекциями Мицкевича; они лишь указывают на огромную популярность этих лекций в русской культурной среде.

Последующее духовное развитие Гоголя привело к ослаблению его дружбы с Анненковым: тот не принял и осудил «Выбранные места из переписки с друзьями». По его признанию, он был «нравственным участником» создания критического письма Белинского Гоголю, написанного из Зальцбрунна в 1847 году[26].

Важнейшим пунктом этого письма было осуждение Гоголя, в частности за то, что он считал апологетизацию монарха частью профетического служения. Белинский отвечал на это:

Не буду распространяться о вашем дифирамбе любовной связи русского народа с его владыками ‹…› Замечу только одно: когда европейцем, особенно католиком, овладевает религиозный дух — он делается обличителем неправой власти, подобно еврейским пророкам, обличавшим в беззаконии сильных земли. У нас же наоборот: постигнет человека (даже порядочного) болезнь, известная у врачей-психиатров под именем religiosa mania, он тотчас же земному богу подкурит больше, чем небесному, да еще так хватит через край, что тот и хотел бы его наградить за рабское усердие, да видит, что этим окомпрометировал бы себя в глазах общества[27].

Очень похоже, что прямо не названный Белинским «человек (даже порядочный)» — это Пушкин. Приведенное выше соображение Белинского содержит скрытую цитату из послания «Энгельгардту» (1819) с характерным для пушкинской поэзии домихайловского периода противопоставлением «небесного» и «земного царя (бога)»:

Открытым сердцем говоря

Насчет глупца, вельможи злого,

Насчет холопа записного,

Насчет небесного царя,

А иногда насчет земного.

(Энгельгардту, 1819. — II, 84)

Это стихотворение при жизни Пушкина было опубликовано без последних четырнадцати строк, в том числе без приведенных выше пяти, завершающих стихотворение (II, 1050). Анненков напечатал концовку под заглавием «Выпущенный конец послания к Энгельгардту» (1857) без последних двух строк по имеющемуся у него списку (не думаю, что по автографу), естественно, содержавшему эти строки (см. там же). Белинскому они могли быть известны как через Анненкова, так и без его посредства, поскольку стихотворение имело хождение во многих списках (см. там же).

В подтексте приведенного выше отрывка из письма Белинского содержится еще одна цитата из пушкинского стихотворения, опубликованного в тот же год, что и послание «Энгельгардту», и имевшего в прижизненной публикации заглавие «Ответ на вызов написать стихи в честь Ее Императорского Величества Государыни Елизаветы Алексеевны» (1819):

На лире скромной, благородной

Земных богов я не хвалил

И силе в гордости свободной

Кадилом лести не кадил.

(К Н. Я. Плюсковой. — II, 65)

Из сравнения текстов Белинского и «Ответа на вызов» Пушкина видно, что используемый Белинским мотив «подкурения… земному богу» является перифразой пушкинских строк.

Представляется, что, и приводя в качестве примера ситуацию, в которой «земной царь… и хотел бы его наградить за рабское усердие, да видит, что этим скомпрометировал бы себя в глазах общества», Белинский имеет в виду эпизод из пушкинской биографии, а именно реакцию Николая I на представленное ему стихотворение «Друзьям» («Нет, я не льстец, когда царю / Хвалу свободную слагаю», 1828). Жандармская копия стихотворения содержит резолюцию императора «Можно распространять, но нельзя печатать» (ориг. по-французски. — III, 1154). Так и произошло. Стихотворение широко разошлось во многих списках и вызвало негативную реакцию русского общества[28].

Можно догадаться и о том, какие именно стихотворения Белинский имел в виду, утверждая в письме Гоголю, что Пушкину «стоило написать только два-три верноподданнических стихотворения… чтобы вдруг лишиться народной любви»[29]. Два стихотворения из трех — это почти наверняка «Друзьям» и «Стансы» (1826), более верноподданнических стихотворений в пушкинском репертуаре нет. Трудно удержаться от предположения, что третьим стихотворением, «лишившим Пушкина народной любви», было стихотворение «Пророк», опубликованное в «Московском вестнике» почти одновременно со «Стансами». Стихотворение «Друзьям» открывается цитатой из 138 Псалма («Нет лести в языце моем») и включает самоопределение Пушкина как «Небом избранного певца».

Примечательно, что антипрофетический пассаж Белинского имеет в своем подтексте стихотворения «Энгельгардту» и «Ответ на вызов написать стихи…», относящиеся к одному тому же периоду в жизни Пушкина, между 1818 годом и весной 1820 года. Это было время активного общения поэта с членами оргиастического общества «Зеленая лампа», совмещавшего в своей деятельности эротизм с политическим и религиозным вольномыслием. Эти черты отразились во многих стихотворениях Пушкина этого периода — проявлениях пушкинского либертинажа, который доминировал в творчестве и жизнетворчестве поэта, пока на смену ему не пришел профетизм. Пиком пушкинского либертинажа стал именно 1819 год.

Письмо Белинского к Гоголю указывает на ощущаемый критиком контраст между либертинажной составляющей пушкинского творчества и его профетизмом. При этом хорошо видно, что с профетизмом Белинский ассоциировал представления о верноподданничестве Пушкина, а с либертинажем — политическое и религиозное вольномыслие поэта. Выражение этого контраста в подцензурных произведениях николаевской эпохи было немыслимо. В опубликованной (и, следовательно, прошедшей цензуру) пятой статье о Пушкине Белинский пишет о стихотворениях «Стансы» и «Друзьям» совсем иначе, чем в неподцензурном письме Гоголю. В статье о «Стансах» говорится так:

Эта пьеса драгоценна русскому сердцу в двух отношениях: в ней, словно изваянный, является колоссальный образ Петра; в связи с ним находим в ней поэтическое пророчество, так чудно и вполне сбывшееся, о блаженстве наших дней[30].

О «Пророке» в этой же публикации говорится как о произведении, представляющем «красоты восточной поэзии другого характера и высшего рода», и указывается на то, что он принадлежит «к величайшим произведениям пушкинского гения-протея»[31]. Понятно, что «восточной поэзией другого характера и высшего рода» Белинский называет библейскую поэзию.

Анненков, работая над «Материалами к биографии Пушкина» в последние годы николаевского царствования, хорошо понимал, что в подцензурной биографии Пушкина профетическая тема могла бы иметь только одно воплощение — гоголевское. Критическое отношение к пушкинскому профетизму было невозможно: оно могло навести чиновного читателя на мысль о письме Белинского, а это на момент завершения книги Анненкова оставалось опасным. Совсем немного времени прошло с тех пор, как Достоевский за публичное чтение этого письма пошел на каторгу. Анненков имел это в виду, работая над «Материалами»:

Ф. Достоевский попал на пять лет в арестантские роты за распространение письма Белинского к Гоголю, писанного при мне в Зальцбрунне в 1847 году. Как нравственный участник, не донесший правительству о нем, я мог бы тоже попасть в арестантские роты[32].

Он предпочел не касаться темы пушкинского профетизма и не упомянул о стихотворении «Пророк»[33].

II

После смерти Николая I, в новых исторических и цензурных условиях, у Анненкова появилась возможность написать биографию Пушкина без купюр и без страха навлечь на себя подозрения в неблагонадежности. В его новую книгу «Пушкин в Александровскую эпоху» (1874) вошло многое из того, о чем он не мог или не желал писать в «Материалах». Это, прежде всего, история отношений Пушкина с императором. Так, в частности, было подробно описано возвращение поэта из Михайловской ссылки. Было показано, что, вопреки официальной биографической легенде о Пушкине, ключевую роль в этом событии сыграл не император, а усилия Пушкина, его друзей и родителей. Историческая встреча поэта с Николаем, которую многие современники воспринимали как поворотный момент в биографии Пушкина, описана суховато и без живописных подробностей, восходящих к рассказам об этой встрече самого Пушкина. Н. Я. Эйдельман насчитал более пятидесяти таких историй[34]. Анненков свой рассказ строит не на них, а на единственном воспоминании, восходящем к собеседнику Пушкина, императору Николаю в пересказе М. Корфа[35]. О «личных» отношениях поэта с императором Анненков говорит с большой осторожностью и лаконизмом. Стихотворения «Стансы», «Друзьям» и «Пророк» ни разу не упоминаются на страницах книги Анненкова, и тема пушкинского профетизма прямо не затрагивается, зато цитируется ставшее после этого знаменитым письмо Пушкина из Одессы (1824 год, адресат неизвестен), где он признается в том, что «берет уроки чистого афеизма»[36].

В книге подробно рассказывается об участии Пушкина в собраниях «Зеленой лампы». Анненков определяет это дружеское общество как имеющее «оргиаческий характер» и не без сарказма противопоставляет его декабристскому движению:

когда в 1825 г. произошла поверка направлений, усвоенных различными дозволенными и недозволенными обществами, невинный, т. е. оргиаческий характер «Зеленой лампы» обнаружился тотчас же и послужил ей оправданием[37].

Двойственность поведения Пушкина, сочетавшего общение с «аристократами разгула» (так Анненков определил членов «Зеленой лампы») и глубокий интерес к деятельности «Союза Благоденствия» (1818–1821), составляет, на наш взгляд, сильнейшую методологическую сторону второй пушкинской биографии Анненкова[38]. Противопоставляются профанирующее социальные и религиозные нормы поведение Пушкина в рамках «Зеленой лампы» и сочувствие поэта к этической «пуританской» программе Союза Благоденствия. Разрешения, нейтрализации этой противоречивой двойственности пушкинской личности в рамках своего исследования Анненков не дает, притом что на уровне автоманифестации стремится к этому. В новой книге о Пушкине Анненков формулировал свою творческую задачу иначе, чем в «Материалах». Теперь он видел ее не в противопоставлении двух половин жизни поэта, а в преодолении противоречий в оценках его личности:

Если нам удастся одинаково устранить два противоположных воззрения на Пушкина, существующие доныне в большинстве нашего общества, из которых одно представляет его себе прототипом демонической натуры, не признававшей ничего святого на земле, кроме своих личных или авторских интересов, a другое, наоборот, целиком переносит на него самого всю нежность, свежесть и задушевность его лирических произведений, считая человека и поэта за одно и то же духовное лицо, — то цель очерка будет вполне достигнута[39].

Указывая на неправомерность отождествления Пушкина-«человека» с Пушкиным-«поэтом», Анненков мимоходом задевает «второго пушкиниста» и своего извечного конкурента, П. И. Бартенева, однако главный смысл поставленной им перед самим собой творческой задачи заключался в нейтрализации противоречивого отношения к Пушкину, сложившегося в русском обществе к началу семидесятых годов[40], — сам Анненков в значительной степени его разделял.

К этому времени споры о том, был ли профетизм Пушкина выражением его личных отношений с императором или, напротив, выражал скорбь общества по поводу поражения декабристов, сменился вопросом о том, а был ли вообще Пушкин «пророком», то есть был ли он достоин того, чтобы выражать национальный дух. В новую эпоху современники не стеснялись в высказывании самых серьезных сомнений в морали Пушкина. Крайним, но далеко не единственным выражением подобной позиции стали воспоминания лицейского однокашника поэта М. А. Корфа, сделавшего блестящую карьеру при Николае I. По мнению бывшего лицеиста, в Пушкине

не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств; он полагал даже какое-то хвастовство в высшем цинизме по этим предметам: злые насмешки, часто в самых отвратительных картинах, над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над всеми связями общественными и семейными… ‹…›…Пушкин представлял тип самого грязного разврата[41].

Корф не был одинок. Еще более резко о Пушкине отозвался человек из совсем другого, не правительственного лагеря, декабрист И. И. Горбачевский. При этом, если Корф обвинял Пушкина в аморальности потому, что поэт не был верен императору и отвечал на его милости черной неблагодарностью, Горбачевский упрекал Пушкина в сервилизме. Оба сходились в том, что Пушкин не может быть выразителем русского национального духа:

…Он (Пушкин. — И. Н.) сам при смерти это подтвердил, сказавши Жуковскому: «Скажи ему (императору Николаю I. — И. Н.), если бы не это, я бы был весь его». Что это такое? И это сказал народный поэт, которым именем все аристократы и подлипалы так его называют. Прочти со вниманием об их воспитании в лицее; разве из такой почвы вырастают народные поэты, республиканцы и патриоты? Такая ли наша жизнь в молодости была, как их? Терпели ли они те нужды, то унижение, те лишения, тот голод и холод, что мы терпели? А посмотри их нравственную сторону. Мне рассказывали Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что уши и теперь краснеют[42].

Резкость критических оценок Пушкина, распространенных в шестидесятые годы, в конце семидесятых сменилась волной обожания. Общество готовилось к открытию памятника Пушкину в Москве. Деньги на него собирались по подписке, и общий характер торжеств имел не официальный, а народный и даже, в определенной степени, оппозиционный характер. В этой атмосфере в год открытия памятника Пушкину появляется итоговая книга Анненкова «Общественные идеалы Пушкина» (1880). Цель ее была отвести от Пушкина упреки в аморализме и беспринципности и показать, что у поэта имелась собственная система общественных воззрений.

Важный акцент книги состоял в том, что эта система не имела ничего общего с правительственной идеологией:

А. С. Пушкин точно так же имел свою домашнюю, секретную теорию разумного гражданского существования, как и учители его — Карамзин и Жуковский, но с тою разницей, что последние пользовались возможностью доводить свои теории до сведения официального мира, между тем как Пушкинские теории, которые он обдумывал долгое время, должны были остаться при нем одном…[43]

Чтобы усилить противостояние между «теорией разумного гражданского существования» Пушкина и официальной идеологией, Анненков постоянно подчеркивает, что между Пушкиным и императором стоял шеф жандармов А. Х. Бенкендорф[44].

Но, конечно, главный пафос книги Анненкова состоял в утверждении народности общественных идеалов Пушкина, на основании того, «что конечная цель всех его (Пушкина. — И. Н.) рассуждений была все-таки забота о народе и о доставлении ему той доли защиты и свободы в труде, каких он сам, по стечению обстоятельств и при известной тогдашней обстановке своей, добыть не мог»[45]. Общественные идеалы Пушкина в изображении Анненкова получали, к тому же, отчетливый почвеннический и даже антизападнический характер:

Он сделался очень чувствителен к выходкам и диффамациям западного либерализма, направленным на всю историю России и на общество. Ему казалось, что отыскать нравственные начала, на которых зиждется наше государство, значит — оградить честь русского ума и народного характера, участвовавших в его образовании. И нет сомнения, что большинство тогдашних писателей, на содействие которых Пушкин и рассчитывал, пошли бы охотно за ним[46].

О профетизме Пушкина Анненков по-прежнему не упоминал, но оценка Пушкина как «пророка» — выразителя народного духа — стала ему очень близка. Об этом свидетельствует реакция Анненкова на речь Достоевского на церемонии открытия памятника Пушкину в Москве (1880). Достоевский прямо назвал Пушкина пророком:

…Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк[47].

Речь Достоевского произвела настолько сильное впечатление на Анненкова, что он, несмотря на плохие личные взаимоотношения, существовавшие между двумя писателями в это время, подбежал и, как писал сам Достоевский жене, стал «жать мою руку и целовать меня в плечо»[48]. Анненкова не смутило, что Достоевский повторил в своей речи формулу своего давнего оппонента Гоголя –

Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русской человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет[49].

Интересно, что тогда же, в год открытия памятника Пушкину в Москве, историк М. И. Семевский отказался печатать антипушкинскую филиппику декабриста И. И. Горбачевского на страницах своего журнала «Русская старина»[50]. При этом тогда же и в том же журнале появились приписываемые Пушкину ужасные вирши, в которых он назывался «пророком России»:

Восстань, восстань, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди, и с вервием на выи

К у‹бийце›‹?› г‹нусному›‹?› явись (II, 461)[51].

Эти строки были известны Бартеневу со слов Погодина еще в шестидесятые годы, но он не торопился их публиковать, поскольку не считал их пушкинскими. Зато в 1880 году, в контексте пушкинских торжеств, они были опубликованы дважды: со слов С. А. Соболевского[52] и со слов А. В. Веневитинова[53].

Либералисты и либертены: случай Пушкина

Отзыв о Пушкине декабриста, члена Общества соединенных славян И. И. Горбачевского (1800–1869) — пожалуй, самая резкая и почти табуированная в пушкиноведении оценка личности поэта. Содержавшийся в письме Горбачевского другому декабристу, М. А. Бестужеву (1800–1871), отзыв о Пушкине настолько смутил пушкиниста М. И. Семевского, что он исключил его из первой публикации письма, мотивируя свой неординарный для профессионального историка поступок тем, что оценки Горбачевского не могут быть напечатаны как «крайне резкие о личном характере великого поэта и голословные»[54].

В научный оборот отзыв Горбачевского был введен незадолго до революции 1917 года, когда авторитет Пушкина стал уступать пиетету перед декабристами как зачинателями русского революционного движения. Публикатор отзыва П. Е. Щеголев был не только замечательным пушкинистом и историком, но и профессиональным революционером. Поэтому в полном виде письмо Горбачевского впервые увидело свет на страницах революционной (меньшевистской) газеты «День»[55] и лишь затем появилось в отдельном издании записок и писем Горбачевского[56]. Характерно, что произошло это в столетнюю годовщину восстания декабристов, в 1925 году. Впрочем, уже в 1963 году, в следующем, академическом, то есть претендующем на полноту, издании записок и писем Горбачевского, отзыв был опубликован с купюрой. Приведем его полностью:

Я не могу забыть той брошюрки, которую я у тебя читал, сочинения нашего Ив‹ана› Ив‹ановича› Пущина о своем воспитании лицейском и о своем Пушкине, о котором он много написал. Бедный Пущин, он того не знает, что нам от Верховной Думы было даже запрещено знакомиться с поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным, когда он жил на юге. И почему было прямо сказано, что он по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании Тайного общества. И теперь я в этом совершенно убежден, — он сам при смерти это подтвердил, Жуковскому: «Скажи ему (императору Николаю I. — И. Н.), что если бы не это, я был бы весь его». Что это такое? И это сказал Народный поэт, которым именем все аристократы и подлипалы так его называют. Прочти со вниманием об их воспитании в Лицее; разве из такой почвы вырастают народные поэты, республиканцы и патриоты? Такая ли наша жизнь в молодости была, как их? Терпели ли они те нужды, то унижение, те лишения, тот голод и холод, что мы терпели? А посмотри их нравственную сторону. Мне рассказывали Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что и теперь уши краснеют[57].

Отзыв был сделан 12 июня 1861 года по прочтении Горбачевским «Записок о Пушкине», написанных лицейским другом поэта, декабристом, членом Северного общества И. И. Пущиным (1798–1859).

Советские публикаторы Горбачевского П. Е. Щеголев[58] и Б. Е. Сыроечковский[59] поспешили объяснить резкость оценок и шокирующий характер приведенных фактов ошибками памяти декабриста. Основанным на ошибке памяти они считали прежде всего утверждение Горбачевского о том, что в Южном обществе существовал запрет на знакомство с Пушкиным. Исследователи полагали, что в сентябре 1825 года, когда происходило общение Горбачевского с М. П. Бестужевым-Рюминым и С. И. Муравьевым-Апостолом (а именно они осуществляли связь между Верховной думой Южного общества и Обществом соединенных славян), в подобном запрете не было необходимости, потому что Пушкин уже покинул юг России и находился в Михайловской ссылке. Но, конечно, одного этого соображения недостаточно, чтобы опровергнуть утверждение Горбачевского и доказать ошибку его памяти. Дело в том, что в сентябре 1825 года пребывание Пушкина в Михайловской ссылке не могло выглядеть как необоримое препятствие для контактов между ним и кем-либо из «южан». Тогда еще никто не мог предположить, что в декабре того же года случится восстание и после него встреча поэта с декабристами действительно станет невозможной. Следовательно, если Верховная дума Южного общества в самом деле имела целью пресечь контакты Пушкина со своими членами, в сентябре 1825 года этот запрет еще мог существовать, даже если он был сделан раньше, когда Пушкин находился на юге.

Интересный анализ отзыва Горбачевского принадлежит современному исследователю декабризма В. С. Парсамову[60]. Парсамов считает, что резкость отзыва Горбачевского отражает исключительно его индивидуальную (а не определенной части декабристского сообщества) позицию — позицию человека скорее разночинного, чем дворянского, происхождения и мировоззрения.

Пушкин для Горбачевского, — развивает свою мысль исследователь, — воплощает дворянскую верноподданническую культуру и дворянское поведение. Недоверие к дворянству у Горбачевского, — считает Парсамов, — с годами не только не проходило, но все больше нарастало и достигло своего апогея в годы крестьянской реформы, которую он оценивал с революционно-демократических позиций[61].

Таким образом, — утверждает Парсамов, — оценка Горбачевского отражает реалии не столько 1825 года (когда декабрист недолго, но бурно общался с М. П. Бестужевым-Рюминым и С. И. Муравьевым-Апостолом. — И. Н.), сколько идеологическую ситуацию начала шестидесятых годов[62].

С Парсамовым можно согласиться, по крайней мере, в том, что Горбачевский представлял самый левый, наиболее демократический фланг декабристского движения. Резкость оценок действительно выделяет его среди других декабристов. Интересно, что при этом близко знавший его современник, революционер-шестидесятник, друг Н. Г. Чернышевского, В. А. Обручев не подтверждал демократических установок Горбачевского. В 1862 году Обручев жил на поселении в Петровском Заводе, где декабристы проходили каторгу и где после освобождения остался жить Горбачевский. В своих воспоминаниях об этом годе Обручев писал:

Ивану Ивановичу было в то время шестьдесят три года. Он был широкий мужчина, несколько выше среднего роста, с крупной, мало поседевшей головой, причесанной или растрепанной на манер генералов александровских дней, но при пушистых усах и бакенбардах. По внешности он был бы на своем месте только в обстановке корпусного командира. И говор у него был важных старцев, барский, густой, чисто русский, без малейшего следа хохлацкого происхождения или сибирского навыка. Такой же барский, всегда благосклонный, был у него и взгляд. Во всем он был барин[63].

В чем невозможно согласиться с Парсамовым, так это в том, что утверждение Горбачевского о запрете Верховной думы знакомиться с Пушкиным определено реалиями шестидесятых годов. Потому что, если это не ошибка памяти и не факт из истории декабризма, а обстоятельство, обусловленное идейными соображениями, характерными для начала 1860-х годов, то иначе как клеветой его назвать нельзя. Между тем знавшие Горбачевского современники и исследователи сходятся в том, что на клевету он не был способен. Более того, среди декабристов Горбачевский имел репутацию строгого мемуариста, которому можно доверять. Его «Записки» до сих пор являются наиболее точным и подробным свидетельством об Обществе Соединенных Славян и о восстании Черниговского полка. Следовательно, нет оснований не доверять утверждению Горбачевского о существовании (в той или иной форме) запрета, о котором он упоминает.

Н. Я. Эйдельман[64] был первым среди советских историков, кто признал утверждение Горбачевского о существовании запрета на знакомство с Пушкиным для членов Южного общества истинным. При этом Эйдельман объяснял распоряжение Верховной думы случайным обстоятельством, а именно клеветническими сведениями о Пушкине, дошедшими до М. П. Бестужева-Рюмина и С. И. Муравьева-Апостола через одесского знакомого поэта, Александра Николаевича Раевского[65]. В качестве аргумента, указывающего на то, что Александр Раевский клеветал на поэта, ученый приводит стихотворение Пушкина «Коварность» (1824), где, как считает Эйдельман, строки «…сам презренной клеветы /…невидимым был эхом» указывают на Раевского.

О сложной роли Александра Раевского в одесский период жизни Пушкина писали давно. Эйдельман был не первым, кто полагал, что в стихотворении «Коварность» Пушкин имел в виду А. Раевского. Автор этой гипотезы — Т. Г. Цявловская[66], и самое мягкое, что про эту гипотезу можно сказать, — это то, что она не стала общепринятой. Так, строя гипотезу на гипотезе, Эйдельман изменяет своей обычной исследовательской объективности единственно для того, чтобы объяснить запрет членам Южного общества знакомиться с Пушкиным случайными обстоятельствами. Исследователь был всего в одном шаге от того, чтобы дать отзыву Горбачевского глубокое историческое объяснение. Но шаг этот не был сделан, потому что Эйдельман избегал резкого противопоставления Пушкина декабристам. С его точки зрения, Пушкин и декабристы относились к одному идеологическому лагерю — и разногласия между ними, если и были, имели не принципиальный характер и основывались на стечениях обстоятельств.

Значительно более сложно, чем Эйдельман, оценивал отношение декабристов к Пушкину Ю. М. Лотман:

Непонимание особенности пушкинской позиции рождало в конспиративных кругах представление о том, что он еще «незрел» и не заслуживает доверия. И если люди, лично знавшие Пушкина и любившие его, смягчали этот приговор утешающими рассуждениями о том, что будучи вне тайного общества Пушкин способствует своими стихами делу свободы (Пущин), или ссылкой на необходимость оберегать его талант от опасностей, связанных с непосредственной революционной борьбой (Рылеев-то себя не берег!), то до людей декабристской периферии, лично с Пушкиным не знакомых и питающихся слухами из третьих рук, доходили толки такого рода: «Он по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании Тайного общества». Эти слова вопиющей несправедливости сказал И. И. Горбачевский — декабрист редкой стойкости, честный и мужественный человек. При этом он сослался на такие святые для декабристов авторитеты, как мнение повешенных С. Муравьева-Апостола и М. Бестужева-Рюмина. Михаил Бестужев, чьи пометки покрывают рукопись, вполне с этим согласился[67].

Вместе с тем, как видно из приведенной цитаты, и Лотман считал отзыв Горбачевского опосредованным «слухами из третьих рук», полученных от людей, «лично с Пушкиным не знакомых». Между тем совершенно очевидно, что одних слухов о «дурном поведении» недостаточно, чтобы сделать шокировавший всех вывод о том, что Пушкин «по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании Тайного общества».

В самом деле, поведение Пушкина в Одессе, как, впрочем, до того в Петербурге и Кишиневе, имело настолько скандальный характер, что у декабристов с их установкой на строгие моральные нормы не было никакой необходимости прибегать к поиску дополнительных обстоятельств, которые могли бы привести к запрету на знакомство с поэтом.

Приведем одну забавную и необязательную, но очень показательную параллель: родители семнадцатилетнего графа М. Д. Бутурлина, узнав, что он подружился с Пушкиным, запретили мальчику всякое общение с поэтом[68]. Никаких инсинуаций для этого не потребовалось, хватило той репутации, которую поэт к этому времени приобрел.

Следует отметить, что имелось важное обстоятельство, которое могло отрицательно сказаться на репутации Пушкина: формальным поводом для его ссылки было обвинение в атеизме. Поэтому поэт был сослан в Михайловское под духовный (церковный) надзор[69]. Хотя не вполне ясно, когда именно широкая публика узнала об этом обвинении (скорее всего, это произошло уже после отъезда поэта из Одессы), совершенно очевидно, что атеизм портил репутацию Пушкина в глазах декабристов ничуть не меньше, чем в глазах других его современников.

Таким образом, имеются веские основания предположить, что запрет на знакомство с Пушкиным, действовавший для членов Южного общества, вызван не случайными обстоятельствами (или «особыми» инсинуациями), а стал следствием «социальной репутации» Пушкина, сложившейся к тому времени.

Понятие «социальной репутации», введенное в научный оборот В. Э. Вацуро, имеет чрезвычайно важное значение для нашего исследования и стоит того, чтобы привести его определение целиком:

Во все времена историческому лицу сопутствует социальная репутация. Рядом с подлинным человеком живет, как отделившаяся от него тень, его облик, созданный современниками, представление о его личности и о его общественной роли. Если оно резко расходится с объективным смыслом его деятельности, потомкам приходится восстанавливать историческую справедливость. Социальная репутация Пушкина создавалась разными людьми и из разных побуждений — по добросовестному заблуждению, и намеренно, потому что начиная с 1826 года он попадает в сферу политической и литературной борьбы[70].

Продолжая сравнение Вацуро социальной репутации поэта с «отделившейся от него тенью», замечу, что, сколь ни самостоятельна была эта репутация, она, как настоящая тень, в значительной степени отражала реальные качества личности Пушкина и особенности его творчества. Собственно, отзыв Горбачевского именно потому и вызвал у пушкинистов неприятие, граничащее с полным отторжением, что резко и однозначно связал запрет знакомиться с Пушкиным с неблаговидным поведением поэта. Можно было бы считать эту оценку частным мнением не слишком культурного человека, если бы не пришедшее к нам за последние десятилетия понимание того, что отзыв действительно отражает «социальную репутацию» Пушкина.

Цель этой главы — реконструировать, что именно из того, что декабристы обсуждали между собой, не вынося свои суждения на суд широкой публики, вобрал в себя отзыв Горбачевского.

I

Среди тех, с кем Горбачевский общался в годы каторги и ссылки, лично с поэтом были знакомы довольно многие, но, пожалуй, мнение четырех из них — С. Г. Волконского, И. Д. Якушкина, В. Л. Давыдова и И. И. Пущина — могло в наибольшей степени повлиять на его представления о Пушкине.

Во-первых, все четверо знали Пушкина близко, а Пущин, как известно, был близким другом поэта. Во-вторых, все вышеперечисленные декабристы, как и сам Горбачевский, были осуждены по первому разряду — смертная казнь, замененная двадцатилетней каторгой, и все они к 1830 году собрались в Петровском Заводе. В тесном общении с ними Горбачевский провел годы и сохранил дружеские отношения после освобождения. Наконец, «публичная» история общения с Пушкиным каждого из четверых включает сюжет о том, как Пушкин едва не был принят в тайное общество, но в последний момент этого избежал.

С. Г. Волконский — единственный из четверых, прямо назвавший причину, по которой он не принял Пушкина в тайное общество. В изложении его сына Михаила Сергеевича Волконского это звучит следующим образом:

Не знаю, говорил ли я Вам, что моему отцу было поручено принять его в Общество и что отец этого не исполнил. «Как мне решиться было на это, — говорил он мне не раз, — когда ему могла угрожать плаха, а теперь что его убили, я жалею об этом. Он был бы жив, и в Сибири его поэзия стала бы на новый путь». И действительно, представьте себе Пушкина в рудниках, Чите, на Петровском заводе и на поселении — что бы он создал там[71].

Время общения Пушкина с С. Г. Волконским делится на два относительно коротких периода: первый — с мая 1820 года по февраль 1821 года, второй — первая половина июня 1824 года. Если Волконский имел в виду принять Пушкина в тайное общество, то более вероятно, что это намерение относится не к первому периоду их знакомства, а ко второму. В 1820 году Волконский сам был свежеиспеченным членом Союза Благоденствия, а к 1823 году стал одним из начальствующих действующих лиц Южного общества, руководителем его Каменецкой управы, и, следовательно, мог иметь необходимые полномочия. Кроме того, упомянутая в письме М. С. Волконского «плаха» не подразумевала участие в полуоткрытом Союзе Благоденствия, другое дело — Южное общество: никто из его членов не остался без наказания.

Именно ко второму периоду знакомства Пушкина с Волконским относится единственное дошедшее до нас письмо декабриста поэту. Написанное вскоре после высылки Пушкина из Одессы, оно содержит не только дежурное по этому поводу сожаление, но и неформальное выражение приязни, что, по-видимому, должно было иметь особенное значение в контексте скандальных событий вокруг высылки. Волконский прямо упоминает о «сплетнях, кои московские вертушки вам настряпали», тем самым отводя от Раевского подозрения в их авторстве, и далее так характеризует своего будущего родственника (в том же 1824 году Волконский женился на родной сестре А. Раевского Марии):

Неправильно вы сказали о Мельмоте, что он в природе ничего не благословлял, прежде я был с вами согласен, но по опыту знаю, что он имеет чувство дружбы — благородными и не изменными обстоятельствами[72].

«Мельмотом», по имени героя романа Ч. Р. Метьюрина «Мельмот Скиталец», называли А. Раевского в узком кругу «демонически» настроенных одесских приятелей Пушкина. К этому кругу принадлежала тогдашняя возлюбленная Пушкина Каролина Собаньская, бывшая в то же время любовницей и политическим агентом генерала И. О. Витта[73]. Последний занимал пост начальника военных поселений и, как об этом говорилось в официальных документах следствия по делу декабристов, «узнав о существовании общества и по соизволению покойного государя императора, изъявил желание свое вступить в члены, в намерении открыть чрез то подробности заговора»[74]. Волконский присоединился к кружку Пушкина — Раевского, чтобы присмотреться к Витту, и, как свидетельствуют документы, «советовал отклонить предложение графа Витта о вступлении в общество»[75].

Вместе с письмом Волконского Пушкин получил письмо от Александра Раевского. Последнее производит впечатление написанного не столько для Пушкина, сколько для возможных перлюстраторов письма:

Вы пишете, что боитесь скомпрометировать меня перепиской с Вами. Такое опасение ребячливо во многих отношениях, а к тому же бывают обстоятельства, когда не приходится считаться с подобными соображениями. Да и что может быть компрометирующего в нашей переписке? Я никогда не вел с Вами разговоров о политике; Вы знаете, что я не слишком высокого мнения о политике поэтов, а если и есть нечто, в чем я могу вас упрекнуть, так это лишь в недостаточном уважении к религии — хорошенько запомните это, ибо не впервые я об этом Вам говорю[76].

Письмо Раевского указывает на то, что он знал: Пушкин был выслан по обвинению в атеизме и переписка поэта перлюстрируется. Очень вероятно, что Пушкин не поверил в искреннее желание своего друга объясниться именно с ним и посчитал приведенные выше строки адресованными перлюстраторам (и поэтому весьма напоминающими донос). Во всяком случае, именно в тот день, когда к нему пришли письма Волконского и Раевского, 18 октября 1824 года, им и было написано стихотворение «Коварность».

Письмо Волконского включает в себя эстетические советы Пушкину:

Соседство и вспоминании о Великом Новгороде, о вечевом колоколе и об осаде Пскова будут для Вас предметом пиитических занятий — а соо‹те›чествиникам Вашим труд Ваш памятником славы предков — и современника.

Советы Волконского отражают коллективное представление декабристов о том, в каком направлении «должно» было развиваться творчество Пушкина, довольно точно предваряя «установки», которые очень скоро, в начале января 1825 года, Пушкин получит от К. Ф. Рылеева («Прощай, будь здоров и не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения — и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы»[77]). Но конечно, само по себе это не может служить даже косвенным свидетельством намерения Волконского принять Пушкина в члены Южного общества. А вот о том, что, по мнению Волконского, творчество Пушкина стояло не на «том», на котором надобно, «пути», пожалуй, свидетельствует.

Воспоминания декабристов и, главное, документы следствия не подтверждают намерения Волконского (а тем более данного ему кем-то поручения) принять Пушкина в Южное общество. Более того, в итоговом документе следствия, «Алфавите декабристов», специально отмечалось: «несмотря на то, что был начальником Каменецкой управы, не действовал ни на привлечении к обществу, ни на приготовление подчиненных своих к цели оного. В ответах был чистосердечен»[78].

«Поздний» Вяземский не верил в то, что декабристы не приняли Пушкина в тайное общество, опасаясь за его талант, и прямо писал об этом:

Многие из них (декабристов. — И. Н.) были приятелями его, но они не находили в нем готового соумышленника, и, к счастию его самого и России, они оставили его в покое, оставили в стороне. Этому соображению и расчету их можно скорее приписать спасение Пушкина от крушений 25-го года, нежели желание, как многие думают, сберечь дарование его и будущую литературную славу России. Рылеев и Александр Бестужев, вероятно, признавали себя такими же вкладчиками в сокровищницу будущей русской литературы, как и Пушкин, но это не помешало им самонадеянно поставить всю эту литературу на одну карту, на карту политического быть или не быть[79].

II

Период тесного общения Пушкина с И. Д. Якушкиным приходится на ноябрь 1820 года, когда поэт некоторое время жил в имении братьев Давыдовых — Каменке. Здесь в ноябре — декабре 1820 года Пушкин оказался в эпицентре дискуссии, которая была продолжена в январе 1821 года на Московском съезде Союза Благоденствия. Вопрос, который обсуждался в Каменке — могло ли Тайное общество быть полезным России, — был центральным и в Москве, где, так же, как и в Каменке, мнения декабристов разделились: некоторые отрицали эту полезность, другие, и среди них Якушкин и Василий Давыдов, считали, что Тайное общество в России необходимо.

Из «Записок» И. Д. Якушкина мы узнаем о знаменитом споре, имевшем место в Каменке, когда

М. Ф. Орлов предложил вопрос, насколько было бы полезно учреждение Тайного общества в России… ‹Александр› Раевский стал мне доказывать противное и исчислил все случаи, в которых Тайное общество могло бы действовать с успехом и пользой; в ответ на его выходку я ему сказал: «Мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос: если бы теперь уже существовало Тайное общество, вы, наверное, к нему не присоединились бы?» — «Напротив, наверное бы присоединился», — отвечал он. «В таком случае давайте руку», — сказал я ему. И он протянул мне руку, после чего я расхохотался, сказав Раевскому: «Разумеется, все это только одна шутка».

Другие также смеялись, кроме А. Л. ‹Давыдова›, «рогоносца величавого», который дремал, и Пушкина, который был очень взволнован; он перед этим уверился, что Тайное общество или существует, или тут же получит свое начало и он будет его членом; но когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал, раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: «Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка». В эту минуту он был точно прекрасен[80].

Этот эпизод — один из самых известных в пушкинской биографии. Его обычно приводят как доказательство близости поэта к декабристам. И в определенной степени это справедливо, потому что спор в Каменке — конечно, не просто мистификация, а начало жарких прений, продолженных его участниками М. Ф. Орловым, И. Д. Якушкиным, К. А. Охотниковым уже в Москве, на последнем съезде Союза Благоденствия, менее чем через месяц после описанных событий. Участие в этой дискуссии Пушкина — важный показатель того, что Пушкин подошел к заговору очень близко.

Но это история еще и о том, как Пушкин, подойдя к заговору, все-таки не был в него вовлечен. Якушкин не дает прямого объяснения этому обстоятельству, а «заставляет» самого Пушкина его объяснить, вкладывая в уста поэта слова, которых он, скорее всего, никогда не произносил:

В 27-м году, когда он пришел проститься с А. Г. Муравьевой, ехавшей в Сибирь к своему мужу Никите, он сказал ей: «Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество; я не стоил этой чести»[81].

Впрочем, вспоминая о своей встрече с Пушкиным в 1820 году, Якушкин обмолвился:

Иногда он корчил лихача, вероятно, вспоминая Каверина и других своих приятелей-гусаров в Царском Селе; при этом он рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и все вместе выходило как-то очень пошло[82].

Указание на «других приятелей» Пушкина, которые представляли поведенческие нормы, чуждые Якушкину, объясняет то, почему в отношениях с Пушкиным Якушкин не решился перейти границу, отделявшую поэта от Тайного общества. Нельзя не отметить того, что особое неодобрение высоконравственного Якушкина заслужил флирт Пушкина с двенадцатилетней дочерью А. Л. Давыдова. К этому можно добавить, что в Каменке разворачивался у всех на глазах его роман с женой А. Л. Давыдова Аглаей.

III

Глубже и драматичнее, чем с Якушкиным, складывались взаимоотношения Пушкина с В. Л. Давыдовым. Последний был среди тех, кто не признал решения Московского съезда Союза Благоденствия о роспуске организации и принял самое деятельное участие в создании нового тайного общества. Пушкин сопровождал Давыдова в его поездках в Тульчин и Киев. Именно там в дискуссиях, подобных той, которую описал Якушкин, рождалось Южное общество.

Прямых свидетельств того, что Василий Давыдов собирался принять Пушкина в Тайное общество, а затем передумал, нет, но никогда Пушкин не подходил к заговору так близко, как в январе — марте 1821 года.

Неожиданно и безо всяких видимых причин общение поэта и декабриста пресеклось. Произошло это сразу после Пасхи 1821 года, пришедшейся на март. Можно предположить, что инициатором разрыва выступил Давыдов. Такое заключение подтверждается записью Горбачевского на полях его письма М. А. Бестужеву: «Его (Пушкина. — И. Н.) прогнал от себя Давыдов»[83]. Наиболее вероятной причиной разрыва нам представляется стихотворное послание поэта Давыдову ‹«Меж тем как генерал Орлов…»›, написанное сразу после Пасхальной недели 1821 года. Мы посвятили анализу этого стихотворения отдельную главу, здесь же необходимо отметить, что стихотворение сочетало политический либерализм с религиозным вольномыслием вызывающе кощунственного характера[84]. Послание, выдержанное в духе французского предреволюционного либертинажа, как и кощунственные поступки Пушкина в этом же духе на Пасху 1821 года, вряд ли пришлись по вкусу В. Л. Давыдову, которого современники характеризуют как человека, настроенного патриотически и даже простонародно[85].

Как человек, он мне не понравился, — свидетельствовал декабрист Н. В. Басаргин, познакомившийся с Пушкиным в это время. — Какое-то бретерство, самодовольство и желание осмеять, уколоть других. Тогда же многие из знавших его говорили, что рано или поздно, а умереть ему на дуэли[86].

IV

Отзыв Горбачевского о Пушкине, как уже указывалось выше, был полемической реакцией на «Записки» Пущина. В целом доброжелательные по отношению к Пушкину, они содержат несколько весьма критических оценок его поведения, например:

Между тем тот же Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Киселева и других: они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит. Говоришь, бывало: «Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдешь сочувствия и пр.». Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что обыкновенно делал, когда немножко потеряется. Потом, смотришь, — Пушкин опять с тогдашними львами! (Анахронизм: тогда не существовало еще этого аристократического прозвища. Извините!)[87]

Отзыв Пущина звучит особенно сурово еще и потому, что общество, в которое он помещает своего друга, отмечено «специальным» отношением к декабристам и декабристов к ним. Так, упомянутый Орлов (Алексей Федорович Орлов, 1786–1861) активно участвовал в подавлении восстания декабристов, с 1844 года был шефом корпуса жандармов и начальником Третьего отделения. Чернышев (Александр Иванович Чернышев, 1785–1859) — член Верховного уголовного суда по делу декабристов. Предлагаемые им приговоры отличались особой жестокостью; с 1832 года — военный министр. Киселев (Павел Дмитриевич Киселев, 1788–1872) — человек значительно более сложной репутации. Он дружил со многими декабристами, и вместе с тем именно он инициировал слежку за декабристами во Второй армии, которую фактически возглавлял. В николаевскую эпоху он возглавил Министерство государственных имуществ. Сосланные декабристы, ставшие после лишения дворянства «государственными крестьянами», находились в его ведении.

То, что Пущин помещает Пушкина в такую сомнительную компанию, свидетельствует о том, что он судит его ничуть не менее сурово, чем Горбачевский. При этом Пущин не ограничивается одним примером того, как Пушкин «изменял благородному своему характеру», а упоминает по крайней мере еще один:

…Вскоре случилось мне встретить Сергея Львовича на Невском проспекте.

«Как вы, Сергей Львович? Что наш Александр?»

«Вы когда его видели?»

«Несколько дней тому назад у Тургенева».

Я заметил, что Сергей Львович что-то мрачен.

— Je n’ai rien de mieux à faire que de me mettre en quatre pour rétablir la réputation de mon cher fils. Видно, вы не знаете последнюю его проказу.

Тут рассказал мне что-то, право, не помню, что именно, да и припоминать не хочется.

«Забудьте этот вздор, почтенный Сергей Львович! Вы знаете, что Александру многое можно простить, он окупает свои шалости неотъемлемыми достоинствами, которых нельзя не любить».

Отец пожал мне руку и продолжал свой путь. Я задумался, и, признаюсь, эта встреча, совершенно случайная, произвела свое впечатление: мысль о принятии Пушкина (в Тайное общество. — И. Н.) исчезла из моей головы[88].

Характерно, что Пущин, как Якушкин и Горбачевский, прямо не говорит о том, что в поведении Пушкина было столь вызывающе аморально. Горбачевский ссылается на рассказы «старших товарищей» («Мне рассказывали Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что и теперь уши краснеют»). Пущин в своих «Записках» высказывается ничуть не более ясно. Пытаясь понять, что же все-таки так сильно потрясло ко многому привычного отца поэта и о чем умолчал в своих записках Пущин, можно утверждать, что имелись в виду не любовные приключения Пушкина. О последних Пущин вспоминает безо всякого порицания, скорее даже с удовольствием:

Между нами было и не без шалостей. Случалось, зайдет он ко мне. Вместо: «Здравствуй», я его спрашиваю: «От нее ко мне или от меня к ней?» Уж и это надо вам объяснить, если пустился болтать.

В моем соседстве, на Мойке, жила Анжелика — прелесть полька!

На прочее завеса![89]

При этом «Записки» Пущина все же дают ключ к пониманию того, что именно Пущин считал особенно предосудительным в поведении своего друга. Ключ этот содержится в следующем признании:

Не заключайте, пожалуйста, из этого ворчанья, чтобы я когда-нибудь был спартанцем, каким-нибудь Катоном; далеко от всего этого: всегда шалил, дурил и кутил с добрым товарищем. Пушкин сам увековечил это стихами ко мне, но при всей моей готовности к разгулу с ним, хотелось, чтобы он не переступал некоторых границ и не профанировал себя, если можно так выразиться, сближением с людьми, которые, по их положению в свете, могли волею и неволею набрасывать на него некоторого рода тень[90].

Итак, не просто разгул, а какой-то особенный, профанирующий разгул, определенный общением Пушкина с некими сомнительными людьми, порицает Пущин. «Записки» Пущина позволяют довольно точно установить, когда и с кем Пушкин совершил нечто такое, что так расстроило его отца и что, между прочим, послужило препятствием для принятия Пушкина в Тайное общество:

Самое сильное нападение Пушкина на меня по поводу общества было, когда он встретился со мною у Н. И. Тургенева, где тогда собирались все желавшие участвовать в предполагаемом издании политического журнала[91].

Мы можем определенно датировать время этой встречи маем 1819 года. Именно тогда случилось что-то, что так огорчило Сергея Львовича; можно предположить, что это произошло в компании тех, с кем, по мнению Пущина, поэт «переступал границы» и «профанировал себя»[92].

Выше мы уже приводили мнение Пущина о том, что Пушкин унижал себя, стремясь к общению с людьми, стоявшими выше его по социальному положению, — А. Ф. Орловым, А. И. Чернышевым и П. Д. Киселевым, но, конечно, это были не те, кто отбрасывал на поэта «некоторого рода тень».

Кто же были «те»?

С марта 1819 года начинается деятельное участие Пушкина в заседаниях Дружеского общества «Зеленая лампа». И здесь стоит отметить, что первые биографы Пушкина Анненков и Бартенев считали «Зеленую лампу» «оргиаческим» обществом безоговорочно[93].

Щеголев столь же безоговорочно объявил «Зеленую лампу» филиалом Союза Благоденствия на том основании, что некоторые его члены принимали участие в заседаниях и застольях общества[94]. Б. В. Томашевский, соглашаясь с Щеголевым в главном — в том, что «Зеленая лампа» являлась филиалом Союза Благоденствия, — дополняет его позицию:

Все слухи о веселом характере собраний у Всеволожского имеют своим происхождением то, что смешивали заседания «Зеленой лампы» с веселыми вечеринками в доме Всеволожского, на которых действительно хозяин не жалел шампанского. Именно о подобных вечерах, а не о «Зеленой лампе» вспоминал Пушкин в письме Всеволожскому 1824 года, где он называл себя верным субботам (курсив Томашевского. — И. Н.) Всеволожского. Именно к субботам Всеволожского и относятся все слухи об оргиях, слухи, вероятно, сильно преувеличенные. Но мы уже видели, что ни одно из заседаний «Зеленой лампы» не приходилось на субботу. Это и понятно: по субботам не было спектаклей[95].

С Томашевским можно согласиться лишь отчасти, принимая во внимание, что круг лиц, присутствовавших на чинных собраниях «Зеленой лампы» по будним дням, в значительной степени совпадал с кругом участников «оргиаческих» суббот. Выявить имена тех и других несложно, поскольку дошедший до нас архив «Зеленой лампы» содержит имена тех, кто приходил в дом Всеволожского по будним дням, тогда как переписка Пушкина и его поэтические послания называют тех, кто веселился там по субботам.

Итак, на основании архива «Зеленой лампы» видно, что членами общества были С. П. Трубецкой, Ф. Н. Глинка, Я. Н. Толстой, А. А. Токарев, А. С. Пушкин, А. А. Дельвиг, Н. И. Гнедич, А. Д. Улыбышев, Д. Н. Барков, Д. И. Долгоруков, А. Г. Родзянко, Ф. Ф. Юрьев, И. Е. Жадовский, П. Б. Мансуров, Н. Всеволожский. По субботам же в дом Всеволожского приезжали П. Б. Мансуров, Н. И. Кривцов, Ф. Ф. Юрьев, В. В. Энгельгардт, братья Всеволожские, А. Г. Родзянко.

Скорее всего, на веселые субботы приезжали также Дельвиг и Яков Толстой. Не будем забывать о том, что и те и «другие» мероприятия происходили в одном и том же доме — у Никиты Всеволожского. Здесь по будним дням члены общества собирались, чтобы обсуждать театральные обзоры и политические новости, читать друг другу свои произведения, а по субботам приезжали для других занятий, которые сочетали формы традиционного разврата с действиями отчетливо кощунственного характера. Так, например, разыгрывались сцены под названием «Изгнание Адама и Евы из рая», один из членов общества называл себя «гражданин Содома».

Пушкин был активным участником по крайней мере трех официальных заседаний «Зеленой лампы» и значительного числа «оргиаческих». Последние часто происходили в публичных местах, что, естественно, делало их особенно скандальными. На Пасху 1819 года Пушкин и, возможно, Н. Всеволжский проникли под видом говения в церковь при Театральной школе, чтобы ухаживать за воспитанницами. Произошло это незадолго до встречи Пушкина и Пущина в доме Николая Тургенева в мае того года, и именно это происшествие, по-видимому, огорчило отца поэта и послужило причиной того, что Иван Пущин раздумал посвящать друга в свои планы относительно тайного общества.

Возможно, что было это на Пасху 1820 года, а отца поэта расстроило какое-то другое происшествие из жизни сына. Однако и в мае 1819 года Пушкин имел устойчивую репутацию либертена, о чем А. И. Тургенев рассуждал в письме к П. А. Вяземскому. Так, пеняя другу за употребление последним сравнения себя с Христом, Тургенев находит, что оно «и безбожно, и хуже этого, и в роде молодого Пушкина»[96].

Б. В. Томашевскому принадлежит получившая распространение в пушкиноведении точка зрения, что

не только биографические обстоятельства толкали Пушкина на протест: веселое кощунство, которому предавался Пушкин, было не только ответом на принудительное отправление религиозных обрядов. Мистический тон царил в это время в высоких правительственных кругах[97].

Томашевский называл «веселым кощунством» поэму «Гавриилиада» и именно ее считал реакцией на правительственный мистицизм. Однако поэма писалась в Пасхальную и предпасхальные недели в 1821 году в Кишиневе, тогда как главным местом правительственного мистицизма был Петербург, а временем его наиболее активного насаждения — два последних петербургских года Пушкина, 1818–1820-й. Кощунственное поведение поэта в эти годы и было реакцией на правительственный курс по утверждению в России очень специфического набора религиозно-нравственных норм во имя «евангельского государства»[98]. Центром этой большой духовной работы выступал Департамент духовных дел Министерства просвещения во главе с А. И. Тургеневым. Эту же задачу решало Библейское общество, где Тургенев также играл одну из важнейших ролей. Именно поэтому реакция А. И. Тургенева на пушкинское кощунственное поведение была особенно болезненной — он был самым близким Пушкину человеком из старшего поколения и вместе с тем одним из самых активных проводников правительственного курса.

Из отзыва понятно, что Александр Тургенев видел в пушкинском поведении не просто «веселое кощунство», а форму либертенного поведения, поскольку упрекал Пушкина не просто в «безбожии», а в чем-то, что «хуже этого». А хуже безверия — либертинаж, не просто дезавуирующий действующую систему религиозных ценностей, но и предполагающий ей известную альтернативу.

Деятельность по насаждению в обществе морально-этических норм вело не только правительство. Другим нормообразующим центром гражданского поведения в 1818–1820 годах был Союз Благоденствия, и направление кодифицирующих усилий правительства и Союза Благоденствия во многом совпадали, различаясь лишь в одном, правда, очень существенном отношении: правительство учреждало в стране религиозное вольномыслие и некоторое равенство христианских конфессий, тогда как декабристы пытались отстаивать приоритет национального начала в гражданской этике и религиозной жизни.

Таким образом, «веселое кощунство» Пушкина воспринималось как враждебное не только правительством, но и декабристами, поскольку либертинаж поэта не особенно отличал насаждаемый правительством мистицизм от морализаторских начинаний членов Союза Благоденствия, и главным образом потому, что этот либертинаж носил определенный антимасонский оттенок, субботние разгульные встречи «Зеленой лампы» имели в своей основе пародирующий масонские собрания элемент.

Можно утверждать, что в 1818–1820 годах в глазах современников эротизм поэзии и кощунственное поведение перевешивали демонстрируемую Пушкиным склонность к политическому свободомыслию. Между тем для самого поэта важны были все три составляющие его творческого мировоззрения, а именно подчеркнутый эротизм, религиозное вольномыслие и политический либерализм. Именно в таком сочетании пушкинское кредо выражено в ряде программных стихотворений 1819–1820 годов: «N. N.» («‹В. В. Энгельгардту›»), «Веселый пир», «Всеволожскому», «Послание к кн. Горчакову» (все — 1819 год), «Юрьеву» (1820). Все эти произведения, кроме «Послания к кн. Горчакову», адресованы членам «Зеленой лампы». Триединство эротики (культа наслаждения), политического либерализма и религиозного вольномыслия отражено в поэтических формулах, которыми поэт характеризует своих друзей; так, к В. В. Энгельгардту обращены строки: «Свободы, Вакха верный сын, / Венеры набожный поклонник / И наслаждений властелин!»[99] С ним же Пушкин собирался поговорить «Насчет холопа записного, / Насчет небесного царя, / А иногда насчет земного»[100]. Н. Всеволожский назван так: «…счастливый сын пиров, / Балованный дитя Свободы!»[101] Перечисленные поэтические формулы — топосы пушкинской поэзии того времени, они не слишком индивидуализированы и могут быть отнесены ко всем веселым и свободолюбивым друзьям поэта из «Зеленой лампы».

Значительно более индивидуализированы автоописания, и прежде всего:

А я, повеса вечно-праздный,

Потомок негров безобразный,

Взрощенный в дикой простоте,

Любви не ведая страданий,

Я нравлюсь юной красоте

Бесстыдным бешенством желаний…[102]

«Бесстыдное бешенство желаний», объясняемое негритянскими корнями автора, должно было отсылать читателя к другому поэту негритянского происхождения, чья эротическая поэзия определила лицо русской любовной лирики пушкинской эпохи. Этим поэтом был Эварист Парни (1753–1814)[103]. Важность поэзии Парни для Пушкина в рассматриваемый период и в особенности в год написания послания «Юрьеву» отмечалась исследователями[104], однако акцентуация Пушкиным своей негритянской родословной никогда не рассматривалась в связи с именем Парни.

Для современников негритянское происхождение французского поэта было важно. Так, Рене Шатобриан вспоминал о Парни:

Никогда я не знал писателя, который бы так походил на свои творения: ему, поэту и креолу, нужно было немногое — небо Индии, родник, пальма и женщина[105].

Русские читатели знали Парни как автора «Мадагаскарских песен» (1787), в которых «негритянская» тема была основной. Особенно популярной в России была Восьмая песня в переводе К. Н. Батюшкова (1811). Однако эротизм оригинала в переводе Батюшкова оказался ослаблен, что было типично для русских переводов Парни. Как показал В. Э. Вацуро, русские переводчики Парни опускали в своих переводах все оскорблявшее приличия[106]. Особенно сильной трансформации на русской почве подверглось понятие «сладострастия», ключевое для поэзии Парни. Так, у Батюшкова «сладострастие выступает синонимом „духовного наслаждения“»[107]. Пушкинское «бесстыдное бешенство желаний» вкупе с акцентуацией собственного негритянского происхождения должно было восстановить утраченный Парни в русских переводах образ «креола… ‹который› от рождения получил восприимчивость к музыке и чувственность южанина»: так описал Парни один из самых тонких литературных критиков, Сент-Бев[108].

Парни был интересен Пушкину не только как автор любовной лирики, но и как поэт, открытый политическим темам. Неслучайно П. О. Морозов увидел влияние Парни в самом остром политическом стихотворении Пушкина 1819 года — «Деревня»[109].

Наконец, для Пушкина были чрезвычайно важны антиклерикальные произведения Парни, более всего «Война древних и новых богов» (1799). Правда, этот интерес отразился в пушкинской поэзии — в «Гавриилиаде» и послании «В. Л. Давыдову» — несколько позже, в 1821 году. Учитывая острый интерес Пушкина к Парни, можно смело предположить, что ему была хорошо известна и биография французского поэта, его участие в Революции и противостояние деспотизму Наполеона в годы Империи.

Самоидентификация Пушкина с Парни должна была помочь публике распознать «русского Парни» и сделать характерные для поэзии Парни эротизм, либертинаж и либерализм частями единого творческого образа, возможно антитетического образу Батюшкова. Как известно, этого не произошло. Современники не разглядели в пушкинском творчестве эпохи «Зеленой лампы» связи с Парни. Особый интерес представляет реакция Батюшкова на послание Пушкина «Юрьеву», процитированное выше: «Он (Батюшков. — И. Н.) судорожно сжал в руках листок бумаги и проговорил: „О! Как стал писать этот злодей“»[110]. Возможно, Батюшков был единственным, кто усмотрел в послании «Юрьеву» претензию Пушкина на роль «русского Парни» и испугался соперничества.

Послание «Юрьеву» было напечатано самим адресатом не позднее 1821 года в ограниченном количестве экземпляров без указания места и года издания[111], но распространения среди декабристов не получило. Это можно объяснить тем, что круг людей, среди которых стихотворение имело хождение, с декабристским не пересекался. Поэтические послания Пушкина другим членам «Зеленой лампы» также в декабристском кругу не разошлись. Популярными среди декабристов стали только те стихотворения поэта, в которых политический радикализм совмещался со строгой моралью, прежде всего «Чаадаеву», «Кинжал» и «Вольность». Для декабристов совмещение либертенного и либералистского дискурсов не допускалось не только в жизни, но и в поэзии. Пушкин олицетворял противоположное начало, где политическая свобода не только могла, но и просто обязана была сочетаться с широким спектром жизненных удовольствий.

Здесь проходит водораздел не только между Пушкиным и декабристами, но и между декабристами и дружеским литературным обществом «Зеленая лампа». Кажется, можно наконец подвести итоги долгой полемики и ответить отрицательно на вопрос, была ли «Зеленая лампа» декабристской организацией. Ответ этот следует из тех же предпосылок, что и объяснение того, почему Пушкина, несмотря на дружбу со многими членами тайного общества и сочувствие их целям, нельзя отнести к декабристам. Сочетание эротического, либертенного и либерального дискурсов было раздражающим и неприемлемым и для правительства, и для декабристов. Поэтому примерно в одно и то же время правительство отправляет поэта в ссылку под духовный надзор[112], а Верховная дума Южного общества накладывает запрет на знакомство с ним.

Итак, хотя по форме выражения оценка Горбачевского звучит резче других суждений современников, по существу она совпадает с многими из них[113] и отражает то, что В. Э. Вацуро назвал «социальной репутацией» Пушкина среди декабристов. Конечно, с конца 1850-х — начала 1860-х годов декабристы избегали критиковать Пушкина публично, потому что в контексте послереформенной общественной борьбы критика личности поэта приобретала разночинное звучание, которого большинство декабристов в нее не вкладывали, судя поэта сообразно с дворянскими представлениями о чести. Горбачевский выразил свое мнение с демократической прямотой, нарушив тем самым сословное табу. В этом прежде всего и состоит отмеченный Парсамовым «демократизм» Горбачевского, сближавший его с писаревской критикой. Очень вероятно, что и в 1880 году, когда М. И. Семевский декларативно отказался публиковать отзыв Горбачевского, он еще сохранял свой «нигилистический» подтекст. Будь он обнародован, историческим фоном ему послужили бы торжества по случаю открытия памятника Пушкину в Москве и речь Достоевского, в которой прозвучало: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое… И никогда еще ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин».

Смывая «печальные строки»

Общеизвестно, что событием, во многом определившим восприятие личности Пушкина современниками, стала высылка поэта из Петербурга в мае 1820 года — так называемая «южная» ссылка. Значительно реже отмечалось, что в пушкинском творчестве это, бесспорно, ключевое событие получает две различные интерпретации: первая рассматривает расставание с Петербургом как добровольный отъезд, вторая — как изгнание. Первая интерпретация находит свое подтверждение в стихотворениях «Погасло дневное светило…» («Искатель новых впечатлений, / Я вас бежал, отечески края; / Я вас бежал, питомцы наслаждений…» — II, 147[114]) и «Я видел Азии бесплодные пределы…», в начальной главе «Кавказского пленника», в «Эпилоге» «Руслана и Людмилы», очень определенно в письме Дельвигу от 23 марта 1821 года. Вторая — в стихотворениях: «В стране, где Юлией венчанный…» (Из письма Н. И. Гнедичу от 24 марта 1821 г.), «К Овидию», «Чедаеву», «Ф. Н. Глинке». Первая точка зрения определяется установкой Пушкина, как в поведении, так и в творчестве, на образ Байрона; вторая ассоциируется с образом Овидия.

Ю. М. Лотман объяснил это различие разнообразием культурных интересов Пушкина, определившим многообразие сосуществующих биографических масок, которые поэт произвольно примерял, исходя из внутренних эстетических интенций: «В известном смысле „беглец“, добровольно покинувший родину, и „изгнанник“, принужденный ее оставить насильственно, в этой системе идей выглядели как синонимы»[115]. Красивое построение Ю. М. Лотмана получило некоторое распространение среди пушкинистов[116]. Однако приведенная точка зрения не объясняет, а вернее, не замечает многого из того, что предполагает объяснение, например, что пушкинские установки, о которых шла речь, не синонимически сосуществуют, а хронологически следуют одна за другой. Так, тема «добровольного отъезда» из Петербурга возникает летом 1820 года и сменяется в творчестве Пушкина темой «изгнания» только весной 1821 года, на рубеже марта — апреля. Это происходит резко и не может объясняться простым стремлением Пушкина снять одну поэтическую маску и надеть другую. В самом деле, еще в письме А. А. Дельвигу от 23 марта 1821 года из Кишинева поэт пишет другу в Петербург:

Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая — твой истинный удел — умертви в себе ветхого человека — не убивай вдохновенного поэта ‹…› Недавно приехал в Кишенев и скоро оставляю благословенную Бессарабию — есть страны благословеннее (XIII, 26).

Письмо указывает на то, что еще в конце марта 1821 года Пушкин воспринимает себя добровольно и свободно путешествующим человеком; упоминание здесь поэзии «байронической» находится в полном соответствии с тем семантическим ключом, в котором написано стихотворение «Погасло дневное светило…», имевшее в публикации 1826 года подзаголовок «Подражание Байрону».

Но уже на следующий день, 24 марта, в письме Н. И. Гнедичу пушкинская оценка собственного положения изменяется, а в его творчество входит «Овидиева» тема:

В стране, где Юлией венчанный

И хитрым Августом изгнанный

Овидий мрачны дни влачил;

Где элегическую лиру

Глухому своему кумиру

Он малодушно посвятил;

Далече северной столицы

Забыл я вечный ваш туман…

Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгой, долгой разлукой! молю Феба и казанскую богоматерь, чтоб возвратился я к вам с молодостью, воспоминаньями и еще новой поэмой (XIII, 28).

В этом письме пребывание в Кишиневе еще впрямую не оценивается как изгнание, и «разлука» подразумевает не просто безвыездное сидение в Кишиневе, но какие-то дальние поездки; однако параллель между собственной судьбой и судьбой Овидия, «изгнанного» «хитрым Августом», уже просматривается определенно; хотя строка «Забыл я вечный ваш туман» еще реминисцирует «туманную родину» из стихотворения «Погасло дневное светило…», то есть «байроновская» тема плавно сменяется здесь «Овидиевой».

О том, что свое пребывание в Кишиневе до конца весны 1821 года Пушкин не считал изгнанием, свидетельствует также признание, которое поэт сделал случайному кишиневскому собеседнику Ф. Н. Лугинину в конце июня 1820 года. Лугинин вспоминает:

Его ‹Пушкина› хотели послать в Сибирь или Соловецкий монастырь, но государь простил его, и как он прежде просился еще в южную Россию, то и послали его в Кишинев ‹…› Также в Москву етой зимой хочет он ехать, чтоб иметь дуель с одним графом Толстым, Американцем[117].

Сообщенное Лугининым полностью подтверждается тем, что позднее писал сам Пушкин в письме П. А. Вяземскому:

Ты упрекаешь меня в том, что из Кишенева, под эгидою ссылки, печатаю ругательства на человека, живущего в Москве (Ф. И. Толстого-Американца. — И. Н.). Но тогда я не сомневался в своем возвращении. Намерение мое было ‹е›хать в Москву, где только и могу совершен‹но› очиститься (XIII, 43).

Заметим, что и имя Толстого, и связанный с ним мотив «мщения» сопряжены с темой добровольного отъезда. К этому же тематическому комплексу следует отнести мотив «неверных друзей» («минутной младости минутные друзья», «неверные друзья»). И в этом отношении здесь есть противопоставление теме «изгнания»; мотив мщения уходит и заменяется мотивом терпения, а мотив «неверных друзей» — мотивом «парнасского братства», «Дружбы» с прописной буквы. Подспудно присутствующий в первом тематическом комплексе мотив «толпы» сменяется мотивом «неправедной власти» («хитрый Август»). Объяснить эти различия простой сменой культурных ориентаций не представляется возможным. Наша работа посвящена поискам биографического обоснования обоих тематических комплексов.

* * *

В январе 1820 года в жизни Пушкина произошло событие, которое, по счастью, не стало слагаемым его публичной биографии, но которое по своему реальному драматизму превзошло почти все из того, что поэт до той поры пережил: по Петербургу разнеслись слухи о том, что Пушкин был привезен в полицию и там высечен. Источником слухов было письмо Ф. И. Толстого-Американца А. А. Шаховскому, написанное в ноябре 1819 года[118].

Впечатление, произведенное на него этим известием, Пушкин описал в черновике неотправленного письма Александру I, написанном между июлем и концом сентября 1825 года:

Необдуманные речи, сатирические стихи [обратили на меня внимание в обществе], распространились сплетни, будто я был отвезен в тайную канцелярию и высечен.

До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием ‹…› я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить — В‹аше величество(?)›. ‹…›

Таковы были мои размышления. Я поделился ими с одним другом, и он вполне согласился со мной. — Он посоветовал мне предпринять шаги перед властями в целях реабилитации — я чувствовал бесполезность этого.

Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне как к преступнику; я надеялся на Сибирь или на крепость как на средство к восстановлению чести (XIII, 227–228; перев. с франц. на с. 548–549, конъектура ПСС).

Перед нами тот автобиографический контекст, который Пушкин создает уже в Михайловской ссылке, чтобы объяснить свои стихотворения и поступки весны 1820 года. Вариативность и избирательность этого контекста становятся очевидны, если сравнить содержание данного черновика с содержанием более беллетризованного текста, так называемого «‹Воображаемого разговора с Александром I›», написанного примерно полугодом ранее, ориентировочно в конце 1824 года. Здесь рассказ о сплетне и о стремлении попасть в «Сибирь или крепость», чтобы восстановить честь, отсутствует. Зато содержится утверждение, что

всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы к‹нязю› Ц‹ицианову›. От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться (XI, 23).

«Воображаемый разговор…» фактически подтверждает основательность политических претензий правительства по отношению к Пушкину и закрепляет за ним роль поэта оппозиции. В дальнейшем, как мы видели (имеется в виду более позднее неотправленное письмо императору), этот мотив уходит, и свое поведение Пушкин объясняет исключительно личными мотивами и трагическими обстоятельствами. Это последнее обращение поэта к императору Александру носит почти исповедальный характер, что отчасти может свидетельствовать в пользу его большей истинности. (Естественно, не следует упускать из виду и существенную жанровую разницу между письмом и художественным произведением: «Воображаемый разговор…», конечно, не предназначался Пушкиным для отсылки императору.) И действительно, восстановление личной чести стало главной жизненной задачей Пушкина весной 1820 года, ибо, как ни был гнусен слух сам по себе, но еще страшнее было то, что часть публики поверила сплетне; так, В. Н. Каразин прямо писал об этом управляющему Министерством внутренних дел графу В. П. Кочубею:

Говорят, что один из них ‹лицеистов›, Пушкин, по высоч‹айшему› пов‹елению› секретно наказан. Но из воспитанников более или менее есть почти всякий Пушкин[119].

Историка литературы, занимающегося проблемами литературной репутации Пушкина, не может не волновать вопрос о том, почему часть общества поверила этому чудовищному слуху, — ведь в 1819 году нужно было иметь чрезвычайно богатое воображение, чтобы представить себе выпоротым дворянина, к тому же состоящего на государственной службе.

Возможно ли, что свое распространение сплетня получила потому, что, как утверждал сам Пушкин, «всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное» приписывали в это время ему? Иными словами, имел ли Пушкин к весне 1820 года репутацию человека, известного оппозиционными сочинениями и/или образом действий? Анализ высказываний даже самых близких и расположенных к нему современников не позволяет сделать подобный вывод. Скорее наоборот, так, даже такой благожелательный мемуарист, как И. И. Пущин, передавал свое впечатление от поведения Пушкина конца 1810-х годов следующим образом:

Между тем ‹…› Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Киселева и других; они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты[120].

Опубликованное в 1819 году стихотворение «Ответ на вызов написать стихи в честь Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Елисаветы Алексеевны в „Соревнователе Просвещения и Благотворения“» также не было воспринято современниками как излишне оппозиционное. Правда, существует остроумная точка зрения А. Н. Шебунина на то, что околодекабристское «Общество Елизаветы», куда входили некоторые члены Союза Благоденствия, рассматривало Пушкина как своего потенциального члена, а его творчество — как возможное средство мягкой оппозиционной агитации[121]. Даже если Пушкин и состоял членом «Общества Елизаветы», этот факт все равно не был широко известен и, стало быть, не много менял в его общественной репутации 1819 — начала 1820 годов[122].

Несколько поверхностной представляется нам сейчас точка зрения М. В. Нечкиной, нашедшей в мемуарах декабриста Горсткина подтверждение участия Пушкина в работе тайных обществ[123]. Они свидетельствуют об этом не в большей степени, чем строки самого Пушкина: «Читал свои ноэли…»

Не способствовал утверждению мнения об оппозиционности поэта и эпизод с подношением стихотворения «Деревня» императору Александру I. И дело было не только в том, что Пушкин видел «рабство падшим по манию царя». Само обращение к теме крепостного рабства в контексте общественного движения второй половины 1810-х годов считалось антидворянским, а не оппозиционным по отношению к правительству[124]. В стремлении Александра I ограничить крепостное право видели (и справедливо!) желание нанести удар по дворянству, а не просто освободить крестьян. А. И. Тургенев нашел в «Деревне» «преувеличения насчет псковского хамства»[125]. Тургенев был не просто благожелательным к Пушкину корреспондентом, но придерживался близких Пушкину взглядов на крепостное право, определенных (как и в случае с Пушкиным) вполне антидворянской позицией его младшего брата, Николая Ивановича Тургенева[126].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что стихотворение «Деревня» было представлено императору. Несмотря на это, оно не публиковалось, но бытовало в списках, что также не свидетельствовало об оппозиционности поэта. Ко времени создания стихотворения (1819) существовал запрет печатно обсуждать что бы то ни было относительно крепостного права, притом что именно этот и последующие годы были весьма богаты различного рода записками антикрепостнического содержания; их писали люди из ближайшего к императору окружения: А. А. Аракчеев, П. Д. Киселев, А. С. Меншиков, М. Ф. Орлов (до опалы)[127]. Именно в контексте этих не слишком конфиденциальных и проправительственных сочинений и следует рассматривать стихотворение «Деревня».

Итак, то, что «Деревня» не была напечатана, не проходила цензуру, но расходилась в списках, находилось в полном соответствии с желаниями императора. Не случайно последний выразил благодарность Пушкину «за чувства, которые внушают его стихи»[128]. Заметим также, что литературные конфиденты императора столкнулись с определенными трудностями, когда в 1819 году искали ему свежие пушкинские произведения. Так, в 1819 году в печати появилось всего одно стихотворение, а именно «Ответ на вызов…» (ср. с предыдущими годами: в 1818 году — пять, в 1817 — шесть, в 1816 — три, в 1815 — семнадцать стихотворений[129]). Как видно из приводимой «статистики», начиная с 1817 года творческая продуктивность Пушкина неуклонно падала, и к 1820 году он был известен как поэт лишь в относительно узком кругу «арзамасцев». Правда, в «Воображаемом разговоре…» Пушкин утверждает, что все возмутительные сочинения ходили под его именем, имея в виду, конечно, не печатные издания, а списки. Возможно, это говорит о том, что отсутствие его произведений в печати не означало реального падения творческой продуктивности, а подразумевало хождение большого количества стихотворений в списках?

Определение подлинного числа пушкинских стихотворений и эпиграмм, ходивших в списках накануне его высылки из Петербурга, — сложная исследовательская проблема. Можно привести всего лишь несколько неподцензурных пушкинских произведений 1817–1819 годов, публичная известность которых определенно приходится именно на этот период. Прежде всего, это «Вольность», затем эпиграмма на А. С. Стурдзу; кроме того, Пушкин фактически сам сознается в том, что ему не без основания приписывали эпиграмму на Карамзина, разошедшуюся после выхода первых томов «Истории государства Российского». Некоторое распространение в списках получила, видимо, и «Деревня». Более всех в творчестве Пушкина конца 1810-х годов был осведомлен А. И. Тургенев; в своих письмах 1817–1820 годов он упоминает следующие произведения Пушкина, не прошедшие цензуру: «Тургенев, верный покровитель…» (1817)[130]; «Бессмертною рукой раздавленный Зоил…» (1818)[131]; «В себе все блага заключая…» (1819)[132]; послания А. Ф. Орлову и В. В. Энгельгардту (1819)[133]; «Ода на с[вободу]» («Вольность»)[134]; «Деревня» (1819)[135]; «Стансы на Стурдзу» (1819)[136]; «Платоническая любовь» («Платонизм», 1819)[137]. Эти, и, как можно утверждать с весьма большой вероятностью, только эти стихотворения составляли круг произведений поэта, ходивших в списках, по крайней мере в «арзамасском» кругу до южной ссылки.

Следует особо поставить вопрос о самом остром политическом произведении Пушкина петербургского периода — об эпиграмме на Аракчеева («Всей России притеснитель…»). Нет никаких данных о том, что она была известна публике ранее марта 1820 года. «Большое» академическое собрание сочинений осторожно датирует ее создание 1817-м — мартом 1820 года. Осторожность нелишняя, если учесть, что только в марте 1820 года эпиграмма становится достоянием общества, тогда как это совсем не то произведение, которое молодой Пушкин написал бы «в стол». Скорее всего, оно и было написано весной 1820 года и как бы инспирировано всей ситуацией той весны.

Итак, можно почти наверняка утверждать, что публика не восприняла инсинуацию о «порке Пушкина» исключительно как сплетню о наказании за оппозиционное поведение и/или вольнолюбивые стихи. Более того, только самые близкие друзья в конце 1819 года видели в Пушкине исключительно поэта, да и то в значительной степени потому, что возлагали большие надежды на работу над «Русланом и Людмилой», о чем публика не знала. А. И. Тургенев выражал общее мнение «арзамасцев», когда писал Вяземскому в феврале 1820 года:

Племянник ‹В. Л. Пушкина› почти кончил свою поэму. ‹…› Пора в печать. Я надеюсь от печати и другой пользы, личной для него: увидев себя в числе напечатанных и, следовательно, уважаемых авторов, он и сам станет уважать себя и несколько остепенится. Теперь его знают только по мелким стихам и по крупным шалостям (курсив мой. — И. Н.)[138].

В трагическую для себя пору жизни, действительно находясь на грани самоубийства, Пушкин обдумывал линию поведения, которая позволила бы ему восстановить общественную репутацию. Он давно планировал отъезд из Петербурга — сложившаяся ситуация укрепила его в этих намерениях. Как нельзя более кстати пришлось предложение от семьи Раевских провести лето с ними; предложение это Пушкин получил весной 1820 года[139]. В дальнейшем поэт не раз вспоминал о той благородной роли, которую сыграл в его жизни H. Н. Раевский-младший.

Но просто отъезд не смог бы перечеркнуть грязную сплетню, и Пушкин решает поступить иначе: он начинает вести себя действительно вызывающе. О (возможных) планах цареубийства мы узнаем только из глубоко личного письма Александру (см. выше), однако о вызывающем поведении Пушкина в театре и обществе вообще, поведении, которое «дядька» Пушкина и самый добросовестный протоколист его петербургской жизни А. Тургенев назвал «площадным вольнодумством», существует множество свидетельств. Почти все они относят отчаянные поступки Пушкина к весне 1820 года[140]. В это же время Пушкин, возможно, первый раз в жизни ощутил потребность предстать в общественном сознании именно поэтом (роль, в которой широкая публика его еще не воспринимала; между прочим, даже в кругу «арзамасцев» муссировался вопрос о возможной военной службе Пушкина[141]), причем поэтом оппозиционным.

В этот момент он сам стал активно распространять антиправительственные стихотворения собственного сочинения. Так, между 2 и 11 марта Пушкин собирает у себя на квартире общество (в котором оказывается и Н. И. Греч) и там, как нам представляется, впервые читает две самые острые политические эпиграммы петербургского периода — «На Стурдзу» и, возможно, на Аракчеева[142]. Как уже говорилось, последняя эпиграмма едва ли написана до этого срока. Греч не входил в число друзей молодого Пушкина, возможно, что это была первая встреча поэта с издателем «Сына отечества». Читая ему, совершенно постороннему человеку, столь опасные произведения, Пушкин, без сомнения, хотел сделать их известными как можно более широкому кругу лиц.

Между 16 и 19 марта Пушкин читает стихи (какие именно, неизвестно) дома у А. И. Тургенева, где кроме старых знакомых, Жуковского и С. С. Уварова, присутствует и новый для Пушкина человек, К. Я. Булгаков[143], который, это все хорошо знали, влиял на общественное мнение не только в Петербурге, но и в Москве.

Несомненно, что за счет подобных публичных чтений Пушкин хотел сделаться более известным широкой публике как оппозиционный поэт. И это ему удалось, возможно, даже в большей степени, чем он сам предполагал: от Греча об эпиграммах узнал В. Н. Каразин, а тот, в свою очередь, доложил об этом управляющему Министерством внутренних дел графу В. Кочубею[144]. Хотелось бы особенно подчеркнуть то обстоятельство, что это был первый случай, когда оппозиционные стихи Пушкина дошли до сведения правительства. Вернее, даже не сами стихи, а слухи о них, потому что тексты эпиграмм Каразин Кочубею не передал и во время личного свидания с министром с удивлением и негодованием обнаружил, что их текст правительству неизвестен. Сам Каразин, который отнюдь не был заурядным доносчиком, отказался предоставить искомые тексты.

Кочубей доложил императору Александру, которого более всего заинтересовала эпиграмма на Аракчеева, и, поскольку текста ее у Кочубея не было, 4 апреля петербургский генерал-губернатор Милорадович получает распоряжение достать тексты пушкинских стихотворений[145]. Пушкин еще не знает о новой грозе над своей головой и демонстрирует в театре портрет убийцы герцога Беррийского, Лувеля, с подписью: «Урок царям»[146].

Через несколько дней розыском его произведений (между прочим, безрезультатным) стала заниматься тайная полиция, созданная Милорадовичем, а именно Фогель. Последний безуспешно пробует подкупить дядьку Пушкина Никиту Козлова. При этом отрицательное отношение Милорадовича к Аракчееву широко известно; кроме того, фактически Фогелем управляет Ф. Н. Глинка, Пушкину весьма симпатизирующий. Несомненно, именно он посоветовал Пушкину самому прийти к Милорадовичу и записать те стихотворения, признание в авторстве которых не могло бы привести к чрезмерным неприятностям. Так, в воспоминаниях Глинки появляется эпизод о его «случайной» встрече с поэтом, когда тот жалуется, что «слух о моих и не моих (под моим именем) пиесах, разбежавшихся по рукам, дошел до правительства»[147]. В тетради, которую Пушкин заполняет для Милорадовича, эпиграмма на Аракчеева отсутствует; тем самым Пушкин фактически отвел от себя ее авторство, — обстоятельство, которое необходимо иметь в виду, говоря о причинах того относительно легкого наказания (формально — прощения), которое понес Пушкин за свое оппозиционное поведение. В тот момент, когда на различных уровнях, от Милорадовича до императора Александра, решалась судьба Пушкина, текст эпиграммы на Аракчеева известен правительству не был. Однако слухи о том, что она существует, разошлись настолько широко, что среди современников распространилось мнение (не подкрепленное известными нам фактами), что инициатором высылки Пушкина был именно Аракчеев:

Дело о ссылке Пушкина началось особенно по настоянию Аракчеева и было рассматриваемо в Госуд‹арственном› совете, как говорят. Милорадович призывал Пушкина и велел ему объявить, которые стихи ему принадлежат, а которые нет. Он отказался от многих своих стихов тогда и между прочим от эпиграммы на Аракчеева, зная, откуда идет удар[148].

Все последующее достаточно известно: сначала Пушкина прощает Милорадович (смеясь и предлагая поэту написать что-нибудь про Государственный совет), потом и сам император. Затем (или в то же время) условия прощения обговаривает с императором H. М. Карамзин (последний стал фактическим гарантом Пушкина[149]). Главное условие прощения состоит в том, что Пушкин обязуется не писать ничего против правительства в течение двух лет[150].

Итак, Пушкин не высылается из Петербурга, а отправляется в служебную командировку и чуть позже получает разрешение следовать в Крым с семьей Раевских. Определяется срок его отлучки, от полугода (речь идет, по-видимому, о пребывании в Крыму) до года (в этот срок включается служба под началом генерала Инзова в Управлении делами колонистов Южного края; Управление было подразделением Министерства иностранных дел, в котором Пушкин служил). Кроме того, Пушкин получает тысячу рублей на дорогу (сумма, значительно превышающая его жалованье); иначе как милостью этот жест скуповатого Александра нельзя было назвать. Все близкие люди, хлопотавшие за поэта, оценивают ситуацию как чрезвычайно благоприятную:

Пушкина дело кончилось очень хорошо. У него требовали его оды и стихов. Он написал их в кабинете графа Милорадовича. Как сей последний, так и сам государь сказали, что он ничего не должен опасаться и что это ему не повредит и по службе. Он теперь собирается ехать с молодым Раевским в Киев и в Крым[151].

Заслуживает быть специально отмеченным число значительных лиц, хлопотавших за Пушкина: H. М. Карамзин (его, кроме самого Пушкина, просил Чаадаев; собственные отношения Пушкина со знаменитым историком к этому времени были испорчены); вдовствующая императрица Мария Федоровна (ее просит об этом Карамзин); царствующая императрица Елизавета Алексеевна (ее просят об этом Карамзин и Ф. Глинка); начальник Гвардейского корпуса И. В. Васильчиков (к нему обращался также Чаадаев); Е. А. Энгельгардт (Александр сам вызвал его в связи с тем, что в доносе Каразина говорилось об антиправительственном настроении многих лицеистов); Милорадович (его в пользу Пушкина настроил Ф. Глинка); Каподистрия (несмотря на то что объектом одной из эпиграмм был его близкий родственник, А. Стурдза; Каподистрию просили об этом, во-первых, Карамзин и, во-вторых, А. И. Тургенев, сам тоже хлопотавший за поэта), Оленин (его просил Н. И. Гнедич). Складывается впечатление, что друзья поэта, прежде всего А. Тургенев, Чаадаев и Ф. Глинка, воспользовались ситуацией, чтобы настроить общественное мнение в пользу Пушкина. Я подчеркиваю: воспользовались ситуацией, потому что сама по себе она, по-видимому, не требовала таких активных действий. Последнее видно из двух ее оценок, данных такими разными людьми, как Карамзин и Н. Тургенев, почти в один и тот же день. Еще 19 апреля 1820 года историк писал И. И. Дмитриеву:

Над здешним поэтом Пушкиным если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное (это между нами): служа под знаменем либералистов, он написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей, и проч. и проч. Это узнала полиция etc. Опасаются следствий. Хотя я уже давно, истощив все способы образумить эту беспутную голову, предал несчастного Року и Немезиде, однако ж, из жалости к таланту, замолвил слово, взяв с него обещание уняться[152].

Уже 20 апреля Н. И. Тургенев делится с младшим братом, Сергеем:

О помещении Пушкина (в военную службу. — И. Н.) теперь, кажется, нельзя думать. Некоторые из его стихов дошли до Милорадовича, и он на него в претензии. Надеяться должно, однако же, что это ничем не кончится (курсив мой. — И. Н.)[153].

Оба этих суждения высказаны в то время, когда судьба Пушкина была еще неизвестна. В письме Карамзина обращает на себя внимание то обстоятельство, что он инкриминирует Пушкину не только написание, но и собственное распространение антиправительственных сочинений («написал и распустил»).

Скандал вокруг Пушкина сопровождается значительным повышением творческой активности поэта; работа над «Русланом и Людмилой» идет быстрее, чем когда бы то ни было раньше. За несколько месяцев он делает в этом отношении больше, чем за два предыдущих года. Одновременно в печати появляются его стихотворения и отрывки из «Руслана», всего девять публикаций; цензурные разрешения на восемь из них получены именно в тот период, когда Пушкин борется за общественное мнение, — с января по май 1820 года[154].

Таким образом, из Петербурга он уезжает поэтом; вскоре после отъезда (не позднее августа) выходит «Руслан и Людмила».

Именно летом — осенью 1820 года в элегии «Погасло дневное светило…», в незаконченном стихотворении «Я видел Азии бесплодные пределы…» и в первых строфах «Кавказского пленника» оформился образ поэта — путешественника и добровольного изгнанника. Но как этот образ стал соотноситься с образом Байрона и только ли Пушкин этому способствовал? Мы задаемся этим вопросом и потому, что только летом, а именно с августа по сентябрь 1820 года, произошло первое серьезное знакомство поэта с творчеством Байрона.

Последнее утверждение не является общепризнанным[155]. Действительно, переписка А. И. Тургенева с П. А. Вяземским 1819 года содержит в себе много отсылок к произведениям Байрона. Вяземский даже интересуется у Тургенева, «племянник читает ли по-англински»[156]. На вопрос о знакомстве Пушкина с английским языком в этот период можно определенно ответить отрицательно. Более сложным представляется вопрос о том, мог ли Пушкин познакомиться с творчеством Байрона косвенным путем. Так, существует гипотеза И. Д. Гликмана (весьма небесспорная), что в 1819 году Пушкин мог познакомиться с «Абидосской невестой» во французском переводе, сделанном И. И. Козловым[157]. Но и в этом случае речь идет о произведении, выходящем за тематические рамки рассматриваемых стихотворений Пушкина. К сожалению, к настоящему времени единственным достоверным свидетельством самого раннего знакомства Пушкина с творчеством Байрона являются воспоминания Е. Н. Орловой и M. Н. Раевской, которые относят это знаменательное событие к августу 1820 года («Байрон был почти ежедневным его чтением»)[158]. Отсюда следует, что в момент написания элегии «Погасло дневное светило…», ставшей поэтическим манифестом русского байронизма и в значительной степени определившей восприятие пушкинской личности в байроническом ключе, Пушкин не был знаком с произведением Байрона, действительно текстуально близким элегии, — «Стансам» Чайльд-Гарольда из первой песни «Паломничества»[159]. Последнее обстоятельство — замечательное свидетельство общности романтической поэтической фразеологии, типологически сближающей Пушкина не только с Байроном, но и, шире, с европейским романтизмом своего времени; что и было отмечено В. М. Жирмунским и Б. В. Томашевским, не увидевшими в элегии следов прямого воздействия Байрона[160].

Существовала и противоположная точка зрения, представленная в работах Н. Л. Бродского и Д. Д. Благого. Эти исследователи не ограничивались констатацией типологической близости пушкинской элегии «Погасло дневное светило…» с творчеством Байрона, но настаивали на их генетическом родстве. Среди современных ученых эту позицию разделяют В. С. Баевский и С. А. Кибальник; определенное знание биографии и творчества Байрона, действительно характерное для «арзамасского» круга в 1819 году, приписывается и молодому Пушкину[161]. Впрочем, у В. С. Баевского позиция более сложная: он соглашается считать «Тень друга» Батюшкова источником пушкинской элегии, но при этом настаивает на том, что сам Батюшков испытал могучее воздействие Байрона во время пребывания в Англии в 1814 году, а не в Неаполе в 1819-м, как это традиционно считалось. Вот почему, полагает современный исследователь, «Тень друга», написанная по пути из Англии в Швецию, содержит в себе так много текстуальных перекличек со «Стансами» Чайльд-Гарольда. Таким образом, утверждает В. С. Баевский, Пушкин во время написания элегии «Погасло дневное светило…» испытывал влияние Байрона с двух сторон: во-первых, через посредство переписки Вяземского с А. И. Тургеневым, во-вторых, через стихотворение Батюшкова[162].

В отношении того, что сведения о Байроне, содержавшиеся в письмах Вяземского и Тургенева, доходили до Пушкина, мы уже высказывали свои сомнения. Не меньшие сомнения вызывает факт текстуального знакомства Батюшкова со «Стансами» Чайльд-Гарольда в 1814 году, во время двухнедельного пребывания русского поэта в Англии. Дело в том, и об этом пишет В. С. Баевский, что Батюшков не знал английского языка и вряд ли был знаком с творчеством Байрона ранее. Источников знакомства Батюшкова со «Стансами» Чайльд-Гарольда Баевский не приводит; правда, подразумевается, что бывший в Англии с Батюшковым С. Д. Северин знал английский хорошо. Однако характер текстуальных параллелей между стихотворением Батюшкова «Тень друга» и «Стансами» подразумевает, что либо Северин сделал для Батюшкова очень подробный подстрочник, либо опять-таки речь идет не о генетической зависимости «Тени друга» от Байрона, а о типологическом родстве обоих произведений, определенном в том числе и общей темой — прощанием с Англией. Близость «Тени друга» к «Стансам» Чайльд-Гарольда Байрона — хороший пример того, насколько похожими могут оказаться поэтические произведения, созданные в рамках родственных структурно-тематических систем[163].

Первым, кто сознательно и целенаправленно соотнес творчество Пушкина с байроновским, был П. А. Вяземский, который на вопрос А. Тургенева, читал ли он «Погасло дневное светило…», отвечал (декабрь 1820 года):

Не только читал Пушкина, но с ума сошел от его стихов. Что за шельма! Не я ли наговорил ему эту Байронщизну:

Но только не к брегам печальным

Туманной родины моей.

Немногим позднее (31 декабря 1820 года) Вяземский приводит строки из пушкинской элегии как цитату из Байрона: «Никто более его (Александра I. — И. Н.) не придерживается слов Байрона: „Но только не к брегам печальным / Туманной родины моей“»[164]. Вскоре после этого и биография Пушкина начинает осмысляться в байроническом ключе А. И. Тургеневым; так, в апреле 1821 года последний пишет Вяземскому:

Он ‹Пушкин› непременно хочет иметь не один талант Байрона, но и бурные качества его и огорчает отца язвительным от него отступничеством[165].

О плохих отношениях Пушкина с отцом А. Тургенев знал, конечно, задолго до того, как первые сведения о Байроне дошли до «арзамасского» круга[166], однако теперь они осмысляются как слагаемое «байронической» биографии Пушкина. Тяжелый характер отца Байрона, Джона Байрона, был описан во вступительном очерке А. Пишо к изданию сочинений поэта на французском языке. Это было именно то издание, по которому Байрона читали Вяземский и А. Тургенев.

Налицо своего рода мифологизация пушкинского образа в байроновском ключе. Весьма спорно, что это произошло в результате творческих усилий исключительно Пушкина. Подзаголовок «Подражание Байрону» появился у стихотворения «Погасло дневное светило…» только при повторной его публикации в 1826 году.

Именно усилия многих людей, принявших участие в драматических событиях весны 1820 года, привели к тому, что Пушкин получил публичную биографию как поэт. Основными слагаемыми ее стали, таким образом, занятие поэзией, резко манифестируемая оппозиционность, доходящая до скандальной дерзости («площадное вольнодумство»), и отъезд из Петербурга в экзотические страны русского Востока как следствие разлада не столько с правительством, сколько с обществом. Возможно, в августе 1820 года (когда писалось «Погасло дневное светило…») Пушкину казалось, что его план по восстановлению общественной репутации, придуманный в январе, блестяще удался: вместо беспутного шалопая, которого, по слухам, высекли в полиции, в России появился новый поэт, независимый и путешествующий, — второй Байрон.

Увы, многие не разделяли уверенность Пушкина и его близких друзей в том, что отъезд имел добровольный характер и будет недолгим. Так, случайно встреченный поэтом на водах в Кисловодске в июле 1820 года Д. М. Волконский выражал не только свое мнение, когда записал в «Дневнике»: «…он ‹Пушкин› за вольнодумство и ругательные стихи выслан из Петербурга в Екатеринославль»[167]. Точно так же думал В. К. Кюхельбекер, чье мнение о Пушкине передает другой не слишком близкий знакомый поэта, В. Д. Олсуфьев, в октябре того же года: «Заходил к Кюхельбекеру, который мне рассказывал про историю Пушкина, которого выслали из Петербурга»[168]. И уж совсем никогда лично не знавший Пушкина некий польский студент, Франтишек Пельчинский, в письме другу в ноябре 1820 года сообщал, что «так как муза его ‹Пушкина› плохо знала законы, его выслали за это на границу Персии»[169].

Итак, вопреки вышеизложенным фактам, публика не воспринимает отъезд Пушкина из Петербурга как свободный выбор поэта. Тем самым образ свободного путешественника, «изгнанника самовольного» приобретает совершенно условный характер, углубляя наметившийся помимо творческой интенции самого Пушкина литературный параллелизм с судьбой Байрона. Что с того, что сам Пушкин, H. М. Карамзин и А. И. Тургенев, то есть самые осведомленные люди, убеждены, что с поэтом поступили «по-царски», что речь идет не о ссылке, а о путешествии сроком от полугода до года; общество думает иначе, оно сразу видит ссылку там, где о ссылке как будто бы нет и речи. Таким образом, утверждения поэта, что «он бежал… отеческих краев», должно было восприниматься культурным, но не очень осведомленным в пушкинской биографии читателем значительно более условно, чем хотелось бы поэту, который сам-то знает, что он хотел уехать из Петербурга.

В первый раз Пушкин назвал свой отъезд «изгнанием» только после года пребывания в Кишиневе, в августе 1821 года. Прозвучало это в письме С. И. Тургеневу, где Пушкин жалуется на его старшего брата, не отвечавшего на письма поэта с просьбами о возвращении в Петербург, «дело шло об моем изгнании» (XIII, 32). Действительно, до этого Пушкин обращается к А. И. Тургеневу с этой просьбой, поскольку отведенный на его «командировку» год истек в мае 1821 года. Весной 1821 года Пушкин посылает Карамзину свое стихотворение «Кинжал»[170]. Это был поступок, безусловно, символический: поскольку правительство не выполнило своего обещания вернуть Пушкина в Петербург, то и поэт считает себя свободным от обязательства «держать свое перо на привязи» и «два года ничего не писать против правительства»[171]. Поведение Александра весной 1821 года, то есть спустя год после высылки из Петербурга, представляется Пушкину двоедушным. И поэт подозревает императора в том, что как будто бы ни для кого не было тайной: «командировка» Пушкина с самого начала мыслилась Александром как бессрочная и «приличная» ссылка. Как сказано в «Воображаемом разговоре с Александром»:

«Признайтесь, вы всегда надеялись на мое великодушие». — «Это не было бы оскорб‹ительно› ваше‹му› в‹еличеству›, но вы видите, что я бы ошибся в своих расчетах» (XI, 24).

Так в пушкинское творчество входит образ «хитрого» Августа[172].

Между тем никто из участников событий мая 1820 года, в том числе император, не действовал двоедушно. Вопрос о том, почему пушкинский отъезд из Петербурга на год стал действительно ссылкой, насколько нам известно, никогда не ставился пушкинистами. Очевидно, что были серьезные причины, не позволившие Пушкину вернуться в столицу. И прежде всего то, что эпиграмма на Аракчеева, а также, возможно, и другие стихотворения, скрытые Пушкиным во время свидания с Милорадовичем в апреле 1820 года, стали известны правительству после его отъезда и, главное, широко разошлись в обществе далеко за пределами «арзамасского» круга. Об этом есть важное свидетельство И. Д. Якушкина, с которым Пушкин общался в декабре 1820 года в Каменке[173]. И возможно, не так уж неправы были те современники поэта, которые утверждали, что ссылку Пушкина инспирировал Аракчеев; во всяком случае, известна жалоба последнего на Пушкина императору уже после отъезда поэта из Петербурга, 28 октября 1820 года:

Известного вам Пушкина стихи печатают в журналах, с означением из Кавказа, видно, для того, чтобы известить об нем подобных его сотоварищей и друзей[174].

Очевидно, что граф имел в виду публикацию «Эпилога» к «Руслану и Людмиле» в сентябре 1820 года в «Сыне отечества» с пометой «26 июня 1820 г. Кавказ».

В октябре 1820 года в Петербурге произошло восстание Семеновского полка. Одним из главных подозреваемых по этому делу проходил директор солдатских школ взаимного обучения, редактор «Сына отечества» и публикатор произведения, обратившего на себя неблагосклонное внимание Аракчеева, — Н. И. Греч. Тогда же, в октябре — ноябре 1820 года, полиция проявляет повышенный интерес к деятельности петербургских непубличных обществ, в том числе «Зеленой лампы»[175]. В январе 1821 года Александр получает донос Грибовского о деятельности Союза Благоденствия, где содержится предупреждение о том, что роспуск Союза на деле означает уход движения в подполье. Легенда гласит о том, что Александр отказался преследовать членов Союза, сказав Васильчикову «Не мне их судить», на деле же из гвардии и армии были удалены все, «кто не действует по смыслу правительства»[176]. Историк С. Н. Чернов точно назвал этот процесс, пришедшийся на 1821–1823 годы, «борьбой за армию»[177]. Несомненно, весна 1821 года с точки зрения правительства была наихудшим временем для возвращения Пушкина в Петербург, тем более что сюда доходят не только доброжелательные отзывы о нем. Так, в ноябре 1820 года Е. А. Энгельгардт сообщает А. М. Горчакову: «Пушкин в Бессарабии и творит там то, что творил всегда: прелестные стихи, и глупости, и непростительные безумства»[178].

Весной 1821 года о каких-то антиправительственных высказываниях Пушкина доносит агент тайной полиции[179].

В то же время нет никаких данных о том, что именно император инспирировал пролонгацию пушкинской ссылки; более того — на официальный запрос Каподистрии Инзову из Лайбаха в Кишинев в апреле 1821 года, просмотренный и отредактированный императором («Повинуется ли он ‹Пушкин› теперь внушению от природы доброго сердца или порывам необузданного и вредного воображения»[180]), следовал вполне благожелательный отзыв о Пушкине[181].

Поэтому, скорее всего, решение о том, что Пушкину не следует возвращаться в Петербург, приняли его друзья. В первую очередь А. Тургенев, который не стал обращаться с соответствующей просьбой к императору. В письме И. И. Дмитриеву (13 мая 1821 года) это мотивируется следующим образом: «…но в поведении не исправился: хочет непременно не одним талантом походить на Байрона»[182].

Представляется, что нежелание правительства «при сих смутных обстоятельствах» возвращать Пушкина в Петербург полностью совпадает с подобным же нежеланием его друзей, в первую очередь А. И. Тургенева.

Определенную роль в этом прискорбном для него нежелании сыграл сам Пушкин, вернее, так блестяще сложившийся в течение 1820 года образ его, который совпадал с байроновским «не одним талантом». Байронизм не предполагал скорого возвращения поэта в метрополию. Заметим, что пушкинское наполнение байроновского образа не совпадало с тем, что вкладывали впоследствии в понятие байронизма (как то: изгнание, странствия и т. п.) его читатели. Таким образом, желание Пушкина придать своему отъезду характер добровольного и полностью свободного не нашло у них поддержки.

Осознание своего пребывания в Бессарабии как «изгнания» и «ссылки» для Пушкина выходило за рамки байронизма и вызвало необходимость привлечения для метафоризации этого состояния нового образа, каковым и стал образ Овидия.

При этом если публичная констатация творческой и биографической близости Пушкина с Байроном, произошедшая первоначально в результате не только и даже не столько творческих усилий самого поэта, в дальнейшем получила развитие в его поэзии и поведении, то сознательное обращение Пушкина к образу Овидия не получило никакого публичного подкрепления. Произошло это потому, что для самого Пушкина превращение его добровольного отъезда в ссылку стало своего рода неожиданностью, тогда как для всех остальных это было как бы очевидно с самого начала. Отсутствие столь важной для Пушкина добровольной мотивировки отъезда из Петербурга не помешало публике воспринимать пушкинскую судьбу на «байроновском фоне». И «Овидиева» тема, казалось бы, ситуативно более близкая пушкинской судьбе, чем байроновская, уходит из пушкинской лирики.

Между тем внимание самого Пушкина продолжали занимать личности писателей, родство с которыми воспринималось им не менее глубоко, чем параллели (отчасти привнесенные извне) между его судьбой и биографией Байрона. Так, известно, что на 1821 год приходится пик его интереса к судьбе другого, не только сосланного, но и, как он полагал, «высеченного» поэта — А. Н. Радищева[183]. Но и этот интерес, не найдя выражения в лирике, остался неизвестен широкой публике и сохранился лишь в «‹Заметках по русской истории XVIII века›». Заметим, что 1821 год был к тому же и годом окончательного разрыва отношений Пушкина с Карамзиным, так и не восстановленных до самой смерти историка. Мы обратили внимание на это обстоятельство, чтобы подчеркнуть, что в творческом сознании Пушкина Радищев и Карамзин составляли жесткую идеологическую пару, и период симпатии к одному всегда подразумевал резкую антипатию к другому[184]. Между прочим, как показал Б. В. Томашевский, пушкинские «Заметки» резко полемизировали с «Похвальным словом Екатерине II» Карамзина[185]. Таким образом, в этот период Пушкин занят активным моделированием своей биографии, поисками возможных образцов и параллелей.

Пушкин не первый русский писатель, еще при жизни получивший публичную биографию. Несколько более редким является то обстоятельство, что он сам причастен к ее созданию. Однако степень этой причастности не стоит преувеличивать, особенно в практическом пушкиноведении, исходящем из потребностей комментирования пушкинских текстов, составления справочников и — в перспективе — создания «научной» биографии поэта, то есть из постоянной необходимости постоянно сопрягать биографию и творчество. Да, поэт пытался «строить» свою биографию, но получалось это далеко не всегда — и всегда не так, как хотелось бы поэту. Писателю, претендующему на публичную биографию, всегда трудно, он постоянно рискует попасть в герои анекдотического рассказа. Именно этой опасности удалось избежать Пушкину весной 1820 года, после того как по Петербургу разошлись порочащие его слухи. Однако при этом он стал героем романтической легенды о поэте-протестанте, в свою очередь трагически и жестко определившей его жизнь.

Исторический фон послания Пушкина В. Л. Давыдову (1821)

Стихотворное послание, озаглавленное в Полном собрании сочинений как «‹В. Л. Давыдову›» (II, 178), не обижено вниманием ученых[186]. Однако, как это иногда бывает в пушкиноведении, наиболее проблемная работа, затрагивающая послание, написана за пределами науки о Пушкине. Мы имеем в виду известную статью В. М. Живова «Кощунственная поэзия в системе русской культуры конца XVIII — начала XIX века», где стихотворное послание Давыдову упомянуто как пример произведения «кощунственной» литературы[187]. По мысли В. М. Живова, это должно означать следующее: антиклерикального содержания стихотворение не имеет и, так же как и вся русская кощунственная поэзия, остается явлением внутрилитературным, пародирующим высокую оду и соответствующий ей образ поэта-одописца. Последнее сделалось возможным потому, что высокая ода в русской культуре была ориентирована на церковную проповедь, а образ «высокого» поэта — на священника или пророка[188].

Статья вызвала возражения Ю. М. Лотмана, оспорившего утверждение Живова о том, что кощунственная поэзия не имеет антиклерикального характера. Основываясь на исследованиях Б. В. Томашевского, Лотман указывает на направленность «Гавриилиады» против «придворной мистики»[189]; а ведь именно в контексте работы Пушкина над «Гавриилиадой» принято рассматривать послание Давыдову.

Возражения Лотмана, при всей их остроте, не опровергли главного положения Живова о том, что кощунственная поэзия и объект ее пародирования — поэзия высокая одическая и сакральная — составляют одну и притом исключительно литературную систему и что только в рамках этой системы целесообразно рассматривать отдельные произведения «кощунственной» литературы. При этом подразумевается, что идеологически «кощунственная» поэзия принадлежит к системе православного христианства.

С этим положением Живова полемизирует В. Паперный: он считает, что «в тех случаях, очень характерных для Пушкина начала 20-х годов, когда дискурс поэтического кощунства совмещался у него с дискурсом политического радикализма, соответствующие тексты Пушкина приобретали совершенно определенную антихристианскую направленность», корни которой уходят в «антихристианство радикальной фазы Революции»[190]. Замечание Паперного представляет особое значение для изучения поэтического послания Давыдову, потому что именно в этом произведении Пушкина политический радикализм соединяется с религиозным вольномыслием как нигде более тесно.

Правомерен ли такой подход? Действительно ли идеологические корни стихотворения уходят во французскую антиклерикальную культуру XVIII века, или перед нами образец «пасхального» смеха[191] или чего-то похожего, пародирующего православную традицию, но существующего в ее границах? Такова проблематика нашего исследования. И конечно, не как средство, а как постоянная самоцель нас будет интересовать восстановление историко-биографического фона поэтического послания Пушкина Давыдову.

1

Высокий теоретический уровень, на который перешло сейчас изучение послания Давыдову, может создать ложное впечатление о том, что уровень эмпирического исследования стихотворения исчерпан, то есть вопросы реального комментирования и творческой истории послания решены. Так, адресация послания В. Л. Давыдову, не выделенная самим Пушкиным в качестве заглавия стихотворения, однозначно следует из текста произведения, поскольку последнее содержит в себе обращение: «А всё невольно вспоминаю, / Давыдов, о твоем вине…» (II, 179). При этом нет сомнений, что речь идет именно о В. Л. Давыдове, члене Южного общества, руководителе Каменецкой управы, а не об А. Л. Давыдове, его старшем брате, также упомянутом в стихотворении.

Положение стихотворения в рабочей тетради ПД 831 определенно привязывает его создание к апрелю 1821 года[192].

Некоторые вопросы вызывает соотнесенность послания с письмом Пушкина неизвестному о греческом восстании, датируемым по содержанию весной 1821 года (XIII, 22–24), однако большинство исследователей, и мы присоединяемся к их числу, считают, что адресат послания и письма — одно и то же лицо, В. Л. Давыдов[193]; так стихотворение получает дополнительный, весьма много объясняющий контекст. В общем, может показаться, что проблемы изучения послания в самом деле имеют характер исключительно теоретический, но это не так.

Проблемным, с точки зрения биографов Пушкина, можно назвать интимный характер обращения поэта к человеку, которого не принято относить к числу его близких друзей, к Василию Львовичу Давыдову (1792–1855). Общение Пушкина с Давыдовым было интенсивным, но кратким (октябрь 1820 года — февраль 1821 года), тогда как понимание послания требует от его адресата значительного объема общей с автором памяти.

Стихотворение начинается с упоминания о грядущей женитьбе генерала Орлова на дочери H. Н. Раевского-старшего, Е. Н. Раевской:

Меж тем как генерал Орлов —

Обритый рекрут Гименея —

Священной страстью пламенея,

Под меру подойти готов… (II, 178).

Указание на то, что генерал «обрит», можно рассматривать как не слишком туманный эвфемизм плешивости генерала — тема, получившая продолжение в переписке Пушкина. Так, в письме А. И. Тургеневу от 7 мая 1821 года — женитьба Орлова к этому времени уже состоялась — выражается комическое недоумение по поводу того, как это стало возможно:

Орлов женился; вы спросите, каким образом? Не понимаю. Разве он ошибся плешью и проломал жену[194] головою. Голова его тверда; душа прекрасная; но чорт ли в них? Он женился; наденет халат и скажет: Beatus qui procul… (XIII, 29).

Пушкинское «вы спросите, каким образом» подразумевало, что и у А. И. Тургенева должны были быть определенные сомнения в мужской состоятельности генерала. Нам представляется, что литературным «продуктом» таких сомнений стала пушкинская эпиграмма:

Орлов с Истоминой в постеле

В убогой наготе лежал.

Не отличился в жарком деле

Непостоянный генерал.

Не думав милого обидеть,

Взяла Лаиса микроскоп

И говорит: «Позволь увидеть,

Чем ты меня, мой милый, ‹ — ›» (II, 37).

ПСС (текстологическую справку делал М. А. Цявловский. — II, 1024) не называет, какого именно из Орловых, Михаила Федоровича или его брата Алексея, задел поэт в этой эпиграмме, но традиционно считается, что Алексея[195]. Представляется, что эта адресация требует пересмотра — по крайней мере, если считать, что эпиграмма была написана между 11 июня и первыми числами июля 1817 года, как ее датирует ПСС (II, 1024), основываясь на утверждении С. А. Соболевского о том, что стихотворение «написано только что по выходу из лицея» (II, 1024). А. Ф. Орлов стал генералом только в конце 1817 года[196], тогда как его брат, М. Ф. Орлов, был генералом (самым молодым в русской армии) с 1814 года[197]. Поэтому «непостоянным генералом» из пушкинской эпиграммы мог быть только М. Орлов; чем и мотивируется комическая обеспокоенность поэта по поводу того, каким же образом генерал собирается исполнять свой супружеский долг.

В публикуемых в новом академическом ПСС комментариях к стихотворению «Орлов с Истоминой в постеле…» В. Э. Вацуро также пришел к выводу о том, что адресатом эпиграммы был не Алексей, а Михаил Орлов. Однако ход доказательств исследователя отличается от того, который изложен в настоящей главе. Так, время написания стихотворения Вацуро переносит с 1817 года на 1818-й на том основании, что до конца 1817 года Е. И. Истомина жила «совершенно по-супружески» с В. В. Шереметевым и, следовательно, по мысли ученого, близость между ней и кем-либо из братьев Орловых возникнуть не могла[198].

Нам представляется, что нет никаких оснований утверждать (и на этом основании передатировать эпиграмму), что между Истоминой и Михаилом Орловым на самом деле имела место любовная связь, так или иначе затронутая в пушкинском стихотворении. Истомина упоминается здесь как пример женщины нестрогого поведения, поэтому в тексте эпиграммы она называется не своим именем Евдокия (Авдотья), а собирательным именем жриц любви, Лаисой. Никаких свидетельств об отношениях Истоминой с кем-либо из братьев Орловых в 1817 году или позже не существует. Что же касается взаимоотношений Истоминой с Шереметевым, то они не были настолько супружескими, чтобы сделать невозможной дуэль последнего с Завадовским. Скорее всего, стихотворение было рождено общей атмосферой «Арзамаса», в которой и произошло знакомство поэта с М. Орловым и где, по воспоминаниям M. Н. Лонгинова, существовало мнение о том, что «некоторая часть Орлова не соответствует его гигантскому сложению»[199]. В этой связи важно, что, как отметил В. Э. Вацуро, именно в мае — июне 1817-го имело место знакомство Пушкина с М. Орловым. Это обстоятельство и следует считать решающим при датировке стихотворения. Отметим, что как раз концом мая — началом июня 1817 года датирует создание стихотворения С. А. Соболевский. Сомневаться в датировке, предложенной Соболевским, означает ставить под вопрос и авторство Пушкина, поскольку других свидетельств, кроме Соболевского, в его пользу нет.

Возможно, не только борьбу М. Орлова с телесными наказаниями имел в виду Пушкин в письме Вяземскому от 2 января 1822 года, рассказывая о том, что «он ‹Орлов› делает палки сургучные, а палки в дивизии своей уничтожил» (XIII, 35). Упоминание о «палках», уничтоженных в дивизии, так же как размышления поэта о плешивой голове Орлова, которую почтенный генерал употребляет вместо микроскопического мужского члена, поскольку она «тверда», образуют контекст, в который Пушкин помещает известия о женитьбе М. Орлова.

В пушкинской поэзии весны 1821 года, в пору работы над «Гавриилиадой», образ «обритого рекрута Гименея», «пламенеющего священной страстью», ассоциативно связан с образом эрегированного члена. А то, что он готов «подойти под меру», вызывает дополнительные ассоциации с процедурой обрезания. Мотив «обрезания» встречается в стихотворении «Христос воскрес, моя Реввека», работа над которым велась буквально в те же дни, что и работа над посланием Давыдову: «А завтра к вере Моисея / За поцалуй я не робея / Готов, еврейка, приступить — / И даже то тебе вручить, / Чем можно верного еврея / От православных отличить» (II, 186). (Датировка ПСС — 12 апреля — II, 1095.)

Возможно, что за аффектированной заботой Пушкина о семейном благополучии генерала скрывалась ревность, поскольку существует точка зрения о том, что поэт был влюблен в Е. Н. Раевскую[200].

Женитьба М. Орлова активно и всерьез обсуждалась в декабристской среде. И. Д. Якушкин, специально приехавший в ноябре 1820 года в Каменку, чтобы уговорить генерала принять участие в Московском съезде Союза Благоденствия, считал, что именно женитьба Орлова на дочери генерала Раевского и стала основной причиной того, что генерал вышел из Тайного общества. При этом, утверждал Якушкин, у Орлова не хватило решительности прямо сказать об этом, и он нарочито резко выступил на Московском съезде. Его «решительные меры», включавшие в себя печатание фальшивых ассигнаций, заведомо не могли быть приняты другими заговорщиками. После недоуменной реакции сочленов Орлов объявил о своем выходе из Союза. В воспоминаниях Якушкин рассказывал, что добродушный генерал не смог до конца выдержать роль радикала перед делегатами и в последний день съезда косвенным образом извинился перед некоторыми из них[201].

Возможно, что, выступая перед членами Союза Благоденствия, Орлов на самом деле хотел оживить их действия и сделать их более оппозиционными, тем более что «ликвидаторов» на съезде хватало и помимо него; тем не менее даже близкие друзья оценили его поведение как двойственное, продиктованное не столько интересами дела, сколько желанием порвать с Тайным обществом накануне женитьбы. Так считал свойственник М. Орлова С. Г. Волконский, который в дни работы съезда находился в Москве и общался со многими делегатами. Именно от С. Г. Волконского информацию о съезде и о сложной роли Орлова в нем получил В. Л. Давыдов:

К‹нязь› Сергей Волконской, который ехал в Москву вместе с Генералом Орловым, но в собрании сем не находился, говорил мне по возвращении, что он заметил из речей Г-ла Орлова намерение его отдалиться от общества, даже способствовать к его уничтожению, что и было сделано. Каким именно способом, не знаю; но, как сказывал К. Волконской, Г-л Орлов нарочно делал такие нелепыя предложения, что никто их не принял: а что он сам сим воспользовавшись, отказался от участия в обществе и увлек за собою большую часть тут находящихся. После же сего Г-л Орлов более никакого участия в обществе не брал и не хотел брать, то есть с 1821-го года, как мне кажется[202].

В. Л. Давыдов и С. Г. Волконский не признали ликвидаторских решений Московского съезда, как не признали их многие офицеры штаба 2-й армии, находившейся в Тульчине. На их бурных собраниях рождалось Южное общество, и следующим важнейшим этапом его создания явились совещания Давыдова, Волконского и Пестеля на Киевской контрактовой ярмарке в начале февраля 1821 года.

С ноября 1820 года по конец февраля 1821 года Пушкин почти неотлучно находился при В. Л. Давыдове. В Каменке поэт присутствовал при обсуждении вопроса о том, было ли бы полезно учреждение в России тайного общества. Поэт с восторгом поддержал эту идею и очень расстроился, когда было объявлено, что это только шутка. Однако есть основания относиться к каменецкой дискуссии серьезно, поскольку споры в Москве на съезде были прямым ее продолжением с участием примерно того же круга лиц (Орлов, Якушкин, Охотников)[203].

На Киевских контрактах Пушкин также находился в постоянном общении с будущими заговорщиками, и в конце февраля 1821 года проехал через Тульчин, где в это время бушевали полемические страсти.

Конечно, определить, что конкретно было известно поэту о реорганизации Союза Благоденствия и о роли в этом Давыдова, невозможно. Но никогда в жизни Пушкин не находился от заговора на таком близком расстоянии. Закономерно, что именно в это время в декабристских кругах родилась, к счастью не воплощенная, мысль о принятии Пушкина в Тайное общество, что можно рассматривать как косвенное свидетельство того, что кое-что о заговоре Пушкин знал. Закономерно, что поручение принять Пушкина получил и не исполнил С. Г. Волконский[204], друг и родственник В. Л. Давыдова, вместе с последним руководивший Каменецкой управой.

Поэтическое послание декабристу дополняется также не отправленным адресату письмом Пушкина (см. выше), предположительно к Давыдову же. Письмо содержит в себе подробное описание начала греческого восстания и анализ структуры тайного общества Гетерии. Рассказывая об иерархическом разделении общества, Пушкин обращает внимание адресата своего письма на то, что его, общества, «основатели еще не известны…» (XIII, 24). Это обстоятельство указывало на глубоко конспиративный характер действий Гетерии. Именно таким образом, как конспиративную, разделенную на иерархические срезы, где «младшие» не знают «старших», хотело бы строить свою деятельность Южное общество, в отличие от деятельности Союза Благоденствия, организации просветительской и, по существу, не конспиративной. Пушкинское «мы» послания означало претензию на обладание некоторым «истинным», скрытым от профанов знанием, противопоставленным миру ложных ценностей не только «народов, желающих тишины», но и выбравшего «тишину» М. Орлова.

2

Первые строки послания определяют его важнейшую тему, которую можно охарактеризовать как несоответствие явно декларируемого действительным намерениям или возможностям декларирующего (лицемерие). Все упоминаемые в послании лица не соответствуют взятым на себя ролям: имеющий микроскопический член М. Орлов — женится, «бунтующий с горя» князь (А. Ипсиланти) — «безрук»; митрополит, «седой обжора», в Страстную неделю умирает «перед обедом».

Стихотворение включает в себя упоминание еще о двух персонажах, о государе и о Всевышнем: «…и твердо верю, / Что бог простит мои грехи, / Как государь мои стихи». Весной 1821 года, когда писалось послание, у Пушкина были большие сомнения в отношении «милосердия» государя: год с момента высылки поэта из Петербурга истекал, но никто не собирался возвращать его в столицу, вопреки обещанию императора. У Пушкина создалось впечатление, что в мае 1820 года, отправляя его из столицы под благовидным предлогом служебной командировки сроком не более года, император сознательно вводил в заблуждение и самого поэта, и общественное мнение; отсюда появившаяся весной 1821 года в пушкинском творчестве тема «хитрого Августа» и глубоко укорененное в сознании поэта с тех пор представление о «двоедушии» императора Александра. Письмо Н. И. Гнедичу, содержащее в себе эту поэтическую оценку императора и мотив «изгнания», было написано 24 марта 1821 года, то есть за две-три недели до создания послания Давыдову.

Итак, милосердие государя мнимое, лицемерное, поскольку последний не исполнил своего обещания и не вернул поэта в Петербург. Мнимой, следовательно, является вера в Пушкина и в Высшее милосердие, поскольку в него поэт верит так же, как в милосердие государя, то есть никак.

Возможно, что это двойное неверие, в Высшее милосердие и в милосердие царя, и определило характерное для послания совпадение политического и антиконфессионального дискурсов, отмеченное В. Паперным. Однако только ли обстоятельства жизни поэта весны 1821 года обеспечили это совпадение или прав был исследователь, увидевший здесь влияние идеологии Великой французской революции?

К ложному и лицемерному относится поведение самого автора: «Я стал умен, [я] лицемерю — / Пощусь, молюсь и твердо верю, / Что бог простит мои грехи, / Как государь мои стихи» (II, 178–179). Любопытно, что лицемерие фигурирует в стихах Пушкина как проявление ума. Трудно сказать, как много иронии в этом определении. Примерно в те же дни, когда писалось послание, 9 апреля 1821 года, Пушкин встречался с Пестелем, после чего записал в «Дневнике»: «умный человек во всем смысле этого слова» (XII, 303). Следовательно, значение слова «ум» «во всем смысле» именно весной 1821 года стало предметом размышлений Пушкина.

Можно предположить, что эти размышления были связаны с осмыслением трактата Гельвеция «Об уме». Страстная характеристика этого сочинения содержится в поздней статье поэта «Александр Радищев»:

Гримм, странствующий агент французской философии, в Лейбциге застал русских студентов за книгою о Разуме и привез Гельвецию известие, лестное для его тщеславия и радостное для всей братии. Теперь было бы для нас непонятно, каким образом холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любимцем молодых людей, пылких и чувствительных, если бы мы, по несчастию, не знали, как соблазнительны для развивающихся умов мысли и правила новые, отвергаемые законом и преданиями (XII, 31).

Среди исследователей статьи сложилось отношение к ней как к автобиографическому произведению; как об этом написал В. Э. Вацуро:

Некоторые ключевые эпизоды биографии Радищева проецированы Пушкиным на его собственную судьбу[205].

Увлечение Гельвецием, по мысли Пушкина, безусловно относится к числу ключевых эпизодов биографии Радищева. А об увлечении Гельвецием, которое имело место в пушкинской биографии, свидетельствует то, что слова, которые Пушкин отнес к Радищеву: «В нем все еще виден ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого афеизма», совпадали со словами из его собственного письма, предположительно П. А. Вяземскому: «Пишу пестрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма» (XIII, 92). Именно за это изложение доводов в пользу «чистого афеизма» в перлюстрированном письме он был сослан в Михайловское. Правда, произошло это тремя годами позже, но именно на 1821 год приходится пик интереса Пушкина к творчеству и личности Радищева[206], которого Вяземский назвал «маленьким Гельвецием»[207].

В России Гельвеций воспринимался как создатель этической системы, основанной не на религии, а на представлении о том, что человеку «выгодно» быть нравственным[208]. Не случайно Ю. М. Лотман называет гельвецианскую мораль этикой «разумного эгоизма»[209]. Цель человеческой жизни, считал Гельвеций, состоит в достижении удовольствий, в том числе чувственных. При этом этические построения Гельвеция можно назвать еще и теорией разумного оптимизма, поскольку они предполагали возможность достижения личного счастья, совмещаемого с общественной пользой.

Своей этикой философ привлекал старших современников поэта, чье идейное формирование закончилось до начала Революции и которые, как И. П. Пнин, например, полагали, что в основе общечеловеческой морали должен лежать отнюдь не только страх перед Всевышним:

Я хочу, чтоб ты ‹человек› был ‹…› добрым человеком потому, что так велит природа, разум и бог, что порядок, общее благоустройство света, которого ты часть составляешь, того от тебя требуют[210].

Для тех же, чье мировоззрение сложилось под влиянием войн и революций начала XIX века, Гельвеций был чужд. К последним определенно относился К. Н. Батюшков:

Признаемся, — писал он в статье «Нечто о морали, основанной на философии и религии» (1815), — что смертному нужна мораль, основанная на небесном откровении, ибо она единственно может быть полезна во все времена и при всех случаях: она есть щит и копье доброго человека, которые не ржавеют от времени ‹…› Другие светские моралисты повторяли одни и те же мысли, или (например, Гельвеций) давали им обширнейшее распространение, но вечно ложное[211].

На раннем, просветительском этапе дворянского освободительного движения, хронологически совпадающем с периодом деятельности Союза Благоденствия (1818–1821), Гельвеций привлекал молодых радикалов своим утверждением возможности совместить борьбу за свободу общества с достижением личного счастья. Можно считать, что эти воззрения ушли из общества вместе с оптимизмом Просвещения, но в самом начале 1820-х годов интерес к Гельвецию сохранялся, хотя и доживал последние дни. Об этом вспоминал И. В. Киреевский в письме А. И. Кошелеву, датированном 1832 годом:

О Гельвеции, я думаю, я был бы такого же мнения, как и ты, если бы прочел его теперь. Но лет десять назад он произвел на меня совсем другое действие. Признаюсь тебе, что тогда он казался мне не только отчетливым, ясным, простонародно-убедительным, но даже нравственным, несмотря на проповедование эгоизма. Эгоизм этот казался мне только неточным словом, потому что под ним могли разуметься и патриотизм, и любовь к человечеству, и все добродетели. К тому же мысль, что добродетель для нас не только долг, но еще счастье, казалась мне отменно убедительною в пользу Гельвеция. К тому же пример его собственной жизни противоречил упрекам в безнравственности[212].

Среди тех, с кем Пушкин активно общался в 1821 году и чье влияние на поэта было значительно, особенным пристрастием к Гельвецию отличался «первый декабрист» В. Ф. Раевский. В своем полемическом «Рассуждении о рабстве крестьян», написанном не позднее февраля 1822 года, он ссылается на Гельвеция:

Весьма справедливо сказал Гельвеций, что дворяне есть класс народа, присвоивший себе право на праздность, но дворяне наши, позволяющие себе все ‹…› есть класс самый невежествующий и развращеннейший в народах Европы[213].

При том, что комментаторы этого сочинения, Е. П. Федосеева и А. А. Брегман, считают высказывание Раевского о Гельвеции прямой цитатой из трактата последнего «Об уме»[214], это не совсем так. Раевский не цитирует Гельвеция, а перефразирует его рассуждения «о праздности», придавая им оттенок политического радикализма, которого они были лишены в оригинале.

Раевский был постоянным собеседником Пушкина в 1821 году. Можно определенно утверждать, что антидворянский пафос пушкинских высказываний этого времени, в целом не свойственный ни Пушкину, ни другим его собеседникам этого времени из числа радикалов, был определен Раевским.

Пестель не был сторонником гельвецианской морали; во-первых и в-главных, ему был чужд ее демократический пафос. Ему был ближе Руссо, считавший, что выразителем «общей воли» является не арифметическое большинство граждан, а некое мудрое и авторитетное меньшинство. Специальный раздел «Русской правды» посвящен «Разделению членов общества на повелевающих и повинующихся»[215]. Кроме того, оставляя в стороне сложный вопрос о том, был или не был атеистом сам Пестель, отметим, что в «Русской правде» определено: «Обязанности, на человека от Бога посредством веры наложенные, суть первейшие и непременнейшие»[216]. Еслидобавить к этому убеждение Пестеля в том, что борьба, которой он посвятил свою жизнь, потребует аскезы и жертв как от него самого, так и от тех, кто доверился ему, станет понятно, что чувственный оптимизм Гельвеция был противоположен его мировоззрению. При этом, поскольку основанием своей материалистической этики Гельвеций считал «знание ума», а источником страстей и заблуждений — «знание сердца», можно предположить, что отдающее парадоксом высказывание Пестеля, так поразившее Пушкина во время беседы с ним, что он записал его в «Дневник»: «Сердцем я материалист, но мой разум этому противится» (XII, 303, ориг. по франц., пер. на с. 486), полемически направлено против Гельвеция.

Комментаторы нового академического собрания сочинения Пушкина усмотрели связь между приведенным выше пестелевским афоризмом и строкой из стихотворения Пушкина «Безверие»: «Ум ищет божества, а сердце не находит» (I, 243). К сожалению, комментаторы не привели источников этого знаменательного для Пушкина — оно было прочитано им на выпускном экзамене в Лицее — стихотворения. Между тем один весьма вероятный источник пушкинских размышлений о вере и бессмертии души и о том противоречии, которое возникает при осмыслении этих проблем между разумом и сердцем, нам бы хотелось назвать: это трактат А. Н. Радищева «О человеке, о его смертности и бессмертии». Именно здесь Радищев последовательно проводит мысль о том, что полная вера в Бога и в бессмертие души возможна только в том случае, если разум человеческий согласен в этом отношении с сердцем:

Итак, для убеждения о бессмертии человека нужны чувственные и, так сказать, сердечные доводы, и тогда, уверив в истине сей разум и сердце, уверение в ней тем будет сильнее[217].

Именно в последовательном разделении «знания ума» (рациональное постижение) и «знания сердца» (интуитивное постижение) Радищев более всего проявляет себя как ученик Гельвеция. Последний не только решительно противопоставляет «ум» и «сердце», но и утверждает, что «если ‹…› некоторые из моих принципов не будут соответствовать общему благу, то это будет ошибка моего ума, а не сердца»[218].

Трактат «О человеке» был напечатан во второй и третьей частях «Собрания оставшихся сочинений покойного А. Н. Радищева» (М., 1807–1811). О том, что в лицейские годы Пушкин был знаком с этим изданием, можно судить по тому, что пушкинское поэтическое подражание Радищеву — поэма «Бова» — написано в 1814 году. Одноименное стихотворение Радищева опубликовано в первой части (М., 1809) упомянутого собрания сочинений. В каталоге библиотеки Пушкина издание значится под № 309[219].

Конечно, в лицейские годы разделение «ума» и «сердца», характерное для стихотворения «Безверие», не обязательно было связано с философской системой Гельвеция, однако в апреле 1821 года отдающее парадоксом высказывание Пестеля «Сердцем я материалист, но мой разум этому противится», весьма вероятно, было воспринято Пушкиным в рамках философской системы Гельвеция через призму трактата Радищева «О человеке».

В послании Давыдову пародийно присутствует разделение рационального и чувственного восприятий. При этом роль «сердца» играет «ненабожный желудок» автора.

Послание характерно еще и выражением того оптимизма в возможности сочетания личного счастья («Мы счастьем насладимся») с общим благом, который отличал французского философа и который скоро перестанет быть характерным для Пушкина.

Гельвеций определял ум так:

результат способности мыслить (и в этом смысле ум есть лишь совокупность мыслей человека), или ‹…› как самая способность мыслить[220].

Это определение не слишком специфично само по себе, если не принимать во внимание того, что особенностью философской системы Гельвеция является феноменологическое отождествление «суждения» с «ощущением»:

Но, скажут мне, каким образом до сих пор предполагалась в нас способность суждения, отличная от способности ощущения? Это предположение, отвечу я, основывалось на воображаемой невозможности объяснить иным путем некоторые заблуждения ума ‹…› нет такого ложного суждения, которое не было бы следствием или наших страстей или нашего невежества[221].

Таким образом, ум «во всем смысле», или, по определению Гельвеция, «правильный ум», — это ум, свободный от «всех страстей, которые искажают нашу способность к суждению»[222]. По мысли Гельвеция, людей, в полной степени обладающих «правильным умом», почти нет, потому что для этого «нужно было бы всегда иметь в памяти идеи, знание которых давало бы нам знание всех человеческих истин, а для этого нужно было бы знать все»[223]. И, возможно, потому, что Пестель поразил Пушкина всеобъемлющим характером своих знаний («мы имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч.»), поэт определил ум декабриста не только как полный «во всем смысле», но и как «один из самых оригинальных».

Природа ума, которым стал умен Пушкин, сказав о себе «Я стал умен, я лицемерю», очевидно, другая. После слова «лицемерю» Пушкин поставил тире, что в пушкинской оригинальной пунктуации часто функционально соответствует современному двоеточию, если не запятой. Следовательно, пост, молитва и твердая вера в милость Всевышнего и государя, по мысли Пушкина, и являются выражением лицемерия и «ума» одновременно. По классификации Гельвеция различных типов ума, умом, сочетающимся с лицемерием, считается «практический ум», одна из особенностей которого «есть умение пользоваться тщеславием ближнего для достижения своих целей»[224].

«Практичное» поведение автора входит в противоречие с ощущениями просветительского дуэта из «гордого рассудка» и «ненабожного желудка». Они отказываются следовать лицемерной набожности автора. Чудо евхаристии представляется невозможным, потому что плохое вино («с водой молдавское вино») никак не может претвориться в «кровь Христову».

Гельвеций, безусловно, один из самых антиклерикальных авторов Старого Режима, но степень его атеизма не следует преувеличивать (о чем ниже), как и степень влияния на идеологические представления Великой французской революции эпохи Террора. Не случайно с резким осуждением памяти Гельвеция 5 декабря 1792 года выступил Робеспьер:

Лишь двое, на мой взгляд, достойны нашего признания — Брут и Ж. — Ж. Руссо. Мирабо должен пасть. Гельвеций также должен пасть. Гельвеций был интриганом, презренным остроумцем, человеком безнравственным. Он был одним из самых жестоких гонителей славного Ж. — Ж. Руссо, того, кто более всех достоин наших почестей. Если бы Гельвеций жил в наши дни, не думайте, что он бы примкнул к тем, кто защищает свободу. Он пополнил бы собой толпу интриганов-остроумцев, от которых страдает ныне наше отечество[225].

Пестель вполне мог бы подписаться под этими словами.

Здесь мы подходим к вопросу о границах распространения гельвецианской морали; революционные эпохи с их культом самопожертвования и утверждением приоритета общественного над личным были ей противопоказаны.

Важно отметить также, что антиклерикализм философа — это вовсе не безбожие. Как он сам писал, отводя от себя подобные упреки, «нигде в предлагаемой книге я не отрицал троицы, божественности Иисуса, бессмертия души, воскресения мертвых»[226]. Конечно, религиозность Гельвеция почти не подразумевает вмешательства Всевышнего в земные дела, поэтому всякое личное отношение к Нему бессмысленно и алогично. Пушкинское отношение к Всевышнему более пристрастно, он подвергает сомнению Его милосердие, но не отрицает Его вмешательства в собственную жизнь.

Послание Давыдову, при всей насыщенности стихотворения конфессиональной тематикой, не дает достаточного основания для исследовательской реконструкции религиозного кредо поэта. Больше для этого подходит роковое письмо Пушкина Вяземскому (?), приблизительно датируемое апрелем — маем 1824 года. Приведем еще один отрывок:

Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, qu’ il ne peut exister d’être intelligent Créateur et régulateur ‹что не может быть существа разумного Творца и регулятора (франц.)›, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная (XIII, 92).

Итак, только весной 1824 года вера в отсутствие Творца и регулятора, а также неверие в бессмертие души будут представляться Пушкину «более всего правдоподобными». Весной 1821 года это было еще не так, и вера в Творца и регулятора еще сохранялась. В послании Давыдову она выражалась в религиозном либертинаже, характерном для предреволюционной идеологии и резко отвергаемом Революцией.

3

В третьей, заключительной строфе послания Пушкин формулирует свое представление о позитивных ценностях.

В 1824 году в известном письме, в котором поэт признавался в том, что «берет уроки чистого афеизма», Пушкин определил афеизм как систему, не признающую Творца и бессмертие души (XIII, 92). Но это то, от чего поэт был, возможно, готов отказаться только в 1824 году. Весной 1821 года вера в бессмертие души и в Творца сомнению не подвергалась, но черты конфессионального безразличия, в соответствии с исповедью деиста из «Войны богов», имели место.

О «Войне богов» как об источнике «Гавриилиады», писавшейся одновременно с посланием Давыдову, известно давно[227]. Пассивному и аморфному «общему кругу» первой строфы здесь противопоставлено некое деятельное и сплоченное «мы»:

Но нет! — мы счастьем насладимся,

Кровавой чаш‹ей› причастимся (III, 179).

Наиболее дистанцированно и резко оно противостоит «народам», которые «тишины хотят» (III, 179). Помимо самого автора и адресата послания, «мы» включает и «его милого брата», Александра Львовича Давыдова. Последнее обстоятельство лишает вышеупомянутое противопоставление чрезмерной политической остроты и придает ему черты поэтической условности, мягко говоря, поскольку А. Л. Давыдов был фигурой комической и его отношения с Пушкиным не имели того дружеского характера, который соответствовал отношениям Пушкина с его младшим братом.

Наблюдательный современник вспоминал:

Тут же я познакомился с двумя Давыдовыми, родными братьями по матери генерала 12-го года, H. Н. Раевского. Судя по наружным приемам, эти два брата Давыдовы ничего не имели между собою общего: Александр Львович отличался изысканностью маркиза, Василий щеголял каким-то особым приемом простолюдина; но каждый обошелся со мною приветливо. Давыдовы, как и Орлов ‹Федор›, ожидая возвращения Михаила Федоровича, жили в его доме… Все они дружески общались с Пушкиным; но выражение приязни Александра Львовича сбивалось на покровительство, что, как мне казалось, весьма не нравилось Пушкину[228].

Отметим между тем, что «изысканность маркиза», как называл современник А. Л. Давыдова, делала собрания с его участием похожими не на заседания Конвента, а на салоны эпохи Старого Режима. В недалеком будущем жена А. Л. Давыдова станет адресатом двух весьма злых эпиграмм, а сам Давыдов будет ассоциироваться в пушкинском сознании с Фальстафом, образом травестийным.

Травестийна вся сцена «[другой] евхаристии», когда «милый брат» надевает «демократический халат» и наполняет чашу «Беспенной мерзлою струей». Конечно, халат появляется в послании не случайно, а как реминисценция из стихотворения П. А. Вяземского «Прощание с халатом» (1817), на что указал Б. М. Гаспаров[229]. При том, что облачение в халат у Вяземского имеет несколько иное значение, чем в пушкинском послании Давыдову (у Вяземского это облачение, в котором он пишет стихи), есть много общего в понимании того, что есть халат сам по себе. И у Вяземского, и у Пушкина это одежда, отличная от модной, носимой в свете, одежда освобождения от условностей и лжи. «На поприще обычаев и мод, / Где прихоть — царь тиранит свой народ, / Кто не вилял? ‹…›»[230] Это признание сродни признанию Пушкина в лицемерии. Таким образом, и у Вяземского, и у Пушкина надевание халата означает переход от лицемерия к истинным чувствам.

Переодевание — чрезвычайно важный мотив пушкинского поведения весны 1821 года. Как вспоминали кишиневские старожилы:

Пушкин… очень часто стал появляться в самых разнообразных и оригинальных костюмах. То, бывало, появляется он в костюме турка, в широчайших шароварах, в сандалиях и с феской на голове, важно покуривая трубку, то появится греком, евреем, цыганом[231];

или:

Бывало Пушкин часто гулял в городском саду. Но всякий раз он переодевался в разные костюмы… Серб или молдаван. В другой раз смотришь — уже Пушкин турок, уже Пушкин жид, так и разговаривает как жид…[232]

Переодевание в национальный костюм — это для Пушкина средство своеобразного вживания в природу того народа, костюм которого он надевал, своего рода культурное путешествие. Это также проявление «байронизма», поскольку Байрон был известен в Европе не только своим интересом к Востоку, но и портретом в албанском национальном костюме. В начале греческого восстания вся Европа обсуждала шлем в древнегреческом стиле, который заказал себе английский поэт. Явление «Байрона» вообще ассоциировалось у Пушкина со своеобразным маскарадом, как он писал в своей статье «О драмах Байрона» в 1827 году:

Он создал себя вторично, то под чалмою ренегата, то в плаще корсара, то гяуром, издыхающим под схимиею… (XI, 51).

И если в августе — сентябре 1820 года, когда создавалось стихотворение «Погасло дневное светило…», в позднейшей публикации определенное Пушкиным как «подражание Байрону», еще нельзя было говорить о серьезном знакомстве Пушкина с творчеством Байрона, то в марте 1821 года это можно было определенно утверждать. Как показало исследование В. Д. Рака, к этому времени, а именно между серединой октября 1820 года и февралем 1821 года, до Пушкина дошли сочинения английского поэта во французских переводах, изданные А. Пишо и Э. де Салем[233]. В конце марта 1821 года в письме А. А. Дельвигу Пушкин пишет другу: «Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая — твой истинный удел», — и добавляет: «Умертви в себе ветхого человека» (XIII, 26). Переодевание и стало своего рода «умертвлением ветхого человека».

Интерес к восточным культурам определил интерес Пушкина к восточным религиям, исламу и иудаизму. Это тоже своего рода байронизм, но не менее того результат первого непосредственного знакомства Пушкина с евреями и мусульманами, поскольку Кишинев и Крым, соответственно, были местами их компактного проживания.

При этом утверждение определенного равноправия мировых монотеистических религий — важнейший тезис произведения, которое было весьма актуально для Пушкина весной 1821 года; мы имеем в виду «Войну богов» Парни. Именно поэма Парни включает в себя историю о том, как шесть праведников разных конфессий — магометанин, иудей, лютеранин, квакер, католик и деист — оказываются перед воротами рая, в котором каждый из них находит себе «уголок»[234]. Примечательна исповедь деиста:

— Mais cependant quelle fut ta croyance?

— L’âme immortelle, un Dieu qui recompense

Et qui punit; rien de plus

(— И все же, какова была твоя вера?

— Бессмертная душа, Бог, что воздает

И карает, а более — ничего)[235]

Стихотворение также содержит неотмеченную цитату из Парни; так, строка послания «сын птички и Марии» есть автоцитата из «Гавриилиады» и одновременно реминисценция из «Войны богов»: «Fils d’un pigeon, nourri dans une êtable…» («Сын голубя, вскормленный в яслях…»)[236].

Поэма Парни включает в себя и описание таинства евхаристии в пародийном ключе:

Bois maintenant; et n’en crois pas tes yeux,

Car ce vin-là… — Le Falerne vaut mieux

— C’est cependant un Dieu que tu digères…

(Пей теперь и не верь своим глазам,

Ибо это вино… — Фалернское получше.

— Однако, ты Бога поглощаешь…)[237]

Отличительная особенность евхаристии, по Парни, как и у Пушкина, — плохое вино.

В «Войне богов» есть и явно выраженный политический аспект, и к этому произведению может восходить образ «народов» из послания Давыдову, любящих тишину и ярмо больше, чем свободу:

Mais ces valets, bénissant l’esclavage,

Vexés, battus, ne regiment jamais…

(Но эти слуги, благословляя рабство,

Притесняемые, битые, никогда не противятся…)[238]

Актуальность поэмы Парни для Пушкина весной 1821 года очевидна. При этом, вопреки отмеченному сходству, идеологически позиции Пушкина и Парни не тождественны, и отношение Пушкина к Всевышнему значительно более личное, чем дистанцированный от Творца деизм Парни.

Об этом, как нам представляется, свидетельствуют случаи «скандального» поведения Пушкина в Страстную неделю 1821 года. Так, И. П. Липранди вспоминал:

Попугая в стоявшей клетке на балконе ‹Инзова› Пушкин выучил одному бранному молдаванскому слову. ‹…› В день Пасхи 1821 года преосвященный Димитрий (Сулима) был у генерала ‹…› Димитрий подошел к клетке и что-то произнес попугаю, а тот встретил его помянутым словом, повторяя его и хохоча. Когда Инзов проводил преосвященного, то ‹…› с свойственной ему улыбкой и обыкновенным тихим голосом своим сказал Пушкину «Какой ты шалун! преосвященный догадался, что это твой урок». Тем все и кончилось[239].

А вот свидетельство о поведении Пушкина в церкви:

Митрополит часто приезжал с Инзовым на богослужение. Инзов стоит впереди, возле клироса, а Пушкин сзади, чтобы Инзов не видел его. А он станет, бывало, на колени, бьет поклоны, — а между тем делает гримасы знакомым дамам, улыбается или машет пальцем возле носа, как будто за что-нибудь журит и предостерегает[240].

К Страстной неделе 1821 года относится и такой эпизод:

Раз, в страстную пятницу, входит дядя (арх. Ириней) в комнату Пушкина, а он сидит и что-то читает. — Чем это вы занимаетесь? — Читаю, говорит, историю одной статуи. Дядя посмотрел на книгу, а это было евангелие… Как вы смеете это говорить? Вы безбожник. Я на вас сейчас бумагу подам[241].

Случаи, которые мы привели выше, конечно, не свидетельствуют о том, что весной 1821 года конфессиональное сознание Пушкина находилось за пределами веры или тяготело к спокойному и отстраненному отношению к Творцу, характерному для деизма. Отношение Пушкина к Всевышнему — это личная обида, определенная тем, что Творец оставил его, тем более страстная, что поэт претендует на личные взаимоотношения с Творцом. Поэтому выражение неверия в милосердие Божие, выраженное в послании Давыдову, не столько кощунство, сколько богоборчество, сродни поведению ребенка, стремящегося привлечь внимание взрослого плохим поведением.

4

Послание Давыдову необходимо воспринимать и комментировать в контексте пушкинского публичного поведения весны 1821 года; отмеченная выше особенность стихотворения — сочетание религиозного и политического вольномыслия — сильнее и прежде всего проявилась именно в поведении.

В марте — мае 1821 года Пушкин посылает в Петербург Карамзину свое стихотворение «Кинжал». Историк был гарантом договоренности, в соответствии с которой император обязывался вернуть поэта в Петербург в течение года, а поэт обещал не писать ничего против правительства не менее двух лет. И вот, на исходе года, когда уже становилось ясным, что император не выполнил своего обещания, поэт совершает поступок, который символизирует то, что и он считает себя свободным от своего обязательства. В 1825 году, добиваясь прекращения Михайловской ссылки, Пушкин писал Жуковскому:

Я обещал Н‹иколаю› М‹ихайловичу› ‹Карамзину› два года ничего не писать противу правительства и не писал. Кинжал не против правительства писан, и хоть стихи и не совсем чисты в отношении слога, но намерение в них безгрешно (XIII, 167).

Конечно, у Пушкина были серьезные основания утверждать, что смысл стихотворения, определяемый творческим «намерением» автора, не сводится к выражению политического радикализма, но правда и то, что в контексте пушкинского публичного поведения весны 1821 года стихотворение выглядело как вызывающе революционное[242].

Если до конца марта 1821 года оппозиция Пушкина по отношению к «порядку вещей» не имела ярко выраженного публичного характера, то с конца марта 1821 года она этот характер приобрела, напоминая то «площадное вольнодумство», в котором А. И. Тургенев винил поэта в последние месяцы его петербургской жизни.

Именно к весне 1821 года относится донесение секретных агентов о том, что «Пушкин ругает публично и даже в кофейных домах не только военное начальство, но даже и правительство»[243]. Кишиневский собеседник поэта П. И. Долгоруков оставил свидетельство о, пожалуй, самом радикальном выражении «площадного вольнодумства» Пушкина, сделанном поэтом среди кишиневских чиновников, за столом у И. Н. Инзова: «На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли»[244]. Несомненно, такого рода высказывания (хотя мы и не утверждаем, что именно это) заставили современников приписать Пушкину авторство следующего четверостишия: «Мы добрых граждан позабавим / И у позорного столпа / Кишкой последнего попа / Последнего царя удавим» (II, 488), которое, как определенно доказал В. Д. Рак[245], Пушкину не принадлежало.

Поступки поэта публика приравнивала к его творчеству. Более того, весной 1821 года реакция на поступки поэта опережала реакцию публики на его произведения, поскольку широкий круг русских читателей начала двадцатых годов мог судить об оппозиционном настроении поэта (особенно в конфессиональной сфере) исключительно по его поступкам. Дело в том, что вольнолюбивые его произведения («Кинжал», «Вольность», «Деревня», эпиграммы, дружеские послания) были известны относительно узкому кругу лиц, тогда как экстравагантные поступки сразу становились достоянием самой широкой публики. Пав. П. Вяземский вспоминал:

Сведения о каждом его ‹Пушкина› шаге сообщались во все концы России. Пушкин так умел обставить все свои выходки, что на первых порах самые лучшие его друзья приходили в ужас и распускали вести под этим первым впечатлением. Нет сомнения, что Пушкин производил и смолоду впечатление на всю Россию не одним своим поэтическим талантом. Его выходки много содействовали его популярности, и самая загадочность его характера обращала внимание на человека, от которого всегда можно было ожидать неожиданное[246].

Важнейшим средством самовыражения Пушкина этого периода стала переписка, своеобразный синтез творчества и поведения. Именно здесь тема изгнания получила наиболее «кощунственное» выражение. Так, в письме А. И. Тургеневу от 7 мая 1821 года, в котором содержится просьба вернуть его из ссылки, поэт называет Кишинев островом Пафмосом, а себя самого — пишущим «сочинение во вкусе Апокалипсиса», имея в виду «Гавриилиаду». При этом поэту важно подчеркнуть и то, что он, подобно Иоанну, сослан, и то, что и на него, как на Иоанна, снизошел Святой Дух.

А о том, что его при написании «Гавриилиады» «Всевышний осенил Своей небесной благодатью» (2, 203), поэт говорит в стихотворном наброске «Вот Муза, резвая болтунья…», который, по атрибуции С. М. Бонди, есть черновик послания Вяземскому при посылке «Гавриилиады» и также датируется маем 1821 года (II, 1099).

Именно весной 1821 года, в ту пору, когда поведение поэта носит характер шокирующего современников кощунства, поэтическое вдохновение сравнивается с «огнем небесным» (2, 183). Нам представляется, что это не просто кощунство; протест, выражаемый поведением Пушкина, далеко выходил за политические рамки и носил богоборческий характер, не случайно временем для него были выбраны Страстная неделя и Пасха. Осознание того, что он обманут и обречен жить в Кишиневе, вместо того чтобы быть возвращенным в Петербург, заставили Пушкина вести себя столь вызывающим образом. Весной 1820 года тактика вызова привела к тому, что Пушкин сумел защитить свое доброе имя от инсинуаций. Но тогда объектом его действий были только «земные власти». Теперь же, весной 1821 года, недовольство судьбой столь велико, что Пушкин бросает вызов и «небесному царю». И это мало похоже на афеизм или на ритуальное пасхальное кощунство, это поведение человека, ощущавшего с Всевышним свою связь и осмелившегося напомнить Ему о Его неправоте. Если не генетически, то типологически такое поведение сродни поведению Иова.

Публичное поведение поэта во многих случаях стало важнейшим контекстом, определившим восприятие его произведений читающей публикой. Что же касается внелитературной среды, то здесь публичное поведение поэта приобрело самостоятельное эстетическое значение. Возможно, что таким образом оказывались задействованными представления о профетической роли поэта, сложившиеся в русском обществе[247]. Так провинциальный, военный в силу своего пограничного положения, лишенный всякой литературной жизни Кишинев признал за Пушкиным право вести себя так, как он себя вел, потому что, с точки зрения провинциальной публики, так и должен был себя вести настоящий поэт.

Обритый после болезни, Пушкин носил ермолку. Славный стихами, страшный дерзостью и эпиграммами, своевольный, непослушный, и еще в ермолке — он производил фурор. Пушкин был предметом любопытства и рассказов на юге и по всей России[248].

Что же касается самого Пушкина, то он, формируя доступными ему средствами биографический контекст своих произведений, пытался определять их восприятие.

Это и есть в чистом виде интересующий нас автобиографизм.

5

В творческой истории послания В. Л. Давыдову одним из нерешенных вопросов является вопрос о том, почему стихотворение не было отправлено адресату. Это невозможно объяснить незаконченным характером послания, оно вполне закончено.

Вероятно, что-то развело или даже поссорило поэта с В. Л. Давыдовым; по крайней мере, биография поэта не содержит в себе следов дружбы с декабристом после марта 1821 года.

Поводов к возможному охлаждению могло быть несколько, и прежде всего злые эпиграммы, которые Пушкин написал на брата Давыдова, А. Л., и на жену последнего, А. А. Давыдову. Но могли быть и другие причины; о том, что в отношениях поэта с декабристом имели место серьезные разногласия, свидетельствовал И. И. Горбачевский: «Его ‹Пушкина› прогнал от себя Давыдов»[249]. С Пушкиным Горбачевский знаком не был, но В. Л. Давыдова по сибирской каторге и жизни на поселении знал хорошо.

Добавим от себя еще одну вероятную причину расхождений Пушкина с В. Л. Давыдовым. Радикализм Пушкина 1821 года мог восприниматься им не как патриотическое чувство, а как выражение личной обиды на императора за ссылку. И конечно, экстравагантное поведение кощунствующего поэта никак не вписывалось в рамки коллективного поведения декабристов, в особенности тогда, когда просветительские установки сменились конспиративными.

Отметим, что стихотворение писалось уже в то время, когда благодушные дискуссии Союза Благоденствия отходили в прошлое. В. Л. Давыдов был исключительной фигурой в пушкинском окружении именно потому, что он являлся деятельным сторонником конспирации. Как конспиратор, он противостоял другим радикалам, знакомым Пушкина, составившим Кишиневский кружок Союза Благоденствия, — М. Орлову, В. Раевскому, К. Охотникову. Кишиневские декабристы и в 1821–1822 годах продолжали действовать в рамках принципов Союза Благоденствия, сохранив в своем поведении просветительский и относительно открытый характер политического самовыражения. Но для конспираторов из Южного общества экстравагантный либертинаж Пушкина был опасен и чужд.

Идейная проблематика стихотворения Пушкина «Кинжал»

Репутация самого революционного произведения Пушкина укрепилась за стихотворением «Кинжал» как в оценках исследователей[250], так и в отзывах современников. Первым стихотворением, проникнутым «суровым якобинством и глубокой ненавистью к существующему строю», назвал «Кинжал» А. Мицкевич[251]. Английский путешественник Томас Рэйкс, беседовавший с Пушкиным в 1829–1830 годах, определил «Кинжал» как «стихотворение, которое при существующих обстоятельствах ни один деспотический государь не мог бы никогда забыть или простить»[252]. Французский писатель и журналист Ж. Ф. Ансело, впервые обнародовавший стихотворение (в прозаическом переводе на французский язык)[253], охарактеризовал «Кинжал» как стихотворение, «которое отличается „республиканским фанатизмом“ и может служить примером тех идей, которые бродят в умах русской молодежи. Эти идеи ‹…› „могли бы привести к преступлению целое поколение“, если бы не „мудрость монарха“»[254].

Декабрист И. Д. Якушкин, говоря о вольнолюбивых стихотворениях Пушкина, в том числе о «Кинжале», свидетельствовал, что «не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть»[255]. Вопрос о популярности стихотворения среди членов Южного общества был уже неоднократно затронут в различных исследованиях[256].

Для всех, кто отзывался о «Кинжале», характерно понимание стихотворения как крайне радикального и антиправительственного. Не оспаривая эту точку зрения, заметим, что она противоречит оценке «Кинжала», данной самим Пушкиным в письме к В. А. Жуковскому в 20-х числах апреля 1825 года:

Я обещал Н‹иколаю› М‹ихайловичу›‹Карамзину› два года ничего не писать противу правительства и не писал. Кинжал не против правительства писан, и хоть стихи не совсем чисты в отношении слога, но намерение в них безгрешно (XIII, 167).

Находясь в Михайловской ссылке и добиваясь смягчения своей судьбы, Пушкин был заинтересован в том, чтобы у правительства ослабло впечатление о его политической оппозиционности. Тогда как в 1821 году, в момент написания стихотворения, в ином политическом контексте вполне могли возникнуть основания для истолкования стихотворения в радикально-политическом ключе. Важно другое: определенные основания утверждать, что «Кинжал» «не против правительства писан», у Пушкина были, и если поэт мог рассчитывать на наивность перлюстраторов письма, то рассчитывать на наивность H. М. Карамзина, которому Пушкин послал стихотворение[257], не приходилось. (Как отмечено выше, восприятие современниками «Кинжала» как ультрареволюционного произведения во многом определялось контекстом пушкинского публичного поведения весны 1821 года; подробнее см. в главе «Исторический фон послания Пушкина В. Л. Давыдову» наст. изд.)

Действительно, о том, что отношение к стихотворению как исключительно «республиканскому», проникнутому «суровым якобинским духом», неправомерно, свидетельствуют сложность и неоднородность идейных позиций героев «Кинжала». Так, если «Брут вольнолюбивый» — республиканец, убивающий Цезаря за то, что тот унизил республику («Во прахе Рим — сенат»)[258], то Шарлотта Корде, «дева Эвменида», убивает республиканца, якобинца Марата. Что же касается мотивов, по которым член йенского буршеншафта (националистической студенческой организации) Карл Занд убил русского политического агента в Германии А. Коцебу, то они лежат в совсем другой идеологической плоскости, чем мотивы убийств, осуществленных Брутом и Ш. Корде. Все три «тираноубийства» сходны, однако, в том отношении, что восстанавливают традиционный порядок, а не нарушают его.

Таким образом, вопрос о том, какие убеждения объединяют героев стихотворения, остается открытым. Ответить на него и означает определить идейный смысл стихотворения и приблизиться к пониманию того, почему сам Пушкин, вопреки мнению своих комментаторов, считал, что «Кинжал» «не против правительства писан».

Репутацию стихотворения как крайне радикального определила не столько идеология его героев, сколько их общее действие — политическое убийство. Складывается впечатление, что Пушкин здесь последовательно оправдывает политическое убийство и что тем самым «Кинжал» идейно противостоит как написанной до него оде «Вольность», так и созданной потом драме «Борис Годунов», где политическое убийство не менее последовательно осуждается.

Для того чтобы прояснить то место, которое занимает «Кинжал» в эволюции политического мировоззрения Пушкина, необходимо выяснить, что же все-таки — если не единство мировоззрения — объединяет героев стихотворения. При этом естественно предположить, что в своем выборе Пушкин исходил прежде всего из двух соображений: во-первых, из «репутации» героев; во-вторых, из конкретно-исторического содержания их поступков (по античным и другим историческим источникам).

Наиболее естественным представляется выбор Брута. Этот образ имел длительную традицию бытования в русской и мировой литературе[259]. Причем в России «всплески» интереса к образу Брута приходятся на самые напряженные моменты истории — на начало XIX века, как рефлексия на убийство Павла I[260], и на первую половину 1820-х годов, когда среди декабристов активно муссировался вопрос о цареубийстве[261].

С образом Брута ассоциировались как определенная система политических взглядов, так и некоторая мораль и модель поведения[262]. Для А. Коцебу, отождествившего убийц Павла I с убийцами Цезаря[263], большее значение имела та система исторических жестов, которую можно определить как поведение Брута, так как, хотя цареубийцам 11 марта и приписывали намерение ограничить самодержавие, речи о республике все-таки не было[264]. Для декабристов, по-видимому, радикализм политических взглядов Брута предполагал и крайность его поступков, однако существовала точка зрения, противопоставлявшая мораль Брута его политическим убеждениям. Так относились к Бруту его политические противники, например Антоний, для которого Брут был воплощением добродетели. Плутарх, автор «Жизнеописания Брута», говорил об этом следующим образом:

Тот, о котором мы пишем, соединив нравственные достоинства с полученным им воспитанием и философским образованием и оживив свою серьезную и спокойную природу энергией в практических делах, удовлетворял, можно сказать, всем требованиям добродетельности, так что даже те, кто враждовал с ним из-за участия его в заговоре против Цезаря, все, что могло казаться благородным в этом деле, приписывали ему, все же внушающее отвращение относили за счет Кассия[265].

Как образец морали изображал Брута Шекспир в драме «Юлий Цезарь». Подобное отношение к Бруту было характерно для переводчика Шекспира на французский язык — Летурнера. Это важно, так как предисловие Летурнера к французскому изданию «Юлия Цезаря» сочувственно цитировал H. М. Карамзин, первый переводчик драмы на русский язык:

Характер Брутов есть наилучший. Французские переводчики Шекспировых творений говорят об оном так: «Брут есть самый редкий, самый важный и самый занимательный моральный характер». Антоний сказал о Бруте: вот муж! а Шекеспир, изображавший его нам, сказать мог: вот характер! ибо он есть действительно изящнейший из всех характеров, когда-либо в драматических сочинениях изображенных[266].

Восхищение характером Брута испытывали люди, совсем не обязательно разделяющие его политические взгляды. И это объединяло писателей зачастую противоположных политических ориентаций, например, Карамзина и Радищева[267].

В стихотворении «Кинжал» Брут характеризуется только одним эпитетом — «вольнолюбивый». Однако анализ предыдущих строф показывает, что Пушкин внимательно читал историю заговора против Цезаря в изложении Плутарха[268].

Упоминание о кинжале, спрятанном «под блеском праздничных одежд», отсылает нас к обстоятельствам заговора, который был осуществлен в торжественный день выхода Цезаря в Сенат[269]. Несколько раз Пушкин упоминает о том, что «дремлет меч закона», «главой поник закон». И этому есть параллели у Плутарха: накануне убийства Брут ответил людям, недовольным его судом: «Цезарь не мешает мне судить согласно законам — и не помешает»[270]. Именно любовь к Закону (Пушкин здесь следует за Плутархом) заставляет Брута решиться на убийство Цезаря, которое описано буквально в трех строчках: «Но Брут восстал вольнолюбивый: / Ты Кесаря сразил — и мертв объемлет он / Помпея мрамор горделивый» (II, 173); из них две — отсылка к совершенно конкретной детали исторического убийства: Цезарь был убит перед статуей своего давнего политического противника Помпея («Помпея мрамор горделивый» — у Пушкина). Плутарх по этому поводу отметил: «Могло показаться, что какое-то божество приведет сюда Цезаря, чтобы отомстить ему за Помпея»[271]. Это обстоятельство попало и в драму Шекспира, где Антоний говорит, что Цезарь, увидев Брута среди заговорщиков, «закрыл ‹…› лицо свое тогою, и к подножию Помпеевой статуи, с которой во все время кровь текла, пал великий Цезарь»[272].

Композиция «Кинжала» такова, что его первые строфы являются своеобразным обобщением всех выдающихся тираноубийств, а «затем следуют конкретные примеры»[273]. Противоречие между конкретным характером исторических деталей, приведенных Пушкиным, и широкой их проекцией в будущее снимается за счет того, что каждое последующее тираноубийство осмысляется поэтом как своеобразная реализация общего прототипа, которым является убийство Брутом Цезаря; поэтому в отобранных Пушкиным примерах тираноубийств после Брута должны были быть черты, особенно явно роднящие их с убийством Цезаря.

Конечно, отбирая исторические примеры для своего стихотворения, Пушкин руководствовался единством исторических ситуаций в Риме накануне империи, во Франции во время террора и в современной поэту Германии, «где дремлет меч закона».

И все-таки главное место в стихотворении занимают образы самих тираноубийц, образующие тот смысловой пласт стихотворения, который может быть адекватно осмыслен только с учетом контекстов, где употреблялись их имена. Этот контекст и поможет, во-первых, выявить черты характера Брута, значимые для Ш. Корде и К. Занда, и во-вторых, исходя из черт этого внутреннего родства, можно прояснить принцип, руководствуясь которым Пушкин отобрал героев для своего стихотворения.

Еще на заре изучения «Кинжала» В. Д. Спасович показал зависимость стихотворения от «Оды Шарлотте Корде» А. Шенье[274]. В 1820 году Ламартин воспел Ш. Корде, назвав ее «ангелом убийства»; правда, доказать знакомство Пушкина с Ламартином в канун работы над стихотворением представляется не только невозможным, но и вряд ли обязательным, так как «Ода Шарлотте Корде» Шенье достаточно ясно показывает особенности восприятия этого образа и Ламартин не вносит в него ничего нового.

Свое убийство Корде совершила в июле 1793 года, когда интерес к античной культуре вообще и к Плутарху в частности достигал своего пика как среди якобинцев, так и среди их политических противников — жирондистов, из которых вышла Корде[275]. Вожди жирондистов Верньо, Бриссо и мадам Ролан называли себя соответственно Цицероном, Брутом и молодым Катоном[276]. Об увлечении Ш. Корде Плутархом и о том, что «Жизнеописание Брута» она читала накануне убийства, свидетельствуют биографы «девы Эвмениды»[277]. Своему другу Ж. М. Барбару Ш. Корде писала из тюрьмы накануне казни о том, что «предвкушает встречу с Брутом на Елисейских полях»[278].

О культе Античности, существовавшем во время Французской революции, особенно в период якобинской диктатуры, было хорошо известно в России, более того, это стало общим местом восприятия эпохи Террора настолько, что О. Сомов в сатире «Греки и римляне» описал Францию этого периода следующим образом:

Событий ход меня во Францию привел.

Там вижу, что убийц неистовая стая,

Губя соотчичей и храмы разрушая,

От родовых имен в безумстве отреклась

И в имена Сцевол и Брутов облеклась;

Там изверги, влача людей под гильотины,

Твердят: «мы все равны! у нас теперь Афины!»[279]

Тираноубийство было сознательно ориентировано Ш. Корде на убийство Цезаря Брутом. Особое значение при этом получил подчеркнутый отказ от каких-либо выгод вплоть до самоубийства после самого преступления. Так, убив Марата, Ш. Корде не пыталась бежать с места преступления, спокойно отдалась в руки правосудия и на суде хладнокровно изложила мотивы, по которым она совершила убийство. По ее признанию, окончательное решение пришло к ней тогда, когда в газете Марата «L’Ami du peuple» она прочла о том, что для окончательного торжества революции необходимо еще двести тысяч жизней.

Лидер жирондистов Верньо сказал по поводу ее смерти: «Она погубила нас, но научила умирать». Немалую роль в восприятии личности Ш. Кордэ сыграли исключительная цельность и нравственная чистота ее натуры, подчеркиваемая всеми биографами «девы Эвмениды»[280]. «Самоотреченным мучеником веры или политических мнений» назвал Ш. Корде П. А. Вяземский[281]. Чрезвычайно важно, что якобинскую диктатуру Пушкин воспринимал как «исчадье мятежей», а самого Марата — как «Апостола гибели». В такой ситуации Ш. Корде также выступала от лица закона, который прямо отождествляется с вольностью (ср.: «Главой поник Закон» и «Над трупом Вольности безглавой»).

К началу работы Пушкина над стихотворением убийство йенским студентом К. Зандом писателя А. Коцебу было одним из остроактуальных политических событий, тем более что казнь Занда состоялась в мае 1820 года.

Русские журналы подробно освещали это убийство, особенно много внимания уделяя личности убийцы и мотивам преступления. Одним из первых рассказ о событии поместил «Вестник Европы»:

Некто Занд, студент богословских наук, гнусный фанатик, без сомнения, подученный шайкой подобных себе извергов, лишает жизни человека почтенного и знаменитого за то единственно, что сей мыслил и чувствовал, говорил и писал не так, как хотелось бы ему, студенту Занду![282]

Публикация «Вестника Европы» отражает первое впечатление, произведенное убийством Коцебу, тон следующих сообщений был в целом более сдержан.

Менее эмоциональный и более объективный отчет о случившемся поместил «Сын отечества». Здесь обращалось внимание на патриотические мотивы преступления, говорилось о том, что Занд носил старинное немецкое платье и что в письме, написанном до убийства, он «жалуется ‹…› на унижение, бессердие и подлость нынешнего века в Германии, и говорит, что должно истребить всех тех, которые препятствуют вольности и единству земли сей»[283].

Все отчеты содержали описание попытки самоубийства после того, как убийство Коцебу было совершено:

Совершив убийство — он выбежал на улицу, опустился на колени и со словами: «Изменник умер! Благодарю тебя, боже, что ты помог мне совершить это дело!» — нанес себе удар в грудь. Рана оказалась несмертельной[284].

Наконец, «Сын отечества» поместил подробный и едва ли не сочувственный отчет о состоянии Занда после выздоровления в ожидании казни:

Карл Занд ‹…› выздоравливает. Он играет на гитаре, читает стихотворения Шиллера и не показывает ни раскаяния, ни страха. По другим известиям, потребовал он Библию и изъявляет соучастие в плачевной судьбе семейства Коцебу ‹…› Он всегда отличался благонравием, кротостию, прямодушием, смелостию, решительностию и пламенною любовию к отечеству и истине, но издавна был задумчив и молчалив[285].

Пушкинские строки, посвященные Занду, показывают, что поэт знал об обстоятельствах убийства Коцебу, и вместе с тем как будто бы не содержат в себе ничего, о чем бы не писалось в русских журналах. Параллели в русской периодике находит не только характеристика Занда как «юного праведника», но и другая — «избранник роковой». Так, «Вестник Европы», подробно информируя русских читателей о ходе следствия по делу Занда, сообщал, что следователи подозревают, «будто некоторым иенским студентам известно было о предположенном убийстве и будто Занд по жребию назначен исполнителем сего злодеяния»[286].

Вместе с тем толкование последних строк стихотворения «И на торжественной могиле / Горит без надписи кинжал», предложенное его первым публикатором Ж. Ансело, предполагает наличие у Пушкина дополнительных источников информации[287]. Последнее возможно, так как через М. Ф. Орлова Пушкин мог быть знаком со скрывавшимся в России немецким студентом Адольфом Иорданом. Вместе с Зандом Иордан был членом тайных националистических обществ «Черных» и «Непримиримых», руководимых братьями Фоллен. М. Ф. Орлов общался с Иорданом в 1820 году в Киеве[288].

Родство Занда со знаменитыми тираноубийцами прошлого, прежде всего Брутом, было осознано достаточно широко[289]. «Вестник Европы» приводил исторические параллели к убийству Занда[290].

Итак, Брут, Ш. Кордэ и Занд в восприятии Пушкина относятся к одному типу, основные черты которого суть безукоризненная личная добродетель и полное самоотречение вплоть до заранее обдуманного отказа от спасения собственной жизни после совершения акта тираноубийства.

Именно высокими личными качествами герои «Кинжала» отличаются от «вином и злобой упоенных» убийц Павла I, изображенных Пушкиным в оде «Вольность»:

О стыд! о ужас наших дней!

Как звери, вторглись янычары!..

Падут бесславные удары…

Погиб увенчанный злодей.

(II, 47)

При этом политическая концепция «Кинжала» не обладает большими отличиями от политической концепции оды «Вольность»: так же, как и в «Вольности», она направлена против политических крайностей диктатуры Цезаря, с одной стороны, а с другой — против не ограниченной законными рамками власти народа (и в «Вольности», и в «Кинжале» это якобинская диктатура). В записке «О народном воспитании» (1826) Пушкин писал: «Не хитрить, не искажать республиканских рассуждений, не позорить убийства Кесаря, превознесенного 2000 лет, но представить Брута защитником и мстителем коренных постановлений отечества, а Кесаря честолюбивым возмутителем» (XI, 46). Таким образом, «Кинжал» действительно оказывается писан, как об этом сказал сам Пушкин, «не против правительства»; можно уточнить: не против законного правительства.

Существенным же шагом в сторону большей радикализации политической позиции Пушкина может представляться оправдание в «Кинжале» самого политического убийства, столь решительно осужденного в оде «Вольность». Однако и в «Кинжале» тираноубийство не представляется нормальным средством политической борьбы, а скорее эксцессом, оправданным не только особыми историческими условиями, но и высокими нравственными качествами самого тираноубийцы, гарантией того, что его поступок не преследует личной выгоды. Поэтому в целом политическая концепция «Кинжала» не противостоит политической концепции оды «Вольность», а дополняет ее.

Сам исторический процесс в «Вольности» и «Кинжале» изображен в полном соответствии с принципами романтической историографии[291] — как цепь героических поступков. Такое отношение к истории изживалось Пушкиным уже в начале 1820-х годов, когда в работе над «Заметками по русской истории XVIII века» закладывались основы пушкинского историзма. Однако оценка исторических событий с этической точки зрения — эта черта исторического мышления Пушкина — сохранилась и в его позднейшем творчестве. (Ср., в частности, пушкинскую оценку нравственной чистоты и самоотверженности Радищева при негативном отношении к его политическим убеждениям в статье «Александр Радищев» — подробнее см. далее в главе «Автобиографизм и статья Пушкина „Александр Радищев“».)

Представляется возможным связать проблематику «Кинжала» с теми общественно-политическими вопросами, которые волновали Пушкина в период написания стихотворения. При этом, учитывая интенсивный характер развития общественного мировоззрения Пушкина, необходимо уточнить это время.

В записной книжке Пушкина[292] черновики «Кинжала» находятся между планами «Кавказского пленника» (л. 39), запись «Orlov disait en 1820…» («Орлов говорил в 1820 г…» (л. 40), черновиками «Кавказского пленника» (л. 40 об. — 42 об.), планом поэмы (?) о Вадиме (л. 43–43 об.) и стихотворением «Аглае» (л. 46). Последний лист черновика «Кинжала» (л. 63) фактически заканчивает записную книжку и находится перед финалом «Кавказского пленника» (л. 64). Этот лист содержит портреты кишиневских знакомых Пушкина: Тодора Балша, К. А. Катакази, Торсис Катакази, Калипсо Полихрони[293].

На листе имеется четкая дата «14 juin 1822», однако вряд ли эта дата имеет отношение к стихотворению «Кинжал». Дело в том, что и дата, и рисунки появились на листе тогда, когда тетрадь находилась в нормальном, горизонтальном положении, тогда как черновой текст стихотворения записан поперек листа. В пушкинском перечне стихотворений (1822) «Кинжал» отнесен к 1821 году[294]. То, что в перечне «Кинжал» помещен сразу после «Кавказского пленника», дало основание M. А. Цявловскому датировать стихотворение мартом 1821 года (II, 1091), так как считалось, что «Кавказский пленник» окончен в феврале 1821 года. Однако в записной книжке хронологические рамки работы Пушкина над «Кавказским пленником» выглядят несколько иначе: листы с 32-го по 39-й заполнялись поэтом в двадцатых числах ноября — начале декабря 1820 года, когда он находился в Каменке[295]. Именно поэтому начало работы над «Кинжалом» следует отнести к декабрю 1820 года. Данное соображение подтверждается и идущим в записной книжке сразу же за «Кинжалом» стихотворением «Аглае», посвященным А. А. Давыдовой и также, скорее всего, написанным в Каменке. Несомненно, что работа над стихотворением продолжалась и позже декабря 1820 года, так как имеющиеся в записной книжке черновики не отражают полного текста «Кинжала», в них даже не упоминается имя Занда. Следовательно, работа над стихотворением захватила и начало следующего, 1821 года и пришлась, таким образом, на время интенсивного общения Пушкина с южными декабристами, прежде всего с М. Ф. Орловым.

Из письма Е. Н. Орловой от 23 ноября 1821 года А. Н. Раевскому мы узнаем, что тема споров Пушкина в это время — «вечный мир аббата Сен-Пьера»:

Он убежден, что правительства, совершенствуясь, постепенно водворят вечный и всеобщий мир и что тогда не будет проливаться иной крови, как только кровь людей с сильными характерами и страстями, с предприимчивым духом, которых мы теперь называем великими людьми, а тогда будут считать лишь нарушителями общественного спокойствия[296].

Связь проблематики пушкинских споров о «вечном мире» с проблематикой «Кинжала» заключается в том, что и тут и там Пушкин противопоставляет нормальному ходу исторического развития эксцесс, возникающий по вине «людей с сильными характерами и страстями».

Идейную и текстуальную зависимость стихотворения «Кинжал» от книги Ж. де Сталь «Десять лет в изгнании» (1820)[297] выявил Б. В. Томашевский[298]. Исследователь показал, что сама «тема „Кинжала“‹…› и мысль воспеть не один какой-нибудь случай политического убийства, а самый принцип мщения произволу»[299] восходит к словам Ж. де Сталь о том, что «эти деспотические правления, в которых единственным ограничением тирании является убийство деспота, таким образом нарушают представления людей о долге и чести в головах людей»[300]. Однако размышления де Сталь о природе тираноубийства вызваны прежде всего историей русских дворцовых переворотов, поэтому ее характеристика тираноубийц как «придворных, которые не имеют силы сказать малейшую правду своему властелину»[301] не содержит в себе симпатий к цареубийцам.

Не только оправдывая, но и апологетизируя тираноубийцу, Пушкин выходит за рамки чисто просветительского отношения к политическому убийству, которое характерно для де Сталь. Вместе с тем идейную позицию Пушкина роднит с позицией де Сталь отрицательное отношение к политическому фанатизму. Причем и для де Сталь, и для Пушкина воплощением его стал якобинский террор. Пушкин вслед за де Сталь считает якобинскую диктатуру и деспотизм Наполеона наказанием французам за убийство Людовика XVI.

О своем отношении к этому периоду Французской революции де Сталь говорит в книге «Взгляд на Французскую революцию»[302]. Пушкин хорошо знал это сочинение, так как прочитал его еще до южной ссылки[303].

Оценивая историческую концепцию «Кинжала», необходимо отметить совмещение здесь романтического представления об истории как о цепи выдающихся поступков (в данном случае тираноубийств) с просветительской оценкой самих тираноубийц не с позиции объективной целесообразности, а с позиции чисто этической.

Выше мы попытались, не претендуя на полноту охвата, проследить корни такой позиции Пушкина. Однако наш обзор был бы неполон, если бы мы не назвали писателя из ближайшего пушкинского окружения, чье творчество самым непосредственным образом определяло творчество поэта и его идейную позицию. Таким писателем для Пушкина и в 1821 году продолжал оставаться H. М. Карамзин. Продолжал, несмотря на то что конец 1810-х — начало 1820-х годов — период наиболее острых идейных разногласий между Пушкиным и «русским Титом Ливием»[304].

Свое понимание исторического процесса Карамзин сформулировал, в частности, в «Историческом похвальном слове Екатерине II»:

Зерцало веков, История, представляет нам чудесную игру таинственного Рока: зрелище многообразное, величественное! Какие удивительные перемены! какие чрезвычайные происшествия! Но что более всего пленяет внимание мудрого зрителя? Явление великих душ, полубогов человечества, которых непостижимое Божество употребляет в орудие своих важных действий. Сии любимцы Неба, рассеянные в пространствах времен, подобны солнцам, влекущим за собою планетные системы: они решают судьбу человечества, определяют путь его; неизъяснимою силою влекут миллионы людей к некоторой угодной Провидению цели; творят и разрушают царства; образуют эпохи, которых все другие бывают только следствием; они, так сказать, составляют цепь в необозримости веков, подают руку один другому, и жизнь их есть История народов[305].

Думается, что то общее представление об историческом процессе, которое сформулировал Карамзин в приведенном пассаже, очень близко к соответствующим пушкинским представлениям. «Похвальное слово…» было перепечатано в собрании сочинений Карамзина 1820 года и находилось в поле зрения Пушкина в 1821 году, как об этом свидетельствует перекличка со статьей Карамзина в пушкинских «Записках по русской истории XVIII века»[306].

Перекличка имела характер полемики. Многие конкретные оценки Карамзина, в том числе оценка такого важного момента русской истории, как правление Екатерины II, были оспорены Пушкиным, однако общее представление об историческом процессе как о «чудесной игре таинственного Рока» осталось близким Пушкину и до конца жизни:

Чему, чему свидетели мы были!

Игралища таинственной игры,

Металися смущенные народы;

И высились и падали цари…

(«Была пора: наш праздник молодой…», 1836 — III, 432)

Близкими Пушкину оставались осуждение крайностей в политике и этический пафос Карамзина:

Злой роялист не лучше злого якобинца. На свете есть только одна хорошая партия: друзей человечества и добра. Они в политике составляют то же, что эклектики в философии[307].

При этом само понимание крайностей в политике у Пушкина в 1821 году было совсем не таким, как у Карамзина. В глазах Карамзина политическая позиция, занятая самим Пушкиным, выглядела достаточно крайней.

Об отношении Карамзина к тираноубийству писал в «Записной книжке» П. А. Вяземский:

Карамзин говорил гораздо прежде происшествий 14-го и не применяя своих слов к России: «Честному человеку не должно подвергать себя виселице!» Это аксиома прекрасной, ясной души, исполненной веры к Провидению: но как согласите вы с нею самоотречение мучеников веры или политических мнений? В какой разряд поставите вы тогда Вильгельма Теля, Шарлотту Кордэ и других им подобных? Дело в том, чтобы определить теперь меру того, что можно и чего не должно терпеть[308].

Вяземский сделал приведенную нами запись в 1826 году, после смерти Карамзина, когда, как отметил В. Э. Вацуро,

это уже не живой, не реальный Карамзин, носитель тех или иных политических суждений — ошибочных, даже реакционных, вызывавших на споры ‹…› Имя его теперь становится для Вяземского синонимом единства «нравственности частной и государственной», которые так разительно столкнулись в реальной действительности[309].

В образах тираноубийц, выведенных Пушкиным в стихотворении «Кинжал», и произошло слияние «нравственности частной и государственной».

Н. Я. Эйдельман обратил внимание на то, что перед первым параграфом ранней редакции пушкинских «Замечаний на Анналы Тацита» стоит словосочетание [Karamzin Roma] (XII, 415). Как считает исследователь, Пушкин имел в виду стихотворение Карамзина «Тацит»[310].

Таким образом, и в конце 1810-х — начале 1820-х годов, когда личные взаимоотношения Пушкина с Карамзиным были очень напряженными[311], поэту оставался близок пафос единства «нравственности частной и государственной», который утверждал Карамзин.

С середины же 1820-х годов до последних произведений, когда Карамзин становится едва ли не самым близким Пушкину писателем (Карамзину посвящен «Борис Годунов»; слова Карамзина, процитированные Вяземским: «Il ne faut pas qu’un honnête homme mérite d’être pendu»[312], Пушкин поставил эпиграфом к программной статье 1836 года «Александр Радищев» — XII, 30), отношение Пушкина к карамзинскому принципу совмещения «нравственности частной и государственной» осложнилось.

В это время в историческом сознании Пушкина происходит определенный перелом, «взгляд на историю как на арену борьбы одних лишь свободы и тиранства, исход которой только от усилий и благородства тираноубийц и борцов-освободителей»[313], сменяется таким отношением к истории, когда критерием оценки становится не только, а может быть, и не столько нравственная чистота исторического лица, сколько общественная целесообразность его поступков.

Образ Петра Великого у Байрона и у Пушкина

Настоящая работа появилась как комментарий к небольшой пушкинской заметке о Байроне, написанной в 1827 году и опубликованной в альманахе «Северные цветы на 1828 год» в составе «Отрывков из писем, мыслей и замечаний»:

Байрон много читал и расспрашивал о России. Он, кажется, любил ее и хорошо знал ее новейшую историю. В своих поэмах он часто говорит о России, о наших обычаях. Сон Сарданапалов напоминает известную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время Суворовских войн. В лице Нимврода изобразил он Петра Великого. В 1813 году Байрон намеревался через Персию приехать на Кавказ (XI, 55).

«Сном Сарданапаловым» Пушкин называет сцену из 4 акта драмы Байрона «Сарданапал» (1821), в которой ассирийскому царю Сарданапалу в ночь перед решающей битвой с мятежниками являются во сне основатель Вавилона и строитель Вавилонской башни Нимврод и царица Семирамида.

«Известную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время Суворовских войн» из пушкинской заметки комментаторы отождествляют с карикатурным изображением не столько Суворова, сколько Екатерины II, сделанным S. W. Fores и изданным в Лондоне в январе 1795 года[314].

На гравюре изображен Суворов, с поклоном подносящий императрице блюдо, на котором лежат головы женщин и детей, погибших во время штурма Праги. За Суворовым несут еще две корзины отрубленных голов. Гравюра включает в себя разговор Екатерины с Суворовым:

Мой дорогой генерал, вы славно выполнили свое дело, но | не могли бы вы уговорить каких-нибудь | полячек отравить их собственных мужей? (Лаская рукой женскую головку): поди, мой милый Ариель, и приготовь наши алтари для сих приятных | жертвоприношений, мы должны возблагодарить Всевышнего за столь благоприятный исход.

Суворов: «Вот таким образом, моя царственная госпожа, я в самом полном объеме выполнил Ваше продиктованное заботой, нежностью и материнской любовью поручение, касавшееся сих заблудших жителей Польши, и принес Вам на поживу остатки десяти тысяч голов, заботливо отделенных от заблудших тел через день после капитуляции». Из кармана Суворова высовываются акты о капитуляции Варшавы. За ним два носильщика несут корзины, наполненные головами; над ними пролетает нечистый со словами: «Браво, это будет поинтересней, чем сцена отравления»[315].

Утверждая, что «сон Сарданапалов напоминает известную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время Суворовских войн», Пушкин, скорее всего, имел в виду сходство в описании царицы Семирамиды во сне Сарданапала с изображением императрицы Екатерины. Так, Семирамида описана Байроном как

существо с окровавленными руками, бледное, подобно привиденью, — женщина, судя по одежде, с короною на челе, изборожденном годами, а между тем оно дышало страстью мести и сладострастием… справа от нее, по ее правую тощую птичью руку, стоял кубок, через край кипящий кровью[316].

Сходство между Семирамидой Байрона и Екатериной заключается еще и в том, что Семирамида в драме неоднократно называется мужеубийцей. Кроме того, она «покорительницей юга» и ее отличительная черта в изображении Байрона — любострастие. Она — бабка Сарданапала и подозревает внука в том, что он убил своего отца.

Отмеченное Пушкиным сходство между сном Сарданапала и гравюрой как будто бы исчерпывается сходством в изображении царицы Семирамиды и императрицы Екатерины. Остается неясным, что имел в виду Пушкин, утверждая, что «в лице Нимврода изобразил он (Байрон. — И. Н.) Петра Великого». В тексте сна у Байрона Нимврод изображен как

…какая-то мрачная, высокомерная фигура с мертвенным лицом (я не мог узнать, а между тем, я ее где-то видел, хоть и не знаю где). Черты ее лица были, как у великана; глаза, — неподвижны, но светились. Длинные кудри спускались на его широкую спину, над которой возвышался огромный колчан стрел, окрыленных огромными перьями, торчавшими меж его змееобразных волос[317].

За уточнением смысла пушкинского высказывания следует обратиться к тексту драмы Байрона.

Имя Нимврода встречается здесь очень часто. Он называется героем, великим охотником, основателем династии, строителем Вавилона. И при том, что он не действующее лицо и появляется только во сне главного героя, Нимврод становится постоянным антиподом молодого царя Сарданапала, изнеженного и пассивного. При этом Сарданапал у Байрона не женоподобный тиран, как в Diodorus Siculus (Bibliothecae Historicae, lib. ii, p. 78, sq., ed. 1604), а человек, сознательно удалившийся от власти, потому что ему чуждо всякое насилие. Он мечтает оставить трон и удалиться на необитаемый остров со своей единственной возлюбленной, гречанкой Миррой, ради которой он оставил жену. Сатрапы и начальники войска, недовольные его отказом от государственных дел, составляют против него заговор. Узнав о заговоре, он прощает заговорщиков. Когда же все-таки мятеж поднимается, Сарданапал ведет себя мужественно, облачается в латы и сам ведет в битву верные ему войска. Великие предки, Нимврод и Семирамида, являются ему во сне накануне решающего сражения. Увы, битву Сарданапал проигрывает, поскольку, на его беду, начинает сбываться древнее пророчество о том, что его царство падет, когда река Евфрат, на которой стоит великая столица Ниневия, выйдет из берегов. Так и происходит, и царство его гибнет в стихии воды. И тогда со словами, что «волны не подданные царя, их нельзя простить или с ними совладать»[318], Сарданапал решает покончить жизнь самоубийством, что и осуществляет посредством самосожжения. Вместе с ним добровольно идет на смерть гречанка Мирра.

Действия Сарданапала постоянно противопоставляются тому, как на его месте поступил бы его великий предок Нимврод. И если про Нимврода Пушкин говорит, что «в его лице Байрон изобразил Петра Великого», если Семирамиду не прямо, но совершенно определенно Пушкин соотносит с Екатериной, то очевидным делается и то, о чем Пушкин прямо не говорит, но имеет в виду: в образе Сарданапала, внука мужеубийцы Семирамиды и правнука Нимврода, Байрон выводит своего современника, императора Александра. Тем более что изложенные выше черты характера Сарданапала и сюжетная канва драмы дают основания для подобного сближения. И никаким иным образом, кроме иносказательного, Пушкин не смог бы связать имена Екатерины и Александра с именами Семирамиды и Сарданапала, героев богопротивной, воспевающей самоубийство драмы Байрона.

Сразу отметим, что эта параллель не отмечена ни современниками Байрона, ни его комментаторами. Никто, кроме Пушкина, не увидел в Нимвроде Петра Великого, а в Семирамиде — Екатерину. При том, что, как показал в фундаментальном исследовании, посвященном русским интересам Байрона, М. П. Алексеев, это были действительно обширные и глубокие интересы, и что у Байрона были источники сведений о русской жизни и о личности императора Александра, которые делают возможным присутствие русской темы в «Сарданапале» со всеми выделенными выше деталями[319]. Вместе с тем, сам М. П. Алексеев, затронувший пушкинскую заметку о Байроне в своей работе, никак не прокомментировал содержащее, на наш взгляд, проблему пушкинское высказывание о том, что «в лице Нимврода изобразил он (Байрон. — И. Н.) Петра Великого».

Размышляя о том, имела ли место русская тема в драме Байрона «Сарданапал» или же она присутствовала только в творческом воображении Пушкина, нужно учитывать, что русский поэт смотрел на нее из 1827 года, тогда как писалась она в 1821 году, когда петербургское наводнение и Декабрьское восстание — события, «до странности» сближающие сюжет «Сарданапала» с русской историей, — еще не произошли.

Представляется, что ответ на этот вопрос нужно оставить исследователям творчества Байрона, нам же необходимо осмыслить значение этого «странного сближения» исключительно для самого Пушкина, а это должно стать темой отдельного исследования. Сейчас же отметим, что в 1827 году, в контексте работы на «Стансами», Пушкина привлекло в драме Байрона активное противопоставление двух царствований: «покорителя стихий», основателя Вавилона, сильного и властного Нимврода и «не совладавшего со стихиями», мягкого и пассивного Сарданапала. Естественно, первый ассоциируется с Петром Великим, а второй с императором Александром.

Соотнесение Петра со строителем Вавилонской башни Нимвродом сильнее всего обозначенное Пушкиным в «Медном всаднике»[320], также объясняет, откуда в черновиках произведения, писавшегося буквально в те же дни, что и «Медный всадник», — в «Сказке о золотой рыбке» — вдруг появляется образ Вавилонской башни:[321]

Воротился старик к старухе… Перед ним вавилонская башня. На самой верхней на макушке Сидит его старая старуха (III, 1087).

Об одной пушкинской мистификации

История о том, когда и при каких обстоятельствах Пушкин уничтожил свои «‹Автобиографические записки›» (далее: АЗ), существует в двух разных авторских версиях. Одна из них появилась приблизительно в 1830 году, когда, вступая в очередной этап работы над автобиографической прозой, Пушкин писал:

В 1821 году начал я свою биографию и несколько лет сряду занимался ею. В конце 1825 года, при открытии несчастного заговора, я был вынужден сжечь сии записки. Они могли замешать многих и, может быть, умножить число жертв. Не могу не сожалеть о их потере; я в них говорил о людях, которые после сделались историческими лицами, с откровенностью дружбы или короткого знакомства. Теперь некоторая театральная торжественность их окружает и, вероятно, будет действовать на мой слог и образ мыслей (ХII, 310)[322].

Другая версия о том, как поэт уничтожил АЗ, была записана П. И. Бартеневым со слов П. В. Нащокина и тоже восходит к Пушкину:

Послан был нарочный сперва к псковскому губернатору с приказом отпустить Пушкина. С письмом губернатора этот нарочный прискакал к Пушкину. Он в это время сидел перед печкою, подбрасывал дров, грелся. Ему сказывают о приезде фельдъегеря. Встревоженный этим и никак не ожидавший чего-либо благоприятного для себя, он тотчас схватил свои бумаги и бросил в печь: тут погибли его записки и некоторые стихотворные пьесы, между прочим, стихотворение «Пророк», где предсказывались совершившиеся уже события 14 декабря[323].

Как видим, обе версии дают разные даты уничтожения АЗ; первая относит это событие к концу 1825 года («при открытии несчастного заговора»); вторая датирует его 3 сентября 1826 года, то есть днем прекращения Михайловской ссылки. Это расхождение побудило исследователей отвергнуть обе даты, названные Пушкиным, и предложить взамен свои. Так, Б. В. Томашевский полагал, что Пушкин уничтожил свои АЗ в 1826 году, не уточнив, однако, в какой именно момент[324]. Я. Л. Левкович сузила временной промежуток, когда были уничтожены АЗ, апрелем и августом 1826 года[325]. И. Л. Фейнберг утверждал, что АЗ были уничтожены в конце 1825 года[326].

Противоречия в пушкинских высказываниях о творческой истории его АЗ не сводятся к путанице в датах их уничтожения. Пушкинское утверждение о том, что он работал над АЗ «несколько лет сряду» начиная с 1821 года, вызывает сомнение. На основе других известных нам документов представляется, что начало работы над АЗ следует отнести не к 1821-му, а к осени 1824 года. Так, в письме брату, отправленном во второй половине ноября 1824 года, Пушкин сообщает:

Знаешь ли ‹мои› занятия? до обеда пишу записки, обедаю поздно (XIII, 120).

Поскольку братья расстались недавно — не позднее 5 ноября[327], это — новость для Льва Сергеевича, причем новость такого характера, которую Пушкин хотел бы, как и все, что сообщалось брату, сделать достоянием широкого круга лиц[328]. И скорее всего, от Льва о том, что Пушкин пишет АЗ, узнали Рылеев и Бестужев. Спустя почти год (не позднее 14 сентября 1825 года) Пушкин писал П. А. Катенину о том, что работу над АЗ он продолжает:

«Что сказать тебе о себе, о своих занятиях? Стихи покаместь я бросил и пишу свои memoires, то есть переписываю на бело скучную сбивчивую черновую тетрадь; 4 песни Онегина у меня готовы, и еще множество отрывков; но мне не до них» (XIII, 225). Наконец, 14 августа 1826 года Пушкин извещает Вяземского, что из АЗ «осталось всего лишь несколько листов» (ХIII, 291).

Таким образом, пушкинская переписка ограничивает время работы Пушкина над АЗ периодом между ноябрем 1824 года и концом 1826 года. Не существует никаких веских документов, позволяющих датировать начало его работы над АЗ более ранним периодом — за исключением уверений самого Пушкина, ретроспективно отнесшего это событие к 1821 году. Иначе говоря, противоречиями отмечены пушкинские утверждения не только о том, когда он уничтожил свои АЗ, но и о том, когда он начал работать над ними.

И все же точно так же, как начало работы поэта над АЗ с уверенностью можно по переписке датировать ноябрем 1824 года, — поддаются проверке и обе пушкинские версии об обстоятельствах уничтожения АЗ. Так, утверждение поэта о том, что он сжег АЗ «при открытии несчастного заговора», вызывает сомнение потому, что все записи обо всех эпизодах, о которых когда бы то ни было шла речь по поводу этих записок, сохранились — а именно: о Державине (упомянут в письме Л. С. Пушкину от 27 марта 1825 года), о Ганнибале (в «Примечаниях» к первой главе «Евгения Онегина»), о Карамзине (вошел в «Отрывки из писем, мысли и замечания»). Кроме того, черновик «Записки о народном воспитании», писанной в ноябре 1826 года, трижды включает в себя пушкинскую помету «Из Записок»[329], из чего можно заключить, что какой-то их текст у Пушкина к тому времени еще оставался.

Значит ли это, что Пушкин вовсе не уничтожал свои АЗ и все его утверждения об этом — чистая мистификация? Некоторые существенные обстоятельства указывают на то, что какие-то автобиографические материалы он уничтожил. Так, во «Второй масонской» тетради (ПД 832) отсутствуют 40 листов. И поскольку Пушкин завел эту тетрадь в 1821 году специально для ведения дневника, отсутствующие 40 листов — по основательному предположению С. А. Фомичева, — скорее всего, и содержали такие записи[330]. Это соображение подкрепляется тем, что записи на двух листах, — по-видимому, случайно сохранившихся из состава «Второй масонской», — были сделаны в марте 1821 года и имели дневниковый характер. Вторая масонская тетрадь заполнялась до начала 1823 года. Таким образом, пушкинское утверждение о том, что «в 1821 году начал я свою биографию и несколько лет сряду занимался ею», следует понимать как работу над кишиневским дневником, а вовсе не как работу над АЗ.

Сам поэт «биографией» называл, видимо, весь комплекс своей автобиографической прозы, в том числе дневник 1821–1823 годов. Между тем только разделение этого комплекса на два объекта различной жанровой природы — на дневник и записки — способно внести ясность в вопрос, когда и какие именно автобиографические материалы Пушкин уничтожил, а какие сохранил. Так, можно определенно утверждать, что кишиневский дневник 1821–1823 годов Пушкин уничтожил, а АЗ, работа над которыми приходится на 1824–1826 годы, — нет.

Предложенное разделение автобиографической прозы позволяет объяснить названную самим поэтом (и оспоренную позднейшими исследованиями) дату уничтожения «автобиографии»: «конец 1825 года, при открытии несчастного заговора». Если под «автобиографией» понимать кишиневский дневник, а не АЗ, пушкинское указание верно. Именно и только тогда поэту, который полагал, что и «он сам от жандарма еще не ушел», имело смысл уничтожить свои дневниковые записи, в которых рассказывалось о неизвестных следствию и, по всей видимости, известных Пушкину обстоятельствах деятельности декабристов из Кишиневской управы Союза Благоденствия и, возможно, Южного общества. Так, на случайно сохранившихся листах из кишиневского дневника содержится запись о разговоре с Пестелем, датированная мартом 1821 года. Весь период ведения дневника — 1821–1823 годы — был временем активных контактов Пушкина с деятелями тайных обществ, В. Л. Давыдовым, И. Д. Якушкиным, К. А. Охотниковым, В. Ф. Раевским, М. Ф. Орловым. Дневник поэта не мог не содержать в себе информацию, которая была бы способна «умножить число жертв». Не уничтожить кишиневский дневник в тот момент, когда над поэтом нависла угроза ареста, было бы опасно, а уничтожить позже, когда эта опасность миновала, — нелогично.

Остается решить, что имел в виду Пушкин, когда рассказывал Нащокину о том, как ему пришлось уничтожить свои АЗ в тот злополучный момент, когда «за ним пришли», чтобы везти в Москву на встречу с императором. Исследователи уже подвергли эту историю анализу, приведшему к выводу об отсутствии в ней какой бы то ни было достоверности. Так, например, было отмечено, что в момент приезда посланного от псковского гражданского губернатора Пушкин находился в Тригорском, а не в Михайловском. Существует запись слов няни Пушкина Арины Родионовны о том, что поэт уезжал в Москву в такой спешке, что ничего не успел уничтожить. Наконец, известно, что к Пушкину приехал не грозный фельдъегерь, а просто посланный с поручением от гражданского губернатора Пещурова «человек»[331]. Рассказ Нащокина поэтому не соответствует тому, что мы знаем об отъезде Пушкина из ссылки.

В чем же тогда смысл признания, сделанного им Нащокину? Ведь в данном случае нет сомнения в том, что речь шла именно об АЗ, писанных в Михайловском, а не о кишиневском дневнике, поскольку именно о них он ранее рассказывал разным друзьям. Приходится сделать вывод, что пушкинский рассказ Нащокину — мистификация. На это указывает упоминание стихотворения «Пророк» в числе якобы уничтоженного. Среди московских друзей поэта бытовала и диаметрально противоположная история по поводу этого стихотворения — о том, что Пушкин якобы был готов вручить императору это сочинение, если бы их разговор получил неблагоприятное для поэта завершение.

В контексте таких недостоверных историй, поведанных поэтом своим московским друзьям сразу вслед за возвращением из ссылки, и необходимо рассматривать рассказ об уничтожении АЗ[332]. При этом важно иметь в виду, что об уничтожении АЗ Пушкин рассказал не только простодушному Нащокину, но и Вяземскому, которому об этом замысле сообщал, пожалуй, больше, чем кому-нибудь другому. И ему первому Пушкин поведал 14 августа 1826 года о сожжении рукописи:

Из моих Записок сохранил я только несколько листов и перешлю их тебе только для тебя (XIII, 291).

Вместе с тем из текста этого письма следует, что в день отъезда из Михайловского, 3 сентября, АЗ — вопреки нащокинской версии — уничтожены не были. Правда, процитированное письмо Вяземскому содержит упоминание об уцелевших «нескольких листах» АЗ, которые поэт, конечно, мог бы уничтожить и позже. Между тем Пушкин еще раз возвращается к вопросу о своих воспоминаниях о Карамзине в письме к Вяземскому от 9 ноября 1826 года:

Сей час перечел мои листы о Карамзине — нечего печатать. Соберись с духом и пиши (XIII, 305).

Отметим при этом, что Пушкин, вопреки обещанию, данному Вяземскому, так ничего ему и не послал. Более того, можно предположить, что потребность в сообщении, будто АЗ уничтожены, была вызвана вопросом Вяземского, адресованным Пушкину вскоре после смерти Карамзина: «Сестра твоя сказывала, что ты хотел прислать мне извлечения из записок своих относительно до Карамзина. Жду их с нетерпением» (от 13 июля 1826 года. — XIII, 289). Скорее всего, воспоминания о Карамзине в это время еще написаны не были.

Но и к 9 ноября, то есть тогда, когда Пушкин известил Вяземского, что «перечел ‹…› мои листы о Карамзине», воспоминания о Карамзине написаны не были. Как показал В. Э. Вацуро, созданы они позже, a именно в конце ноября — декабре 1826 года[333]. И когда воспоминания были завершены, Пушкин опубликовал их сам, не прибегая к помощи Вяземского, — в составе «Отрывков из писем, мыслей и замечаний» в «Северных цветах» на 1828 год.

* * *

Итак, противоречия в пушкинских сообщениях об уничтожении автобиографических записок лишь отчасти снимаются, если мы предположим, что эти высказывания характеризуют не единый творческий замысел, а относятся к разным автобиографическим произведениям. И если кишиневский дневник Пушкин действительно уничтожил сразу после того, как узнал о восстании, то рассказ 1830 года об уничтожении АЗ является в чистом виде мистификацией. Дело в том, что уничтожать особенно было нечего, поскольку АЗ закончены не были и не представляли собой чего-либо цельного, подлежащего уничтожению.

Существует укорененная в науке о Пушкине точка зрения о том, что свои АЗ поэт начал писать в Михайловском под влиянием известий о «Записках» Байрона[334]. Мы решаемся предположить, что не только желание Пушкина писать свои АЗ возникло под влиянием Байрона, но и пушкинская версия об их уничтожении родилась под влиянием известий о том, что «Записки» Байрона были сожжены. Сведения о попытках публикации байроновских «Записок» и драматическая история их уничтожения появились в русской периодике как раз накануне того, как Пушкин приступил к работе над АЗ. Так, первое сообщение о байроновских «Записках» появилось в 21-м номере журнала «Сын Отечества», вышедшем в июне 1824 года; здесь говорилось:

Из Англии пишут, что любители литературы с нетерпением ожидают появление биографии Лорда Бейрона, написанной им самим, и присланной им к другу его Томасу Муру. Пишут, что он произносит в ней строгий суд над самим собою (1824. № 221. С. 40–41).

Статьи в «Сыне Отечества» — конечно, не единственный, но наиболее вероятный источник сведений Пушкина о «Записках» Байрона. Именно здесь подробно рассказывалось о том, как Томас Мур уничтожил рукопись Байрона, выкупив ее у издателя за две тысячи фунтов (№ 222. С. 95).

Хорошо известно, что Пушкин уничтожение «Записок» Байрона считал оправданным. Это видно по его письму к Вяземскому:

Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чорт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. Поступок Мура лучше его Лалла-Рук (в его поэтическом отношенье). Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе (XIII, 243–244).

При этом следует учитывать, что такое отношение у Пушкина возникло не сразу — тогда, когда он проведал об этом обстоятельстве, летом 1824 года, иначе вряд ли бы он сам взялся за мемуары подобного рода, — а спустя почти год, в ноябре 1825-го, когда стало ясно, что из его работы почти ничего не вышло. Симптоматично, что в этом же письме Вяземскому, где Пушкин оправдывает уничтожение «Записок» Байрона, он признается в собственной творческой неудаче на этом пути:

Писать свои Memoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью — на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать — braver — суд людей не трудно; презирать [самого себя] суд собственный невозможно (XIII, 244).

Тем самым Пушкин резко расходится с той оценкой байроновских «Записок», которую дал «Сын Отечества»: «Пишут, что он (Байрон. — И. Н.) произносит в ней (автобиографии — И. Н.) строгий суд над самим собою» (1824. № 221. С. 40–41).

Таким образом, хотя до пушкинского признания Вяземскому в том, что АЗ уничтожены (сделанного 14 августа 1826 года), пройдет еще год, Пушкин уже к концу 1825 года проговаривается, что дописать мемуары не сможет. В то же время, уверяя друзей об уничтожении фактически не написанных АЗ, Пушкин приписывает им статус особо интимного документа. Эти рассказы, при всей своей очевидной проекции на историю сожжения байроновских «Записок», содержат элемент полемики с Байроном, поскольку мораль их — в том, что Пушкин смог сделать то, чего не смог сделать Байрон, а именно «произнести строгий суд над самим собой». И проявилось это не в том, что именно поэт написал о себе, поскольку все равно в АЗ «быть искренним — невозможность физическая», — а в том, что у поэта хватило критического отношения к себе, чтобы уничтожить их самому, не перекладывая это нужное дело на плечи друзей. Отвлекаясь несколько в сторону, могу сказать, что друзья вполне усвоили его завет и после смерти поэта сделали все возможное, чтобы обстоятельства его личной жизни не становились достоянием биографов[335].

Что же касается АЗ, то — независимо от того, были они написаны или нет, — рассказ об их уничтожении стал важнейшим слагаемым творческой биографии. Здесь возникает своеобразная параллель с поэтической работой Пушкина: в начале 1825 года вышла первая глава «Евгения Онегина», где точками были обозначены строфы, которые автор не смог или не посчитал нужным включить в это издание. В конце главы Пушкин поместил небольшое примечание: «N. В. Все пропуски в сем сочинении, означенные точками, сделаны самим автором» (VI, 638). Как установил Модест Гофман, три строфы первой главы, обозначенные точками и номерами 39–41, никогда и не были написаны[336].

Обозначая точками «пропущенные» строфы, которые написаны не были, Пушкин утверждает принцип, понимаемый им как байроновский и состоящий в том, что значимость некоторых текстов обусловлена исключительно тем, каким образом маркировано их отсутствие. Этот принцип предполагает некоторую иерархию «отсутствующих» компонентов художественного текста. На первом месте здесь будет стоять авторское свидетельство о собственноручном уничтожении рукописи; за ним пойдет не авторизованная информация об уничтожении рукописи, восходящая к друзьям автора. Поэтому собственноручное якобы уничтожение Пушкиным своих АЗ, дабы избежать «вранья» и не «умножать числа жертв», — выше попыток Байрона рассказать о вещах, о которых (как убежден Пушкин) невозможно говорить правдиво и искренне.

Размышляя о мемуарной прозе, не только собственной и байроновской, но и о мемуарах Наполеона и «Исповеди» Ж. — Ж. Руссо, поэт приходил к выводу о том, что этот жанр невозможен «без вранья», поскольку ставит писателя перед необходимостью судить самого себя, к тому же — ретроспективно. Подобная оценка отражала не только опыт собственной неудачи Пушкина, но и уровень русской автобиографической прозы того времени. Жизнь там фиксировалась не только непосредственно, но и дистанцированно. Оценочные суждения были столь же редки на страницах дневников пушкинских современников, как и проявления саморефлексии[337].

Примечательно, что уже первый отзыв в «Сыне Отечества» сформулировал жанровую особенность уничтоженного байроновского произведения: не дневник, а автобиография мемуарного характера (над которой Байрон работал в конце 1810-х годов). Что же касается «Дневника», то его Байрон вел всю жизнь, и этот «Дневник» уничтожен не был.

Творческая неудача с написанием мемуаров в Михайловском не перечеркнула желание Пушкина писать «свою биографию». Об этом свидетельствуют два плана автобиографии, написанные уже после неудачи с «михайловскими» АЗ. Однако ни один из них не был реализован. Не дал творческих результатов и новый приступ к АЗ, сделанный в начале 1830-х годов. Поэту давалась лишь дневниковая проза — свидетельством тому является «Дневник 1833–1835 гг.». И это не свод спонтанных записей, каким, по всей вероятности, был кишиневский дневник 1821–1823 годов, а продуманный и художественно выверенный труд, ориентированный на постороннего и даже на отдаленного читателя — «шиш потомству», как об этом прямо выразился поэт, когда события одного дня оказались неописанными.

Объединение (или недостаточно последовательное разграничение) дневниковой и мемуарной прозы Пушкина в некое синкретическое целое есть ошибка, которой не удалось избежать почти никому из издателей Пушкина, воодушевлявшихся ложной идеей о существовании некоего единого замысла автобиографии Пушкина и рассматривавших произведения (в основном незавершенные) автобиографического содержания, но различной жанровой природы как ступени на пути к реализации этого проекта. Единственным, кому этой ошибки удалось избежать, был Б. В. Томашевский, четко отделивший в своем малом академическом издании дневниковую прозу от мемуарной. Такого разграничения следовало бы придерживаться и составителям нового академического собрания сочинений Пушкина.

Два «воображаемых» разговора Пушкина

Восьмого сентября 1826 года, после разговора императора Николая с Пушкиным, закончилась его ссылка. С этого момента изменился не только статус Пушкина, стала меняться его социальная роль: из поэта-бунтаря, ссыльного, друга декабристов и т. д. он стал превращаться в «друга монархии», свободного не только от полицейского надзора, но и, как опрометчиво показалось в тот момент, от цензуры. Роль эта была непривычна для автора «Кинжала», тем более что еще незадолго до решающих сентябрьских событий, 14 августа 1826 года, оправдываясь перед Вяземским за «холодность и сухость» письма, адресованного императору, Пушкин писал: «Иначе и быть невозможно. Благо написано. Теперь (после казни декабристов. — И. Н.) у меня перо не повернулось бы» (XIII, 291). Но вот проходит меньше месяца, и, как свидетельствует современник, «государь принял его ‹Пушкина› с великодушной благосклонностью, легко напомнил о прежних проступках и давал ему наставления, как любящий отец»[338]. Мнение о том, что Пушкин «осыпан милостивым вниманием» императора, расходится настолько широко[339], что поэт вынужден объяснять как публике, так и самому себе, что эти «милости» не были получены в результате моральных уступок с его стороны.

Между тем определенная двойственность в поведении поэта по отношению к власти имела место на протяжении всего последнего года пребывания его в Михайловском. Так, с одной стороны, в письмах к друзьям Пушкин не раз заявляет о своей близости к декабристам: «Что делается у вас в П‹етер› Б‹урге?›? я ничего не знаю, все перестали ко мне писать. Верно вы полагаете меня в Нерчинске. Напрасно, я туда не намерен — но неизвестность о людях, с которыми находился в короткой связи, меня мучит» (П. А. Плетневу, вторая половина января. — XIII, 256); «Мне сказывали, что А. Раевский под арестом. Не сомневаюсь в его политической безвинности ‹…› Узнай, где он и успокой меня» (А. А. Дельвигу, двадцатые числа января 1826 г. — XIII, 256); «В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым. Я был масон в Киш‹еневской› ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи. Я наконец был в связи с большею частию нынешних заговорщиков» (В. А. Жуковскому, 20-е числа января 1826 г. — XIII, 257); «Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова» (П. А. Вяземскому, 10 июля 1826 г. — XIII, 286).

С другой стороны, делается попытка определенным образом дистанцироваться от заговорщиков в глазах правительства: «Я нижеподписавшийся ‹…› свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них» (Николаю I, 11 мая — первая половина июня 1826 г. — XIII, 284). Эта внешняя двойственность в поведении поэта на самом деле отражала достаточно последовательную тактику Пушкина по оправданию в глазах правительства. Пушкин исходил из того, что его письма перлюстрируются (он основывался на своем прежнем жизненном опыте, считая ссылку в Михайловское следствием перлюстрации письма). Так, например, Жуковский понимает, что письмо, формально адресованное ему Пушкиным, фактически написано не только для него, и в ответном письме (от 12 апреля 1826 г.) спрашивает:

Для чего ты написал ко мне последнее письмо свое. Есть ли оно только ко мне, то оно странно. Есть ли ж для того, чтобы его показать, то безрассудно (XIII, 271).

При этом Пушкина беспокоило то, что официально к следствию его не привлекли; поэтому письма к друзьям, прежде всего к Жуковскому, он использует для оправдания в глазах правительства. Жуковскому (как видно из процитированного письма) это очень не нравится, и он советует (а вслед за ним и Вяземский) обратиться «прямо». Но только тогда, когда стало ясно, что Следственная комиссия не нашла ничего, что могло бы свидетельствовать о фактической принадлежности его к движению декабристов, поэт обращается к императору непосредственно:

Ныне с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (Николаю I, 11 мая — первая половина июня 1826 г. — XIII, 283);

одновременно — с просьбой вернуть сына — к императору обратилась мать поэта[340].

Утверждение своей независимости, прокламация близости к декабристам, горькие сетования по поводу несправедливости и неправомерной тяжести наказания («Шемякин суд») и просьбы о прекращении ссылки еще не создавали у современников впечатления непоследовательности и двойственности в поведении поэта. Однако Пушкин справедливо предвидел, что подобное впечатление может возникнуть у современников после его феерического возвращения из ссылки, поэтому буквально с первых часов своего пребывания в Москве начал распространять несколько сюжетов о том, как он, поэт и друг декабристов, был спасен от участия в восстании и от ссылки силами судьбы, независимо от собственной воли.

Первый сюжет — о том, как Пушкин собирался посетить Петербург в канун восстания декабристов и как таинственные обстоятельства помешали ему это сделать. Непосредственно к Пушкину восходит версия М. П. Погодина:

Вот рассказ Пушкина, не раз слышанный мною при посторонних лицах. Известие о кончине императора Александра I и о происходивших вследствие оного колебаниях по вопросу о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 Декабря. Пушкину давно хотелось увидеться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решил отправиться туда, но как быть? ‹…› Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, ‹…› и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же едет проститься с Тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути из Тригорского в Михайловское — еще заяц! Пушкин в досаде приезжает домой[341].

Придирчивый Вяземский в целом подтвердил версию Погодина, что означало, что и Вяземский слышал эту историю в том же виде, что и Погодин:

О предполагаемой поездке Пушкина incognito в Петербург в декабре 25-го года верно рассказано Погодиным в книге его «Простая речь» ‹…› Так и я слыхал от Пушкина. Но, сколько помнится, двух зайцев не было, а только один. А главное, что он бухнулся бы в самый кипяток мятежа у Рылеева в ночь ‹с› 13-го на 14-е декабря: совершенно верно[342].

В форме, претендующей на максимально точное воспроизведение пушкинского устного рассказа, воспоминания о несостоявшейся поездке поэта в Петербург содержатся в статье С. А. Соболевского «Таинственные приметы в жизни Пушкина»:

Вот еще рассказ ‹…› незабвенного моего друга, не раз слышанный мною при посторонних лицах. Известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаний по вопросу о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидаться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться туда; но как быть? В гостинице остановиться нельзя — потребуют паспорта; у великосветских друзей тоже опасно — огласится тайный приезд ссыльного. Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, который вел жизнь не светскую, и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же едет проститься с тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути из Тригорского в Михайловское — еще заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белою горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь — в воротах встречается священник, который шел проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч — не под силу суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остается у себя в деревне. «А вот каковы бы были последствия моей поездки, — прибавлял Пушкин. — Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтоб не огласился слишком скоро мой приезд, и, следовательно, попал бы к Рылееву прямо на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, я забыл бы о Вейсгаупте, попал бы с прочими на Сенатскую площадь и не сидел бы теперь с вами, мои милые»[343].

(Этот рассказ прямо просится в «Случаи» Хармса своим доведенным до абсурда правдоподобием.)

Между тем важные противоречия остались; так, необъясненной осталась решимость Пушкина приехать именно к Рылееву, с которым поэт был знаком только по переписке и у которого не был вообще никогда. Но, конечно, если бы Пушкин поехал не к Рылееву, а к любому другому из своих петербургских знакомых, весь рассказ потерял бы свою новеллистическую остроту и поучительность. В качестве побудительной причины, толкнувшей Пушкина на поездку в Петербург, Погодин и Соболевский называют «известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаний по вопросу о престолонаследии», которое «дошло до Михайловского около 10 декабря». Между тем о смерти императора Александра, как это явствует из письма П. А. Катенину, Пушкин знал уже не позднее 4 декабря (XIII, 247). Тогда же он советуется с П. А. Плетневым о том, как «просить или о въезде в столицы или о чужих краях» (XIII, 248). Конечно, и речи не шло о самовольном приезде. Оба приведенных выше рассказа восходят к Пушкину непосредственно и были услышаны Погодиным и Соболевским в первые месяцы или даже дни по возвращении поэта из ссылки.

Несколько иначе звучит рассказ о несостоявшейся поездке Пушкина в Петербург, приведенный Н. И. Лорером со слов Льва Сергеевича Пушкина:

Однажды Александр Сергеевич получает от Пущина из Москвы письмо, в котором сей последний извещает его, что едет в Петербург и очень бы желал увидаться там с Александром Сергеевичем. Не долго думая, пылкий поэт мигом собрался и поскакал в столицу. Недалеко от Михайловского, при самом почти выезде, попался ему по дороге поп, и Пушкин, будучи суеверен, сказал при сем: «не будет добра!» и вернулся в свой мирный уединенный уголок. Это было в 1825 году и Провидению угодно было осенить своим покровом нашего поэта. Он был спасен[344].

Этот рассказ Лев Пушкин мог услышать не ранее 1829 года, когда братья впервые увиделись после пяти лет разлуки. Возможно даже, что Лев Сергеевич знал о несостоявшейся поездке в Петербург старшего брата не только и не столько от него самого, поскольку его версия рассказа отличается от тех, которые исходят от Пушкина непосредственно: в последних отсутствуют упоминания о письме Пущина как о побудительной причине поездки поэта в Петербург.

Лев Пушкин делает попытку объяснить странное и иначе ничем не мотивированное решение ехать в Петербург письмом Пущина. Но Пущин сам приехал из Москвы в Петербург только 8 декабря[345], тогда как для того, чтобы письмо от него дошло до Михайловского не позднее 10 декабря (в противном случае Пушкин не успел бы приехать в Петербург до восстания), оно должно было быть отправлено из Москвы не позднее 20 ноября (письма из Москвы в Михайловское шли около двадцати дней, из Петербурга — не менее десяти), а из Петербурга не позднее 1 декабря. Скорее всего, письма от Пущина с приглашением приехать в Петербург Пушкин не получал. Ведь и поездка Пущина, и само восстание были событиями в значительной степени спонтанными.

В воспоминаниях Погодина, Соболевского и Лорера важнейшим и одновременно самым уязвимым является утверждение о желании Пушкина приехать в Петербург до восстания декабристов.

Существует другая версия рассказа о несостоявшейся поездке поэта из Михайловского в Петербург, точно не восходящая к Пушкину и вообще среди современников поэта не бытовавшая. Ее рассказала одна из тригорских барышень, М. И. Осипова, М. И. Семевскому в 1866 году:

Арсений рассказал, что в Петербурге бунт ‹…› всюду разъезды и караулы ‹…› Пушкин, услыша рассказ Арсения, страшно побледнел. ‹…› На другой день ‹…› Пушкин быстро собрался в дорогу и поехал; но, доехав до погоста Врева, вернулся назад. Гораздо позднее мы узнали, что он отправился было в Петербург, но на пути заяц три раза перебегал ему дорогу, а при самом выезде из Михайловского Пушкину попалось навстречу духовное лицо. И кучер, и сам барин сочли это дурным предзнаменованием. Пушкин отложил свою поездку в Петербург, а между тем подоспело известие о начавшихся в столице арестах, что окончательно отбило в нем желание ехать туда[346].

Итак, М. И. Осипова относит намерение поэта посетить Петербург ко времени сразу после восстания, что, конечно, лишает всю историю мистической поучительности. В качестве источника сведений Пушкина о волнении в Петербурге она называет не «известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаний по вопросу о престолонаследии», дошедших до Михайловского около 10 декабря, а новости о «бунте», привезенные из столицы поваром Арсением.

Второй важный сюжет, который Пушкин распространял в Москве по возвращении из ссылки, касался уничтожения неких стихотворных текстов. А именно речь идет о том, что, когда фельдъегерь неожиданно и, как представлялось поэту, «не на добро» увозил его из Михайловского, поэт успел захватить (или уничтожить) некоторое резко антиправительственное сочинение, отождествляемое со стихотворением «Пророк». Этот сюжет вариативен, так сказать, изначально; по версии, изложенной Пушкиным Нащокину, поэт успевает сжечь «Пророка» еще в Михайловском[347], тогда как Соболевский утверждает, что «Пророк приехал в Москву в бумажнике Пушкина»[348]. Конечно, история Соболевского, как обычно, значительно более драматична; по его словам выходило, что Пушкин не просто привез в Москву сочинение редкой дерзости, но и выронил его «к счастию — что не в кабинете императора», а потом нашел[349]. Следовательно, об уничтожении «Пророка» поэт рассказывал Нащокину, а о том, что взял, — Соболевскому, Погодину, Шевыреву, возможно еще кому-нибудь из круга «Московского Вестника», где и было распространено мнение, что Пушкин привез с собой из Михайловского это стихотворение.

Эти различия на самом деле не столь важны, поскольку рассказы Нащокина и Соболевского совпадают в главном: у Пушкина были оппозиционные сочинения, которые могли навлечь на него беду, и только случайность спасла его от этой беды.

Глубинный же смысл обеих версий один и тот же: силы судьбы не просто хранят поэта, как это следует из рассказа о несостоявшейся поездке Пушкина в Петербург, они к тому же не дают разойтись его оппозиционным сочинениям и вообще ограничивают его оппозиционность.

Сюжет о привезенном из Михайловского оппозиционном сочинении имеет еще один позднейший вариант, восходящий к рассказу А. В. Веневитинова (брата поэта):

Являясь в кремлевский дворец, Пушкин имел твердую решимость, в случае неблагоприятного исхода его объяснений с государем, вручить Николаю Павловичу на прощание это стихотворение. Счастливая судьба сберегла для России певца «Онегина», и благосклонный прием государя заставил Пушкина забыть о своем прежнем намерении. Выходя из кабинета вместе с Пушкиным, государь сказал, ласково указывая на него своим приближенным: «Теперь он мой»[350].

Этот рассказ отличается от версий Нащокина и Соболевского тем, что, хотя здесь и упоминается «счастливая судьба», перемены, происшедшие с Пушкиным, объясняются исключительно «благосклонным приемом императора». В отличие от безыскусной версии М. И. Осиповой, передающей семейное предание, А. Веневитинов передает точку зрения, глубоко укоренившуюся среди современников, прежде всего среди любомудров, и состоявшую в том, что перемены в умонастроении Пушкина произошли под влиянием беседы с императором, а это было именно то мнение, с которым осенью 1826 года сам Пушкин активно боролся; пуант пушкинских рассказов был иной и состоял в том, что сам он прежний, только судьба его переменилась. Поэтому ясно, что рассказ Веневитинова к Пушкину не восходит и вообще имеет другой смысл, определенный более поздними особенностями восприятия личности поэта, чем это имело место в сентябре 1826 года.

Вместе с тем рассказ А. В. Веневитинова обнажает связь между означенными выше сюжетами и третьим слагаемым «социальной репутации поэта» (термин В. Э. Вацуро) — сюжетом о разговоре с императором 8 сентября 1826 года.

Поскольку никто, кроме Николая и Пушкина, при этом не присутствовал, а к рассказу императора непосредственно восходит лишь одна версия этого сюжета (М. Корфа; записана была в 1848 году)[351], все остальные — около тридцати — так или иначе инспирированы Пушкиным[352]. В. Э. Вацуро обратил внимание на то, что версии рассказа об этом событии «варьируются, однако не противоречат друг другу»[353].

Представляется возможным привести наиболее нейтральную версию в записи случайной знакомой Пушкина, А. Г. Хомутовой. Трудно определить, имела эта запись дневниковый или мемуарный характер, скорее всего — комбинированный; важно, что она восходит к Пушкину и лишена всякой тенденциозности, — для этого, в частности, слова Пушкина передаются в форме прямой речи:

Фельдъегерь внезапно извлек меня из моего непроизвольного уединения, привезя по почте в Москву, прямо в Кремль, и всего в пыли ввел меня в кабинет императора, который сказал мне: «А, здравствуй, Пушкин, доволен ли ты, что возвращен?» Я отвечал как следовало в подобном случае. Император долго беседовал со мною и спросил меня: «Пушкин, если бы ты был в Петербурге, принял ли бы ты участие в 14 декабря?» — «Неизбежно, государь, все мои друзья были в заговоре, и я был бы в невозможности отстать от них. Одно отсутствие спасло меня, и я благодарю за это Небо». — «Ты довольно шалил, — возразил император, — надеюсь, что теперь ты образумишься и что размолвки у нас впредь не будет. Присылай все, что напишешь, ко мне; отныне я буду твоим цензором»[354].

Бесспорно, Хомутовой Пушкин представил наиболее упрощенную, предназначенную для самого широкого круга версию рассказа о своем счастливом избавлении. В отношении собственного присутствия на Сенатской площади Пушкин дважды употребляет такие выражения, как «неизбежно» и «невозможность отстать», подчеркивая тем самым действие, которое должно было совершиться помимо его воли; в отношении же того, почему это не произошло, еще более строго исключается момент личного участия, благодарность выражается «Небу». Тем самым имплицитно рассказ приобретает еще и провиденциальный характер.

Можно предположить, что сама ситуация неожиданного разговора с Николаем укрепляла Пушкина в уверенности в собственных профетических способностях, поскольку главное в ней (вызов к императору и разговор с ним с глазу на глаз) было предсказано Пушкиным в 1824 году, в тексте, условно названном «Воображаемый разговор с Александром I»: «Когда б я был царь, то позвал бы А‹лександра› П‹ушкина› и сказал ему: „А‹лександр› С‹ергеевич›, вы прекр‹асно› сочиняете стихи…“» (XI, 23). Однако сюжетное сходство между двумя разговорами на этом заканчивается. Можно сказать, что пушкинские рассказы о свидании с императором Николаем строятся по контрасту с «Воображаемым разговором» с императором Александром. Разговаривая с Николаем, Пушкин как бы учел уроки «воображаемого разговора» с Александром, который кончился нехорошо: «Тут бы П‹ушкин› разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму Ермак или Кочум русским ‹?› размером с рифмами» (XI, 24). Совсем иначе, царственно и благородно, а главное — чрезвычайно благоприятно для Пушкина завершается его разговор с императором Николаем:

Надеюсь, что теперь ты образумишься и что размолвки у нас впредь не будет[355].

Вместе с тем важнейшей своей темой «оправдания в глазах императора в произведениях, которые ложно приписываются поэту» «Воображаемый разговор» был связан с реальным:

Ваше величество, вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову. От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться (XI, 24).

Так легковесно и безуспешно Пушкин пытается оправдаться перед императором Александром. Разговор с императором Николаем тоже содержал в себе момент оправдания, но Пушкин не рассказывал об этом современникам в своих устных новеллах. Мы знаем об этом из редких источников, одним из которых является письмо Вяземского А. И. Тургеневу и В. А. Жуковскому из Москвы в Германию 20 сентября 1826 года, описывающее свидание Пушкина с императором:

Пушкин здесь и на свободе. Вследствие ли письма его к Государю, или доноса на него, или вследствие того и другого Государь посылал за ним фельдъегеря в деревню, принял его у себя в кабинете, говорил с ним умно и ласково и поздравил его с волею. Отрывки из его Элегии Шенье, не пропущенные Цензурой, кем-то были подогреты и пущены по свету под именем 14-го Декабря. Несколько молодых офицеров сделались жертвою этого подлога, сидели в заточении и разосланы по полкам ‹…› Государь обещался сам быть его Цензором. Вот и это хорошо! Какое противоречие! Государь, или Правительство может давать привиллегии в ущерб казне, но как давать привилегии в ущерб нравственности народной? Одно из двух: или Цензура притеснительна, тогда отмени ее, или она истинный страж, не пропускающий заразы, и тогда как можно давать кому-нибудь право миновать его[356].

Свидетельство Вяземского подтверждается письмом А. Я. Булгакова брату, К. Я. Булгакову, от 1 октября 1826 года:

Стихи точно Пушкина; он не только сознался, но и прибавил, что они давно напечатаны в его сочинениях[357].

Письма Вяземского и Булгакова свидетельствуют в пользу точки зрения П. Е. Щеголева о том, что «полная свобода», которую обрел поэт после разговора с императором, явилась следствием объяснений, данных Пушкиным в том числе и по поводу «Андрея Шенье»[358].

Точка зрения Щеголева почему-то не прижилась и в классическую биографию Пушкина пера Ю. М. Лотмана не вошла[359], хотя, например, Н. Я. Эйдельман позицию Щеголева разделял[360].

Именно не пропущенные цензурой строфы «Шенье» и фигурировали, по-видимому, в среде «любомудров» под названием «Пророк»[361].

Из сказанного понятно, какое большое значение поэт придавал своему профетическому дару и насколько важно было для него, в качестве его демонстрации, читать публике не пропущенные цензурой строфы «Шенье», где поэт как бы предсказал смерть своего гонителя — императора Александра и по поводу каковых Пушкин восклицал: «Я пророк, ей-богу пророк». Как уже говорилось, и написанный за два года до разговора с императором Николаем «Воображаемый разговор с императором Александром» также укреплял Пушкина в этом ощущении.

Осенью 1826 года происходят кардинальные изменения в представлениях поэта о судьбе, которая еще незадолго до переломного сентября виделась ему «огромной обезьяной, которой дана полная воля» (письмо П. А. Вяземскому не позднее 24 мая 1826 года — XIII, 278). «Игре счастия», понимаемого как немотивированное (т. е. не зависящее от воли человека) проявление слепых сил судьбы («Но злобно мной играет счастье: / Давно без крова я ношусь, / Куда подует самовластье; / Уснув, не знаю, где проснусь» («К Языкову». — II, 322), противопоставлено «счастье» («Теперь должно начаться счастие», — признается Пушкин Д. Веневитинову 11 сентября 1826 года[362]). В этом смысловом контексте «счастие» становится синонимом слова «Провидение», а случаи (не один и не два, а целая цепь), спасшие поэта и подарившие ему свободу, понимаются Пушкиным как «мощное, мгновенное орудие Провидения» («О втором томе „Истории русского народа“ Полевого». — XI, 127). В этом и состоит смысл распространяемых поэтом рассказов о своем счастливом избавлении. Пушкин уверяется сам и пытается уверить в этом современников, что только воле Провидения, наделившего его пророческим даром, он обязан своим спасением «в общей буре».

О «пророке» и пророке

Проблемы атрибуции

В предыдущей главе мы рассмотрели известный сюжет о некоем оппозиционном сочинении поэта, привезенном им с собой из Михайловского в Москву 8 сентября 1826 года, в связи с темой «судьбы» и «чудесного спасения». Проанализируем этот сюжет в несколько ином контексте, подробнее цитируя уже упомянутые свидетельства; попробуем понять, о каком именно сочинении могла идти речь. Московский знакомый Пушкина, С. П. Шевырев, вспоминал об этом так:

Во время коронации, государь послал за ним ‹Пушкиным› нарочного курьера (об этом всем сам Пушкин рассказывал) везти его немедленно в Москву. Пушкин перед тем писал какое-то сочинение в возмутительном духе, и теперь, воображая, что его везут не на добро, дорогою обдумывал далее это сочинение; а между тем известно, какой прием сделал ему великодушный император. Тотчас после этого Пушкин уничтожил свое возмутительное сочинение и более не поминал об нем[363].

Близкий друг Пушкина П. В. Нащокин, повторяя рассказ Шевырева в основных деталях, называет это, по мнению Шевырева, уничтоженное произведение. Им оказывается стихотворение, которое Нащокин (вернее, с его слов — Бартенев) называет «Пророком»:

Встревоженный ‹…› и никак не ожидавший чего-либо благоприятного, он ‹Пушкин› тотчас схватил свои бумаги и бросил в печь: тут погибли его записки ‹…› и некоторые стихотворные пьесы, между прочим, стихотворение «Пророк», где предсказывались совершившиеся уже события 14 декабря[364].

Историю с несостоявшимся представлением стихотворения царю повторяет С. А. Соболевский:

выронил (к счастию — что не в кабинете императора) свои стихотворения о повешенных, что с час времени так его беспокоило, пока они не нашлись!!![365]

Рукою М. П. Погодина в автограф воспоминаний Соболевского внесено исправление: вместо «стихотворения о повешенных» написано «стихотворение на 14 декабря»[366]. Соболевский, таким образом, внес в воспоминания Нащокина важнейшее дополнение, состоявшее в том, что «Пророк» не был уничтожен, а «приехал в Москву в бумажнике Пушкина»[367].

Как видим, история о стихотворении, «в возмутительном духе написанном», изобилует противоречиями. Возможно, по этой причине П. А. Вяземский полагал, что

Соболевский немножко драматизировал анекдот о Пушкине. Во-первых, невероятно, чтобы он имел эти стихи в кармане своем, а во-вторых, я видел Пушкина вскоре после представления его Государю и он ничего не сказал мне о своем испуге. Нечто подобное случилось с Дмитриевым. Он мне рассказывал, что когда он был взят под арест при императоре Павле, у него была в кармане книга Махиавеля о тирании. Тут было чему испугаться, но, по счастью, Архаров до книги не добрался. Кажется, этой подробности в записках его нет[368].

То, что Вяземский усмотрел в этом аналогию, почти анекдотическую, с другой ситуацией, конечно, свидетельствует в пользу ее вымышленности, но очевидно, что в рассказах Нащокина и Шевырева нет сознательной установки на шутку или розыгрыш. Поэтому нет никаких оснований сомневаться в том, что Нащокин услышал эту историю от самого Пушкина, который ему, Шевыреву и Соболевскому рассказал ее, а вот Вяземскому почему-то не стал.

В рассказах Шевырева, Нащокина и Соболевского, таким образом, вызывает вопрос не то, существовало или нет некое стихотворение оппозиционного характера, в этом они едины, а то, не было ли это стихотворение пушкинским «Пророком». Так называет его только далекий от литературы Нащокин, Шевырев оставляет его вовсе без названия, а Соболевский обозначает лишь его тему — «о повешенных», исправленную Погодиным на «14 декабря». Кроме того, сам Шевырев публиковался в том же номере «Московского вестника», где в 1828 году был напечатан пушкинский «Пророк». Важно отметить, что «Пророком» пушкинское стихотворение, прочитанное в Москве в кругу литераторов «Московского вестника» по возвращении поэта из Михайловского в сентябре 1826 года, назвал не сам Пушкин, а Погодин в своих позднейших признаниях Бартеневу («Пушкин прочел „Пророка“ (который после „Бориса“ произвел наибольшее действие)»[369]).

Между тем в пушкинском списке 1827 года стихотворение значится под названием «Великой скорбию томим»[370]. М. А. Цявловский, комментировавший «Пророка» в Большом академическом собрании, специально указывает на то, что само заглавие — «Пророк» — было дано Пушкиным тексту, напечатанному в «Московском вестнике», только в апреле — августе 1827 года (III, ИЗО).

Необходимо понять, как тогда загадочное стихотворение, привезенное Пушкиным из Михайловского, соотносится с тем, которое под названием «Пророк» и без указания года Пушкин опубликовал в «Московском вестнике».

Сразу отметим, что в контексте «Московского вестника», и шире — в контексте пушкинского творчества 1827–1828 годов, «Пророк» (в дальнейшем изложении мы будем без специальной оговорки называть «Пророком» стихотворение, опубликованное в «Московском вестнике») совершенно не выглядел как произведение оппозиционного характера и не содержал в себе никаких указаний на Декабрьское восстание. Незадолго до «Пророка» «Московский вестник» опубликовал «Стансы» и в течение 1827 года в обществе с разрешения императора в списках распространялось послание «Друзьям». Оба стихотворения трудно причислить к числу «возмутительных», а ведь именно в их контексте воспринимался «Пророк». Вспомним также, что Нащокин от самого Пушкина слышал о том, что в привезенном поэтом стихотворении «предсказывались совершившиеся события 14 декабря», чего категорически невозможно усмотреть в тексте известного нам, «канонического», так сказать, «Пророка». Заметим также, что свидетельство Нащокина недвусмысленно указывает на то, что это, привезенное Пушкиным произведение было написано до 14 декабря, иначе указание на пророческий («профетический») его характер теряло бы смысл.

Имеется также позднейшее свидетельство А. С. Хомякова (в письме И. С. Аксакову), которое совершенно невозможно отнести к стихотворению, опубликованному под названием «Пророк» в «Московском вестнике»:

«Пророк», бесспорно, великолепнейшее произведение русской поэзии, получил свое значение, как вы знаете, по милости цензуры (смешно, а правда)[371].

Дело в том, что никаких цензурных трудностей с публикацией «Пророка» не было, поэтому весьма сложно отнести приведенное свидетельство именно к нему.

Таким образом, отождествление произведения, о котором говорят мемуаристы, со стихотворением, опубликованным Пушкиным в «Московском вестнике» под названием «Пророк», не представляется очевидным, несмотря на то что все приведенные выше свидетельства в исследовательской практике традиционно относятся именно к нему. Отметим при этом, что Шевырев, Погодин, Аксаков, Хомяков и Соболевский, то есть почти все упомянутые мемуаристы, принадлежали к тому кругу московских друзей и знакомых Пушкина, где в сентябре — октябре 1826 года действительно происходили публичные чтения его произведений, и все они слышали «Пророка» гораздо прежде его появления в печати[372].

Определенные подозрения относительно того, что в сентябре — октябре 1826 года Пушкин читал какое-то одно стихотворение, а опубликовал в «Московском вестнике» какое-то другое, связанное с первым общей темой «пророка», «пророчества» и/или сходным названием, получают свое подтверждение в переписке Погодина с П. А. Вяземским, относящейся к 1837 году, когда Вяземский занимался после смерти Пушкина разбором его рукописей. В это время Погодин интересуется, не сохранился ли среди прочих произведений автограф «Пророка», а получив отрицательный ответ, сам сообщает Вяземскому:

Пророк он написал, ехавши в Москву в 1826 году. Должны быть четыре стихотв‹орения›, первое только напечатано (Духовной жаждою томим etc.)[373].

Свидетельство Погодина обладает особой ценностью, потому что, во-первых, он сам слышал осенью 1826 года какое-то стихотворение, впоследствии определенное им как «Пророк», во-вторых, будучи издателем «Московского вестника», получил от Пушкина (через Соболевского) в конце 1827 года текст стихотворения, которое было названо «Пророком» самим поэтом. Если это было одно и то же стихотворение, то остается непонятным, почему Пушкин не передал его издателю «Московского вестника» уже после первого прочтения, несмотря на большой интерес, как было сказано, к этому произведению со стороны Погодина. Примечателен тот факт, что, получив стихотворение, которое вскоре опубликует, Погодин не называет его «Пророком»: «Восхищался стихами Пушкина из Исайи» (запись от 12 ноября 1827 г.)[374].

Утверждение Погодина (1837 г.) о существовании четырех стихотворений, одноименных с «Пророком» или составляющих вместе некоторый цикл под этим заглавием, дополняется его же свидетельством, записанным Бартеневым в 1851 году. Тогда Погодин рассказал о том, что «Пророк» имел не вошедшую в публикацию строфу:

Восстань, восстань, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди, и с вервием вкруг шеи,

К У‹бийце› Г‹нусному› явись.

(Конъектуры в последней строке принадлежат M. А. Цявловскому[375].)

При том, что это утверждение было подтверждено впоследствии Соболевским, Хомяковым и А. Веневитиновым (братом поэта), остается совершенно непонятным, когда именно этот весьма определенный круг лиц мог познакомиться с таинственной и «возмутительной» строфой? Произошло ли это при их слушании «Пророка» в сентябре — октябре 1826 года (если, конечно, Пушкин читал тогда именно это стихотворение), при получении его Погодиным от Соболевского в конце 1827 года для публикации в «Московском вестнике» или же когда-либо еще?

Биографическая и историческая ситуация 1826–1827 годов исключают возможность публичного прочтения или распространения записанной Бартеневым строфы. Совершенно невозможно также предполагать, что Пушкин прислал текст «Пророка» с этой строфой для публикации в «Московском вестнике» (хотя бы потому, что в последнем случае у Погодина был бы ее исправный текст). Еще менее вероятным представляется распространение этой строфы в кругу любомудров и «Московского вестника» после публикации «Пророка», то есть после 1828 года, когда личные и деловые связи Пушкина с этими людьми или пресеклись, или весьма осложнились.

Отметим также, что дефектный характер списков[376], а также имеющиеся разночтения между вариантами последней строки практически исключают возможность существования пушкинского оригинала, лежащего в ее основе. Мнение Н. Ф. Сумцова о том, что текст строфы представляет собой не обработанный Пушкиным черновик[377], ничего не проясняет, поскольку известно, что Пушкин никогда не распространял черновые свои отрывки.

Оставив пока вопрос о пушкинском авторстве этой строфы в стороне, подчеркнем, однако, что он — один из самых конъюнктурных в уже более чем столетней истории изучения «Пророка»; были и есть как горячие сторонники авторства, так и столь же непримиримые противники. Защищали авторство Пушкина Н. О. Лернер[378], М. А. Цявловский[379]. Сомневались — П. О. Морозов[380], Б. В. Томашевский[381], Ю. Г. Оксман[382] иВ. Э. Вацуро[383]. В последние годы точка зрения о пушкинском авторстве стала явно преобладать, представленная в двух работах о «Пророке», каждая из которых претендует на обобщение его исследовательской истории: мы имеем в виду статьи С. В. Березкиной[384] иС. А. Фомичева[385]. Последний предлагает ввести четверостишие в новую, реконструированную им редакцию «Пророка»[386].

* * *

И нам в дальнейшем нельзя будет обойти вопрос о пушкинском авторстве четверостишия, пока же зададимся целью понять, как соотносится читанное или просто привезенное из Михайловского в сентябре 1826 года в качестве оппозиционного стихотворение с произведением, опубликованным Пушкиным в феврале 1828 года под названием «Пророк»?

Из приведенных выше слов Погодина очевидно, что речь не шла о разных редакциях стихотворения, что имело бы место в случае, если бы он сначала познакомился с включающей в себя гипотетическое четверостишие версией, а потом для публикации в «Московском вестнике» получил бы усеченную. Напротив, Погодин настаивал на существовании четырех различных стихотворений, связанных, по всей вероятности, темой «пророка» или «пророчества».

В списке стихотворений, составленных Пушкиным ориентировочно в середине 1828 года (когда «канонический» «Пророк» был уже опубликован в «Московском вестнике»), значится стихотворение под названием «Пророч‹ество›»[387]. Список, в котором помещено стихотворение, не был списком произведений, предназначенных исключительно для грядущего в 1829 году издания стихотворений поэта. Как установил комментатор списка в первом издании «Рукою Пушкина», М. А. Цявловский, из 53 означенных в списке стихотворений ни в одну из двух частей издания 1829 года не вошло одиннадцать стихотворений[388]. Поскольку произведение Пушкина с названием «Пророчество» неизвестно, то современный исследователь (С. А. Фомичев) категорически отнес его к «Пророку». (Заметим притом, что текст «Пророка» не содержит в себе никаких пророчеств, а само стихотворение фигурирует в другом авторском списке 1828 года под названием «Великой скорбию томим».)

Нам хотелось бы высказать гипотезу о том, что названию «Пророчество» в пушкинском списке соответствуют выпущенные цензурой строки из «Андрея Шенье», а именно от ст. 21 («Приветствую тебя, мое светило!») до ст. 64 («Так буря мрачная минет»). Пушкин распространял их как отдельное произведение с начала 1826 года. Об этом свидетельствуют два списка выпущенных цензурой строф; один принадлежал А. Н. Вульф, другой А. Ф. Леопольдову. Последний список имел заголовок «На 14-е декабря», приписанный Леопольдовым.

Нам представляется, что именно не пропущенные цензурой строки из «Андрея Шенье», оформленные отдельным списком как самостоятельное произведение, Пушкин привез из Михайловского в сентябре 1826 года, именно его имел в виду в рассказах о представлении императору и, весьма вероятно, именно его читал будущим сотрудникам «Московского вестника».

Возникает вопрос: почему все-таки Пушкин рискнул публично читать строки «Андрея Шенье» после того, как «дело» об их распространении уже началось. Иными словами, понимал ли Пушкин, читая эти крамольные стихи публично, что он подводит или даже ставит под удар тех, кто его слушает? Можно определенно ответить, что Пушкин этого не понимал. Ему казалось, что объяснений, которые он дал императору, достаточно для того, чтобы вывести «Андрея Шенье» из-под подозрений. То, что поэт и император совершенно по-разному поняли смысл договоренности, и является источником фатальных разногласий между Пушкиным и властью, обнаруживших себя на рубеже 1826 и 1827 годов.

Предположение о том, что Погодин и Нащокин «за давностью лет» перепутали «Пророка» и «Андрея Шенье», первым, насколько нам известно, высказал В. М. Есипов[389]. Напомним, что «предсказывающим события 14 декабря» назвал гипотетическое стихотворение Нащокин, «на 14 декабря» — Погодин, исправив определение Соболевского «о повешенных», о которых в «Андрее Шенье» ничего не говорится.

Замечательную характеристику выпущенным строфам дал Н. Я. Эйдельман:

Мы сможем говорить об особом стихотворении великого поэта, авторски «вырванном из контекста» уже готовой элегии, но лишенном конкретных черт своего происхождения: имя Шенье не названо, французская революция, конечно, угадывается по смыслу — но отсутствие реальных названий, событий делает описание максимально обобщенным и применительным к различным историческим ситуациям ‹…› Ассоциативность этого отрывка, неожиданная, не существовавшая ранее связь с нахлынувшими политическими событиями, конечно, не укрылась от Пушкина, и, может быть, явилась стимулом к «автономии» текста ‹…› сорок четыре строки, вероятно, были выделены Пушкиным как отдельное стихотворение в первые месяцы 1826 года ‹…› ‹и› предназначались для чтения в самом узком, своем, кругу[390].

И действительно, стихотворение содержало строки, которые в сентябре 1826 года приобретали характер исторического пророчества в силу туго сплетенного пучка ассоциаций, который они вызывали в тот исторический момент:

Но ты священная свобода, ‹…›

Но ты придешь опять со мщением и славой, —

И вновь твои враги падут;

Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,

Всё ищет вновь упиться им.

(II, 398–399)

Для тех читателей, которые знали, что стихотворение было написано до 14 декабря 1825 (а тем, кто не знал, как Нащокин, сам Пушкин объяснял при чтении), пророческими могли представляться строки «Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу, / Я слышал братский их обет, / Великодушную присягу / И самовластию бестрепетный ответ» (II, 398). Вспомним свидетельство Нащокина, ссылавшегося на самого Пушкина, о том, что в якобы уничтоженном стихотворении поэт «напророчил события 14 декабря».

И уж совсем вызывающе после казни декабристов звучали строки: «О горе! о безумный сон! / Где вольность и закон? Над нами / Единый властвует топор. / Мы свергнули царей. Убийцу с палачами / Избрали мы в цари».

Пушкин сам испытал некоторый мистический восторг, когда сбылось первое, как он считал, пророчество, сделанное им в «Андрее Шенье». Так, узнав о неожиданной смерти императора Александра, как представлялось поэту, им предсказанной в «Андрее Шенье», он писал Плетневу 4–6 декабря 1825 года: «Душа! я пророк, ей-богу пророк! Я Андрея Ш‹енье› велю напечатать церковными буквами во имя от‹ца› и сы‹на› etc.» (XIII, 249). Характерно, что в письме Плетневу уже фигурирует ключевое слово «пророк», и вполне возможно, что эта автохарактеристика впоследствии трансформировалась в заглавие для соответствующих «пророческих» строф.

Пророческий характер стихотворения «Андрей Шенье» определялся не только случайным совпадением описанных Пушкиным обстоятельств казни французского поэта с событиями русской истории. Как раз к реальной истории казни, которую Пушкин знал из биографического очерка А. де Латуша, пророчество Шенье не имело никакого отношения. Как показал В. Э. Вацуро, Пушкин ориентировался на традицию провиденциальной французской литературы, в частности на трагедию Франсуа-Жюста-Мари Ренуара (1761–1836) «Тамплиеры» (1805). Сюжетную основу трагедии составляет легенда о великом магистре ордена тамплиеров Жаке Моле, сожженном на костре в 1314 году и перед гибелью предсказавшем смерть своим палачам, папе Клименту V и королю Филиппу[391].

Таким образом, широкий круг исторических ассоциаций, могущих восприниматься как предсказания и пророчества, был определен некоторой составляющей прагматики текста «Андрея Шенье». Это же обстоятельство делало, по мысли Пушкина, возможным распространение стихотворения, поскольку оно на самом деле было написано до восстания декабристов. До декабря 1826 года, когда поэт был привлечен к следствию по делу о распространении «Андрея Шенье», у Пушкина существовало ложное впечатление о политической неуязвимости как автора, так и его возможных слушателей. А в том, что он распространял не пропущенные цензурой строки, имеются его собственные показания[392].

Можно, между прочим, дать объяснение тому, что Пушкин рассказывал историю о «возмутительном» и одновременно «предсказательном» стихотворении многим, но не Вяземскому; дело в том, что Вяземский был единственным из москвичей, кто еще в 1825 году получил полный текст «Андрея Шенье» (ср. письмо П. А. Вяземскому от 13 июля 1825 г. — XIII, 188).

Как известно, следствие по делу об «Андрее Шенье» не смогло выявить всех причастных к его распространению лиц, кроме А. И. Алексеева, А. Ф. Леопольдова и Л. А. Молчанова. Мужественная скромность Алексеева и самого Пушкина, к счастью, навсегда оставили предположение о распространении выпущенных строф «Андрея Шенье» среди московских любомудров в области гипотез. Однако рассказ Шевырева, Соболевского и Погодина о пушкинском стихотворении в «возмутительном духе», так и не представленном императору, удивительным образом совпадает с историей другого осведомленного мемуариста, Ф. Ф. Вигеля, дяди А. И. Алексеева. Последний за распространение «Андрея Шенье» был приговорен к смертной казни; приговор был впоследствии значительно смягчен. Рассказывая о представлении Пушкина императору (примерно с такой же степенью исторической достоверности, как Соболевский, Погодин, Шевырев и Нащокин), Вигель вместо означенного другими мемуаристами стихотворения «Пророк» называет «Андрея Шенье», а именно «небольшую только часть его стихотворения», которую «цензура не пропустила»[393]. Неопубликованные строки из «Андрея Шенье» никогда не появлялись в печати при жизни поэта, а были впервые опубликованы в России в относительной полноте только в 1870 году, то есть после смерти всех тех, кто мог его слышать в сентябре — октябре 1826 года. Таким образом, никто из них, исключая Погодина (ум. в 1875 г.), не имел возможности их идентифицировать. Кроме того, период распространения «Андрея Шенье» — с сентября 1826 года, когда Пушкин приехал в Москву, до января 1827 года, когда поэт был привлечен к следствию об «Андрее Шенье», — оказался очень коротким, что, возможно, и создало у мемуаристов впечатление, что Пушкин его уничтожил.

Гипотеза о том, что читаемое Пушкиным в сентябре — октябре 1826 года под названием «Пророк» (или под сходным названием, возможно «Пророчество») было совсем не тем стихотворением, которое под заглавием «Пророк» появилось в «Московском вестнике», позволяет по-новому взглянуть на вопрос о пушкинском авторстве последней строфы стихотворения. Если с текстом «канонического» «Пророка» Шевырев, Хомяков, Погодин, Соболевский, А. Веневитинов познакомились только из публикации в «Московском вестнике» (или незадолго до этого срока, когда Соболевский привез стихотворение в Москву), то и с текстом «спорной» строфы они могли познакомиться только тогда или позже. При этом совершенно невероятно, чтобы они получили ее от самого Пушкина (по причинам, изложенным выше). Идейно и тематически «Пророк» занимает место между «Стансами» (1826) и посланием «Друзьям» (1828); последнее произведение, безусловно, продолжает тему «пророческого служения», начатую в «Пророке»:

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу. (III, 90)

Манифестируемая (как вскоре выяснилось, ошибочно) Пушкиным «близость к престолу… небом избранного певца» и стала тем обстоятельством, которое весьма осложнило взаимоотношения поэта не только с кругом московских любомудров, но и со значительно менее оппозиционно настроенными друзьями, А. И. Тургеневым, П. А. Катениным, П. А. Вяземским, H. М. Языковым[394]. Однако любомудры переживали отступничество, как им представлялось, своего кумира Пушкина сильнее всего. Именно из этого круга раздавалась весьма резкая критика поведения поэта. По словам С. П. Шевырева,

Москва неблагородно поступила с ним: после неумеренных похвал и лестных приемов охладели к нему, начали даже клеветать на него, возводить на него обвинения в ласкательстве, наушничестве и шпионстве перед государем. Это и было причиной, что он оставил Москву[395].

Точку зрения любомудров на Пушкина эпохи «Стансов» и послания «Друзьям» сформулировал Мицкевич (напомним немаловажное обстоятельство: перевод «Биографического и литературного известия о Пушкине» был сделан Вяземским, не менее хорошо осведомленным о настроениях в этом кругу):

Либералы, однако же, смотрели с неудовольствием на сближение двух потентатов ‹Николая I и Пушкина›. Начали обвинять Пушкина в измене делу патриотическому; а как лета и опытность возродили в Пушкине обязанность быть воздержнее в речах своих и осторожнее в действиях, то начали приписывать перемену эту расчетам честолюбия[396].

Возможно, что в кругу московских любомудров уже после публикации «Пророка» в «Московском вестнике» и родилось четверостишие, которое является не чем иным, как призывом к «не оправдавшему» возлагавшихся на него надежд Пушкину:

Восстань, восстань, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди и с вервием на выи

К У‹бийце› Г‹нусному› явись.

Отводя пушкинское авторство четверостишия, мы не настаиваем на какой-то определенной гипотезе авторства. Впрочем, уже довольно давно в пушкиноведении существует точка зрения Морозова о том, что автором мог быть Соболевский[397]. Соглашаясь с издателем первого «академического» Пушкина, признаемся в том, что вопрос о подлинном авторстве четверостишия не представляется нам особенно важным по сравнению со значимостью утверждения, что сам Пушкин не мог быть его автором.

Опрометчивый оптимизм

Историко-биографический фон стихотворения «Стансы»

Единственный сохранившийся автограф «Стансов» записан на неровно оборванной сверху части листа. На линии обрыва можно различить буквы, по краям — зачеркнутый текст письма к неизвестной. При этом сами строфы почти не содержат исправлений, что указывает на беловой характер записи, под которой имеется дата «22. Декабря. 1826. году. Москва у Зуб‹кова›»[398].

От полного текста стихотворения, опубликованного в «Московском вестнике» в январе 1828 года, автограф отличается отсутствием строф «В надежде славы и добра…», «Но правдой он привлек сердца…» и первой строки в строфе «Семейным сходством будь же горд». Кроме того, порядок строф в автографе иной, чем в публикации: текст начинается со второй строки («Во всем будь пращуру подобен») строфы «Семейным сходством будь же горд». Однако эти отличия не обязательно свидетельствуют в пользу того, что сохранившийся автограф соответствует какой-то особой редакции стихотворения и что отсутствующие здесь строфы были написаны позднее. Дело в том, что строфы автографа полностью совпадают с опубликованными. Это говорит за то, что Пушкин в период между написанием автографа и публикацией не возвращался к работе над стихотворением. Отсутствующие строфы и строка, скорее всего, находились на несохранившейся части листа. Можно без оговорок согласиться с публикатором автографа, Н. В. Измайловым, в том, что перед нами «обрывок» стихотворения (III, 1134).

Важным соображением, подтверждающим, что стихотворение было закончено именно в декабре 1826 года, является и то, что, таким образом, оно оказывается приурочено к годовщине восстания; на декабрь же приходится и день Николая Мирликийского, то есть тезоименитство императора Николая, к которому «Стансы» обращены.

Итак, единственное содержательное отличие текста автографа от публикации заключается в том, что в «Московском вестнике» строфа «Семейным сходством будь же горд…» становится завершающей и строка «И памятью, как он, незлобен» оказывается последней и содержит, таким образом, смысловую рему стихотворения.

Чем вызвано это изменение и почему «Стансы», завершенные в конце декабря 1826 года, были опубликованы только более года спустя?

1

Вторая половина пребывания Пушкина в Москве, после повторного возвращения поэта из Михайловского в декабре 1826 года, была омрачена значительными неприятностями: в январе 1827 года Пушкина привлекли к следствию по «делу» о распространении не пропущенных цензурой строф «Андрея Шенье»; до этого следствие шло без непосредственного вовлечения в него поэта. Последнее обстоятельство не было случайностью и вовсе не означало, что до января 1827 года («дело» началось в августе 1826 года) у следователей до Пушкина просто не доходили руки. Как показано в главе «Два „воображаемых“ разговора Пушкина», разговор о хождении в обществе не пропущенных цензурой строф «Андрея Шенье» состоялся при встрече поэта и императора 8 сентября 1826 года. Об этом имеются свидетельства Вяземского[399] иА. Я. Булгакова[400]. На эти свидетельства опирался и П. Е. Щеголев, придерживавшийся той же точки зрения[401]. Действительно, ведь список стихотворения, попавший в руки правительства, имел заглавие «На 14 Декабря», и, если бы поэт не объяснил, что стихотворение было написано до восстания, благополучный исход беседы был бы под вопросом. Что же изменилось всего за четыре месяца, между сентябрем 1826 года и январем 1827 года, когда Пушкина все-таки «привлекли» к «делу» об «Андрее Шенье»? Неужели данных им императору в сентябре 1826 года объяснений оказалось недостаточно?

Непосредственная тому причина, как нам кажется, заключается в неосторожном поведении самого поэта. Именно в сентябре — октябре 1826 года он, по-видимому, читает не пропущенные цензурой строфы «Андрея Шенье» (те самые, по поводу которых пришлось объясняться); возможно, под заглавием «Пророчество» или, по крайней мере, как доказательство пророческого дара, которым поэт, как ему казалось, обладал[402].

Неосмотрительное поведение Пушкина явилось следствием неправильного понимания поэтом статуса, который он обрел после разговора с царем. Только так можно объяснить то, что Пушкин оставил без внимания письменное обращение к нему А. X. Бенкендорфа о том, что «в случае каких-либо новых литературных произведений ваших, до напечатания или распространения оных в рукописях, представляли бы предварительно о рассмотрении оных, или через посредство мое, или даже и прямо, его императорскому величеству» (XIII, 307). О том же, что обращение шефа жандармов к поэту имело место не позднее середины сентября 1826 года, то есть до того, как двор после коронации покинул Москву, мы узнаем из повторного письма Бенкендорфа Пушкину от 22 ноября 1826 года. Между тем не приходится сомневаться в том, что Пушкин получил и первый «отзыв» шефа жандармов; как язвительно замечает Бенкендорф, «я должен ‹…› заключить, что оный к вам дошел; ибо вы сообщали о содержании оного некоторым особам» (XIII, 307).

Бенкендорф в своем не раз цитировавшемся нами письме действительно ставит в упрек Пушкину только публичное чтение «Бориса Годунова» и ничего не говорит о запрещении других произведений, которые Пушкин также читал публично. Это можно объяснить тем, что сведения о чтении Пушкиным других произведений еще не дошли до Бенкендорфа. Однако косвенным свидетельством того, что правительству стало известно о публичном чтении Пушкиным «Андрея Шенье», является то обстоятельство, что поэта привлекли к делу об «Андрее Шенье» уже в начале января 1827 года, притом что после известного объяснения Пушкина с Николаем во время царской аудиенции этого не произошло.

Итак, Пушкин, получив в сентябре 1826 года от Бенкендорфа письменный запрет читать свои произведения, не прошедшие цензуру, сообщает о его содержании «некоторым особам» и активно продолжает публичные чтения своих произведений, не прошедших цензуру. Более того — он обнародует строфы из стихотворения, по поводу которого ему уже пришлось объясняться с императором, — из «Андрея Шенье». Если к этому прибавить, что поэт не стал встречаться с шефом жандармов, то можно не сомневаться, что такое поведение производило на современников впечатление бешеной фронды.

«Стансы» были закончены после того, как поэту «вымыли голову» за публичные чтения (ноябрь 1826 года), но еще до того, как привлекли к следствию об «Андрее Шенье» (начало января 1827 года), — в конце декабря 1826 года. Начавшееся следствие сделало прямое обращение к императору с панегирическим произведением неудобным. Снова предстояло оправдываться.

Ухудшение отношений с правительством сопровождалось ухудшением взаимоотношений с «московскими друзьями»[403].

Лежащая на поверхности причина этих осложнений имела взаимно меркантильный характер; так, Пушкин не получил всей обещанной ему за сотрудничество с «Вестником» суммы в десять тысяч рублей, в то же время редакция журнала справедливо обижалась на поэта за то, что тот не соблюдал эксклюзивный характер их отношений и щедро раздавал (или обещал отдать) свои произведения в другие издания[404].

Но, конечно, не только материальные проблемы с «Московским вестником», обостренные запретом на публикацию «Бориса Годунова» и остановкой цензурного прохождения ряда других произведений поэта, стали причиной тому, что в мае 1827 года Пушкин оставил Москву и приехал в Петербург. Ухудшение отношений Пушкина с «московскими юношами» стало частным выражением того охлаждения, которое переживала по отношению к Пушкину оппозиционная Москва.

Слова С. П. Шевырева и Адама Мицкевича об обвинениях Пушкина в «ласкательстве» и даже «наушничестве ‹…› перед государем»[405], в «измене делу патриотическому» и «расчетах честолюбия»[406] уже цитировались в предыдущей главе. Что же касается П. А. Катенина, в те месяцы также жившего в Москве, то он и вовсе отрицает за Пушкиным пристрастие к либерализму:

…после вступления на престол нового Государя явился Пушкин налицо. Я заметил в нем одну только перемену: исчезли замашки либерализма. Правду сказать, они всегда казались угождением более моде, нежели собственным увлечением[407].

Вяземский, Катенин, в меньшей степени Адам Мицкевич и С. Шевырев — люди из ближайшего московского окружения поэта. Их мнения (даже Мицкевича) о позиции Пушкина после его возвращения из ссылки звучат значительно менее остро (как передача «чужого» мнения), чем суждения других москвичей, с Пушкиным лично не знакомых, например члена конспиративного кружка братьев Критских Михаила Лушникова:

Пушкин ныне предался большому свету и думает более о модах и остреньких стишках, нежели о благе отечества[408].

А. С. Хомяков также лично Пушкина почти не знал; и его мнение (правда, позднейшее) о поэте близко к тому, что говорил Лушников:

Пушкин измельчался не в разврате, а в салоне[409].

На чем же основано столь негативное и распространенное в Первопрестольной весной 1827 года мнение о Пушкине, ведь «Стансы», единственное посвященное Николаю стихотворение этого периода, были еще неизвестны?

Все приведенные выше негативные отзывы о Пушкине характеризуют второй период пребывания поэта в Москве — между декабрем 1826 года, когда он вернулся из Михайловского, и маем 1827 года, когда уехал в Петербург. Именно в это время поведение Пушкина стало резко не соответствовать тому образу недавно опального и ныне независимого поэта, в котором он явился перед изумленными москвичами в сентябре — октябре 1826 года. Именно тогда поэт устраивал публичные чтения «Бориса Годунова» и других не пропущенных цензурой произведений. Утверждению образа «не смирившегося» во многом способствовал сам Пушкин, активно распространяя среди москвичей сведения о своем свидании с императором. Смысл пушкинских рассказов об этом разговоре состоял в том, что между ним и властью был установлен равноправный договор и что свобода (в том числе от цензуры) пришла к нему без моральных уступок с его стороны. Вспомним также, что другой важной составляющей пушкинских рассказов о самом себе осенью 1826 года стали устные новеллы о силах судьбы, хранивших поэта в трагических обстоятельствах декабря 1825 года и оградивших его от появления на Сенатской площади вопреки его намерениям[410].

Действия поэта после повторного возвращения в Москву перестали соответствовать этому образу. Эпоха публичных чтений Пушкиным своих новых произведений закончилась, и поэт чаще, чем это хотелось бы его молодым друзьям, начал упоминать о «милостях царских» по отношению к нему. Именно в это время Бенкендорф докладывает императору:

Пушкин автор в Москве и всюду говорит о Вашем императорском Величестве с благодарностью и глубочайшей преданностью[411].

При этом возникшие проблемы во взаимоотношениях с властью скрывались даже от близких друзей. Так, Вяземский сразу после разговора с Пушкиным относительно возможности публиковать в скором времени «Бориса Годунова» сообщает А. И. Тургеневу и Жуковскому в Дрезден 6 января 1827 года: «Пушкин получил обратно свою трагедию из рук высочайшей цензуры. Дай Бог каждому такого цензора. Очень мало увечья»[412]. И это при том, что письмо Бенкендорфа Пушкину от 14 декабря 1826 года уже содержало резолюцию императора, делавшую публикацию «Бориса Годунова» невозможной: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал Комедию свою в историческую повесть или роман, на подобие Валтера Скота» (XIII, 313), и 3 января 1827 года Пушкин уведомил Бенкендорфа о том, что «не в силах уже переделать ‹…› однажды написанное» (XIII, 317).

Более сложным видится вопрос, насколько широко стало известно о привлечении поэта к «делу» о распространении «Андрея Шенье». Представляется, что и здесь Пушкин хранил несвойственную ему при других обстоятельствах скромность; единственный отзыв об этом принадлежит Н. Д. Киселеву и содержится в письме последнего к брату, П. Д. Киселеву (оба брата к кругу друзей поэта не принадлежали, но были весьма осведомлены в полицейской жизни империи[413]).

Итак, «незнание» Вяземского не случайно; Пушкин сам стремится придать своим отношениям с правительством значительно более благополучный характер, чем это было на самом деле. Притом, что именно зимой 1827 года, в пору значительного ухудшения отношений поэта с властью, ухудшения, грозившего ему действительными, а не мнимыми, как весной 1820 года, неприятностями, Пушкин не останавливается перед отправкой декабристам посланий «Пущину» и ‹«В Сибирь»›. Но об этом почти никто не знает, а всем бросается в глаза «осторожность» и «осмотрительность» поэта. В декабристской среде рождается легенда о том, что Пушкин будто бы сам стыдится собственного поведения и в январе 1827 года говорит А. Г. Муравьевой на прощание: «Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество; я не стоил этой чести»[414]. (Здесь Муравьева, скорее всего, проецирует свои представления о Пушкине, опосредованные его поведением в 1827 году, на события и отношения, предшествовавшие Декабрьскому восстанию.)

Отрицательное отношение москвичей к «измененному», «новому» Пушкину в ситуации, когда поэт, казалось бы, мог рассчитывать на взаимопонимание, определялось тем, что Москва находилась в сильной оппозиции по отношению к новому императору и первоначальный «взрыв восторгов» по поводу возвращения поэта из ссылки был формой выражения этой оппозиционности. Современница поэта не случайно сравнила

впечатление, произведенное на публику появлением Пушкина в московском театре ‹…› с волнением толпы в зале дворянского собрания, когда вошел в нее Алексей Павлович Ермолов, только что оставивший кавказскую армию[415].

Кажется, что и декабрьскую трагедию, и июльскую казнь москвичи переживали чуть более аффектированно, чем в иных областях России. Осведомленный современник так вспоминал о настроении в Москве после восстания. В Москве

люди высшего сословия или, лучше сказать, люди высшего образования, смотрели на это событие иначе, чем в провинции. Кроме весьма естественного сочувствия либеральным идеям, многие, весьма многие семейства лишились своих лучших членов, которые по прямому или косвенному участию в заговоре или даже по тесным связям с обвиняемыми были взяты, отвезены в Петербург и томились в крепости, находясь под следствием[416].

Особенно резко оппозиционно по отношению к императору были настроены члены того московского кружка, из которого в основном и составился «Московский вестник». Так об этом рассказывал А. И. Кошелев:

Хотя в Москве все было тихо и скромно, однако многие, и мы в том числе, были крайне озабочены и взволнованы. Известия из Петербурга получались самые странные и одно другому противоречущие ‹…› мы ожидали всякий день с юга новых Мининых и Пожарских. Мы, немецкие философы, забыли Шеллинга и комп., ездили всякий день в манеж и фехтовальную залу учиться верховой езде и фехтованию и таким образом готовились к деятельности, которую мы себе предназначили ‹…›

Мы, молодежь, менее страдали, чем волновались, и даже почти желали быть взятыми и тем стяжать и известность и мученический венец. Эти события нас, между собой знакомых, чрезвычайно сблизили и, быть может, укрепили ту дружбу, которая связывала Веневитиновых, Одоевского, Киреевского, Рожалина, Титова, Шевырева и меня[417].

Возможно, что Пушкин не вполне осознавал, что в сентябре 1826 года москвичи и «короновали» его в пику императору, чьи собственные коронационные торжества в Москве проходили кисловато:

Описать или словами передать ужас и уныние, которые овладели всеми (после казни декабристов. — И. Н.) — нет возможности: словно каждый лишался своего брата или отца. Вслед за этим известием пришло другое о назначении дня коронования Императора Николая Павловича. Его въезд в Москву, самая коронация, балы придворные, а равно балы у иностранных послов и у некоторых Московских вельможей, — все происходило под тяжким впечатлением совершившихся казней. Весьма многие остались у себя в деревнях; и принимали участие в упомянутых торжествах только люди к тому обязанные по службе. Император был чрезвычайно мрачен; вид его производил на всех отталкивающее действие; будущее являлось более, чем грустным и тревожным[418].

Характерно, что, когда Кошелев сам переехал в Петербург и стал встречать Пушкина в салоне Карамзиных, отношения двух бывших москвичей не сохранили и следа того восторга, с которым любомудры встретили поэта после его возвращения из Михайловской ссылки:

Пушкина я знал довольно коротко; встречал его часто в обществе; бывал я и у него; но мы друг к другу не чувствовали особенной симпатии[419].

Стремление молодых друзей Пушкина «стяжать известность и мученический венец» разделяли многие молодые москвичи, в основном бывшие и настоящие студенты Московского университета. Именно оттуда раздавалась самая резкая критика в адрес Пушкина[420].

Много позже описываемых событий А. И. Герцен утверждал, что

Николай ‹…› своею милостью ‹…› хотел погубить его в общественном мнении, а знаками своего расположения — покорить его[421].

Это мнение отражало представления не только самого юноши Герцена, но и того околоуниверситетского круга, к которому он тогда принадлежал. Двадцать девятого декабря 1826 года H. М. Языков пишет брату, П. М. Языкову, в Симбирск: «Пушкин в большой милости у Государя»[422]. О «милостях» императора к Пушкину без обиняков писал анонимный поэт: «Я прежде вольность проповедал, / Царей с народом звал на суд, / Но только царских щей отведал / И стал придворный люзоблюд»[423].

В Петербурге, куда Пушкин приехал в мае 1827 года, общественная ситуация была иной, чем в Москве. Главный конфидент Бенкендорфа, М. Я. фон Фок, характеризовал ее следующим образом:

Общественное настроение никогда еще не было так хорошо, как в настоящее время ‹…› нравственная сила правительства так велика, что ничто не может противустоять ей. Это до такой степени справедливо, что если бы злонамеренные вздумали теперь явиться в роли непризнанных пророков, то были бы жестоко освистаны[424].

Многие из тех, кто составил пушкинское окружение в Петербурге, в декабре 1825 года оказались буквально на краю пропасти и прямо или косвенно были привлечены к следствию. Таковы судьбы А. Дельвига, Ореста Сомова. В марте 1826 года за помощь Пушкину в осуществлении его публикаций под полицейский надзор попал Плетнев[425]. Эти люди совершенно не склонны были осуждать поэта за неосмотрительное поведение. Литература — это то, чем они зарабатывают себе на хлеб, и они напряженно ждут, как будут складываться отношения новой власти с литературой. Милости императора — пусть скорее мнимые, чем действительные по отношению к Пушкину — не только не настораживают их, но, как сообщает информированный фон Фок, «особое попечение Государя об отличном поэте Пушкине совершенно уверило литераторов, что Государь любит просвещение»[426].

В Петербурге Пушкин наконец обрел давно искомую им профессиональную среду.

Осмотрительное и осторожное поведение этих людей, находившихся под самым пристальным вниманием правительства, совсем не означало полного примирения с существующим порядком вещей. Так, Дельвиг на страницах «Северных цветов» на 1826 год анонимно печатал Н. Бестужева и В. Кюхельбекера[427]. Именно петербуржцы, включая, конечно, Вяземского, составили «пушкинский круг писателей», по определению М. И. Гиллельсона[428].

Однако и по приезде в Петербург Пушкин не спешит обнародовать «Стансы». Но теперь это в первую очередь объяснялось отношениями с правительством; «дело» о «Шенье» продолжается и, как кажется, ничего хорошего Пушкину не сулит; 29 июня 1827 года, после очередного весьма энергичного допроса, Пушкин был вынужден обратиться к Бенкендорфу с просьбой о личном свидании.

Это свидание, состоявшееся 6 июля 1827 года, определило очень многое в пушкинской судьбе, но, поскольку никаких высказываний о нем не существует, мы скорее догадываемся о том, что тогда произошло, чем знаем определенно.

После встречи с шефом жандармов Пушкин перестал привлекаться к следствию об «Андрее Шенье», притом что само «дело» продолжалось и определение суда имело крайне неблагоприятный для Пушкина характер («О непредоставлении Пушкиным суду доказательств в том, что стихи „Андрей Шенье“ сочинены и пропущены цензурой ранее декабрьских происшествий, и о небрежном хранении им цензурою не пропущенного сочинения, которое могло бы произвести вредное влияние на умы»[429]).

Именно после свидания с Бенкендорфом 20 июля 1827 года «Стансы», так долго ждавшие своего часа, были отправлены в жандармскую цензуру. Посланы они, конечно, в том виде, в котором были и напечатаны, то есть свой окончательный вид стихотворение получило не позднее этого дня.

16 июля, в годовщину казни декабристов и сразу после разговора с Бенкендорфом, был написан «Арион». Нам представляется, что смысл этого стихотворения в значительной степени определен именно этими, столь разными в исторической перспективе обстоятельствами: восстанием декабристов и примирением Пушкина с властью[430]. Ведь для Пушкина, как и для многих его друзей, сочувствовавших декабристам, но не связанных с движением организационно, буря разразилась не столько во время самого восстания, сколько потом, когда общество переживало правительственные репрессии. Для Пушкина возвращение из ссылки и беседа с императором в сентябре 1826 года явились не избавлением, вопреки его первоначальным ощущениям, а началом новых серьезных испытаний. Свидание с Бенкендорфом в июле 1827 года положило им предел и по своим последствиям имело не менее важное значение в жизни Пушкина, чем свидание с императором в сентябре 1826 года. Надежда «на милость царскую», подкрепленная очередным «отпущением», обрела новую пищу и позволила поэту сделать именно на ней смысловой акцент «Стансов»; так, строка «И памятью, как он, незлобен» из середины стихотворения переместилась в его финал.

2

22 августа Бенкендорф извещает поэта о том, что «стихотворения ваши государь изволил прочитать с особенным вниманием» и что «Стансы» дозволяются к печати (XIII, 335). И почти сразу после получения разрешения на публикацию Пушкин начинает распространять стихотворение в обществе. Первое известное нам (по донесениям фон Фока) чтение «Стансов» имело место 31 августа на новоселье у Ореста Сомова, где среди приглашенных были К. С. Сербинович, в недавнем прошлом ближайший помощник Карамзина, и Дельвиг. Последний подобрал к стихотворению музыку. Присутствовавшие выпили за «здоровье цензора Пушкина ‹…› обмакивая стансы Пушкина в вино»[431].

А. А. Дельвиг, в присутствии которого «Стансы» были прочитаны публично впервые, выражает желание напечатать стихотворение в альманахе «Северные цветы» на 1828 год, о чем Пушкину сообщает П. А. Плетнев (XIII, 345) и в ноябре получает на это разрешение цензуры. Однако, вместо того чтобы публиковать «Стансы» в Петербурге, в «Северных цветах» Дельвига, Пушкин в декабре 1827 года, не позднее 17 декабря, отправляет стихотворение в Москву, Погодину (XIII, 350), и оно выходит в первом номере «Московского вестника» за 1828 год. Обративший внимание на это обстоятельство В. Э. Вацуро не дал ему никакого объяснения, отметив только его поспешный характер, не мотивированный большими «долгами» поэта перед «Московским вестником», потому что, несмотря на них, Пушкин отдает в «Северные цветы на 1828 год» «Графа Нулина», произведение значительно более объемное и дорогое, чем «Стансы»[432].

Цензурное разрешение на альманах было получено Дельвигом 3 декабря 1827 года; «Стансов» не было среди дозволенных к печати произведений Пушкина[433]. Цензурное разрешение на публикацию первого номера «Московского вестника» датируется 9 января 1828 года[434]. «Вестник» поступил в продажу месяцем позже «Цветов», и Пушкин, забирая стихотворение из уже составленного Дельвигом альманаха и посылая его в журнал, понимал, что публикация стихотворения несколько откладывается.

Между обнародованием «Стансов» (осень 1827 года) и его первой публикацией (январь 1828 года) Пушкин работает над посланием «Друзьям» («Нет, я не льстец, когда царю / Хвалу свободную слагаю»), где он объясняет свою позицию, выраженную в «Стансах».

Упреки в сервилизме адресовались Пушкину еще до того, как «Стансы» получили публичную известность. Но тогда, в первую половину 1827 года, они исходили не от друзей. «Стансы» обострили взаимоотношения с друзьями. По всей видимости, это были друзья не столько из петербургского окружения поэта, сколько из оставленной поэтом Москвы, скорее всего Катенин и Вяземский.

Катенин обратился к Пушкину со своим посланием «Старая быль» 27 марта 1828 года (XIV, 8), но его невысокое мнение о природе пушкинского либерализма, цитированное выше, относится к более раннему периоду.

Об ухудшении взаимоотношений поэта с Вяземским во второй половине 1827 года мы можем судить по косвенным признакам, таким как, например, прекращение переписки между друзьями более чем на полгода с момента отъезда Пушкина из Москвы. По позднему свидетельству Вяземского, Пушкин затаил на него обиду за критический отзыв о «Цыганах»[435]. Но, как нам представляется, были и более серьезные поводы для ухудшения взаимоотношений между старыми друзьями: конец 1827 года — пик оппозиционных настроений Вяземского, и очень вероятно, что та часть послания, где отводятся упреки в сервилизме, была адресована в том числе и Вяземскому.

Черновая редакция стихотворения «Друзьям» в качестве важнейшего содержит мотив «клеветы» («Я жертва мощной клеветы»). Можно понять это так, что в период «допечатного» обращения «Стансов» (начало сентября 1827 года — середина января 1828 года) среди друзей циркулировал некий клеветнический и весьма обидный для поэта слух. Между тем смысл послания «Друзьям» состоит в утверждении свободного характера того исторического оптимизма, который поэт испытал после возвращения из ссылки после встречи с императором; как уже совсем прозрачно Пушкин выразился в черновой редакции послания «Он ‹император› не купил хвалы» (III, 644). Следовательно, самым болезненным для поэта было то, что свободный характер его «хвалы» ставился под сомнение. Именно таким образом отозвался о «Стансах» А. М. Тургенев (1772–1862, родственник А. И., Н. И. и С. И. Тургеневых, мемуарист) 10 января 1828 года, посылая список «Стансов» приятелю, жившему в провинции, А. И. Михайловскому-Данилевскому:

Прилагаю вам стихи Пушкина, impromptu, написанные автором в присутствии государя, в кабинете его величества[436].

А. М. Тургенев к числу друзей поэта не принадлежал, при этом он посылает приятелю в провинции не просто не опубликованное пушкинское стихотворение, но и сопровождает его «биографическим» комментарием. Это указывает на то, что «Стансы» широко разошлись в списках и что переданный Тургеневым слух к январю 1828 года стал общим достоянием.

Нет ничего удивительного, что в таких условиях поэт вынужден оправдываться и что оправдание это в первую очередь адресовано тем, чьим мнением Пушкин дорожил более всего, то есть друзьям. Но вероятно и то, что «Стансы» содержали в себе нечто такое, что задевало не только А. М. Тургенева, но и его родственников — братьев Тургеневых, а вместе с ними Вяземского.

«Стансы» своей строкой «И был от буйного стрельца / Пред ним отличен Долгорукой» отсылают не только к знаменитому эпизоду, когда Яков Долгорукий порвал некий несправедливый указ Петра Великого и был за это не только прощен, но и поощрен великодушным монархом. В свете прозрачной параллели «Петр — Николай» проступает еще одна: Долгорукий — Н. И. Тургенев.

Н. И. Тургенев, член Коренной управы Союза Благоденствия, в восстании участия не принимал, но за свою роль одного из идеологов движения декабристов был приговорен к смертной казни, замененной на бессрочную каторгу. Пушкин хорошо представлял себе особое положение Н. Тургенева в Тайном обществе и написал об этом в записке «О народном воспитании»:

Мы видим, что Н. Тургенев, воспитывавшийся в Гетинг‹енском› унив‹ерситете›, не смотря на свой политический фанатизм, отличался среди буйных своих сообщников нравственностью и умеренностью — следствием просвещения и положительных познаний (XI, 45).

Создание «Записки» (ноябрь с 10-го по 15-е. — XI, 310) отделял от написания «Стансов» всего один месяц.

Пушкин имел представление не только об особой роли Н. И. Тургенева в движении декабристов, но и о том, что он как инициатор уничтожения крепостного права «сверху» был близок императору Александру[437]. Кроме того, Н. Тургенев был одним из немногих заметных деятелей александровского царствования, явно выступавших против военных поселений. По мысли друзей декабриста, прежде всего его старшего брата А. И. Тургенева, это должно было расположить к нему Николая, еще цесаревичем выступавшего против военных поселений[438].

Беспокойство за судьбу Н. Тургенева друзья стали выражать сразу же после восстания, как только причастность его к движению декабристов сделалась известной правительству. В это время и встал вопрос о том, чтобы декабрист сам по своей воле приехал в Петербург из-за границы и оправдался. На этой позиции стояли Карамзин и Жуковский. Вяземский и, конечно, А. И. Тургенев были против возвращения. Вяземский, как и Пушкин, знал об особой роли Николая Тургенева в движении в качестве идеолога, но с его точки зрения это был не плюс, а минус в глазах правительства:

Я уверен, что братья твои чужды того, что было безрассудного и злодейственного в замыслах, но все это их не спасет. Поверь мне, что люди истинно благомыслящие в этом деле страшнее и ненавистнее для них самих головорезов. О последних скажут: в них была хмель, она выдохнется. Но хладнокровные, глубокомысленные и честные заговорщики не подадут той же надежды. С ними мира не будет. Я убежден в этом и потому более страшусь за брата твоего, Николая, Орлова, чем за самых бешеных. Что ни говори, а я от него всего страшусь и ничего не надеюсь (курсив П. А. Вяземского. — И. Н.), потому что чудесам не верю ‹…› Ты окружен в Петербурге людьми qui sont sous le charme, и мне показалось, что голос мой не соблазненный может предостеречь тебя в чемнибудь и вывести на свежий воздух из атмосферы околдованной. Разумеется, Карамзин и Жуковский лучшие создания Провидения, но увы! и они под колдовством и советы их в таком случае могут быть не совершенно здравы[439].

Вяземский значительно лучше представлял себе позицию правительства, чем находившиеся в момент восстания за границей Жуковский и А. Тургенев.

Взгляд на Декабрьское восстание как на стихийный мятеж и событие, которое не может иметь большого влияния на текущее состояние дел, был выражен только в первом правительственном сообщении о нем, о чем ниже. В дальнейшем эта точка зрения ушла из официальных сообщений, где начал доминировать совсем другой взгляд на восстание, а именно: оно стало восприниматься как следствие разветвленного заговора, пронизавшего не только Россию, но и Европу. И это совершенно естественно, потому что только такой подход оправдывал размах следствия, последующих репрессий и казнь тех декабристов, которые, как Пестель и Рылеев, формально в восстании не участвовали и ничьей крови не пролили, но были идеологами. Об этом особо говорилось в правительственном «Манифесте» от 19 декабря, написанном M. М. Сперанским под давлением императора Николая:

По первому обозрению обстоятельств, следствием уже обнаруженных, два рода людей составляли сие скопище: одни заблудшие, умыслу не причастные, другие — злоумышленные их руководители[440].

Таким образом, «буйные стрельцы», вопреки пушкинскому стихотворению, понесли подчас не большее, а меньшее наказание, чем идеологи. Приговор Верховного уголовного суда в отношении Николая Тургенева подтвердил наихудшие опасения друзей и родственников. Говорили, что M. М. Сперанский плакал после того, как был вынужден его подписать[441]. 13 июля 1826 года, в день казни декабристов, А. И. Тургенев уехал из Петербурга, так и не добившись пересмотра приговора своему брату и рассорившись с другом юности, старым «арзамасцем» Д. Н. Блудовым, автором «Донесения Следственной комиссии», за отзывы о Николае Тургеневе, там содержавшиеся[442].

Именно о Блудове как об авторе первого правительственного сообщения о восстании на Сенатской площади — «Подробное описание происшествия, случившегося в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 года» — современники говорили, что он сделал «сие поспешно тут же, не выходя из его ‹императора› кабинета»[443].

И Пушкин, якобы также написавший «Стансы» «в кабинете государя», вписывается современниками в один ряд с такими людьми, как Блудов и Сперанский, попавшими под зловещее обаяние молодого императора и действовавшими под его давлением. А. И. Кошелев, расположенный к Пушкину значительно менее, чем к Блудову, вспоминал о последнем: «В большой упрек ему ставили написанное им донесение следственной комиссии по делу 14-го Декабря. Конечно, оправдывать его я не буду; но, в извинение его, могу сказать, что он в этом уступил воле Императора, как по слабости характера, так и потому, что он надеялся смягчить меру наказания для виновных, выставив многих менее преступными, чем увлеченными даже до крайностей»[444]. И как здесь не вспомнить рассуждение Вяземского о «колдовстве» императора, под которым находились Карамзин и Жуковский.

Тема «колдовского» влияния императора на собеседника широко обсуждалась в обществе после восстания декабристов. Было известно, что молодой император проявил себя не только как усмиритель бунта, но и как незаурядный следователь. В собственных мемуарах Николай подробно рассказывает о проведенных им допросах и о том давлении, которое он оказывал на декабристов П. Г. Каховского, С. И. Муравьева-Апостола, Пестеля, Артамона Муравьева, С. Г. Волконского и, в особенности, на Михаила Орлова[445]. Было хорошо известно, что помимо «гипнотических свойств» император мог использовать прямой обман и шантаж; именно на это, возможно, намекал А. М. Тургенев, передавая историю создания «Стансов» в письме Данилевскому в столь далеком от правды свете. Бесспорно, этот кислый отзыв указывал на то, что у стихотворения есть еще один «создатель», кроме Пушкина, а именно инспирировавший его император Николай.

Подобное прочтение не позволяло увидеть того, что «Стансы», при всей своей «бодрости», полемизировали с официальными оценками роли Николая Тургенева в движении. Пушкин глубоко сочувствовал декабристу и посвятил ложному, к счастью, слуху о его насильственной выдаче одно из самых горьких своих стихотворений «Так море, древний душегубец…». Этот текст содержался в письме Вяземскому от 14 августа 1826 года. Вяземский же, вопреки обыкновению, не послал его А. И. Тургеневу, и последний впервые услышал его от самого Пушкина за несколько дней до смерти поэта[446]; так стихотворение осталось неизвестным не только широкой публике, но и друзьям. Не ясно также, знали ли «друзья» о том, что в «Записке о народном воспитании» Пушкин заступился за Николая Тургенева. При том, конечно, что этот документ никогда не был обнародован при жизни поэта, тот секрета из него не делал и рассказал о «Записке» А. Н. Вульфу. В пересказе последнего упоминание о Николае Тургеневе отсутствует[447]. Но в «Стансах» Пушкин защищает его, пожалуй, еще более определенно, чем в «Записке». Увы, это не поколебало мнения современников о «заказном» характере стихотворения. Причина, возможно, заключается в том, что сам Н. И. Тургенев строил свою защиту, не прося «милости» у императора, а доказывая свою полную невиновность[448].

В 1827 году обращение к имени Николая Тургенева было особенно актуально для друзей декабриста и болезненно для правительства. Летом 1827 года Ф. В. Булгарин написал донос о публикации в «Московском телеграфе» цикла статей А. И. Тургенева под общим заглавием «Письма из Дрездена». Имя Н. И. Тургенева здесь явно не упоминалось, но Булгарин увидел намек на него там, где «явно обнаружено сожаление о погибших друзьях и прошедших золотых временах»[449].

3

К осени 1827 года, ко времени обнародования «Стансов», стало совершенно очевидно, что все надежды друзей в отношении Н. Тургенева не оправдались, само выражение надежды на «славу и добро» находилось в противоречии с тяжелым настроением, царившим в обществе. Вяземский писал А. Тургеневу и Жуковскому в конце ноября 1826 года:

Зачем Козлов приплел к своей Абидосской Невесте дедикацию, отзывающуюся семидесятыми годами? Досадно и грустно. Хотел бы похвалить поэму, но рука не поднимается упомянуть об эпистоле. Не наше дело судить, а все-таки сто двадцать братьев на каторге. Можно бы пол жизнью купить забвение 14-го Декабря, а не то что воспевать его, разве с тем, чтобы призывать милосердие на головы виновных и жертв. Не говорю уже о чувстве, но досадую на неприличие. C’est aussi un manque de tact: уж лучше еще печатать детские сказки у Булгарина… Я уверен, что все пойдет по-старому. Полетика говорил мне, что он дает год срока, а пока все еще надеется, но что если после года ничего твердо лучшего не будет, то и он откажется от надежды[450].

Упомянутый в письме Вяземского поэт И. И. Козлов посвятил свой перевод «Абидосской невесты» Байрона императрице Александре Федоровне. Недовольство Вяземского вызвали, скорее всего, следующие строки посвящения:

…Русского Царя, любви земли родной,

Чей первый царства день был днем безмерной славы,

Спасеньем Алтарей, России и Державы;

Кто с Братом доблестным пример величья дал,

Какого мир земной не зрел и не слыхал.

По форме выражения эти стихи, конечно, отличаются от «Стансов», но по содержанию они были не так уж далеки от них, и оценка Вяземского пушкинского стихотворения (нам неизвестная), скорее всего, была еще более горькой. Тем более что поэтических откликов «на день восшествия на престол» было мало. Даже русская официозная литература скупо отозвалась на это событие. Сплошной просмотр периодики за 1826 год дал относительно небольшое число поэтических откликов. Их общий тон скорее сдержанный, чем бодряческий. Вот характерный пример — стихотворение Степана Висковатова, интересное использованием поэтической риторики, восходящей к пушкинской «Вольности»:

Восшел на Трон… и в прах мятежны…

И адский умысел открыт.

‹…›

А тот не Росс, кто аду внемлет,

Мятежным пламенем горит…

Его душевна казнь объемлет;

Ему громами в слух гремит

Проклятие из рода в роды;

Он ужас Неба, срам природы,

‹…›

Монарх! Забудь сих жертв геенны:

Россияне прямые — верны,

Привыкли обожать Царей[451].

Эсхатологическим ужасом веет от строк Михаила Суханова, представившего события воцарения в форме народной песни:

Не средь вечера, средь весення дня;

Вдруг затмилося небо ясное,

Накатилися тучи черные,

Громы грянули по всему свету,

И рассыпались из конца в конец

Огнекрылые страшны молнии.

Ветры вырвались из пещер своих…

И вселенная содрогнулася:

Воды хлынули из брегов своих,

Поглощали все, что встречалося;

Птицы с гнезд вспорхнув, их покинули,

И летели в даль незнакомую;

На лугах стада разбежалися;

Устрашенные за работою

Земледельцы все с поля бросились.

Лишь одни только звери хищные

Рыщут по лесу, ищут жертв себе,

Утолить свою алчность лютую.

Вдруг явилося солнце красное!

Вмиг рассеялись тучи черные

Громы, молнии — все утихнули; —

В лес сокрылися звери хищные…

‹…›

Николай в венце, скипетр приемлет Он

‹…›

Блещет правдою, блещет милостью.

Твердый доблестью, как Великий Петр,

Он опорою Царству Русскому[452].

Литературный полуофициоз весьма чутко, в отличие от «Стансов», выражал содержание официальных документов, дававших оценку восстанию. Утверждением исторического оптимизма пушкинское стихотворение не соответствовало ни общественному настроению, ни официозу.

Император так рисовал французскому послу Лаффероне картину развития русского общества после восстания:

К несчастию, оно ‹восстание› оставит в России продолжительное и мучительное впечатление. Мятеж, подавленный в зародыше, будет иметь для нас некоторые из тех злополучных последствий, которые влечет за собой мятеж совершившийся. Он внесет смуту и разлад в великое число семей, умы долго еще останутся в состоянии беспокойства и недоверия. Со временем терпением и мудрыми мерами мне, надеюсь, удастся окончательно рассеять это тягостное впечатление, но потребуются годы, чтобы исправить зло, причиненное нам в несколько часов горстью злодеев[453].

Возможно, что Лаффероне и был первым, кто уподобил Николая Петру Великому, в письме графу Рибопьеру от 20 декабря 1826 года:

У вас есть властелин, какая речь, какое благородство, какое величие, и где до сих пор он скрывал все это[454].

Император Николай явился ему, как он выразился, «образованным Петром Первым».

Общественные настроения в интересующий нас период охарактеризованы в донесении фон Фока Бенкендорфу от 27 июля 1827 года:

Вот картина настроения умов и рассуждений, написанная на основании впечатлений, вынесенных из многих разговоров о различных партиях и мнениях.

Левая сторона или, лучше сказать, врали и недовольные, стараются представить все в мрачном свете. Краски их до того темны, что можно подумать, будто бы мы находимся накануне страшных бед. По их словам все приходит в упадок, все разрушается и никакие усилия правительства не в состоянии восстановить доверие и радикально излечить зло, — не потому что оно застарело, а вследствие недостатка любви к врагу. — Правая сторона видит вещи совсем в другом свете и не только не замечает ничего тревожного, но уверена, что все пойдет отлично.

По мнению некоторых благонамеренных исследователей оба приведенных мнения преувеличены. ‹…› Если бы ничего решительно тревожного не было бы в эпоху, столь близкую общественному бедствию, если бы можно было бы все сделать по мановению волшебного жезла, — такой порядок вещей действительно возбуждал бы опасения, потому что пришлось бы допустить два предположения: или, что все управляемые — не более как автоматы, или же, что под пеплом таится огонь[455].

Пушкина, по классификации фон Фока, следует отнести к числу тех, недостаточно осведомленных, кто «не замечал ничего тревожного, но ‹был› уверен, что все пойдет отлично». Оптимизм, по мысли проницательного жандарма, основан на представлении о том, что «все управляемые — не более как автоматы».

Последнее соображение мы оставляем без комментариев, отметим только, что Пушкин был все-таки не одинок в выражении исторического оптимизма, связанного с началом нового царствования. Этот оптимизм в значительной степени восходил к H. М. Карамзину.

4

Карамзину принадлежат и определение восстания как «трагедии безумных либералистов», и, как это ни парадоксально на первый взгляд, самая восторженная оценка начала нового царствования, выраженные в письме постоянному корреспонденту И. И. Дмитриеву от 19 декабря 1825 года:

Новый император оказал неустрашимость и твердость ‹…› Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятеж ‹…› Вот нелепая трагедия наших безумных либералистов! Дай Бог, чтобы истинных злодеев нашлось между ними не так много! ‹…› Иногда прекрасный день начинается бурею: да будет так и в новом царствовании! ‹…› да будет славен Николай 1-й между венценосцами, благотворителями России![456]

Д. Н. Блудов в самом первом правительственном донесении о событиях 14 декабря, представляя восстание как мятеж «безумцев», которые, «пробыв четыре часа на площади, в большую часть сего времени открытой, не нашли себе других пособников, кроме немногих пьяных солдат и немногих же людей из черни, также пьяных»[457], вопреки распространенному мнению, был гораздо ближе к Карамзину, чем к императору (именно историк рекомендовал своего младшего друга Николаю, когда нужно было срочно составить «Обозрение» для «Санкт-Петербургских Ведомостей»[458]). Император был склонен рассматривать восстание иначе — как следствие разветвленного заговора, о чем он писал великому князю Константину в ночь с 14 на 15 декабря:

Я посылаю вам копию рапорта об ужасном заговоре, открытом в армии, и который я считаю необходимым сообщить вам в виду открытых подробностей и ужасных намерений; судя по допросам членов здешней шайки, продолжающимся в самом дворце, нет сомнений, что все составляет одно целое, а что также достоверно, на основании слов наиболее смелых, это то, что речь шла о покушении на жизнь покойного императора, чему помешала его преждевременная кончина. Страшно сказать, но необходим внушительный пример, и так как в данном случае речь идет об убийцах, то их участь не может быть достаточно сурова[459].

Пушкин, конечно, не мог не читать «Обозрения». В «Стансах» слова о «буйных стрельцах» представляют собой довольно прозрачную аллюзию на недавние события; такая оценка ближе всего именно к этому правительственному документу («Вчерашний день будет без сомнения эпохой в истории России. В оный жители узнали с чувством радости и надежды, что государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков ‹…› Но Провидению было угодно сей столь вожделенный день ознаменовать и печальным происшествием, которое внезапно, но лишь на несколько часов возмутило спокойствие в некоторых частях города»[460]). Очень скоро тон правительственных заявлений меняется, и уже в «Манифесте» от 19 декабря концепция «заговора» торжествует над концепцией «мятежа». Карамзин от работы над «Манифестом» фактически отстраняется.

В созданных больше чем год спустя после написания «Обозрения» «Стансах» Пушкин близок по тону именно к этому документу, не заслоненному более поздними правительственными сообщениями, прежде всего знаменитым «Донесением», писанным все тем же Блудовым, но уже безо всякой ориентации на Карамзина. Промелькнувшее в «Обозрении» определение восставших как «безумцев» было в определенной степени близко Пушкину; и когда Дельвиг называет В. К. Кюхельбекера, самого близкого Пушкину участника восстания, «наш сумасшедший (у Пушкина „сумашедчий“. — И. Н.) Кюхля» (XIII, 260), Пушкин подхватывает эту мысль: «Кюхля ‹…› охмелел в чужом пиру» (XIII, 262) — и развивает ее во время разговора с императором (в пересказе Л. С. Пушкина, переданном Н. И. Лорером): «— Можно ли любить такого негодяя как Кюхельбекер? — продолжал государь. — ‹Пушкин› Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь»[461]. Оценка восставших как «безумных либералистов» содержалась в упомянутом выше письме Карамзина И. И. Дмитриеву от 19 декабря 1825 года.

Возможно, что Пушкин знал содержание этого письма от самого Дмитриева, с которым поэт возобновил знакомство в сентябре 1826 года. 29 сентября он читает «Бориса Годунова» в доме у Вяземского специально для Дмитриева и Д. Н. Блудова. После чтения следует обсуждение трагедии, во время которого речь могла пойти и о недавно ушедшем из жизни Карамзине, — его памяти Пушкин посвятил «Бориса Годунова».

При очевидно отрицательном отношении Карамзина к восстанию и восставшим, в его оценке последних как «безумных либералистов», а самого восстания как спонтанного мятежа крылось желание умалить вину декабристов и защитить общество от правительственного террора. И этим же мотивом руководствовался Пушкин; при этом и его представление о восставших как о безумцах, посягнувших «на силу вещей», скорее всего соответствовало сложившемуся у него к концу 1826 года взгляду на историю. Подобная позиция не вызывала восторгов у либерально настроенной части общества, в том числе и у самих декабристов, но давала возможность и Карамзину, и Пушкину просить власть о милосердии к восставшим. У Пушкина это «Стансы»; что же касается Карамзина, то молва приписывала ему прямое заступничество за декабристов. Мнение многих выражал декабрист А. Е. Розен, передавая слова, якобы сказанные Карамзиным Николаю:

Ваше величество! Заблуждения и преступления этих молодых людей суть заблуждения и преступления нашего века[462].

Считалось, что если бы Карамзин дожил до суда над декабристами, то смертных казней не было бы вообще. Осведомленный современник вспоминал:

Никто не верил ‹…› что смертная казнь будет приведена в исполнение, и будь жив Карамзин, ее бы и не было — в этом убеждены были все[463].

Пушкина сближало с Карамзиным и положительное отношение к новому императору. Кажется цитатой из письма Карамзина Дмитриеву строка из «Стансов» «неутомим и тверд», что, конечно, свидетельствует не о формальном заимствовании, а об общности восприятия фигуры нового императора Пушкиным и Карамзиным.

Оптимизм Пушкина в отношении нового императора понятен: поэт очень не любил прежнего, считал его двоедушным, ленивым, трусливым («в двенадцатом году дрожал»), пренебрегающим национальными интересами. М. Г. Альтшуллер в своей статье, посвященной гражданской лирике Пушкина, показал, что образ нового царя в «Стансах» строится «как противопоставление положительного начала отрицательному опыту предшествующей эпохи»[464].

О суровой критике Карамзиным императора Александра было известно. Об этом вспоминал Н. И. Тургенев:

В России преобразовательные планы императора Александра порой встречали протест не со стороны общественного мнения, не имевшего силы, а со стороны узкого круга честных и искренних людей. Среди них выделялся придворный историограф Карамзин; пожалуй, это был единственный человек, осмеливавшийся энергично и откровенно выражать свои мнения самодержцу[465].

О своей критике покойного императора в кругу его семьи сам Карамзин рассказывал Погодину:

Пощадите сердце матери, Николай Михайлович ‹…› Государыня меня останавливала ‹…› как будто я говорил только для осуждения! Я говорил так, потому что любил Александра, люблю отечество и желаю преемнику избегнуть его ошибок, исправить зло им невольно причиненное[466].

Конечно, Карамзин критиковал императора Александра совсем не так, как Пушкин, который «подсвистывал ему до самого гроба»; Карамзин был близким другом покойного императора. Сближали отрицание прошлого и надежды на будущее.

Погодин, с которым Пушкин много общался по приезде в Москву, мог многое рассказать поэту об отношении историка к декабристам и восстанию:

Припоминаю теперь, что Карамзин говорил очень раздраженным тоном о происшествиях 14 Декабря, которое только что перед тем случилось, бранил предводителей: «каковы преобразователи — Рылеев, Корнилович, который переписывался с памятью Петра Великого»[467].

Погодин, будущий биограф Карамзина, незадолго до смерти историка специально ездил в Петербург для бесед с ним. В приведенном им отзыве Карамзина о декабристах обратим внимание на то, что историк почти ревнует декабриста Корниловича к Петру Великому.

На фоне значительного сходства в оценках восстания и начала нового царствования между Пушкиным и Карамзиным весьма значимым представляется разница в оценках Петра Великого как исторической личности. Так, пушкинское «Не презирал страны родной: Он знал ее предназначенье» находится в резком противоречии с утверждением Карамзина о полном отсутствии у Петра уважения к собственной стране:

Умолчим о пороках личных; но сия страсть к новым для нас обычаям преступила в нем границы благоразумия ‹…› Искореняя древние навыки, представляя их смешными, глупыми, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам? ‹…› Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр[468].

И уж совсем не в унисон пушкинскому призыву к Николаю в «незлобливости» походить на пращура звучит карамзинское:

Тайная канцелярия день и ночь работала в Преображенском: пытки и казни служили средством нашего славного преобразования государственного. ‹…› Ничто не казалось ему страшным[469].

Скорее всего, в 1826 году записка H. М. Карамзина «О древней и новой России», содержащая приведенные выше пассажи о Петре, текстуально не была известна Пушкину, поскольку представляла собой документ государственной конфиденциальности. В то же время можно предположить, что Пушкину было известно мнение Карамзина о Петре из личного общения, которое до конца 1819 года было частым, и/или от общих друзей, в первую очередь от Вяземского.

Главный же наш вывод состоит в том, что, независимо от разницы в оценках Петра, «Стансы» показывают серьезное идейное движение Пушкина в сторону Карамзина, что нашло отражение не только в этом стихотворении, но и в воспоминаниях поэта о недавно ушедшем из жизни историке. Как показал В. Э. Вацуро, они писались одновременно со «Стансами»[470].

5

Пушкин хотел бы строить свои взаимоотношения с императором Николаем по той же модели, по которой строил взаимоотношения с императором Александром Карамзин. Однако этому мешало не только глубокое нежелание императора Николая видеть в Пушкине Карамзина, но и то, что большинство современников, пожалуй, разделяло эту позицию. В глазах общества Пушкину недоставало главного для того, чтобы претендовать на роль Карамзина, а именно: независимости. Вот почему поэт так тяжело переживал подхваченный, к сожалению, даже близкими друзьями слух о том, что «Стансы» инспирированы императором.

Конечно, это было не так; «Стансы» скорее противоречили официальной позиции, чем находились в согласии с ней.

Попытка объяснить независимый характер своего творчества, предпринятая Пушкиным в стихотворении «Друзьям», успеха не имела; «Стихи Пушкина „К друзьям“ просто дрянь», — писал по их поводу недоброжелательный Н. Языков[471].

Оскорбительной на послание «Друзьям» была и реакция императора: «Можно распространять, но нельзя печатать» (ориг. по-франц. — III, 1154). Власть не хочет иметь под рукой совершенно ручного, как ей кажется, поэта. Принадлежность, действительная или мнимая, Пушкина к недавней оппозиции представляется более ценным товаром.

В этот критический момент своей жизни Пушкин публикует стихотворение, где роль «небом избранного певца» («Друзьям») из поэтической метафоры становится почти фактом биографии; в третьем номере «Московского вестника» за 1828 год появляется «Пророк».

Достоверных данных о времени создания стихотворения нет. Определенно можно утверждать лишь то, что стихотворение было послано Погодину в ноябре 1827 года, как это следует из дневниковой записи последнего от 17 ноября 1827 года[472], и что в те же недели Пушкин забирает из «Северных цветов» «Стансы» и также отправляет их в «Московский вестник». Ноябрем 1827 года ПСС датирует начало работы Пушкина над посланием «Друзьям» (III, 1155), и уже 5 марта 1828 года Пушкин получает от Бенкендорфа запрещение на публикацию.

Те же поводы, которые способствовали завершению стихотворения в декабре 1826 года, — годовщина декабрьского восстания и тезоименитство государя — заставили Пушкина в конце 1827 года перенести публикацию «Стансов» с декабря на январь и переместить из Петербурга в более нейтральную Москву. Поэт хотел избежать возможных аллюзий.

«Стансы» были неудачной попыткой разговаривать с властью на традиционном для русской культуры языке поэта, обращающегося к царю; отсюда риторическая близость стихотворения к поэзии Державина[473]; «Друзьям» — неудачной попыткой поэтического объяснения с обществом.

«Пророк» совершенно по-новому осмысливает то сложное положение по отношению к обществу и власти, в котором Пушкин ощущал себя в 1827–1828 годах. Это стихотворение обнажает скрытые причины такого положения, декларируя, что поэт во всех своих действиях выполнял высшую волю. Таким образом, все три стихотворения, предназначавшиеся для публикации в «Московском вестнике», образовали некий цельный сюжет о взаимоотношениях Поэта с обществом, властью и Всевышним. Это, между прочим, указывает на то, что «Пророк» мог существовать в биографическом контексте не только 1828 года, когда был опубликован, но и со второй половины 1826 года, когда сам Пушкин с охотой рассказывал знакомым и не очень знакомым собеседникам о том, как в результате цепи случайностей (читай «по воле Провидения») он был избавлен от участия в восстании декабристов.

Декабрист или сервилист?

Биографический контекст стихотворения «Арион»

По своей устойчивости и распространенности миф о «Пушкине-декабристе» сравним только с противоположным по содержанию мифом о «Пушкине-сервилисте», или, как деликатно выразился А. Блок, «Пушкине — друге монархии»[474].

Естественно, что обе эти точки зрения на пушкинскую личность, при всей их несовместимости, оперируют примерно одинаковым набором обстоятельств жизни поэта и одним и тем же кругом его произведений. Ни одна из них не обходится без рассказа о свидании Пушкина с императором Николаем I в Петровском замке в сентябре 1826 года, без анализа осложнившихся взаимоотношений поэта с друзьями в 1827–1829 годах, без обращения к обстоятельствам путешествия на Кавказ в 1829-м, без изучения последних лет жизни Пушкина. Очень часто интерпретация пушкинских произведений существенным образом зависит от того, внутри какой биографической парадигмы они рассматриваются. Так, например, «Медный всадник» может быть оценен как «апофеоз Петра» и абсолютизма вообще в рамках мифа о «Пушкине — друге монархии» или же как аллегория Декабрьского восстания в рамках мифа «Пушкин — несостоявшийся декабрист». «Медный всадник», пожалуй, один из наиболее ярких примеров того, насколько жестко оценка произведения зависит от характера приписываемого ему биографического контекста. Но лишь очень немногие пушкинские тексты определенно и долговечно относятся только к какому-нибудь одному мифу. Любопытно при этом, что миф о «Пушкине-сервилисте» характеризуется более устойчивым набором соответствующих ему произведений. Так, по крайней мере до сих пор, никому не удалось оспорить, что в стихотворениях «Стансы», «Друзьям», «Герой», «Бородинская годовщина» Пушкин выказал симпатию просвещенному абсолютизму. Более сложно обстоит дело с произведениями, соответствующими альтернативному мифу о Пушкине как тайном декабристе. Здесь, в особенности в последние годы, пушкиноведы не оставили ничего бесспорно относящегося к этому, и только к этому мифу. Даже «Послание в Сибирь» — казалось бы, несомненное проявление декабристских симпатий Пушкина — было сравнительно недавно рассмотрено как призыв декабристам надеяться на царскую милость[475].

И только стихотворение «Арион», единственное, как нам кажется, сохраняло до последнего времени репутацию своеобразного поэтического манифеста, в котором Пушкин выразил свою верность декабристам. Более того, это произведение традиционно рассматривается как обобщение размышлений поэта о собственном месте среди декабристов. Все в нем как будто дает основания именно для такого прочтения: написанное 16 июля 1827 года, три дня спустя после первой годовщины казни декабристов, стихотворение связано со многими декабристскими замыслами поэта. От этого общего положения некоторые исследователи делали следующий шаг и пытались рассмотреть «Арион» как аллегорическое изображение Декабрьского восстания; даже всерьез поставлен вопрос, кого же Пушкин имел в виду под «кормщиком умным»: Пестеля или Рылеева?[476]

Общий ход продекабристских интерпретаций стихотворения был нарушен скептическим замечанием В. В. Пугачева:

Декабристы явно не узнали себя ни в «пловцах», ни в «кормщике». Анонимность «Ариона» не могла обмануть сибирских мучеников. Публикация в «Литературной газете» делала для них авторство совершенно прозрачным. Не узнать «таинственного певца» они не могли. Никто из современников не увидел в стихотворении аллегорического изображения декабристов[477].

Утверждение В. В. Пугачева о «прозрачности» авторства «Ариона» не кажется нам бесспорным. Вопросы о том, почему Пушкин опубликовал стихотворение, во-первых, только три года спустя после его написания и, во-вторых, анонимно, непросты, и мы предполагаем вернуться к ним в конце этой главы. В целом же мысль исследователя представляется совершенно справедливой: аллюзионное, узко аллегорическое восприятие «Ариона» было чуждо современникам поэта.

Точка зрения на «Арион» как на аллегорию не была доминирующей и в научном пушкиноведении до того момента, как в нем сложились те две альтернативные парадигмы, о которых речь уже шла. Однако уже в начале 1920-х годов утверждение Л. С. Гинзбурга «Весьма возможно, что „Арион“ никакого отношения к декабристам не имеет и, создавая его, Пушкин думал только о поэте»[478] — вызвало энергичные возражения Ю. М. Соколова, H. Н. Фатова, В. В. Леоновича-Ангарского, Н. К. Пиксанова и некоторых других советских литературоведов, присутствовавших на выступлении Л. С. Гинзбурга. Дело в том, что соображения Гинзбурга об «Арионе» были изложены им не в статье, а в устном сообщении, прочитанном на заседании Пушкинской комиссии Общества любителей российской словесности в 1924 году. Однако выступление Гинзбурга было забыто и о его содержании можно только догадываться, причем не столько по крайне конспективному, скупому изложению его в «Хронике», сколько по гораздо более пространно представленным там замечаниям его оппонентов. Обратившись к рукописи стихотворения, хранившейся тогда в Румянцевском музее, ученый обратил внимание на

стремление поэта переделывать текст, напр., замена слов «нас» словом «их» ‹…› или замена «я» на «он». ‹…› Получается впечатление, — отмечал докладчик, — что поэт хотел затушевать свою связь с декабристами, если стихотворение имело их в виду[479].

Несмотря на то что текстологические наблюдения над стихотворением менее всего укладываются в рамки «декабристской» интерпретации «Ариона», нам хотелось бы обратить внимание на историю изменений строки 13 стихотворения (помимо того, что уже сказано об этом Гинзбургом).

Первоначально в беловом автографе (единственном сохранившемся) она звучала так: «Гимн избавления пою» (III, 593). Затем в первом слое правки строка приобрела следующий вид: «Я песни прежние пою» (III, 593), а при последующем исправлении изменилась еще раз: «Спасен Дельфином, я пою» (III, 593). В последнем, третьем, слое поправок Пушкин самым существенным образом переработал все стихотворение, повсюду, где это было необходимо, заменив форму первого лица на третье: «Их было много на челне…» (III, 593) вместо «Нас было много на челну»; «А он — беспечной веры полн» вместо «А я, беспечной веры полн»; «Пловцам он пел» вместо «Пловцам я пел»; «Лишь он — таинственный певец» вместо «Лишь я — таинственный певец». Любопытно, что и из тринадцатой строки «Спасен Дельфином, я пою» «я» было исключено, однако глагол сохранил личную форму первого лица, получилось: «Спасен Дельфином, пою». В окончательном варианте текста строка была снова изменена, приобретя привычное для нас звучание «Я гимны прежние пою» (III, 58).

Колебания Пушкина в выборе строки 13 не прошли мимо внимания исследователей. Так, Т. Г. Цявловская, принадлежавшая к числу активнейших создателей мифа о «Пушкине-декабристе», писала об этом следующим образом:

Исследователь не может не остановить своего внимания на том, что самый ударный, выразительный стих «Ариона» — «Я гимны прежние пою» — появился в тексте далеко не сразу. Три известных нам варианта 13-го стиха, написанные в 1827 г., были заменены впоследствии тем стихом, ради которого, казалось бы, написано стихотворение. Когда? Быть может, только в 1830 г., перед публикацией стихотворения в «Литературной газете» в том окончательном виде, который всегда и печатается? — Сказать трудно[480].

Как видим, хотя Т. Г. Цявловская и признает ключевое значение строки 13 «Ариона» (стих, ради которого, казалось бы, написано стихотворение), она даже не пытается ответить на вопрос, чем определены колебания поэта в ее выборе.

Не дал объяснения этому обстоятельству и Ю. П. Суздальский, с методологической точки зрения безусловный союзник Т. Г. Цявловской. В своем исследовании, посвященном реконструкции культурного фона стихотворения, он только констатировал, что Пушкин в работе над стихотворением постепенно удалялся от античного мифа об Арионе и что окончательный вариант, кроме мотива чудесного спасения поэта, не содержит ничего общего с историей о рапсоде, спасенном чудесной силой своего искусства[481]. Это, может быть, чересчур категоричный вывод, поскольку и в своем окончательном виде пушкинское стихотворение содержит общий с мифом мотив «спасения из морской стихии», не говоря уже о том, что в обоих случаях речь идет о певцах, поэтах. Но, конечно, важно, что античный миф содержал не только мотив спасения (кстати, ни о какой буре речи в нем не идет), но и образ чудесного спасителя — Дельфина, — присутствующий в промежуточных вариантах стихотворения, но исключенный из окончательного текста.

Наиболее же содержательные отличия пушкинского «Ариона» от древнегреческого мифа таковы.

1. В мифе рапсод Арион, возвращаясь на корабле с поэтического состязания, на котором он выиграл крупный денежный приз, попадает к разбойникам. У Пушкина поэт на «чолне» находится среди друзей и единомышленников.

2. В мифе разбойники покушаются на имущество и жизнь Ариона. У Пушкина источником общей, а не только для поэта, опасности является внезапно налетевшая буря.

3. Арион спасается, получив от разбойников разрешение исполнить свой гимн. Пение рапсода привлекает дельфина. Таким образом, вся история обретает особое дидактическое звучание: оказывается, что поэт избавляется от опасности силой своего искусства. Именно здесь Пушкин проявляет наибольшие колебания, раздваиваясь между желанием объяснить спасение «таинственного певца» вмешательством чудесного спасителя («Спасен Дельфином, я пою») или же просто действием слепых сил судьбы, которые случайно пощадили его одного. Последнее объяснение находится в наиболее резком противоречии с содержанием античного мифа, поскольку элиминирует не только роль чудесного спасителя, но и мотив спасительной силы самого искусства.

4. В древнегреческой истории Арион, принесенный дельфином к берегам Коринфа, был радостно встречен здесь местным тираном Пелиандром. У Пушкина же этот мотив «радостной встречи» полностью отсутствует, и это значимо, поскольку стихотворение включает в себя описание берега.

5. И наконец, в пушкинском стихотворении «гроза» («вихорь шумный») является не только источником опасности, но и средством спасения («на берег выброшен грозою»). Таким образом, в стихотворении выстраивается некоторая цепь случайностей: неожиданны как сама буря, так и спасение от нее. Это совмещение неожиданностей парадоксально усложняет всю ситуацию, подчиняя ее каким-то таинственным законам (отсюда «таинственный певец»).

Нам представляется, что колебанием в решении вопроса о том, кому именно поэт обязан своим спасением, слепым силам судьбы, персонифицированным в образе «грозы», или же чудесному спасителю-«Дельфину», связано возникновение другой, столь же непростой проблемы выбора между «Гимном избавления» и «песнями (гимнами) прежними». «Избавление» предполагает более тесную связь с чудесным спасителем.

Чем же определены пушкинские колебания? Очевидно, динамикой судьбы поэта, по крайней мере тех ее трех лет, которые отделили время написания стихотворения от времени его публикации. Между тем в многочисленных работах, посвященных «Ариону» и написанных в рамках биографического подхода, не дается сколько-нибудь убедительного объяснения этим колебаниям. И не только потому, что большинство советских исследователей, занимавшихся «Арионом», разделяли миф о «Пушкине-декабристе». Мы попробуем изложить свою версию биографического контекста, значимого для понимания «Ариона», но нам важно это не столько для новой интерпретации стихотворения, сколько для выявления того, что не поддается объяснению ни в рамках любого из двух мифов о Пушкине, ни в рамках узкобиографического подхода вообще.

* * *

Во второй половине июня 1826 года поэт получает от П. А. Вяземского письмо, где впервые утверждается, что Пушкин «остался цел и невредим в общую бурю», — вывод, целиком определенный тем обстоятельством, что следствие по делу декабристов практически закончено и Пушкин не был к нему привлечен. Значит, считает Вяземский, Пушкин теперь вправе обратиться с письмом к императору:

На твоем месте ‹…› я ‹…› сознался бы в шалостях языка и пера с указанием, однакоже, что поступки твои не были сообщниками твоих слов, ибо ты остался цел и невредим в общую бурю; обещал бы впредь держать язык и перо на привязи (письмо от 12 июня 1826 г. — XIII, 285; курсив мой. — И. Н.).

С того времени, когда Пушкин узнает о масштабах декабрьской катастрофы и правительственных репрессиях, с ней связанных, его постоянно преследуют два противоречивых чувства: негодование на правительство и желание обратиться к императору с просьбой о прекращении собственного изгнания. Сделать это впрямую мешает идущее по делу декабристов следствие. Поэт понимает, что обратиться к императору непосредственно можно будет только тогда, когда будет установлена его невиновность (или степень вины не будет признана большой). В письмах мотивы «опасения» и «оправдания» постоянно связаны. «Я человек мирный. Но я беспокоюсь — и дай Бог, чтобы было понапрасну» (А. А. Дельвигу — 20-е числа января 1826 г. — XIII, 256); «Все-таки я от жандарма еще не ушел, легко, может, уличат меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвиненных…» (В. А. Жуковскому. 20-е числа января 1826 г. — XIII, 257).

Письмо к Жуковскому интересно, во-первых, выражением вызывающей независимости: «Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мною правительства…» (Там же). При этом Пушкин прекрасно понимает, что читать его письмо будет отнюдь не только Жуковский (отсюда признание в «неблагоразумности» послания). Во-вторых, тем, что здесь впервые ясно выражается желание Пушкина рассчитывать на «счастье», то есть на счастливый случай («Письмо это неблагоразумно конечно, но должно же доверять иногда и счастию» — Там же).

В январе 1826 года, когда писалось это письмо, Пушкин весьма далек от того, чтобы идти на серьезные уступки правительству. В дальнейшем эта позиция будет меняться, и поэт сначала попросит Жуковского показать цитированное выше письмо H. М. Карамзину, а затем императору. Уже в начале февраля 1826 года в письме к А. А. Дельвигу Пушкин сознается в том, что готов «вполне и искренно помириться с правительством» (XIII, 259).

При этом 12 апреля Жуковский пишет ему чрезвычайно резкое письмо, где прямо говорится: «В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать [для тебя] в твою пользу ‹…› не просись в Петербург. Еще не время» (XIII, 271). Намерение Пушкина обратиться к правительству с письмом, формально адресованным Жуковскому, не вызвало никакого сочувствия последнего: «Я никак не умею изъяснить, для чего ты написал ко мне последнее письмо свое. Есть ли оно только ко мне, то оно странно. Есть ли ж для того, чтобы его показать, то безрассудно» (Там же; курсив Жуковского).

Полученное через два месяца письмо Вяземского стало, таким образом, для Пушкина своеобразным сигналом от друзей, что время договариваться с правительством пришло. В повторном обращении к поэту от 31 июля 1826 года Вяземский говорит об этом еще более определенно, снова объясняя, почему он так считает: «Ты имеешь права не сомнительные на внимание, ибо остался неприкосновен в общей буре» (XIII, 289).

Так образ морской бури из необязательного сравнения становится важным мотивом переписки Пушкина — Вяземского, поскольку не просто повторяется, но и вписывается в поэтический контекст, — письмо Вяземского от 31 июля содержит стихотворение «Море», где говорится о волнах:

В вас нет следов житейских бурь,

Следов безумства и гордыни,

И вашей девственной святыни

Не опозорена лазурь.

Кровь братьев не дымится в ней!

На почве, смертным непослушной,

Нет мрачных знамений страстей,

Свирепых в злобе малодушной!

(XIII, 287)

Эта строфа, как известно, вызвала стихотворное возражение Пушкина:

Так море, древний душегубец,

Воспламеняет гений твой?

Ты славишь лирой золотой

Нептуна грозного трезубец.

Не славь его. В наш гнусный век

Седой Нептун Земли союзник.

На всех стихиях человек

Тиран, предатель или узник.

(XIII, 290)

Важнейшей в переписке поэтов становится и тема судьбы. Так, узнав о смерти трехлетнего сына Вяземского, Пушкин отзывается на это:

Судьба не перестает с тобою проказить. Не сердись на нее. ‹…› Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? не ты, не я, никто (XIII, 278).

Мысль о возможности прямого обращения к правительству возникла у Пушкина еще до совета Вяземского. Во второй половине мая он писал императору:

Ныне с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) (XIII, 283).

Это полное внутреннего достоинства письмо остается без ответа, а Вяземский находит его «сухим и холодным» и советует написать другое, адресовав его в Москву, где должна была состояться коронация.

Этот совет доходит до поэта сразу же после потрясшего его известия о казни декабристов.

Ты находишь письмо мое холодным и сухим, — отвечает он Вяземскому 14 августа 1826 года. — Иначе и быть невозможно. Благо написано. Теперь у меня перо не повернулось бы (XIII, 291).

Итак, второе письмо с предложением компромисса правительству принципиально не было написано. Более того, этот ответ Вяземскому от 14 августа и содержит в себе стихотворение «Так море, древний душегубец…», одно из самых горьких в пушкинском творчестве. А чтобы ни у Вяземского, ни у возможных перлюстраторов письма не оставалось сомнений, по какому поводу оно написано, Пушкин сопровождает стихотворение следующим комментарием: «Правда ли, что Николая Т‹ургенева› привезли на корабле в П‹етер›Б‹ург›? Вот каково море наше хваленое!» (XIII, 291).

Такое поведение, вопреки призывам друзей к скромности и раскаянию, являлось несомненным вызовом правительству. И Пушкин сознательно идет на него, несмотря на то что уже в середине июля молчание императора расценивается им как знак в высшей степени неблагоприятный: «Если б я был потребован коммисией, то я бы конечно оправдался, но меня оставили в покое, и, кажется, это не к добру» (XIII, 286). В этом же письме поэт горько пеняет Вяземскому за дурной отзыв о декабристах: «…кого ты называешь сорванцами и подлецами? Ах, милый… слышишь обвинение, не слыша оправдания, и решишь: это Шемякин суд» (Там же). Пушкин прекрасно знает, что за ним следят, а уж в том, что письма его читают, имел случай убедиться не раз. Поэтому приезд фельдъегеря в Михайловское и поездку в Москву под конвоем он считает арестом. У Н. И. Лорера были основания утверждать (со слов Л. С. Пушкина): «Зная за собой несколько либеральных выходок, Пушкин был убежден, что увезут его прямо в Сибирь»[482].

Тем более неожиданным оказалось свидание с Николаем I, завершение ссылки, освобождение от цензуры…

Исторический шквал, потрясший русское общество 14 декабря, — пишет В. Э. Вацуро, — в личной судьбе Пушкина обернулся сцеплением случайностей. Шесть лет никакие хлопоты друзей не могли освободить его, сосланного без прямого политического преступления и при отсутствии твердых улик. Сейчас, когда появилась несомненная улика — показания арестованных заговорщиков ‹…› его освобождают и обещают покровительство. Все происходит в единый момент, неожиданно и чудовищно парадоксально[483].

О знаменитом свидании Пушкина с Николаем I, состоявшемся сразу по прибытии Пушкина в Москву, мы знаем из нескольких источников[484]. Каждое свидетельство отличается от других теми или иными акцентами. Воспоминания, записанные со слов самого императора, свидетельствуют о том, что от него не ускользнули долгие колебания Пушкина по поводу предложенного ему компромисса:

На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14 декабря, но очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания протянул руку, с обещанием — сделаться другим[485].

Несомненно, что колебания Пушкина не в последнюю очередь были вызваны желанием оценить реальный вес уступок, которых потребует от него «царская милость». Согласие же определялось надеждой, что их не потребуется слишком много, и убеждением, что пока ничем жертвовать не пришлось. Поэтому в первые сентябрьские недели 1826 года освобождение представляется Пушкину неожиданным подарком судьбы. Тема судьбы, как уже отмечалось, занимает важнейшее место в его разговорах этого времени. «Теперь должно начаться счастие», — признается он Д. В. Веневитинову[486].

Совсем иначе освобождение поэта и внешние проявления «царской милости» были восприняты определенной частью московского общества. Свидетельства на этот счет А. Мицкевича[487], М. Лушникова[488], С. П. Шевырева[489] процитированы в предыдущих главах. При этом из всех приведенных свидетельств следует, что до лета 1827 года единственным реальным основанием для такого отношения было изменение поведения поэта. Это, в частности, может означать, что уже написанные «Стансы» еще ждут своего часа и не известны не только широкой публике, но и друзьям. Между тем люди, знавшие Пушкина коротко, осведомлены, что после внешнего улучшения реальные отношения поэта с властью с конца осени 1826 года становятся все хуже.

Уже в ноябре, почти сразу после возвращения, поэт почувствовал оборотную сторону «царской милости» (Николай, как известно, принял на себя цензорские обязанности). Один за другим следуют выговоры от Бенкендорфа за попытки опубликовать некоторые произведения «обычным путем», без ведома Третьего отделения, и за публичные чтения «Бориса Годунова» и, может быть, других не допущенных к печати сочинений. 14 ноября трагедия была фактически запрещена к публикации; своим чередом идет уголовное дело об «Андрее Шенье»[490]; летом 1827 года начнется еще одно жандармское следствие о подозрительной, с точки зрения Бенкендорфа, виньетке к поэме «Цыганы» (здесь был изображен кинжал, разрывающий цепи)[491].

Тот факт, что шеф жандармов усмотрел в стандартном типографском оформлении злонамеренность Пушкина, свидетельствует о недоверчивом и подозрительном отношении властей к поэту. И Пушкин, конечно, это понимает и стремится нормализовать свои отношения с правительством, хотя молва значительно преувеличивает степень его усилий; сам он ни в коей мере не рассматривает как компромиссы ни составление записки «О воспитании», ни объяснения по делу об «Андрее Шенье», ни ответ Бенкендорфу на запрещение «Бориса Годунова» (все это пишется до лета 1827 года). Правительство же явно усматривает в его действиях противостояние себе.

Переломным во многих отношениях стало свидание Пушкина с Бенкендорфом, состоявшееся 6 июля 1827 года. Сразу же после него следствие по делу о виньетке к «Цыганам» было прекращено, а «Стансы», лежавшие без движения более полугода, оказались у Бенкендорфа. Таким образом, примирение с правительством произошло, и вечером того же дня шеф жандармов писал императору:

‹Пушкин› после свиданья со мной, говорил в английском клубе с восторгом о Вашем Величестве и заставил лиц, обедавших с ним, пить здоровье Вашего Величества. Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно[492].

Автограф «Ариона» имеет дату 16 июля 1827 года. Несомненно, что этот день в первую очередь переживался поэтом как день, близкий к годовщине казни декабристов (13 июля 1826 года). Но вместе с тем всего лишь за десять дней до того произошло свидание с Бенкендорфом, событие, давшее Пушкину лишний повод задуматься о своем спасении в «общей буре». М. К. Лемке высказал мнение, что «Арион» явился поэтическим откликом на это свидание («и слабохарактерный, доверчивый Пушкин, не допускавший и мысли о веденной против него гнусной блокаде, в порыве чувств пишет через десять дней после свидания с Бенкендорфом своего „Ариона“»[493]). Можно не соглашаться с категоричностью и односторонностью подобного утверждения, но нельзя отрицать, что оно имеет основание: в процессе работы над стихотворением, после ряда сомнений и колебаний, поэт остановился на варианте «Спасен Дельфином, я пою». Уже относительно давно Ю. М. Соколов осторожно высказал точку зрения о том, что «образ дельфина, на котором спасся поэт, — может быть, намек на Николая I»[494]. Осторожность явно нелишняя, поскольку в дальнейшем мнение Соколова будет приводиться как пример исследовательского аполитизма: «Это сближение неосновательно, — восклицал Г. С. Глебов, — в атмосфере декабрьской трагедии у Пушкина не могла возникнуть мысль о Николае как спасителе!»[495]

Вопреки утверждению Глебова мысль о том, что именно Николаю он обязан своим спасением, не только приходила в голову Пушкину, — начиная со второй половины 1827 года он неоднократно высказывал ее вслух. «Меня должно прозвать или Николаевым, или Николаевичем, ибо без него я бы не жил. Он дал мне жизнь и, что гораздо более, свободу: виват!» — так (по донесению секретного агента) Пушкин определил свое отношение к императору в октябре 1827 года[496], и это было не случайное высказывание.

20 июля «Стансы» переданы Бенкендорфу (шаг символический). Чуть позже началось их систематическое распространение в обществе.

За ужином, — доносит полицейский агент, — при рюмке вина, вспыхнула веселость, пели куплеты. ‹…› Барон Дельвиг подобрал музыку к стансам Пушкина, в коих государь сравнивался с Петром[497].

Как уже сказано в предыдущих главах, какой бы смысл Пушкин ни вкладывал в стихотворение, распространяя «Стансы», он только усугублял наметившийся еще весной 1827 года конфликт между ним и либеральной частью русского общества. Даже отношения с верным Вяземским в начале 1828 года явно переживают кризис, и дело здесь, как нам представляется, не только в нескольких не вполне благожелательных оценках, данных Вяземским поэме «Цыганы», а прежде всего в том, что рубеж 1827–1828 годов — это пик оппозиционности Вяземского[498], а для Пушкина — период наиболее явных попыток прийти к компромиссу с властью.

Пушкин остро переживает разлад между собой и обществом и понимает, что обнародование «Ариона» со строкой «Спасен Дельфином, я пою», аллюзивный смысл которой не ускользнул бы от современников, только усугубило бы его. Видимо, в этом причина того, что поэт не делает попыток опубликовать стихотворение или же распространить его в копиях. Ситуация требовала от него более прямого ответа, и в начале 1828 года появляется стихотворение «Друзьям», где отводится обвинение в том, что «Стансы» написаны «по заказу», и утверждается свободный характер творчества. Черновик стихотворения содержит размышления Пушкина на весьма волновавшую его в это время тему «клеветы»: «Я жертва мощной клеветы»; «Ты знаешь — жертва клеветы»; «Презрев — ты знаешь — клеветы» (III, 643).

Однако к 1830 году отношения поэта с большинством тех, кому оно было адресовано, наладились и окрепли. И только тогда, в июле 1830 года, в 43-м номере «Литературной газеты» был впервые опубликован «Арион», без подписи и с тринадцатой строкой, измененной в четвертый раз. Теперь она звучала так: «Я песни прежние пою».

Какие же обстоятельства сделали возможной публикацию и предопределили ее анонимный характер? Нам представляется, что в первую очередь — новая волна толков о сервилизме поэта, инспирированная литературными противниками Пушкина, которые использовали эти инсинуации как важнейшее средство газетно-журнальной полемики. В марте 1830 года «Северная пчела» Ф. Булгарина опубликовала «Анекдот», явившийся грубым пасквилем на Пушкина («Бросает рифмами во все священное, чванится пред чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных, чтоб позволили ему нарядиться в шитый кафтан»[499]).

Так клевета сделалась достоянием толпы. Это произошло как раз в тот момент, когда отношения Пушкина с властью вновь испортились, а кризис во взаимоотношениях с друзьями был преодолен и сложилось то, что М. И. Гиллельсон назвал «пушкинским кругом писателей». Выпад Булгарина был местью поэту за то, что тот не скрывал своего мнения о почтенном издателе «Северной пчелы» как о тайном агенте Третьего отделения; именно Булгарина Пушкин считал жандармским рецензентом «Бориса Годунова», из корыстных соображений отсрочившим публикацию трагедии более чем на год. В начале апреля «Литературная газета» опубликовала статью Пушкина о Видоке, агенте французской политической полиции; в последнем все без труда узнали Булгарина.

В мае журнальная война вступила в новую фазу в связи с публикацией стихотворения Пушкина «К вельможе»[500]. «Все единогласно пожалели об унижении, какому подверг себя Пушкин», — вспоминал в связи с этим Кс. А. Полевой[501], понимая под «всеми» прежде всего своего брата, Н. А. Полевого, выступившего против Пушкина вместе с Булгариным.

43-й номер «Литературной газеты», в котором был помещен «Арион», почти целиком состоял из ответных реплик писателей пушкинского круга. Стихотворение, написанное тремя годами ранее, нашло здесь свое естественное место и воспринималось как обобщение опыта трудных лет. В нем больше не было и намека на «чудесного спасителя».

Двумя важнейшими мотивами оно перекликается с посланием «К вельможе», вызвавшим такую оживленную полемику. Прежде всего, общим стал мотив неожиданной бури. В «Арионе»: «Вдруг лоно волн / Измял с налету вихорь шумный…» (III, 58). В послании «К вельможе» о Французской революции: «Всё изменилося. Ты видел вихорь бури, / Падение всего, союз ума и фурий…» (III, 219). Другое важное сходство — утверждение неизменной самоценности творческой личности, выключенной из исторического процесса. То, что в «Арионе» изображается Пушкиным как чудесное спасение, в послании «К вельможе» показано как сознательная позиция «героя» стихотворения.

Немаловажен вопрос о том, почему публикация «Ариона» была анонимной. Традиционная версия, объясняющая это обстоятельство цензурными причинами, не представляется нам убедительной, поскольку в 1831 году Пушкин включил стихотворение в список для нового издания своих сочинений.

Анонимный характер публикации «Ариона», сам контекст, в котором стихотворение появилось в печати (в полемическом номере «Литературной газеты»), свидетельствуют о том, что Пушкин хотел избежать биографических «сближений». И дело здесь не только в том, что поэт боялся дать повод для очередных упреков в сервилизме (хотя очень может быть, что мотив «чудесного спасителя» — Дельфина — исключен из стихотворения именно по этой причине). Представляется, что «Арион» призван был обобщить личный опыт не только Пушкина. Действительно, Ф. Н. Глинка, А. А. Бестужев, В. К. Кюхельбекер, П. А. Катенин, П. А. Вяземский, О. М. Сомов — каждый из них пережил к этому времени «бурю», ставшую поистине «всеобщей», хотя порой, как это было в случае с Катениным и Вяземским, лишь косвенно связанную с событиями 14 декабря.

О стремлении Пушкина объективизировать смысл стихотворения свидетельствует характер последней правки, когда повсюду он заменил первое лицо («нас», «я») на третье («их», «он»). В этом проявилось, как кажется, желание не столько отстраниться от ситуации, сколько придать ей характер как можно более универсальный и символический. Несомненно, поэт предвидел опасность узкобиографического, а значит и аллегорического, прочтения. Напомним, что незадолго до публикации «Ариона» ему пришлось принять участие в полемике, развернувшейся вокруг «Демона». Большинство критиков увидели в этой пушкинской элегии отражение личного опыта поэта.

[Думаю, что критик ошибся], — отвечал на подобное предположение Пушкин. — Многие того же мнения, иные даже указывали на лицо, которое Пушкин будто бы хотел изобразить в своем странном стихотворении. Кажется, они неправы, по крайней мере вижу я в «Демоне» цель иную, более нравственную (1825 г. — XI, 30).

По мысли поэта, дело совсем не в том, отражает или нет стихотворение «Демон» конкретные обстоятельства его жизни, важно и нравственно то, что здесь поэт обобщил духовный опыт своего века:

И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения? и в приятной картине начертал отличительные признаки и печальное влияние оного на нравственность нашего века (Там же).

Привязка «Демона» к каким-то конкретным обстоятельствам жизни Пушкина лишала стихотворение этого обобщающего значения, делала его однозначной аллегорией, а не символом.

Можно было бы обвинить современников поэта в простом непонимании пушкинской поэзии, в неумении оценить универсальный характер его произведений. Однако несомненно, что причиной тому была некоторая инерция читательского восприятия, в значительной степени заданная самим Пушкиным, который в первой половине 1820-х годов стремился создать образ «романтического поэта». Достигалось это простым и действенным способом: например, в письмах поэт намекал издателю (А. А. Бестужеву, письмо от 29 июня 1824 г. — XIII, 100–101) и брату (13 июня 1824 г. — XIII, 97–98; а значит, и всем общим знакомым: «скромность» Льва была хорошо известна), что напечатанные в «Полярной звезде» лирические стихотворения имеют своим адресатом реальную женщину. Подобные же намеки создавали впечатление, что и «Бахчисарайский фонтан» вдохновлен ее образом. По поводу большинства стихотворений Пушкина первой половины 1820-х годов у современников были основания предполагать, что в них заключены интимные признания поэта. Что же касается стихотворения «Демон», то дружеская переписка Пушкина (например, письмо к поэту С. Г. Волконского от 18 октября 1824 года) бесспорно доказывает, что в узком дружеском кругу поэт действительно называл «демоном» («Мельмотом») А. Н. Раевского, что запечатлелось в памяти многочисленных мемуаристов и спровоцировало узкобиографическую трактовку произведения, заслонившую более глубокий его смысл.

Трудно сказать, с какого именно момента, но никак не позднее 1827 года, процесс объективизации лирики, и прежде характерный для пушкинского творчества, стал доминировать. Это привело к тому, что в его стихотворениях стало маркироваться отражение опыта поколения, исторической эпохи, культуры, как ранее маркировался личный опыт.

Чем объяснить такой поворот в пушкинском творчестве? Возможно, например, тем, что после 14 декабря 1825 года Пушкин перестал воспринимать свою судьбу как некоторое исключение на фоне относительно благополучных судеб своих современников. Ведь мало кто из них до 1825 года подвергался таким настойчивым преследованиям правительства. Трагедия, которую пережило большинство пушкинских современников после 14 декабря, показала, что в общем «челне» было немало людей со сходной судьбой. Несомненно, что это ощущение своей включенности в эпохальные процессы и сделалось важнейшим слагаемым пушкинского историзма, подобно тому как ранее ощущение исключенности (а не исключительности) было основой его романтического субъективизма.

Мифологизация пушкинского творчества подразумевала восприятие биографии и творчества как нерасторжимого единства.

В этом проявлялся специфический для мифологического сознания синкретизм слова и действия. Написание каждого лирического стихотворения осмыслялось не просто как обобщение индивидуального опыта поэта, но и рассматривалось читающей публикой как поступок.

С середины 1827 года такой подход перестал устраивать Пушкина еще и потому, что он противоречил осторожно выбираемой поэтом новой социальной роли. Идеалом здесь стал не Байрон, а Карамзин, для которого принципиальным было выделение «частной жизни» в непроницаемую для публики сферу.

Между тем читатели продолжали воспринимать пушкинские стихотворения в рамках того романтического мифа, который сам поэт фактически инспирировал в первой половине 1820-х годов.

Пушкин боролся с этой инерцией восприятия, стремясь закрыть для широкого читателя доступ к биографическому контексту своих произведений (поэтому «Арион» был опубликован анонимно). Так, наряду с образцами «чистой» лирики появляются, например, «Стансы» и «Бородинская годовщина», где значимым оказывается надличностное, в форме «национального». «Арион» в этом отношении произведение пограничное, любопытное потому, что Пушкин пытался его «демифологизировать», так сказать, «задним числом».

Дон Гуан как Либертен

Внимание исследователей «Каменного гостя» было обращено, в первую очередь, на то, что отличает эту «маленькую трагедию» Пушкина от драмы Мольера «Дон Жуан, или Каменный гость» (Don Juan, ou le Festin de pierre)[502]. Этот интерес был предопределен пушкинскими высказываниями об ограниченности драматических характеров Мольера и необходимости внести в эти характеры разноплановость и психологизм[503]. Сопоставление сюжетов и мотивов обоих произведений осуществлялось в целях акцентировать различия в построении характеров, и пушкинские инновации осмыслялись как таковые именно на мольеровском фоне. Сложившаяся практика комментирования «Каменного гостя» сводится к тому, что исследователь, анализируя в пушкинском контексте произведения, разрабатывавшие тему Дон Жуана, как правило, выделяет элементы мотивной структуры, общие с «Каменным гостем» и отсутствующие в «Дон Жуане» Мольера. Если какой-либо мотив обнаруживается у Мольера, то, как правило, не возникает необходимости искать его в другом произведении. Все произведения мировой литературы, связанные образом Дон Жуана, оказываются как бы заслонены мольеровской пьесой, которая на сегодняшний день выглядит единственным бесспорным источником «донжуановской» парадигмы в пушкинском «Каменном госте». Относится это даже к моцартовскому (Да Понтевскому) «Дон Жуану» («Don Giovanni») — произведению, хорошо знакомому Пушкину, взявшему к тому же оттуда эпиграф[504]. Либретто Да Понте в значительной степени опиралось на мольеровского «Дон Жуана», и поэтому исследователям так трудно отнестись к нему как к независимому от мольеровского источнику влияния на пушкинскую драму. Еще в меньшей степени принимаются в расчет «Дон Жуаны» Гофмана[505] и Байрона[506], в особенности последний, далеко отступающие в идеологическом и стилистическом отношении от своего мольеровского «инварианта»; значение их для пушкинской драмы не очевидно и остается предметом споров. Примечательно, что выявленные к настоящему времени источники «Каменного гостя» в большинстве своем вообще выходят за пределы «донжуановской» парадигмы[507], и ни об одном из них нельзя уверенно сказать, что Пушкин стремился сделать его опознаваемым для читателя.

Настоящая глава посвящена обсуждению возможного источника пушкинской «маленькой трагедии», который до сих пор не был выявлен исследователями — вероятно потому, что находился слишком близко к мольеровской драме и был в читательском сознании ею заслонен. Мы постараемся показать, что в этом источнике заключены важные для «Каменного гостя» — и притом отсутствующие в драме Мольера — мотивы. Прежде всего выделим эти отличия пушкинского Дон Гуана (далее: ДГ) от мольеровского Дон Жуана (далее: ДЖ).

ДЖ — атеист, не верящий ни во что, кроме того, что «дважды два — четыре, а дважды четыре — восемь» (с. 32)[508]. Но именно потому, что сам он ни во что не верит, его речи и поступки носят не кощунственный, а антиклерикальный сатирический характер и направлены против тех, кто претендует на обладание «истинной верой». Для усиления сатирического эффекта Мольер делает носителями «истинной веры» заведомо сниженные персонажи: Лепорелло или нищего в известной сцене.

Про пушкинского ДГ говорят, что он не атеист, а безбожник («Вы, говорят, безбожный развратитель»[509],) причем подчеркивается его инфернальная природа («Слыхала я; он хитрый Искуситель»; «Вы сущий демон»). Его поступки изображаются как непрерывная цепь кощунств. Так, Лепорелло видит кощунство в стремлении Дон Гуана овладеть вдовой убитого им командора:

Вот еще!

Куда как нужно! Мужа повалил

Да хочет поглядеть на вдовьи слезы.

Бессовестный!

Лауру поражает готовность Дон Гуана заняться любовью при мертвом: «Постой… при мертвом… что нам делать с ним?» Дона Анна удивлена признанием Дон Гуана, сделанным у могилы: «О боже мой! И здесь, при этом гробе! Подите прочь»; да и все поведение Дон Гуана в целом выглядит для нее кощунственным в монастырских стенах: «Подите — здесь не место Таким речам, таким безумствам».

Как атеист ДЖ не боится «гнева Небес»; поэтому, например, он потешается над Доной Эльвирой, когда та угрожает ему гневом «неба» («Слышишь, Сганарель? Небо!») и в ответ слышит созвучное: «Не на таких напали, нам-то это хоть бы что!» (с. 17). У Мольера статуя приходит дважды, чтобы предостеречь ДЖ, дать ему возможность поверить и раскаяться.

У Пушкина сцены предостережения отсутствуют: пушкинский ДГ и так понимает, с кем он «шутит». Статуя приходит к Дон Гуану единожды — с тем, чтобы сразу покарать его. Такая развязка обусловлена, в частности, тем, что ДГ признается в отсутствии у него и малейшего раскаяния:

Я убил

Супруга твоего; и не жалею

О том — и нет раскаянья во мне!

Мольеровский ДЖ всегда и всех обманывает, и в этом отношении он настоящий «плутовской» герой. Об истинности его чувств по отношению к соблазняемым им женщинам не приходится говорить, но у него и нет желания, чтобы ему верили. Его интересует лишь конечный результат его усилий — количество и разнообразие соблазненных им женщин.

Пушкинский герой всегда «искренен», то есть создает у окружающих впечатление, что сам верит тому, что говорит. Можно сказать, что умение убедить женщину в искренности его чувств — важнейшее оружие его любовного арсенала. Сила влияния ДГ на женщин и проявляется в том, что он заставляет их верить себе вопреки всяким колебаниям и очевидности. Так он преодолевает недоверие Доны Анны, усомнившейся в его признании в любви и в особенности в том, что он никого до нее не любил, и Лауры, высказавшей сомнение в том, что, очутившись в Мадриде, он первым делом отправился к ней. Новизна пушкинского ДГ по отношению к мольеровскому прототипу в том и состоит, что это «искренне влюбленный» ДГ.

Пытаясь завоевать любовь Доны Анны, ДГ не оспаривает своей репутации губителя женщин и объясняет причину того, почему его любовь к Доне Анне должна рассматриваться как единственная и первая в его жизни, «любовью к добродетели».

Дон Гуан

‹…› Так, Разврата

Я долго был покорный ученик,

Но с той поры, как вас увидел я,

Мне кажется, я весь переродился.

Вас полюбя, люблю я добродетель

И в первый раз смиренно перед ней

Дрожащие колена преклоняю.

«Любовь к добродетели», таким образом, оказывается важнейшим отличием пушкинского ДГ от мольеровского ДЖ.

Пушкинисты давно спорят о том, свидетельствует ли внезапно вспыхнувшая в ДГ «любовь к добродетели» о духовном перерождении героя. Сомнения в таком духовном перерождении выдвигаются со ссылкой на признание ДГ об отсутствии у него раскаяния.

Не менее амбивалентен отказ ДГ от легкой возможности соблазнить Дону Анну под именем Дон Диего. Отказываясь от чужого имени, он не просто раскрывает свое, но и добавляет, что раскаяния не испытывает. Это, с одной стороны, бесспорное доказательство «искренности» ДГ, но, с другой, оно привносит в совращение молодой вдовы дополнительный кощунственный аспект. ДГ заставляет ее полюбить себя в качестве убийцы мужа, в убийстве не раскаивающегося. Это снова подтверждает, что поступки пушкинского ДГ продиктованы вовсе не соперничеством с памятью мужа.

А. А. Ахматова отметила принципиальную новизну характера пушкинского ДГ и отличие его от предшественников:

Он герой до конца, но эта смесь холодной жестокости с детской беспечностью производит потрясающее впечатление. Поэтому пушкинский Гуан, несмотря на свое изящество и свои светские манеры, гораздо страшнее своих предшественников. Обе героини, каждая по-своему, говорят об этом: Дона Анна — «Вы сущий демон»; Лаура — «Повеса, дьявол»[510].

Однако развернутого объяснения противоречивости характера пушкинского ДГ Ахматова не дала, и ее трактовка этого образа поэтому выглядит (возможно, сознательно) неполной. Основываясь на автобиографическом прочтении образа ДГ, Ахматова полагала, что духовное перерождение ДГ соответствует духовному перерождению самого Пушкина накануне женитьбы и вспыхнувшей в нем Болдинской осенью 1830 года «любви к добродетели»[511]. Ахматова при этом не ставила вопроса о том, было ли и такое важное качество образа ДГ, как кощунственное поведение, предопределено автобиографически. Заметим при этом, что правомерность включения «Каменного гостя» в автобиографический контекст лишь 1830 года не может не вызывать сомнения: ведь замысел «Каменного гостя», по крайней мере на уровне сюжета, восходит еще к 1826 году, когда Пушкин составил список «мировых сюжетов», куда попал и сюжет о Дон Жуане[512]. Выделенный Ахматовой в качестве важнейшего автобиографического сегмента мотив добровольного возвращения ДГ в Мадрид, соответствующий пушкинскому желанию тайно вернуться в Петербург, актуален именно для конца 1825-го, когда поэт находился в ссылке, а не для 1830 года, когда писался «Каменный гость». При этом, хотя приведенные в «Каменном госте» реалии не выдают в Пушкине глубокого знатока испанской культуры (на что и обратила внимание А. А. Ахматова[513]), мир «маленькой трагедии» — это все-таки некоторый объективированный «образ Испании», а не просто отражение пушкинской биографии. Представление поэта об этой стране, как и многое другое внутри «Каменного гостя», определялось исключительно литературой и, конечно, не испанской. Б. В. Томашевский, прежде Ахматовой отметивший скупость испанских историко-бытовых деталей в драме[514], поставил вопрос о зависимости «Каменного гостя» от французского «нового психологического романа», однако никакого конкретного произведения не назвал[515].

Развивая мысль Томашевского, мы предлагаем рассмотреть связь между «маленькой трагедией» и романом Шодерло де Лакло «Опасные связи» (1782).

* * *

Связь между этими произведениями прослеживается на уровне общих мотивов.

Так, играющий столь заметную роль в структуре образа ДГ и не находящий аналога в характере ДЖ мотив «любви к добродетели» находится в арсенале Вальмона, героя Лакло. Желание создать у госпожи де Турвель впечатление, что, полюбив добродетель в ее лице, он и сам изменился и стал добродетельным, — важнейшее средство его тактики соблазнения («Чем, скажите мне, заслужил я эту убийственную суровость? Я не боюсь сделать вас своим судьей. Что же я совершил? Лишь поддался невольному чувству, внушенному вашей красотой и оправданному вашей добродетелью» (49)[516].

С этой целью Вальмон оказывает помощь некоторым беднякам — причем таким образом, чтобы это стало ей известно:

Да, сударыня, именно среди бедняков, которым я оказал помощь, вы, поддавшись благороднейшей чувствительности, которая украшает самое красоту и делает еще драгоценнее добродетель, вы окончательно смутили сердце, и без того опьяненное неукротимой любовью. Может быть, вы припомните, какая озабоченность охватила меня по возвращении? Увы! Я пытался бороться с влечением, становившимся уже сильнее меня (66–67).

Этот «хороший поступок» заставил Вальмона «искренно» задуматься о природе добродетели:

Должен признаться в своей слабости — я прослезился и почувствовал, как всего меня охватывает невольный сладостный трепет. Я просто был удивлен тем удовольствием, которое случается испытывать, делая добро, и был недалек от мысли, что заслуги людей, которые у нас именуются добродетельными, не так уж велики, как нам обычно внушают (43).

Слезы, несомненно указывая на искренность Вальмона в стремлении делать добро, сами по себе отнюдь не свидетельствуют о его моральном перерождении.

Отличительная черта пушкинского ДГ — сочетание искренности и жестокости — также, на наш взгляд, указывает на зависимость характера пушкинского героя от героя Лакло. Искренность как средство соблазнения ДГ использует совершенно так же, как Вальмон, который, убеждая де Турвель в подлинности своих чувств, признается ей в своих многочисленных любовных связях (91–92).

Другой важный мотив, указывающий на сходство пушкинской драмы и романа де Лакло — отказ от легкого пути в соблазнении героини. Вальмон отказывается от первой представившейся ему возможности соблазнить госпожу де Турвель, потому что целью его является полнота обладания ее душой. Точно так же пушкинский герой отказывается от возможности соблазнить Дону Анну, оставаясь под именем Дона Диего. ДГ открывает ей свое настоящее имя (а также и то, что он — убийца ее мужа) для того, чтобы усилить кощунственный аспект соблазнения и заявить, что в нем «нет раскаяния». Истинной целью ДГ оказывается не соблазнение Доны Анны, а кощунственный вызов небесам.

И в этом отношении Дон Гуан совершенно следует за Вальмоном, для которого соблазнение госпожи де Турвель вовсе не главная задача. Истинную свою цель он формулирует следующим образом:

Вы знаете президентшу Турвель — ее набожность, любовь к супругу, строгие правила. Вот на кого я посягаю, вот достойный меня противник, вот цель, к которой я устремляюсь (19).

Соперником Вальмона, таким образом, оказывается вовсе не муж:

Эта женщина станет моей, я отниму ее у мужа, он только оскверняет ее; я дерзнул бы отнять ее у самого бога, которого она так возлюбила ‹…› Поистине, я стану тем божеством, которое она предпочтет (23).

Итак, главное для Вальмона — кощунственное стремление добиться того, чтобы госпожа де Турвель сделала его своим «божеством», предпочтя его, Вальмона, тому, с кем он не боится вступить в состязание. Вот почему легкое соблазнение его не привлекает.

Совпадают у Пушкина и Шодерло де Лакло также некоторые второстепенные сюжетные мотивы. Так, не имеющая аналога у Мольера пушкинская сцена у Лауры восходит к сцене у куртизанки Эмилии в «Опасных связях». Подобно Дон Гуану, Вальмон появляется у Эмилии неожиданно и заставляет ее отвернуться от соперника. (Правда, Вальмон не убивает его, как Дон Гуан, а «смертельно» напаивает.)

Это сходство мотивных структур обоих произведений — как в основном, так и во второстепенном — служит, по нашему мнению, веским свидетельством генетической зависимости пушкинского «Каменного гостя» от «Опасных связей» Шодерло де Лакло.

Не будет преувеличением сказать, что Пушкин не просто хорошо знал роман де Лакло, но что это было одно из литературных произведений, оказавших значительное воздействие на его интеллектуальное развитие[517]. Хотя он познакомился с романом в ранней юности, первые упоминания приходятся на 1828–1829 годы — в отрывке «‹Гости съезжались на дачу›» и в письме А. Н. Вульфу от 27 октября 1828 года («Тверской Ловелас С. — Петербургскому Вальмону здравия и успехов желает» — XIV, 33). Помимо этих, прямых упоминаний, Л. И. Вольперт, тщательно исследовавшая тему «Пушкин и Шодерло де Лакло», усмотрела влияние «Опасных связей» на пушкинский «‹Роман в письмах›» (1829) и сделала вывод о том, что роман де Лакло служил своеобразным фоном игрового поведения самого поэта[518]. Основываясь на замечательных наблюдениях Л. И. Вольперт, можно утверждать, что интерес к «Опасным связям» приобрел особенную остроту в тот период пушкинской жизни, который непосредственно предшествовал написанию «Каменного гостя».

Роман де Лакло продолжает традицию литературного либертинажа, введенную образом мольеровского Дон Жуана. Отметим, прежде всего, что из мольеровской драмы в «Опасные связи» переходит дидактическая составляющая. Немотивированный, казалось бы, финал романа, в котором Вальмон гибнет на дуэли, а его наперсница по пороку, маркиза, теряет свою красоту и богатство, роднит это произведение с «deus ex machina» финала мольеровской драмы[519]. Но Лакло, во многом наследуя Мольеру, строит характер своего «либертена» совершенно иначе, чем предшественник: рационализм и лицемерие героя пьесы уступают место сочетанию сентиментальности и искренности с жесткостью. Эсхатологический финал, который у Мольера казался несколько искусственным, представлялся естественным в романе Лакло. Общий для героев Пушкина и Лакло кощунственный характер поведения переходит границы антиклерикальной сатиры и гедонизма у Мольера и становится формой богоборчества, характерной для революционной эпохи — эпохи, идеологически связующей Пушкина и Лакло. В отличие от рационально и холодно мыслящего мольеровского Дон Жуана Вальмон, как и пушкинский ДГ, сентиментален. К героям Пушкина и Лакло можно отнести слова Мишеля Фуко, так определившего особенности либертинажа конца XVIII века по сравнению с предшествующей, мольеровской эпохой: «Либертинаж в XVIII в. — это такое применение разума, когда он отчуждается в неразумии сердца»[520].

Связь пушкинской «маленькой трагедии» с романом Лакло придает определенную историческую глубину пушкинскому замыслу, указывая на то, что он корнями своими ведет к эпохе, непосредственно предшествующей Великой французской революции. Об этом же свидетельствует и то, что непосредственно перед написанием «Каменного гостя» Пушкин создает произведение, в котором описание Франции накануне революции неожиданно соединяется с описанием Испании, — стихотворное послание «К Вельможе» (1830):

Веселый Бомарше блеснул перед тобою.

Он угадал тебя: в пленительных словах

Он стал рассказывать о ножках, о глазах,

О неге той страны, где небо вечно ясно,

Где жизнь ленивая проходит сладострастно,

Как пылкой отрока восторгов полный сон,

Где жены вечером выходят на балкон,

Глядят и, не страшась ревнивого испанца,

С улыбкой слушают и манят иностранца.

И ты, встревоженный, в Севиллу полетел.

Благословенный край, пленительный предел!

Там лавры зыблются, там апельсины зреют…

О, расскажи ж ты мне, как жены там умеют

С любовью набожность умильно сочетать,

Из-под мантильи знак условный подавать;

Скажи, как падает письмо из-за решетки,

Как златом усыплен надзор угрюмой тетки;

Скажи, как в двадцать лет любовник под окном

Трепещет и кипит, окутанный плащом.

(III, 218–219)

Картина Испании в послании «Вельможе» дана полнее и насыщеннее, чем в «Каменном госте». Послание включает упоминание о Бомарше, роднящее это стихотворение с другой «маленькой трагедией» — «Моцарт и Сальери»[521]. Мир Фигаро оказывается тесно связан с миром Дона Жуана, а Испания, не в меньшей степени, чем Франция, оказывается для Пушкина важной частью мира, каким он был при «Ancien Régime». Из этой именно эпохи пришло сочетание сентиментальности и искренности с жестокостью и склонностью к кощунству, характерное для Вальмона и Дона Гуана и бывшее, как полагал Пушкин, важнейшей чертой деятелей революционной эпохи. Так, Максимилиан Робеспьер был назван им «сентиментальным тигром» (XII, 34). Вольно или невольно Ахматова следовала оксюморонности этой формулы, давая свое определение ДГ — «смесь холодной жестокости с детской беспечностью»[522].

Сочетание сентиментальности («простодушия») и беспощадности Пушкин считал отличительными особенностями и других великих революционеров, Петра и Наполеона[523]. Жесток и сентиментален у него и Пугачев — герой «Капитанской дочки».

Как известно, Пушкин не опубликовал и даже не сделал попыток опубликовать «Каменного гостя». Самая вероятная причина этого, на наш взгляд, — это ожидавшиеся им цензурные затруднения. В 1826 году в «Графе Нулине» цензура не пропустила гораздо более невинные строки, чем те, которые встречаются в «Каменном госте». В начале тридцатых годов значимым с точки зрения цензуры фоном всех возможных публикаций продолжало оставаться «дело» о «Гавриилиаде», закрытое незадолго до написания «маленькой трагедии» лишь в результате прямого вмешательства императора[524]. В таких обстоятельствах «Каменного гостя», с его либертинажным подтекстом, привнесенным в донжуановскую легенду, нельзя было не только публиковать, но даже предъявлять в цензуру, поскольку формально цензором Пушкина являлся император. В 1831 году у Пушкина были веские основания опасаться возможности «автобиографического» прочтения «Каменного гостя». Именно такое прочтение послания «Вельможе» (1830) стало причиной того, что критика обвинила поэта в сервилизме, развернув этот упрек в целую кампанию. Одним из обвинений, адресованных Пушкину в ходе этой кампании в «знаменитом» пасквиле Ф. В. Булгарина «Утро в приемной знатного барина», был упрек в «безверии»[525].

Болдинской осенью 1830 года, почти одновременно с «Каменным гостем», Пушкин сделал обрывочную запись, отражающую горький опыт его взаимоотношений с читающей публикой: «Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотв‹орца› — есть его звание, прозвище, коим он заклеймен и которое никогда его не покидает. — Публика смотрит на него как на свою собственность, считает себя вправе требовать от него отчета в малейшем шаге» («Отрывок», датируемый 26 сентября: VIII, 409). И все же, как бы ни хотелось Пушкину соблюсти дистанцию между самим собой и своими героями, автобиографический подтекст ощутим во всех его произведениях. И конечно, соображения А. А. Ахматовой об автобиографической основе «Каменного гостя» сохраняют полную основательность: «маленькая трагедия» отражает размышления поэта о собственной судьбе накануне женитьбы. Однако представляется, что при этом «Каменный гость» подразумевал и другое, значительно более опасное для Пушкина, биографическое прочтение: возможное соотнесение конфессионального либертинажа Дона Гуана с религиозным вольномыслием самого Пушкина.

Между тем творческая зависимость пушкинской «маленькой трагедии» от романа де Лакло указывает на то, что «Каменный гость» рожден не только пушкинской автобиографией, но и культурной традицией. Эта традиция — французского литературного «дореволюционного» либертинажа была жива в пушкинские времена в России едва ли не больше, чем во Франции, где роман Лакло находился под запретом с 1823 года. По «странному сближенью» издание «Опасных связей» было вновь разрешено именно в 1830 году[526], после Июльской революции и одновременно с написанием «Каменного гостя».

Автобиографизм и статья Пушкина «Александр Радищев»

Не многие произведения Пушкина вызвали столько споров и противоречивых оценок, сколько статья «Александр Радищев» (1836)[527].

Недоумение широкого читателя вызвало то обстоятельство, что Пушкин, казалось бы всегда тепло относившийся к Радищеву[528], в итоговой статье поместил несколько крайне резких отзывов о «первом революционере».

То, что статья предназначалась в журнал «Современник», дало пищу для более или менее остроумных гипотез о том, как Пушкин, по выражению Герцена, «перехитрил» цензуру. Наиболее полно эта точка зрения представлена в работе В. Е. Якушкина «Пушкин и Радищев»[529]. Главная цель статьи Пушкина, считает автор, — привлечь внимание читающей публики к имени Радищева, остальное же нужно только для того, чтобы обмануть бдительность цензуры.

Такой взгляд оказался очень живучим; следуя ему, различные авторы стремятся нейтрализовать отношение Пушкина к Радищеву. При этом игнорируется прежде всего резкость пушкинских оценок:

Он ‹Радищев› есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему; слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, — вот что мы видим в Радищеве (XII, 36).

Необычайно резкий тон оценок — не единственная проблема, которую статья «Александр Радищев» ставит перед исследователями. Не меньшее удивление вызывает большое количество приведенных в ней фактов, не подтверждаемых известной нам биографией Радищева. Первым обратил на это внимание сын писателя П. А. Радищев[530]. Действительно, утверждение Пушкина о том, что Радищев служил в собственной канцелярии Екатерины II, сведения о взаимоотношениях писателя с императорами Павлом I и Александром I и еще целый ряд положений противоречат даже тем источникам, которые Пушкин вполне мог иметь под рукой, — например, биографии Радищева, написанной его сыном Н. А. Радищевым и хранящейся в библиотеке П. А. Вяземского.

И это при том, что анализ статьи в целом убеждает нас в очень кропотливой работе Пушкина с печатными источниками[531] и в привлечении материалов, которые были совершенно недоступны рядовому читателю того времени, в том числе замечания Екатерины II на «Путешествие из Петербурга в Москву», труднодоступные мемуары княгини Е. Р. Дашковой, секретные записки императрицы[532].

Как же связать столь тщательный характер работы Пушкина с различными источниками и имеющиеся в статье расхождения с современными сведениями о жизни Радищева?

Ответ, как нам кажется, заключается в том, что пушкинская статья — не только своеобразное обобщение всего того, что было сказано о Радищеве до Пушкина, но и сама по себе является важным и до сих пор не учтенным источником биографии «первого революционера». Произошло это потому, что, пожалуй, не в меньшей степени, чем на письменные источники, Пушкин опирался на устные рассказы о Радищеве, слышанные им от многих его современников, в частности от M. М. Сперанского, братьев Тургеневых (личность Радищева особенно привлекала Н. И. Тургенева). Во время южной ссылки поэт беседовал о Радищеве со старым масоном С. И. Тучковым; после возвращения из Михайловского он встречался в Москве с известным поэтом, бывшим министром юстиции И. И. Дмитриевым; очень вероятно, что личность Радищева не раз становилась темой их бесед. В Петербурге, в последний период своей жизни, поэт любил разговаривать с теткой своей жены, вдовой обер-шенка Н. К. Загряжской, как никто осведомленной в «закулисной» истории России. Наконец, источником сведений Пушкина о Радищеве могли быть и, скорее всего, были беседы с H. М. Карамзиным[533]. В Одессе Пушкин пользовался документами из библиотеки М. С. Воронцова («полу-милорда»), наследовавшего архив своего дяди, А. Р. Воронцова, друга и покровителя автора «Путешествия…»[534].

Пушкинская статья — не просто биография в привычном понимании этого жанра еще и потому, что поэт стремился предельно актуализировать те моменты мировоззрения Радищева, которые оставались злободневными к середине 30-х годов XIX века.

Созданию статьи предшествовала работа Пушкина над циклом публицистических заметок, получившим в академическом собрании редакторское название «‹Путешествие из Москвы в Петербург›» (1833–1835), в котором Пушкин по-новому прочитывает главы радищевского «Путешествия…». Однако личности Радищева уделено в пушкинском цикле не слишком много места, акцент сделан на творчестве «первого революционера». Жизни его посвящена статья «Александр Радищев», и если книга Радищева не вызывает сочувствия у Пушкина, то внешне негативные его отзывы о самом писателе явно содержат нотки восхищения:

Мелкий чиновник, человек безо всякой власти, безо всякой опоры, дерзает вооружиться противу общего порядка, противу самодержавия, противу Екатерины! И заметьте: заговорщик надеется на соединенные силы своих товарищей; член тайного общества, в случае неудачи, или готовится изветом заслужить себе помилование, или, смотря на многочисленность своих соумышленников, полагается на безнаказанность. Но Радищев один. У него нет ни товарищей, ни соумышленников. В случае неуспеха — а какого успеха может он ожидать? — он один отвечает за всё, он один представляется жертвой закона. Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а Путешествие в Москву весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарскою совестливостию (XII, 32–33).

Так же как в образах «бескорыстных тираноубийц» из стихотворения «Кинжал», Пушкин подчеркивает в образе Радищева его «самоотвержение» и «совестливость».

Такой «отрицательный» отзыв любопытен еще и тем, что этот отрывок (процитированный выше) явно или неявно проецируется на судьбу самого Пушкина: то, что пушкинская статья о Радищеве, при всем ее негативном характере, содержит автобиографические реминисценции, давно отмечено исследователями.

Первым обратил на это внимание В. П. Семенников в своей известной работе «Радищев и Пушкин»:

Любопытно отметить, что в словах об отсутствии у Радищева даже «тени народности» Пушкин буквально повторяет ту мысль, которую незадолго до того высказал «Московский телеграф» Н. А. Полевого по поводу «Руслана и Людмилы» Пушкина. Здесь, в рецензии на «Бориса Годунова», говорится: «В „Руслане и Людмиле“ нет и тени народности»[535].

Семенникову принадлежит и другое важное наблюдение об имеющейся параллели между фактами биографии Радищева в изложении Пушкина и судьбой поэта:

Когда-то его ‹Пушкина› самого упрекали в том, в чем позднее он обвинил Радищева. Так, в 1817 г. друг Пушкина А. И. Тургенев, сообщая Жуковскому, что он ежедневно бранит Пушкина за леность и нерадение о собственном его образовании, писал и вот что: «…к этому присоединились и вкус к площадному волокитству, и вольнодумство, также площадное 18-го столетия»[536].

Число таких наблюдений умножил Б. П. Городецкий[537]; обобщая их, В. Э. Вацуро писал:

И у Пушкина начинают возникать аналогии неожиданные и опасные. Судьба Радищева напоминала кое в чем его собственную. Император Павел, возвратив Радищева из ссылки, взял с него слово «не писать ничего противного духу правительства. Радищев сдержал свое слово». Это о себе в 1826 году; требование Николая повторено почти дословно. А еще раньше — о Карамзине, на которого наложена обязанность к всевозможной скромности и умеренности[538].

Автобиографический характер, как уже указывалось в главе, посвященной посланию В. Л. Давыдову, имеет и такое пушкинское положение в статье о Радищеве:

Радищев хотя и вооружается противу материализма, но в нем все еще виден ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого афеизма (XII, 35).

Выражение «чистый афеизм» встречается у Пушкина еще лишь однажды, в письме из Одессы П. А. Вяземскому (1824):

Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пестрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил (XIII, 92).

Выражению «чистый афеизм» суждено было сыграть зловещую роль в пушкинской судьбе: после перлюстрации письма оно, видимо, и стало формальной причиной высылки Пушкина из Одессы[539].

Итак, статья Пушкина — очень пристрастный документ, отражающий размышления поэта как о собственной судьбе, так и об актуальных вопросах своего времени.

* * *

Образ Радищева и радищевская тема присутствуют в творчестве Пушкина начиная с лицейских времен. Сочувственный интерес к «первому революционеру» особенно заметен в тот период, когда Пушкин писал оду «Вольность» (1817), и, безусловно, во время южной ссылки, в период общения Пушкина с кишиневскими декабристами, из которых поэт-декабрист В. Ф. Раевский, совмещавший антикрепостнический пафос с антидворянским, в особенности был близок Радищеву[540].

В «Александре Радищеве» отношение Пушкина к первому революционеру совсем иное, чем в годы южной ссылки; работа над статьей завершает сложную эволюцию мировоззрения поэта. Понятно, что неправильно будет определить отношение Пушкина к Радищеву в 1836 году как простое отрицание.

Как же конкретно изменилась пушкинская позиция и, главное, какие общественно-исторические причины вызвали это изменение? Выяснение данного вопроса и станет целью нашего анализа.

Наиболее полемический характер носит та часть пушкинской статьи, которая описывает последний период жизни Радищева, захватывая конец павловского — начало александровского царствований. Именно в это время суждения Радищева более, чем когда-либо, потеряли свою теоретическую отстраненность и стали живыми факторами русской общественной жизни, совпадая по некоторым пунктам с декларациями самого правительства[541].

Смиренный опытностию и годами, он ‹Радищев› даже переменил образ мыслей, ознаменовавший его бурную и кичливую молодость ‹…› Увлеченный однажды львиным ревом колоссального Мирабо, он уже не хотел сделаться поклонником Робеспьера, этого сентиментального тигра (XII, 34).

Здесь многое вызывает вопросы. И прежде всего — что именно имел в виду Пушкин, утверждая, что в александровское царствование Радищев «переменил свой образ мыслей» (несмотря на то что утверждение это имело несомненную автобиографическую подоплеку)?

Очерчивая границы источников, способных определить подобное отношение Пушкина к Радищеву, в первую очередь хотелось бы упомянуть о сведениях, полученных Пушкиным от человека державинского круга.

Соотнесение имени Радищева с именем Мирабо связано с Державиным, которому современники приписывали следующую эпиграмму на автора «Путешествия…»:

Езда твоя в Москву со истинною сходна, / Некстати лишь смела, дерзка и сумасбродна: / Я слышу на коней ямщик кричит: вирь! вирь! / Знать, русский Мирабо, поехал ты в Сибирь[542].

Державин упоминается и в окончательном тексте статьи («Как иначе объяснить его ‹Радищева› беспечную и странную мысль разослать книгу ко всем знакомым, между прочим к Державину, которого поставил он в затруднительное положение»), и в предварительных набросках к ней («Дмитриев у Державина слышит от Козодавлева о „Путешествии“. Державин доносит о нем Зубову»).

Упоминание о последнем эпизоде свидетельствует о том, что Пушкин был в курсе слухов о неблаговидном якобы поведении Державина в деле Радищева, которые активно муссировались в обществе не только в период самого процесса, но и позже, в начале александровского царствования[543].

Заметим, что в окончательный текст статьи эпизод, связанный с Державиным, не вошел. Думается, что произошло это не оттого, что Пушкин усомнился в его достоверности. Напротив, в архиве Воронцовых, к которому Пушкин имел доступ, поэт мог найти документы, подтверждающие сложный характер поведения Державина[544].

В этой связи крайне важным представляется наблюдение В. А. Западова о том, что наибольшее распространение слухи об участии Державина в деле Радищева получили в 1802–1805 годах, в самый разгар полемики по крестьянскому вопросу, в ходе которой столкнулись позиции всех «персонажей» пушкинской статьи: Державина, бывшего в начале александровского царствования министром юстиции, О. П. Козодавлева, крупного правительственного чиновника, впоследствии министра внутренних дел, государственного канцлера, А. Р. Воронцова и, конечно, Радищева, стоявшего у истоков этой полемики.

В марте 1802 года А. Р. Воронцов, как считают многие исследователи, вместе с Радищевым или, по крайней мере, не без его участия поставил на обсуждение в Государственном совете проект закона, запрещающего продавать крестьян без земли[545].

В «Путешествии…» (гл. «Городня») Радищев подробно описывает положение несчастных крестьян, проданных в рекруты корыстолюбивым помещиком. Сама возможность такого бесчестного торга была обусловлена правом продавать крестьян «на вывоз», то есть без земли (именно так покупал «мертвые души» Чичиков).

Участие Радищева в подготовке правительственных реформ 1801–1802 годов весьма вероятно, причем не только в рамках работы Комиссии по составлению нового Уложения. Сын Радищева Павел Александрович утверждал, что в последние месяцы своей жизни писатель работал над обширным законопроектом, переданным впоследствии В. Н. Каразину[546].

В. Н. Каразин — заметная фигура первых лет александровского царствования[547], поэтому его утверждение, что он «имеет некоторое влияние при дворе и доступ к одной высокой особе»[548], соответствует истине.

Однако у нас нет свидетельств того, что император Александр I получил законопроект Радищева от Каразина или каким-то другим образом. Если, конечно, не считать таким свидетельством пушкинскую статью:

Император Александр, вступив на престол, вспомнил о Радищеве и, извиняя в нем то, что можно было приписать пылкости молодых лет и заблуждениям века, увидал в сочинителе «Путешествия» отвращение от многих злоупотреблений и некоторые благонамеренные виды. Он определил Радищева в комиссию составления законов и приказал ему изложить свои мысли касательно некоторых гражданских постановлений (XII, 34).

Последний год жизни Радищева отмечен усиленным вниманием к нему со стороны императора: Радищев был единственным из всех чиновников комиссии по составлению нового Уложения, вызванным на коронацию в Москву (вместе с графом Завадовским). В течение 1802 года все прочнее делалось служебное положение Радищева, ему повышен оклад (с полутора тысяч до двух, что равняло его с другими членами комиссии), возвращен орден Св. Владимира 4-й степени. Наконец, находясь в стесненном материальном положении, Радищев обращается к императору с просьбой о значительной денежной ссуде. Этот шаг человека, только что возвращенного из ссылки, объясняется обстоятельствами, о которых мы можем только предполагать.

В день смерти Радищева, когда весть о тяжелом состоянии писателя достигла Зимнего дворца, император присылает своего лейб-медика Виллие — факт, на важность которого обратил внимание Ю. М. Лотман. Кроме Радищева в XIX веке подобной чести удостоились еще только два русских писателя — H. М. Карамзин и Пушкин[549].

В работах советских исследователей установлено, что идейная позиция Радищева не изменилась после возвращения писателя к служебной деятельности[550]. Однако определенные стороны его учения сделались полезны правительству в борьбе с дворянской оппозицией. Ибо, обещая дворянству возвращение золотых времен Екатерины, Александр I в то же время серьезно опасался дальнейшего усиления дворянского сословия, поэтому ограничение крепостного права мыслилось им как мера антидворянская. Именно поэтому осторожный Ф. — Ц. Лагарп указывал императору на возможность дворянского недовольства. Один из наиболее радикально настроенных друзей императора, в будущем вошедший в Негласный комитет граф Строганов, отвечал на это:

Оно ‹русское дворянство› составилось из множества людей, приобретших дворянство только службою и не получивших никакого воспитания, которых все мысли направлены к тому, чтобы не постигать ничего выше власти императора; ни право, ни закон, ничто не может породить в них идеи о самом малейшем сопротивлении… Чего не сделано было в прошедшее царствование ‹…› против этих людей, против их личной безопасности? Если когда-нибудь представлялся повод бояться чего-либо, то именно в эту эпоху. Приходило им это на мысль? Напротив, всякая мера, клонившаяся к нарушению прав дворянства, выполнялась с изумительной точностью[551].

Однако Строганов ошибался, не принимая в расчет дворянскую оппозицию новому законопроекту.

Закон о непродаже крестьян без земли не прошел обсуждения в Государственном совете[552].

Впрочем, закон о непродаже крестьян без земли никогда не был принят, хотя его ставили на обсуждение еще много раз — и в александровское царствование, и позже.

Тогда же, в 1802 году, одним из главных противников нового закона стал Г. Р. Державин.

О том, насколько тесно связывал Державин антикрепостнические законы с ущемлением исторических прав дворянства, свидетельствует характеристика, которую он дал автору законопроекта о «вольных хлебопашцах» графу С. П. Румянцеву:

Румянцов выдумал (смею сказать, из подлой трусости угодить государю) средство, каким образом сделать свободными господских крестьян. Он представил свой проект, стакнувшись наперед, смею сказать, с якобинскою шайкой — Чарторыжским, Новосильцевым и пр.[553]

Как министр юстиции, Державин задерживал обсуждение нового законопроекта, что в конце концов стоило ему министерского портфеля.

Парадокс ситуации заключался в том, что Державин осмыслял свое поведение как гражданское (так смотрела на Державина и дворянская оппозиция), а Радищев оказывался в правительственном лагере.

Противостояние Державин — Радищев было осознано современниками, что проявилось, например, в творчестве поэта-радищевца И. П. Пнина, в его оде «Человек» (1805)[554].

Атмосфера начала александровского царствования с ее бурными спорами по крестьянскому вопросу была хорошо известна Пушкину. Одним из главных информантов поэта в этой сфере стал Николай Иванович Тургенев — не просто решительный противник крепостного права, но и сторонник отмены «хамства» сверху, так как декабрист не верил в то, что дворянство согласится добровольно расстаться с «правом» владеть крепостными душами. Такая позиция имела свою отчетливую специфику на фоне позиции, например, П. А. Вяземского и других радикально настроенных дворян, полагавших, что крепостное право — несомненно зло, но необходимо, чтобы помещики сами отказались от владения крепостными, — правительство не имеет права их заставлять[555].

Влияние Н. Тургенева на Пушкина в области освоения творческого наследия Радищева — тема, требующая специального рассмотрения. Давно отмечена тесная духовная связь декабриста с Пушкиным в то время, когда он писал оду «Вольность» (1817), отчетливо ориентированную на одноименную оду Радищева. Несомненно, что и пушкинские строки «Увижу ль, о друзья, народ неугнетенный, / И рабство, падшее по манию царя» («Деревня», 1819) также написаны под воздействием Тургенева.

В начале 1820 года Тургенев принял участие в обсуждении нового проекта закона, запрещающего продавать крестьян без земли. Как и в начале века, законопроект столкнулся с сильной дворянской оппозицией. Теперь ее возглавил адмирал А. С. Шишков, претендовавший на роль не только литературного, но и политического наследника Державина.

Для Шишкова вопрос о праве дворян владеть крепостными лежал исключительно в идеологической плоскости, в его решении адмирал не руководствовался никакими практическими соображениями, так как не пользовался доходами со своих имений[556].

Общение Пушкина с Николаем Тургеневым падает на конец 1810-х годов, когда идейная позиция поэта была иной, чем в тридцатые годы, во время работы над циклом статей «‹Путешествие из Москвы в Петербург›» и очерком «Александр Радищев». Однако и в тридцатые годы Пушкин встречался с человеком, который имел непосредственное отношение к общественной борьбе начала александровского царствования. Мы имеем в виду M. М. Сперанского. Дневниковая запись Пушкина от 25 марта 1834 года свидетельствует о том, что темой их бесед была деятельность комиссии по составлению законов, членом которой являлся Радищев.

1834 год — время работы Пушкина над «‹Путешествием из Москвы в Петербург›», где полемика с Радищевым занимает заметное место. Однако если Сперанский и давал Пушкину какие-либо исторические сведения, то вряд ли он определял пушкинские оценки, так как являлся одним из активнейших проводников правительственной политики по крестьянскому вопросу как в начале века, так и в тридцатые годы. Сперанский, несомненно, сочувствовал Радищеву и был одним из тех, кто способствовал включению его в Комиссию по составлению законов.

Среди тех же, кто определял пушкинское отношение к Радищеву в тридцатые годы, едва ли не главное место занимал H. М. Карамзин, чьи слова: «Il ne faut pas qu’un honnête homme mérite d’être pendu» («Не следует, чтобы честный человек заслуживал повешения». — франц.) стали эпиграфом к статье «Александр Радищев».

Идейное противостояние Карамзина и Радищева подробно освещено в ряде исследовательских работ[557].

Карамзин — активный участник общественной борьбы начала александровского царствования, один из идейных вождей дворянской оппозиции. С начала 1802 года, то есть с того времени, когда в Государственном совете началось обсуждение законопроекта Воронцова о запрещении продавать крестьян без земли, с чем и стали связывать возможность крестьянских волнений, а сторонники реформы были объявлены «якобинской шайкой», журнал «Вестник Европы» Карамзина поместил ряд статей из иностранной жизни в параллель русским событиям.

О том, знал или не знал Пушкин об этих публикациях, можно только предполагать, однако он, несомненно, был знаком с документом, в котором историк явно выразил свое неодобрение правительственным реформам начала 1800-х годов. Мы имеем в виду «Записку о древней и новой России» Карамзина (1811).

Существенное место в «Записке» уделено крестьянскому вопросу, прежде всего активно дебатируемому законопроекту о непродаже крестьян без земли. Причем если автор законопроекта А. Р. Воронцов мотивирует необходимость принятия закона, явно используя аргументы Радищева («сим средством, кажется, упредится постыдный промысел рекрутской продажи, более неудобный и более содрогающий человечество, нежели самая продажа людей без земли»)[558], то Карамзин в «Записке» полемизирует с автором «Путешествия…», настаивая на праве дворян продавать своих крестьян в рекруты, утверждая, что без этого

небогатые владельцы лишились средства сбывать худых крестьян или дворовых людей с пользою для себя и для общества; ленивый, невоздержный исправился бы в строгой школе воинской ‹…› Законодатель должен смотреть на вещи с разных сторон, а не с одной, иначе, пресекая зло, может сделать еще более зла[559].

Пушкин, разбирая главу «Городня» радищевского «Путешествия…», в своих полемических очерках также уделяет специальное внимание вопросу о рекрутах:

Радищев сильно нападает на продажу рекрут и другие злоупотребления. Продажа рекрут была в то время уже запрещена, но производилась еще под рукою ‹…› запрещение сие имело свою невыгодную сторону: богатый крестьянин лишался возможности избавиться рекрутства, а судьба бедняков, коими торговал безжалостный помещик, вряд ли чрез то улучшилась (XI, 261).

Первая редакция главы «Городня» пушкинского ‹«Путешествия из Москвы в Петербург»› писалась, по-видимому, в конце 1833-го или в начале 1834 года, как раз в то время, когда поэт тщетно пытался опубликовать «Записку о древней и новой России» Карамзина[560]. В это время призыв историка «смотреть на вещи с разных сторон» как нельзя более отвечал стремлению Пушкина к исторической объективности.

В тридцатые годы, как никогда ранее, решение крестьянского вопроса тесно связывалось с вопросом о дворянской независимости. Поэт с неодобрением следил за деятельностью разнообразных «тайных» правительственных комитетов, создаваемых в это время[561]. С его точки зрения (исторические корни такой позиции мы попытались проследить), в отношениях между крестьянством и дворянством не должно быть никаких промежуточных звеньев.

Антидворянское решение крестьянского вопроса поэт связывал с именем Радищева, а свои представления о дворянской независимости — с идейной позицией Карамзина.

В политическом сознании Пушкина эти два имени находились в постоянном противопоставлении, увлечение одним всегда означало отрицание другого.

Конец 1810-х — начало 1820-х годов — момент наибольшего увлечения Пушкина политическими идеями Радищева и одновременно период очень сложных и противоречивых взаимоотношений с Карамзиным. С середины 1820-х годов Пушкин стал испытывать все углубляющийся интерес к Карамзину, и вместе с тем осложняется его отношение к Радищеву. При этом если книга Радищева в целом не принимается Пушкиным, то личность «первого революционера», его рыцарский фанатизм и безусловное бескорыстие продолжают восхищать поэта:

…не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным, политического фанатика, заблуждающегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарскою совестливостию (XII, 32–33).

О счастье в личной жизни

(Карамзинский подтекст в стихотворении «Из Пиндемонти», 1836)

В обширной исследовательской литературе о стихотворении «Из Пиндемонти» нигде не указывалось на карамзинский подтекст этого пушкинского стихотворения[562].

Между тем к Карамзину отсылает одно из ключевых его двустиший, которое первоначально, в черновом автографе, звучало так:

Зависеть от царя, зависеть от народа

Равно мне тягостно: бог с ними — я желал…

(III, 1031)

Эти строки имеют в своем подтексте заключительную фразу из «Посвящения императору Александру» Карамзина — «история народа принадлежит Царю»[563] — и острейшую дискуссию, вызванную этой фразой. Связь этих пушкинских строк с высказыванием Карамзина основывается отнюдь не на простом упоминании двух его ключевых «действующих лиц», царя и народа, а на целом комплексе «карамзинских следов» в этом стихотворении, равно как и в других произведениях Пушкина данного периода. Фраза «история принадлежит Царю», осмысляемая Пушкиным на протяжении всей его жизни и трансформированная в стихотворении «Из Пиндемонти» в строки «зависеть от Царя, зависеть от Народа / Не все ли нам равно», стала своеобразным фокусом пушкинского карамзинизма.

Датированное 1815 годом, «Посвящение» открывало публикацию первых восьми томов «Истории Государства Российского», осуществленную Карамзиным в начале февраля 1818 года. Полемические отклики на утверждение Карамзина «история народа принадлежит царю» стали появляться сразу после его обнародования. Одним из первых отозвался декабрист Никита Муравьев и сформулировал ему антитезу: «История принадлежит народам»[564]. Ему вторил другой декабрист, Н. И. Тургенев: «История принадлежит народу — и никому более! Смешно дарить ею царей. Добрые цари никогда не отделяют себя от народа»[565]. Пушкин, хорошо знакомый с обоими, знал об их реакции на утверждение Карамзина. В «‹Автобиографических записках›» (1826) об этом говорится так:

Молодые якобинцы негодовали; несколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутые верным рассказом событий, — казались им верхом варварства и унижения ‹…› Некоторые из людей светских письменно критиковали Кара‹мзина›. Ник‹ита› Муравьев, молодой человек умный и пылкий, разобрал предисловие или введение: предисловие!.. (XII, 306).

Не желая прямо назвать фразу историка, вызвавшую раздражение «молодых якобинцев», Пушкин определяет ее по месту в тексте, «предисловие или введение: предисловие!». Этого достаточно, чтобы понять, что речь идет о фразе «История народа принадлежит царю».

Карамзинская фраза была воспринята декабристами как имеющая исключительно политический смысл. Они видели в ней утверждение превосходства воли «царя» над волей «народа», что противоречило всем приемлемым в либеральной среде социологическим теориям, от теории общественного договора до легитимизма. Такое ее понимание не соответствовало смыслу, вкладываемому Карамзиным. В «Предисловии» к «Истории», которое следовало непосредственно после «Посвящения», он утверждает:

Правители, Законодатели действуют по указаниям Истории и смотрят на ее листы как мореплаватели на чертежи морей[566].

Таким образом, очевидно, что для Карамзина дело правителя — следовать воле истории, как «мореплаватель чертежам морей», а не навязывать ей свою. Датируя свое «Посвящение» 1815 годом, историк возвращает читателя в контекст побед над Наполеоном. Последний в программном стихотворении Карамзина «Освобождение Европы и слава Александра I» (1814), написанном примерно в то же время, что и «Посвящение», изображен как тиран, именно потому, что он навязывал миру свою роковую волю:

Хотел всемирныя державы,

Лишь небо богу уступал[567].

В издании 1818 года фраза «История принадлежит Царю» завершала «Посвящение» и стояла непосредственно перед следующим утверждением, открывающим «Предисловие»:

История в некотором смысле есть священная книга народов, главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего[568].

При последовательном прочтении обе фразы образовывали связный текст.

Определение истории как «священной книги народов» и «скрижали откровений» метафорически уподобляло «книгу истории» — Библии. К похожему осмыслению истории придет Пушкин, о чем ниже. Здесь же отметим, что библейский подтекст «Предисловия» придает всему концепту «История принадлежат Царю» особый смысл, ведь в Библии к числу главнейших обязанностей царя относится следующая:

Когда придешь в Землю, которую Господь, Бог твой, дает тебе, и овладеешь ею и заселишь ее, и скажешь: «Поставлю над собой царя…», то из среды братьев твоих поставь царя, не можешь поставить над собой человека из народа другого. И когда воссядет он на престол, то пусть перепишет он себе Свиток Торы, и пусть постоянно носит с собой и читает ежедневно, чтобы точно осуществить слова ее (Дварим ‹Второзаконие› 17:14).

А поскольку история объявляется Карамзиным «священной книгой народов» и «скрижалью», то именно ее «свиток» царь должен постоянно иметь при себе для ежедневного поучительного чтения, наставляющего на истинный путь и позволяющего избежать роковых ошибок. Итак, утверждая, что «история принадлежит царю», Карамзин имел в виду, что царь, чтобы следовать урокам истории, должен ее хорошо знать. В свете такого понимания фигура Карамзина как придворного историографа, из своих рук передающего императору это священное знание, приобретает не слишком завуалированный профетический подтекст. В «Посвящении» сам Карамзин указывает на это:

В 1811 году, в счастливейшие, незабвенные минуты жизни моей, читал я Вам, Государь, некоторые главы сей Истории… Вы слушали с восхитительным для меня вниманием; сравнивали давно-минувшее с настоящим, и не завидовали славным опасностям Димитрия, ибо предвидели для Себя еще славнейшие[569].

Так историк, передающий Царю «скрижаль откровения», чтобы тот следовал ее наставлениям, становится фигурой, уподобленной библейскому пророку. Это предполагало отношения особой конфиденциальности между Царем и Историком, основанные на том, что Царь всецело доверяет Историку, а Историк никогда не лжет. Именно такие взаимоотношения, исполненные взаимного доверия, установились между императором Александром и историком Карамзиным, в особенности после переезда последнего в Царское Село в 1816 году. Эти взаимоотношения сделались объектом интенсивной рефлексии современников. Главный вопрос, который их волновал, состоял в том, был ли Карамзин действительно честен, отстаивая самодержавие, или он действовал в угоду власти[570].

В 1826 году, когда писались «‹Автобиографические записки›», включавшие в себя воспоминания о Карамзине, Пушкин, имея своей целью защитить Карамзина, все-таки оговаривается, что «несколько отдельных размышлений (Карамзина. — И. Н.) в пользу самодержавия» были «опровергнуты верным рассказом событий» (XII, 306). Смысл этой оговорки в том, что Карамзин правдив в изложении событий даже тогда, когда это противоречит утверждаемым им принципам. При этом Пушкин осторожно указывает на то, что «молодые якобинцы», критикуя Карамзина, были в определенном отношении правы. Осторожность не лишняя, вызванная в том числе и тем, что Пушкин вскоре после публикации первых томов «Истории» сам оказался в числе критиков Карамзина.

На сегодняшний день исследователи согласны в том, что именно Пушкину принадлежит по крайней мере одна из двух знаменитых эпиграмм на Карамзина: «В его Истории изящность, простота…»[571] Другую эпиграмму, написанную по поводу выхода «Истории»: «Решившись хамом стать пред самовластья урной», Л. Н. Лузянина атрибутирует Н. И. Тургеневу[572]. Хорошо известно, что после октября 1818 года дружеские отношения между Пушкиным и Карамзиным пресеклись вследствие ссоры, причины которой не вполне ясны[573]. Сам Пушкин в письме к Вяземскому (10 июля 1826 года) отрицал, что его антикарамзинская эпиграмма (без уточнения, какая именно) была причиной ссоры:

Во-первых, что ты называешь моими эпиграммами противу Карамзина? довольно и одной, написанной мною в такое время, когда Карамзин меня отстранил от себя, глубоко оскорбив и мое честолюбие, и сердечную к нему приверженность. До сих пор не могу об этом хладнокровно вспомнить. Моя эпиграмма остра и ничуть не обидна, а другие, сколько знаю, глупы и бешены: ужели ты мне их приписываешь? (XIII, 286).

Отметим, что в «‹Автобиографических записках›» Пушкин, осознанно или нет, фактически признается в том, что и эпиграмма, и упрек, сделанный им историку, выражают одно и то же обвинение:

Оспоривая его, я сказал: Итак вы рабство предпочитаете свободе. Кара‹мзин› вспыхнул и назвал меня своим клеветником. Я замолчал, уважая самый гнев прекрасной души. Разговор переменился. Скоро Кар‹амзину› стало совестно, и, прощаясь со мною как обыкно‹венно›, упрекал меня, как бы сам извиняясь в своей горячности. Вы сегодня сказали на меня ‹то›, что ни Ших‹матов›, ни Кутузов на меня не говорили (XII, 306).

Достаточно сравнить вопрос Пушкина Карамзину «Вы рабство предпочитаете свободе?» с концовкой эпиграммы «Доказывают нам без всякого пристрастья / Необходимость самовластья / И прелести кнута», — и станет ясно, что из-за эпиграммы и поссорились, поскольку звучала она, вопреки тому, что Пушкин писал Вяземскому, очень обидно.

Приведенный Пушкиным эпизод показывает, что Карамзин гораздо острее реагировал на критику «Истории», исходившую из либерального лагеря (именно ее отразил Пушкин в своем вопросе), чем на доносы консерваторов, таких, например, как попечитель Московского университета П. И. Голенищев-Кутузов (1767–1829) и поэт С. А. Ширинский-Шихматов (1783–1837)[574]. Причина состояла в том, что многие либералы не просто оспаривали его политические взгляды, а усматривали в его позиции желание угодить власти, отказывая историку в «честности».

Фраза Карамзина «История принадлежит Царю» воспринималась либеральной публикой как важное, если не главное, доказательство ангажированности историка. И если Николай Тургенев и Никита Муравьев, связанные близким знакомством с Карамзиным и знавшие о независимом поведении историка по отношению к императору Александру, увидели в ней только заблуждение, то определенная часть общества усмотрела здесь «царедворную подлость», как об этом высказался двоюродный брат Никиты Муравьева, М. И. Муравьев-Апостол[575]. Будущий биограф Карамзина и сотрудник Пушкина в его работе над «Историей Петра» М. П. Погодин выражал такое же мнение, когда следующим образом характеризовал «Посвящение» Карамзина в своем «Дневнике»:

Мне и на Карамзина мочи нет досадно за подносительное письмо государю. Неужели он не мог выдумать с приличием ничего такого, в чем бы не видно было такой грубой, подлой лести? Этого я ему не прощаю. Притом, кроме лести, связано с целым очень дурно[576].

Авторы критических статей об «Истории» прозрачно намекали на то, что Карамзин, как придворный историограф, был не свободен в изложении своих взглядов и выполнял, как сказали бы в наши дни, «государственный заказ»[577].

В отношении Пушкина к «Истории» и к личности Карамзина прослеживается определенная эволюция. Непосредственно после публикации первых томов «Истории», весной 1818 года, в силу личных связей и членства в «Арзамасе» Пушкин оказался в стане друзей и защитников Карамзина и откликнулся на критическую статью Каченовского об «Истории» эпиграммой, включающей в себя цитату из И. И. Дмитриева:

Бессмертною рукой раздавленный зоил,

Позорного клейма ты вновь не заслужил!

Бесчестью твоему нужна ли перемена?

Наш Тацит на тебя захочет ли взглянуть?

Уймись — и прежним ты стихом доволен будь,

Плюгавый выползок из гузна Дефонтена! (II, 61)

Соположение в пушкинской эпиграмме имен Тацита и Вольтера (Дефонтен упомянут здесь как критик Вольтера) представляется мне двойственным[578] в силу того, что репутация Тацита как «грозы царей» (в восприятии Пушкина она была в значительной степени определена стихотворением Карамзина «Тацит») входила в противоречие с репутацией Вольтера. Современники Пушкина обвиняли «фернейского философа» в «ласкательстве» по отношению к царям, Фридриху и Екатерине[579]. О том, что подобный взгляд не был чужд Пушкину, свидетельствуют его «Заметки по русской истории» (1821):

Простительно было фернейскому философу превозносить добродетели Тартюфа в юпке и в короне, он не знал, он не мог знать истинны, но подлость русских писателей для меня непонятна (XI, 17).

По предположению Томашевского, под «русскими писателями», чья «подлость» ему «не понятна», Пушкин имеет в виду Карамзина, автора «Исторического похвального слова Екатерине Второй» (1802)[580].

Эпиграмма на Каченовского была написана в первой половине 1818 года, и в ее двойственности проявляется еще не вполне выраженное, но уже осознанное движение Пушкина в сторону от Карамзина, определенное общением с теми, кто Карамзина критиковал: сначала с Н. И. Тургеневым, а затем, во второй половине 1818 года, с П. А. Катениным. Последний относился к Карамзину много хуже, чем Николай Тургенев, и был центром антикарамзинского кружка, куда стал ходить и Пушкин во второй половине 1818 года. Скорее всего, именно это знакомство, вкупе со значительно более скандальными связями Пушкина с членами оргиастического общества «Зеленая лампа» (именно им Вацуро приписывает пародийное переложение «Истории» слогом Тита Ливия)[581], а также стихотворение «Ноэль», направленное против личного друга Карамзина, императора Александра, — все эти обстоятельства, пришедшиеся на вторую половину 1818 года, и привели к тому, что Карамзин «оттолкнул» от себя Пушкина. Эпиграмма «В его Истории изящность, простота…», вероятно, только закрепила этот разрыв. Личные отношения между Пушкиным и Карамзиным после нее стали невозможны, что не помешало Карамзину вступиться за Пушкина весной 1820 года.

Новый этап в осмыслении фразы Карамзина «История народа принадлежит царю» приходится на 1825 год, когда Пушкин работает над трагедией «Борис Годунов» (начата в декабре 1824 года, закончена в ноябре 1825 года). Именно тогда в письме Н. И. Гнедичу Пушкин перефразирует ее, ставшую к этому времени знаменитой, следующим образом: «История народа принадлежит Поэту» (письмо Гнедичу 23 февраля 1825 года. — XIII, 145). Несмотря на то что основную событийную канву «Годунова» Пушкин взял из десятого тома Карамзина, незадолго до того вышедшего из печати, в своем понимании того, «кому принадлежит история», Пушкин на тот момент отстоял от Карамзина очень далеко — пожалуй, еще дальше, чем это имело место в 1818 году, когда вышли первые тома «Истории». И это при том, что именно к девятому и десятому томам «Истории», посвященным правлению Ивана Грозного и описанию Смутного времени, более всего можно было бы отнести слова Пушкина про «верный рассказ событий», который опровергает «несколько соображений в пользу самодержавия». Потрясение, которое испытало русское общество от прочтения этих томов, заслонило или, во всяком случае, намного усложнило впечатление от первых восьми томов. Общество, возбужденное карамзинским описанием ужасов царства кровавого тирана Ивана Грозного, гудело — либеральная его часть от восторга, консервативная — от негодования. Народ в обоих томах «Истории» — активное действующее лицо, его реакции — это выражение нравственного императива и Высшего суда[582]. И можно было не сомневаться, что, по мысли Карамзина, история в описанную эпоху принадлежит именно «народу», а не злодею Грозному и не детоубийце Годунову, в том смысле, что именно воля народа и его нравственный суд выражали волю Провидения.

В «Борисе Годунове» коллизия «царь — народ» также очень важна, а проблема того, кому «принадлежит» история в карамзинском смысле, — одна из основных. Народ в трагедии, так же как в «Истории» Карамзина, выступает как коллективное действующее лицо, а царь Борис, Самозванец и бояре легко манипулируют его мнением. Можно сказать, что в редакции трагедии 1825 года народ изображен легковерным и равнодушным, нравственный императив ему чужд. Заканчивается эта редакция тем, что народ, не ужаснувшись смерти детей Бориса, провозглашает здравицу Самозванцу: «Да здравствует царь Димитрий Иванович!» Только в 1831 году появляется дидактический и всем нам известный вариант окончания трагедии: «Народ безмолвствует» — «Народ в ужасе молчит»[583]. Можно, таким образом, определенно утверждать, что на вопрос, принадлежит ли история народу, в 1825 году Пушкин дает отрицательный ответ. И это совершенно естественно, поскольку незадолго до начала работы над «Годуновым» в стихотворении «Свободы сеятель пустынный» (декабрь 1823 года) Пушкин заключил:

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич,

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследье их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич (II, 302).

Личные отношения поэта и историка в 1825 году были по-прежнему сложны; Пушкин отказывается от творческих советов Карамзина и отходит от событийной канвы десятого тома во многих деталях пьесы. Главное же, в чем Пушкин не сходился тогда с Карамзиным, — это в оценке роли народа. Разница подходов особенно сильно проявилась в описании избрания Бориса на царство: у Карамзина оно исполнено высочайшего пафоса, определенного активным переживанием народа. У Пушкина народ пассивен и равнодушен, и эта сцена в трагедии Пушкина едва ли не пародия аналогичной сцены в «Истории» Карамзина[584].

При всех различиях в позициях Пушкина и Карамзина, поэт и историк сближались в главном: в убеждении, что «история принадлежит» тому, кто в данную эпоху своими словами и поступками выражает Высшую волю и Высший суд. Именно в этом смысле для Пушкина, преодолевавшего в 1825 году религиозный скептицизм предыдущих лет, выразителем такой Воли являлся Поэт. Основанием для этого стало усвоенное Пушкиным из Библии представление о том, что Высшая Воля открывается не «народу» или «царю», а пророку через откровение (в случае Давида и Соломона цари сами были пророками и поэтами). Во время работы Пушкина над «Борисом Годуновым» Библия становится для Пушкина одной из самых насущных книг. «Библия для христианина то же, что история для народа. Этой фразой (наоборот) начиналось прежде предисловие Ист‹ории› Кар‹амзина›. При мне он ее и переменил» (XIII, 127), — писал Пушкин брату Льву в конце 1824 года, в самый разгар работы над «Годуновым». Здесь имеется в виду уже приведенная нами выше фраза из «Предисловия» к «Истории». Есть сведения, что Пушкин действительно присутствовал при его чтении в феврале 1818 года[585].

Таким образом, в пушкинском письме Гнедичу слово «поэт» синонимично слову «пророк» (при всей условности такого соотнесения), и сама сентенция «История принадлежит Поэту» обращена к Гнедичу не случайно. Последний уподоблялся Пушкиным пророку Моисею в стихотворении «С Гомером долго ты беседовал один» (1832)[586]. Интересно, что труд Гнедича по переводу на русский язык «Илиады» и исторические труды Карамзина Пушкин оценивает сходным образом — как подвиг:

…с чувством глубоким уважения и благодарности взираем на поэта, посвятившего гордо лучшие годы жизни исключительному труду, бескорыстным вдохновениям, и совершению единого, высокого подвига (XI, 88).

И очень похоже пишет о Карамзине:

…зато почти никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов, и посвятившему целых 12 лет жизни безмолвным и неутомимым трудам. ‹…› Повторяю, что Ист‹ория› Гос‹ударства› Российского есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека (XII, 305–306).

Определяя труды своих современников как подвиги, Пушкин прежде всего имеет в виду огромность усилий и высочайшую степень самоотвержения, которую каждый из них при этом проявил, однако по отношению к Карамзину Пушкин не довольствуется определением его труда как подвига, а называет совершенное историком «подвигом честного человека».

За словосочетанием «подвиг честного человека» в творческом сознании Пушкина было закреплено некоторое устойчивое значение, о чем свидетельствует то, что Пушкин употребляет его дважды, во второй раз — по отношению к Р. Саути в статье «Последний из свойственников Иоанны д’Арк» (1836):

Поэма лауреата не стоит конечно поэмы Вольтера в отношении силы вымысла, но творение Соуте есть подвиг честного человека и плод благородного восторга (XII, 155).

А. А. Долинин объясняет эту оценку Пушкина следующим образом:

«Подлым» французам Пушкин нередко противопоставляет «благородных» англичан — великого Мильтона ‹…› Вальтера Скотта, ‹…› P. Саути, чью антивольтерьянскую поэму о Жанне д’Арк он назвал «плодом благородного восторга» и, повторив свою оценку «Истории государства Российского» Карамзина, «подвигом честного человека»[587].

Принимая это объяснение, мы бы хотели внести в него некоторое уточнение. В статье «Последний из свойственников» Пушкин, действительно противопоставляя Саути Вольтеру, объясняет это тем, что вдохновение английского поэта имело «девственный ‹…› (еще не купленный) характер». Таким образом, быть «честным человеком» для писателя — означало, по Пушкину, быть «не купленным», то есть независимым в своих суждениях. Для Пушкина, всего лишь за несколько лет до этого указывавшего на «подлость» Карамзина, признание за ним «честности» знаменовало полное изменение отношения к историку и его «Истории».

Важно отметить, что тезис о том, что Карамзин был «честен», стал программным для его друзей, когда пришло время отстаивать посмертную репутацию историка[588]. При этом нужно принять во внимание, что в 1826 году, когда Пушкин писал свои «Воспоминания» о Карамзине, отношение либеральной публики к «Истории» Карамзина продолжало оставаться очень сложным. Даже публикация последних двух томов не исключила самых резких оценок творческого наследия историка:

Не о косе времени надо спорить, а о благодарности, которою все русские якобы обязаны Карамзину; вопрос за что? История его подлая и педантическая, а все прочие его сочинения жалкое детство…[589]

Это мнение человека либерального круга, каким был П. А. Катенин, относящееся к 1828 году, в известной степени определялось реакцией официозной литературы на смерть историка. В многочисленных некрологах давался портрет Карамзина-царедворца или, в лучшем случае, друга императора Александра[590]. Доминировал здесь мотив личной преданности Карамзина Александру I и упоминалось «истинное великодушие» к историку. Вацуро назвал это «канонизацией» Карамзина[591].

Об особых отношениях между историком и императором говорилось и в «Манифесте», адресованном умирающему Карамзину от имени Николая. Манифест был написан Жуковским и содержал фразу, ставшую очередной рефлексией на тему «история — народ — царь»:

Русский народ достоин знать свою историю… История, Вами написанная, достойна русского народа![592]

Возможно, современники просто не решились противоречить императорскому Манифесту и отраженному в нем взгляду на Карамзина.

Именно поэтому в год смерти Карамзина у его близких друзей возникла необходимость, в противовес официозной канонизации его облика, описать историка как независимую личность, как человека, говорящего императору Александру в лицо горькую правду[593].

О независимом поведении Карамзина по отношению к власти было хорошо известно и Пушкину, о чем свидетельствует оставшийся неопубликованным эпизод из «Воспоминаний»:

Однажды, отправляясь в Павловск и надевая свою ленту, он посмотрел на меня наискось и не мог удержаться от смеха. Я прыснул, и мы оба расхохотались… (XII, 307).

Это знание, тем не менее, не мешало Пушкину критиковать историка и писать на него эпиграммы. Очевидно, что в 1826 году ситуация изменилась, и поведение Карамзина превратилось для Пушкина из объекта инвектив в образец писательского служения, в «подвиг честного человека». Эту перемену невозможно объяснить исключительно обстоятельствами, открывающими новое царствование, и смертью историка. Об этом свидетельствует, например, то, что Пушкин, сразу после смерти Карамзина сокрушаясь о том, что никто из близких Карамзина не оставил достойных его воспоминаний, сам не торопился публиковать то немногое, что о нем написал и что все-таки отличалось от официозных панегириков. Публичное возвратное движение Пушкина к Карамзину началось лишь спустя три года с публикации в «Северных цветах на 1828 год», включающей утверждение, что Карамзин «честен».

Почему это произошло именно тогда, в 1829 году, а не раньше? Возможно, Пушкин опубликовал свои «Воспоминания» о Карамзине в тот момент, когда в его собственный адрес стали звучать упреки читающей публики в сервилизме[594], так же (если не более) горько и часто, как они звучали в адрес Карамзина. Так, подчеркнуто автобиографически звучит следующий пассаж из воспоминаний о Карамзине:

Многие забывали, что Карамзин печатал свою Историю в России, в государстве самодержавном; что государь, освободив его от цензуры, сим знаком доверенности налагал на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности. Повторяю, что История Государства Российского есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека. (Извлечено из неизданных записок.) (XI, 57).

В 1829 году, когда эти строки были опубликованы, все приведенное выше можно было отнести не только к Карамзину, но и к самому Пушкину. Ведь незадолго до написания этих строк император освободил от цензуры его самого, после чего он сам стал, к огорчению и разочарованию современников, придерживаться несвойственной ему «скромности и умеренности» в политических оценках. При этом в сознании читателей продолжала укрепляться параллель «Пушкин — Карамзин», возникшая после знаменитой встречи Пушкина и императора, в результате которой Николай принял на себя обязанности цензора, то есть первого читателя всего того, что Пушкин напишет. Современники почувствовали это сходство еще до того, как сам Пушкин стал его педалировать. Показательно, например, что Катенин в стихотворении «Старая быль», направленном против Пушкина, задевал и Карамзина[595]. Соответственно, Пушкин, оправдываясь и представляя себя не льстецом и придворным поэтом, а «Б-м избранным певцом», примеривает к себе роль, которую играл при императоре Александре Карамзин. Стихотворение «Друзьям» («Нет, я не льстец, когда царю / Хвалу свободную слагаю») в обществе распространялось одновременно с публикацией «Отрывков из писем, мыслей и замечаний», содержавших цитированные выше воспоминания о Карамзине. Отметим, что эпиграф к этому стихотворению Пушкина отсылает к строке из 138 псалма: «Еще нет слова на языке моем» — в том виде, который придал этой строке Карамзин, поставив ее эпиграфом к «Записке о древней и новой России»: «Несть лести в языце моем» (церковнославянский вариант: «Яко несть льсти в языце моем: се, Господи, Ты познал еси» (Псал. 138).

Притом что Пушкин, скорее всего, не был знаком с текстом «Записки», отмеченное пересечение может свидетельствовать о том, что какое-то общее представление о критическом характере этого документа, адресованного императору Александру, у него было. Конечно, соотнесенность пушкинского стихотворения с карамзинским эпиграфом могла быть открыта только самому тесному кругу их общих друзей. Это, прежде всего, Жуковский и Вяземский.

Несомненно, что главной причиной переоценки Карамзина был неожиданный личный опыт Пушкина, когда он в одночасье из ссыльного поэта стал собеседником императора и, как казалось Пушкину, поэтом у трона, то есть пророком. Поэтому журнальная публикация пушкинского стихотворения «Пророк» датирована 8 сентября. Именно в этот день, как хорошо было известно современникам, состоялась встреча Пушкина с императором Николаем. И хотя власть тогда только присматривалась к поэту и примерялась к тому, как использовать его талант, Пушкину казалось, что его роль как пророка уже определилась и что в своих взаимоотношениях с новым императором он может стать тем, кем был по отношению к императору Александру Карамзин.

В 1831 году, став государственным историографом, то есть официально получив должность, которую до него занимал Карамзин, Пушкин, казалось бы, окончательно утвердился в его роли. Это впечатление было оправдано важностью порученного ему императором труда — написать историю Петра, а также тем, что Пушкину, как до него Карамзину, были открыты все архивы. В этом же году, чтобы закрепить союз между императором и поэтом, был разрешен без переделок «Борис Годунов», вышедший в свет с посвящением «незабвенной для Россиян памяти Карамзина».

Хрупкий союз был нарушен именно тогда, когда Пушкин решил, что ему позволено то, что было позволено Карамзину, а именно оказывать влияние на императора, а не быть «полезным» орудием последнего. Конфликт произошел, когда Пушкин попытался дать новую оценку важнейшего в политической мифологии империи лица — Петра Великого. Выражением этого нового для официальной литературы взгляда на основателя Петербурга стала поэма «Медный всадник», не пропущенная в печать царственным цензором. Важно отметить, что император Николай, поняв и не приняв инновации Пушкина в осмыслении образа Петра, справедливо почувствовал здесь профетические претензии автора. Чтобы в дальнейшем пресечь их, император сделал поэта камер-юнкером. Этот жест имел своим фоном реакцию императора Александра на представление ему «Записки о Древней и Новой России», за которую Карамзин получил анненскую ленту[596]. Можно определенно утверждать, что, поступая совершенно иначе по отношению к Пушкину, император Николай не просто отказывал Пушкину в одобрении, но и сводил на нет усилия поэта стать «вторым Карамзиным».

Одновременно император сложил с себя обязанности цензора и первого читателя Пушкина и «разрешил» произведениям поэта проходить обычную цензуру. Таким образом, прямой диалог между Пушкиным и императором стал невозможен.

События 1834–1835 годов, включавшие в себя жандармскую перлюстрацию писем Пушкина к жене и просьбу об отставке, едва не подвели черту под личными отношениями поэта с императором, в котором Пушкин видел с тех пор «больше прапорщика, чем Петра Великого» (XII, 330). Однако полного разрыва все-таки не произошло. И царь продолжал поддерживать поэта тогда, когда считал, что тот действует в интересах власти, как это имело место при публикации «Истории пугачевского бунта»[597].

После «камер-юнкерства» в жизни Пушкина начинается новая эпоха, когда он пытается вести жизнь частного человека, а не пророка и певца у трона. Практически это подразумевало необходимость зарабатывать на жизнь литературным трудом, чему мешали цензурные трудности, опосредованные недоброжелательным отношением к нему министра просвещения Уварова. Сложности в этих отношениях, вполне приязненных до публикации «Истории Пугачева», начались именно тогда, когда Уваров стал видеть в Пушкине конкурента на идеологическом поле и во влиянии на императора. Вмешательство последнего в цензурное прохождение «Истории Пугачева» Уваров оценил как покушение на собственные права и, не имея возможности спорить с императором, мстил Пушкину[598].

В январе 1836 года Пушкин получает разрешение издавать ежеквартальник «Современник», который, как надеется поэт, откроет ему путь к финансовой независимости и станет местом публикации писателей его круга. Между тем незадолго до этого Пушкин поместил в журнале «Московский наблюдатель» стихотворение «На выздоровление Лукулла», которое представляло собой злую сатиру на Уварова. Разгоревшийся скандал привел Пушкина к необходимости объясняться с Бенкендорфом, который выразил ему неудовольствие императора. Все висело на волоске. И в этот момент Жуковский сообщил Пушкину и узкому кругу друзей о том, что «Записка о Древней и Новой России» Карамзина появилась из небытия[599].

Обстоятельства, при которых она нашлась, до сих пор не ясны, но произошло это очень вовремя, и у Пушкина сразу возникла идея обнародовать ее в новом журнале, хотя Жуковский и Вяземский, знакомые с содержанием «Записки», считали, что вероятность такой публикации весьма невысока[600]. Тем не менее они сделали всё для ее осуществления. Для этого прежде всего они получили разрешение на публикацию от вдовы историка, Е. А. Карамзиной, послав ей рукопись на прочтение. Именно из ее рук в марте 1836 года сокровенный труд Карамзина попадает к Пушкину.

Представляется, что Пушкин решил с помощью этого документа дать обществу пример доверительных отношений, которые могут существовать между писателем и властью. Для этого, не вполне надеясь даже на частичную публикацию «Записки», поэт торопится обнародовать историю ее представления. С этой целью в свою статью «Российская академия», написанную на основе официального протокола заседания Российской академии от 18 января 1836 года[601], Пушкин вставляет отсутствующий в протоколе сюжет:

Карамзин написал свои мысли о древней и новой России, со всею искренностию прекрасной души, со всею смелостию убеждения сильного и глубокого. Государь прочел эти красноречивые страницы… прочел, и остался попрежнему милостив и благосклонен к прямодушному своему подданному. Когда-нибудь потомство оценит и величие государя и благородство патриота… (XII, 45).

Поскольку никакой отрывок из «Записки» не цитировался, очевидно, что Пушкин упомянул о ней только для того, чтобы иметь возможность привести пример великодушия императора Александра, принявшего от своего историографа нелицеприятную правду. Предполагалось, что осведомленные читатели статьи знали, насколько эта правда была горька. Рассказывая об этом, Пушкин надеялся на то, что вновь заработает спасительная параллель Пушкин — Карамзин, и для того, чтобы это наверняка произошло, начинает статью с упоминания о другом заседании Российской академии, имевшем место в 1818 году, на котором в действительные члены был выбран Карамзин. Необходимо отметить, что на заседании 1836 года в академики был избран сам Пушкин. Оба заседания были посвящены разным изданиям Академического словаря. Чтобы подчеркнуть это сходство, Пушкин обильно цитирует речь Карамзина, произнесенную на заседании 1818 года, формально посвященную изданию Академического словаря.

Стоит отметить, что эта речь Карамзина уже была объектом творческой рефлексии Пушкина. Как убедительно показала С. В. Березкина, пушкинская эпиграмма «От многоречия отрекшись добровольно…» (1825?) и была реакцией на эту знаменитую речь[602]:

От многоречия отрекшись добровольно,

В собраньи полном слов не вижу пользы я;

Для счастия души, поверьте мне, друзья,

Иль слишком мало всех, иль одного довольно.

Пушкинское выражение «в собраньи полном слов» исследовательница, совершенно справедливо на наш взгляд, интерпретирует как характеризующее лексикографический словарь. Написанная примерно за десять лет до «Из Пиндемонти», эта эпиграмма уже содержит характерную для этого стихотворения иронию по отношению к «словам» и убеждение в том, что не в них, не в «словах», содержится «счастье».

Соотнесенность эпиграммы, написанной не позднее 1825 года, с речью Карамзина, произнесенной в 1818 году, и возвращение к осмыслению этой речи в 1836 году — свидетельства того, что она оставалась источником творческой рефлексии Пушкина на протяжении всего последнего десятилетия его жизни. Этот интерес определялся тем, что здесь Карамзин говорил не только об очередном издании академического словаря, но и сформулировал — ни больше ни меньше — свое представление о том, каким должно быть счастье для «писателей… не всегда ласкаемых славою». По мысли историка, это — «сильная мысль, истина, красота образа, выразительное слово», то есть творчество. «Мысль, истина, и красота образа» заменяют писателю, заканчивает свою мысль Карамзин, «всякое иное земное счастие»[603].

Конечно, представление о том, что для писателя радость творчества — это и есть счастье, опосредовано для Пушкина не только Карамзиным. Но именно Карамзин в своей «Речи» обрисовал путь, который ведет к этому счастью. Таким путем «великого поэта, для великого оратора или великого живописца природы», по мнению историка, является уединенность или, точнее говоря, отъединенность от мира:

Удаленный от света и — сказал мне, в юности моей, старец Виланд — не имея ни читателей, ни слушателей, в дикой пустыне, среди необитаемого острова, я в восторге беседовал бы с уединенною музою, неутомимо исправляя стихи мои, хотя бы и неизвестные миру[604].

И от такого понимания «счастья» для «великого поэта» всего один шаг до концепции «счастья», выраженной Пушкиным в стихотворении «Из Пиндемонти»:

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

— Вот счастье! вот права…

В числе многочисленных параллелей Пушкин — Карамзин, возвращающих осведомленного читателя в 1818 год, в статье «Российская академия» приводится и цитата из «Посвящения» к «Истории». Того самого, которое своей фразой «История народа принадлежит царю» вызвала резкую реакцию современников. Пушкин приводит оттуда значимое для него место о «внимании», которое император оказывал историографу: «Вы слушали, — пишет историограф в своем посвящении государю, — с восхитительным для меня вниманием; сравнивали давно-минувшее с настоящим»[605].

В сравнении «минувшего с настоящим» — 1818 года, когда вышли первые тома «Истории» Карамзина, с 1836 годом, когда писалась «Российская академия», — заключается важнейший подтекст статьи. И это сравнение не в пользу Пушкина. К моменту написания статьи (апрель 1836 года) от надежд Пушкина стать вторым Карамзиным не осталось и следа. Об этом свидетельствовали, с одной стороны, цензурные сложности с прохождением второй книги «Современника», говорящие о недоверии и жестком контроле со стороны власти, и, с другой стороны, коммерческий неуспех главных начинаний Пушкина этого времени — «Истории Пугачевского бунта» и первого тома «Современника». Последнее означало, что, не обретя независимость от «царя», Пушкин попал в зависимость от «народа», если под народом понимать читающую публику.

Несмотря на это, статья «Российская академия» — замечательное свидетельство идейной и биографической близости Пушкина к Карамзину. В момент, когда отношения поэта с властью портятся и Пушкин теряет свою роль «поэта у трона», Карамзин продолжает оставаться для него идеалом поведения «частного человека» («частного и честного»), по выражению В. Э. Вацуро.

Одновременно со статьей «Российская академия» Пушкин работал над статьей «Александр Радищев». В творческом сознании поэта Радищев и Карамзин составляли своего рода контрастную пару. Отношение к каждому менялось на протяжении жизни поэта, и положительное отношению к одному предполагало отрицательное отношение к другому. Так, годы обострения отношений с Карамзиным и написания эпиграммы на него ознаменованы повышенным интересом Пушкина к творчеству и личности Радищева. Тогда же, когда Карамзин стал определять жизненное и творческое кредо Пушкина, тот свое отношение к Радищеву пересмотрел.

В статье «Александр Радищев» Радищеву достается от Пушкина за «невежественное презрение ко всему прошедшему; слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне; частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему».

Осуждение Пушкина вызывает не только мировоззрение Радищева, но сама публикация «Путешествия из Петербурга в Москву» как поступок, сделавшая это мировоззрение достоянием широкой публики и ставшая вызовом «общему порядку»:

Он написал свое Путешествие из Петербурга в Москву, сатирическое воззвание к возмущению, напечатал в домашней типографии и спокойно пустил его в продажу. ‹…› Мелкий чиновник, человек безо всякой власти, безо всякой опоры, дерзает вооружиться противу общего порядка, противу самодержавия, противу Екатерины!

Карамзин явно стоит за этим осуждением, поэтому статья и открывается словами историка о том, что «порядочный человек не должен подвергать себя опасности быть повешенным» («Il ne faut pas qu’un honnête homme mérite d’être pendu. Слова Карамзина в 1819 году». — XII, 30). Пушкину, конечно, было известно мнение Карамзина о том, что менять «общий порядок», сложившийся в обществе, бессмысленно и наивно и что это не путь к «счастью»:

Либералисты! Чего вы хотите? Счастья людей? Но есть ли счастие там, где есть смерть, болезни, пороки, страсти? Основание гражданских обществ неизменно: можете низ поставить наверху, но будет всегда низ и верх, воля и неволя, богатство и бедность, удовольствие и страдание. Для существа нравственного нет блага без свободы; но эту свободу дает не Государь, не Парламент, а каждый из нас самому себе, с помощью Божиею. Свободу мы должны завоевать в своем сердце миром совести и доверенностию к провидению![606]

Эти слова Карамзина (буквально Пушкину, скорее всего, не известные) очень близки к концепции «истинного счастья», выраженной в стихотворении «Из Пиндемонти».

Пушкин отдельно порицает Радищева за его борьбу с цензурой и за попытку ее обмануть:

Он ‹Радищев› злится на ценсуру; не лучше ли было потолковать о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы с одной стороны сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар божий, не была рабой и жертвою бессмысленной и своенравной управы; а с другой — чтоб писатель не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой или преступной? (XII, 36).

Карамзин, как известно, противником цензуры не был. Среди современников был известен его «парадокс» о том, что «если бы у нас была бы свобода книгопечатания, то он с женой и детьми уехал бы в Константинополь». Известно также, что интерес историка был опосредован «Письмом о цензуре» аббата Гальяни[607]. Утверждение аббата, что искусство писателя состоит в том, чтобы сказать «всё» и не попасть в Бастилию, было особенно близко Карамзину, который верил в спасительную силу цензуры от дураков и возмутителей общественного порядка[608]. При этом сам Карамзин как никто из современников умел сказать «всё» и при этом в «Бастилию» не попасть[609]. Пушкину и в этом отношении до Карамзина было очень далеко.

Вызывает удивление то обстоятельство, что, притом что статья «Александр Радищев» исполнена строгой критики автора «Путешествия», опосредованной Карамзиным, она вместе с тем содержит пушкинскую оценку Радищева, которая парадоксально сближает обоих писателей:

Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а Путешествие в Москву весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарскою совестливостию (XII, 32–33).

Представляется, что «рыцарская совестливость» Радищева вполне сродни «подвигу честного человека» Карамзина и оба писателя, каждый по-своему, реализуют близкий Пушкину тип писательского поведения, основанного на независимости от власти и читательской публики, залогом которой является писательская «честность».

В настоящее время общепризнано, что очень многие оценки, которые Пушкин относил к Радищеву в своей одноименной статье, имели автобиографический характер[610]. Получается, таким образом, что бедный, гонимый и неразумный Радищев воспринимался Пушкиным как не менее близкий персонаж, чем «мудрец» Карамзин (Ксенофонт Полевой вспоминал, что «Пушкин находил ‹Карамзина› безусловно мудрым и совершенным»[611]).

Стихотворение «Из Пиндемонти», написанное в самый разгар цензурных трудностей Пушкина, отражает, в числе прочего, усталость, наступившую после борьбы с цензурой за первые тома «Современника»:

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Вместе с тем цитированные выше строки характеризуют недостижимый для Пушкина и доступный одному Карамзину идеал. Именно тем обстоятельством, что Карамзин олицетворял для Пушкина и писателей его круга идеал писательского счастья, и определяется, на наш взгляд, глубина карамзинского подтекста стихотворения. Карамзин был воплощением идеала счастья для Пушкина и его ближайших друзей, А. И. Тургенева, П. А. Вяземского и В. А. Жуковского, потому что он не только манифестировал этот идеал (кто только его не манифестировал!), но единственный из русских писателей его воплотил. «Мне кажется, что одному Карамзину дано жить жизнью души, ума и сердца. Мы все поем вполголоса и живем не полною жизнью; оттого и не можем быть вполне довольны собою», — писал Александр Тургенев Вяземскому. Вяземский соглашался: «Карамзин… создал себе мир светлый и стройный посреди хаоса тьмы и неустройства»[612]. Эту же мысль выразил Жуковский:

«Я благодарен ему (Карамзину. — И. Н.) за счастие особенного рода: за счастие знать и (что еще более) чувствовать настоящую ему цену. Это, более нежели что-нибудь, дружит меня с самим собою. И можно сказать, что у меня в душе есть особенное хорошее свойство, которое называется Карамзиным: тут соединено все что есть во мне доброго и лучшего»[613]; «Карамзин — в этом имени было и будет все, что есть для сердца высокого, милого, добродетельного. Воспоминание об нем есть религия. Такие потери могут делать равнодушным только к житейскому счастию, а не к жизни. Кроме счастия есть в жизни должность»[614].

Гоголь, написавший о Карамзине в «Выбранных местах», оставил портрет писателя, как будто бы составленный из концептов пушкинского стихотворения «Из Пиндемонти»:

Карамзин первый показал, что писатель может быть у нас независим и почтен всеми равно, как именитейший гражданин в государстве. Он первый возвестил торжественно, что писателя не может стеснить цензура, и если уже он исполнился чистейшим желанием блага в такой мере, что желанье это, занявши всю его душу, стало его плотью и пищей, тогда никакая цензура для него не строга, и ему везде просторно ‹…› Имей такую чистую, такую благоустроенную душу, какую имел Карамзин, и тогда возвещай свою правду: всё тебя выслушает, начиная от царя до последнего нищего в государстве. И выслушает с такою любовью, с какой не выслушивается ни в какой земле ни парламентский защитник прав, ни лучший нынешний проповедник…[615]

Независимость «от царя» и от «народа», понимаемого как читательская публика, составляли программу творческого поведения Карамзина, утверждаемую им в кругу близких друзей. Историк выражал ее в письмах к старейшему из друзей, И. И. Дмитриеву. Так, о своей независимости от читателя Карамзин писал:

Знаю, что и как пишу: в своем тихом восторге не думаю ни о современниках, ни о потомстве; я независим и наслаждаюсь только своим трудом, любовию к отечеству и человечеству. Пусть никто не будет читать моей Истории: она есть, и довольно для меня[616].

К этому можно добавить наблюдение Долинина о том, что концепция личной независимости, отраженная в «Из Пиндемонти», перекликается с максимой Саути «чтить самого себя», переведенной Пушкиным из «Гимна Пенатам» Саути[617]. Формула «подвиг честного человека», отнесенная впервые к Карамзину, актуализируется в статье «Последний из свойственников Иоанны д’Арк», написанной спустя несколько месяцев после стихотворения, не позднее января 1837 года. И это обстоятельство еще более проясняет, почему Карамзин и Саути оказываются в одном ряду «подвижников», а их произведения называются Пушкиным «подвигом честного человека», что в контексте 1836 года понимается поэтом как выражение двойной независимости, от «царя» и от «народа»:

Никому

Отчета не давать, Себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

Очень может быть, что карамзинский подтекст стихотворения определялся еще и тем, что оно создавалось в десятую годовщину со дня смерти Карамзина, «по странному сближению» почти совпавшую с днем рождения Пушкина. Беловой автограф стихотворения, датированный 5 июля 1836 года, свидетельствует о том, что начато стихотворение было вскоре после дня памяти Карамзина — 29 мая, и дня рождения Пушкина — 26 мая.

Вместе с тем, как представляется, в момент работы над стихотворением поэт сознательно не ставил перед собой задачи воссоздать идеал жизненного счастья, воплощенный именно Карамзиным. Этому идеалу Пушкин хотел придать вид обобщенный и лишенный автобиографических аллюзий. Поэтому, как нам представляется, Пушкин и «приписывает» свое стихотворение то Мюссе (III, 1032), то Пиндемонти. Но это были тщетные усилия. Размышления о том, что такое счастье для писателя, неизменно приводили Пушкина к идеалу жизни, воплощенному Карамзиным. Пытаясь ослабить эту соотнесенность, Пушкин изменяет строки «Зависеть от царя, зависеть от народа / Равно мне тягостно», слишком явно отсылающие к Карамзину, и придает им более нейтральное звучание: «Зависеть от властей, зависеть от народа — / Не всё ли нам равно? Бог с ними» (III, 420). Переделки давались поэту нелегко, о чем свидетельствует наличие промежуточного варианта: «Зависеть от властей, зависеть от народа / Равно мне тягостно: бог с ними: никому…» (III, 1032).

Судя по тому, что Пушкин не сделал попытки опубликовать стихотворение «Из Пиндемонти» в «Современнике», оно его чем-то не удовлетворило. Возможно, тем, что строка «Зависеть от царя, зависеть от народа» была невозможна, а строка «Зависеть от властей, зависеть от народа» звучала слишком обобщенно и пресно. Интересно и стòит быть отмеченным, что в собрание стихотворений, которое Пушкин задумал в ноябре 1836 года, стихотворение должно было войти под заглавием «Не дорого ценю я громкие права», то есть Пушкин не предполагал обозначать его «принадлежность» Пиндемонти. Характерно при этом, что обсуждаемая нами строка должна была выглядеть «Зависеть от царя, зависеть от народа»[618]. Как известно, это отдельное собрание пушкинских стихотворений никогда не вышло, но издатели посмертного собрания сочинений поэта, Жуковский и Плетнев, сделали отобранные и подготовленные Пушкиным стихи основой IX тома. При этом «Из Пиндемонти» туда не вошло. Возможно, что издателей испугало звучание этой строки.

В заключение выскажем предположение о том, почему карамзинский подтекст стихотворения не был отмечен ни современниками поэта, ни исследователями. Возможная причина состоит в том, что с интересующей нас строкой «Зависеть от царя, зависеть от народа» стихотворение стало доступно только в публикации 1922 года[619], тогда как первая «полная» публикация стихотворения, осуществленная в 1857 году П. В. Анненковым, была сделана с цензурным искажением этих строф[620].

Есть и более содержательная причина: в момент публикации стихотворения Карамзин перестал быть воплощением писателя, независимого от власти. Для большей части русского общества он выражал скорее симбиоз писателя с властью. Это свидетельствует о том, что друзьям историка не удалось сломать тот стереотип личности писателя, который утверждался в официальной литературе о нем.

Для тех же немногих, для кого Карамзин оставался идеалом независимого поведения писателя, параллель Пушкин — Карамзин была решительно неприемлема. Интересно, что в этом отношении были солидарны как друзья Карамзина и Пушкина, составлявшие примерно один и тот же круг, так и власть.

К моменту полной публикации «Из Пиндемонти» (1922 год) канонизация Карамзина как «друга Царя» уже произошла, а канонизация Пушкина как «друга Народа» вступила в свою активную фазу, чтобы увенчаться юбилеем 1937 года. Для того чтобы связь между Пушкиным и Карамзиным проступила во всей своей глубине и очевидности, нужны были большие усилия по деканонизации как Карамзина, так и Пушкина.

Зачем был написан «Медный всадник»

Первые исследователи незавершенной пушкинской поэмы, получившей от Жуковского[621] название «Езерский», считали, что она связана с «Медным всадником» общим замыслом[622]. Ученые основывались на единстве имени главного героя обоих произведений — Евгений — и сходстве важных мотивов в описании общей темы «петербургского ненастья» («бурный Петербургский вечер», по определению П. В. Анненкова[623]). Помимо этого, хронология работы над обоими произведениями представлялась пушкинистам переплетенной до полного совпадения. Понадобились значительные текстологические усилия, чтобы понять, что Пушкин работал над поэмами в разное время, и окончательно установить, что это два различных произведения.

Первым это положение в качестве гипотезы выдвинул С. Н. Браиловский в 1909 году[624], однако доказать его удалось лишь двадцать лет спустя Н. В. Измайлову[625]. Свое доказательство того, что поэмам соответствуют разные творческие замыслы, Измайлов строил на результатах текстологического анализа и на четком определении различий в жанрово-строфических структурах «Езерского» и «Медного всадника»[626].

Вывод Измайлова был подтвержден позднейшим изучением корпуса рукописей обеих поэм, проделанным С. М. Бонди[627]. О. С. Соловьева, принимая главный вывод Измайлова — Бонди, выявила и некоторые серьезные ошибки в их текстологических построениях. Она показала, что написание пятнадцати перебеленных строф «Езерского» не предшествовало созданию «Медного всадника», как полагали ее старшие коллеги, а последовало за тем, как «Медный всадник» был написан, представлен на одобрение императору и не получил ожидаемого одобрения[628]. Уточнение Соловьевой, на наш взгляд, только усилило вывод ее предшественников о независимости генезисов обоих произведений, поскольку показало, что замысел «Езерского» не был поглощен «Медным всадником» и что работа над поэмой была продолжена и после завершения «петербургской повести».

Вывод о том, что «Езерский» и «Медный всадник» суть разные произведения, естественно влечет за собой вопрос о том, почему в марте 1833 года Пушкин оборвал работу над «Езерским» и спустя пять месяцев всего за три недели создал другое произведение на петербургскую тему, где неторопливый нарратив «свободного романа» заменяется динамичной и конфликтной фабульностью, легко сводимой к анекдоту. Конфликтно само название — «Медный всадник», метафорически (и метонимически) представляющее Петра в двух различных ипостасях, как памятник и как историческое лицо. Здесь следует вспомнить, что в пушкинском поэтическом словаре, сложившемся еще до написания «Медного всадника», словом «всадник» часто назывался Наполеон («Свершитель роковой безвестного веленья, / Сей всадник, перед кем склонилися цари, / Мятежной Вольности наследник и убийца, / Сей хладный кровопийца» («Недвижный страж дремал на царственном пороге…»)[629].

В пушкинской поэме Петр «ужасен… в окрестной мгле», подобно тому как в лирике 1810-х годов «ужасом мира» был провозглашен Наполеон. Образ Наполеона, принципиально оксюморонный, постоянно «просвечивает» сквозь образ Петра в «Медном всаднике»[630].

Конфликтность названия задает противопоставление других элементов репрезентации образа Петра в «петербургской повести». Так, во «Вступлении» Петр, с одной стороны, является в своей исторической ипостаси основателя города, но, поскольку это событие символически уподобляется библейскому творению мира из ничего, установлению порядка из первозданного хаоса, Петр выступает еще и как демиург. Ассоциативная связь сцены основания Петербурга в поэме с Библией усиливается за счет того, что Пушкин табуирует имя царя-основателя. Как показывают черновики, поэт делает это еще на раннем этапе работы над «Вступлением», где возникшее было прямое называние царя по имени «великий Петр» почти сразу заменяется многозначительным «он».

В основной части поэмы статус Петра меняется. Основатель Петербурга характеризуется здесь уже как ложное божество: «горделивый истукан», «идол»; при этом наводнение соотносится с библейским потопом и называется «Б-жьей стихией». Бунт Евгения приобретает характер кумироборчества. Вместе с тем, обращенное к «кумиру», к «медному идолу», его проклятие направлено и против исторического Петра, «чьей волей роковой / Под морем город основался». Столкновение Евгения со статуей становится возможным в результате того, что он теряет свою социальную и даже человеческую природу и становится «ни то, ни се, ни житель света, ни призрак мертвый», а «Медный всадник» оживает, вновь становится «грозным царем» и спускается со своей непоколебимой даже в момент наводнения, надмирной высоты. Кульминации сцена бунта достигает тогда, когда Евгений манифестирует чудесную природу Петра, называя его «строитель чудотворный». В Библии в качестве «строителя» — основателя города — раньше всех назван Каин. Кроме того, культурная традиция, связанная с Библией, в качестве другого строителя — Вавилонской башни — называет надменного нечестивца Нимврода. Пушкин знал об этом из драмы Байрона «Сарданапал». Упоминая данный сюжет в «Отрывках из писем, мыслях и замечаниях», он отмечает, что в образе Нимврода «изобразил он ‹Байрон› Петра Великого» (XI, 55). Интересно, что это наблюдение Пушкина не находит подтверждения в контексте байроновского творчества и отражает, скорее всего, пушкинские представления о богоборческом характере Петра, что, на наш взгляд, подтверждает упоминание о «вавилонской башне» в рукописи Пушкина именно в те дни, когда он работает над «Медным всадником», 14 октября 1833 года. В тот день в черновиках «Сказки о рыбаке и рыбке» мы находим: «Воротился старик к старухе… / Перед ним вавилонская башня / На самой на верхней на макушке / Сидит его старая старуха» (III, 1087).

Сцена бунта включает в себя нарушение другого важнейшего табу, имеющего место в поэме и тоже, как и запрет на прямое называние демиурга, имеющего библейский генезис, а именно запрет смотреть в лицо Медного всадника. До сцены бунта Евгений видит памятник только со спины («И обращен к нему спиною»); в сцене бунта обходит его и наводит «взоры дикие ‹…› на лик державца полумира». И это табу отсылает нас к Библии, где сказано:

И сказал Он: ‹…› Даже тогда, когда Я проведу все благо Мое пред тобою, Я не позволю тебе видеть Мое лицо; ибо не (дано) человеку видеть Меня и остаться в живых. И сказал Господь: Вот место при Мне; ты стань на скале. И когда проходить будет слава Моя, укрою тебя в расселине скалы, и заслоню тебя Моею рукой, пока не пройду. И отведу руку Мою, и увидишь Меня сзади, а лицо Мое видно не будет (Шмот ‹Исход› 33: 20–23).

«Огражденная скала» из сцены бунта («И прямо в темной вышине / Над огражденною скалою / Кумир с простертою рукою / Сидел на бронзовом коне»), таким образом, отсылает нас к скале, за которой прятался Моисей, чтобы посмотреть на «славу» Всевышнего со спины, с той безусловной разницей, что Евгений, обходя скалу, заглядывает в лицо «кумиру», то есть ложному божеству.

Многочисленные исследователи специфики «Медного всадника» в ряду произведений русской литературы о Петре[631] давно отметили, что конфликтная двойственность образа Петра, характерная для «петербургской повести», уникальна и отличает «Медный всадник» от многочисленных произведений о Петре тем, что впервые соединила в рамках одного произведения парадигму «основания Петербурга» и парадигму «конца Петербурга», сосуществовавшие до того на разных социальных этажах русской культуры. Как замечательно написал об этом В. Н. Топоров,

…если своими истоками миф Медного Всадника уходит в миф творения города, то своим логическим продолжением он имеет эсхатологический миф о гибели Петербурга[632].

До создания «Медного всадника» местом обитания парадигмы «конца Петербурга» была культурная среда вне официальной литературы — городская легенда, раскольничьи сказания, фольклор. Основу ее составляли проклятия и пророчества апокалипсического характера, «Петербургу быть пусту»[633].

Парадигма «начала», напротив, существовала внутри официальной литературы, составляя ее идеологическую и риторическую основу[634]. Состояли обе парадигмы из примерно одинакового набора концептов, при этом положительная или отрицательная оценка того или иного концепта полностью зависела от того, в какую парадигму он бывал включен. Так, парадигма «начала» тоже могла содержать предсказания, но это были предсказания блестящего будущего. Обе парадигмы в качестве активного субъекта включали в себя Петра, а в качестве протагониста и/или объекта его действий — стихии. Вот интересный пример из раскольничьей литературы:

При сем имею доказательство богупротивное его ‹Петра› во время воцарение и царьство. Как он ехал по Ладовскому озеру, то оное озеро имеет ширину на четыреста попрещ. И как привидив истинный Бог и Творец всей твари, что он будет Богу и святым его противник, и воздвигнул бурный ветр, и кочал его волнами три дни и три ночи. А он яко лев лютый, расфирипися. Зрите на кого он прогневался и кто его кочал волнами. Но он того не почювствовал, кто его кочал. И приехал к берегу и выскочил, яко лев из вертепу, закричал своим гласом ‹…›: Подовайте полоча с кнутами наказовати озера. При сем зрите опасно, кого он наказывал. Но он наказывал не тварь, но Творца, не создание, но создателя[635].

Для обеих парадигм был характерен акцент на сверхчеловеческих качествах царя-преобразователя, и если в рамках официальной парадигмы «начала» эти качества указывали на божественную природу Петра, то в рамках парадигмы «конца» царь был антихрист и/или богоборец.

Наконец, еще одна традиция, предопределявшая художественно-мистическое осмысление личности Петра I и составившая одну из граней петровского мифа, сформировалась на периферии социального пространства, за пределами светской официальной культуры, будучи выражением крайне негативной позиции по отношению ко всему, исходившему от Петра. Она уходила своими корнями в те представления о Петре I, которые распространялись в старообрядческой среде, и питалась апокалипсическими прозрениями о конце российской истории, видя в деяниях Петра I знамения прихода Антихриста. И сама фигура реформатора в глазах идеологов старообрядчества уподоблялась Христову врагу[636].

Отмеченная многими интерпретаторами многозначность «Медного всадника» — прямое следствие того, что Пушкин, объединяя обе парадигмы в рамках одного произведения, сохранил их идеологическую и риторическую автономность. Каждой парадигме соответствует и свой набор стилистических средств. Так, «Вступление» ориентировано на одическую поэзию, повторяя ее апологетику Петра и характерные для этого жанра клише[637], тогда как «основная часть» стилистически ориентирована на поэтический нарратив современной Пушкину эпохи, включающий ссылки на городской фольклор[638]. Соответственно, мы уже писали об этом, Петр во «Вступлении» изображен как великий и не называемый по имени создатель мира из небытия, а Петр основной части — «горделивый истукан», «Медный идол», «тот, чьей волей роковой / Под морем город основался», то есть объект ложного поклонения. Соответственно, «стихия» «Вступления» — это «побежденная стихия», а в основном тексте — «Б-жья». Таким образом, апологетический пафос «Вступления» дезавуируется в основной части тем, что Петр, основывающий город «назло надменному соседу», оказывается не демиургом, а «медным идолом».

В. Э. Вацуро принадлежит наблюдение о том, что слова, вложенные Пушкиным в уста Александра I, «с божией стихией Царям не совладать», повторяют слова императора Н. М. Карамзину из письма от 10 ноября 1824 года и являются косвенной цитатой из «Записки о древней и новой России»:

Мой долг быть на месте: всякое удаление причту себе в вину. ‹…› Воля божия: нам остается преклонить главу пред нею[639].

Именно В. Э. Вацуро первым поставил вопрос о соотношении «Медного всадника» и «Записки о древней и новой России» Карамзина[640]. Важность этой проблемы для определения идеологического генезиса «Медного всадника» невозможно переоценить. Дело в том, что в русской литературе до пушкинской поэмы только «Записка» совмещала в себе обе парадигмы, о которых речь была выше. Здесь Карамзин, с одной стороны, отмечает заслуги Петра как великого реформатора и основателя, приобщившего Россию к Европе («Он сквозь бурю и волны устремился к своей цели: достиг — и все переменилось! Сею целью было не только новое величие России, но и совершенное присвоение обычаев европейских… Потомство воздало усердную хвалу сему бессмертному государю и личным его достоинствам и славным подвигам»[641]), а с другой стороны, осуждает его как вождя нации, презревшего ее идентичность и, таким образом, ответственного за ее цивилизационный раскол. Квинтэссенцией ошибок Петра Карамзин считает основание Петербурга:

Утаим ли от себя еще одну блестящую ошибку Петра Великого? Разумею основание новой столицы на северном крае государства, среди зыбей болотных, в местах, осужденных природою на бесплодие и недостаток ‹…› Сколько людей погибло, сколько миллионов и трудов употреблено для приведения в действо сего намерения? Можно сказать, что Петербург основан на слезах и трупах ‹…› Там обитают государи российские, с величайшим усилием домогаясь, чтобы их царедворцы и стража не умирали голодом и чтобы ежегодная убыль в жителях наполнялась новыми пришельцами, новыми жертвами преждевременной смерти! Человек не одолеет натуры![642]

При том, что полный текст «Записки» стал известен Пушкину только в 1836 году («…Никто не знал даже о существовании этой Записки; самые близкие люди, друзья ничего о ней никогда не слыхали. Записка найдена случайно в 1836-м году, через долгое время по смерти Карамзина и Императора Александра. Двадцать пять лет она скрывалась под спудом…»[643]), исследователи находили следы знакомства Пушкина с этим документом в произведениях Пушкина, написанных существенно ранее этого времени[644]. Как отметил В. Э. Вацуро, «многие из ее („Записки“. — И. Н.) идей были восприняты им в живом общении с автором»[645]. К этому мне хотелось бы сделать важное для наших дальнейших выводов замечание: Пушкин не принадлежал к числу близких друзей и конфидентов Карамзина даже в короткий период их «живого общения» (1816–1818)[646], и уж если Пушкин знал содержание Записки, то тем более это содержание было известно тем, кто составлял близкий круг единомышленников Карамзина. Здесь в первую очередь следует назвать людей, чьи имена еще встретятся нам в настоящей работе, — это С. С. Уваров, Д. Н. Блудов и Д. В. Дашков. Все трое, и в особенности первый, будут иметь отношение к Пушкину в период становления его взглядов на Петра, определяя тот идейный контекст, в котором создавался «Медный всадник». Все трое были носителями идеологии, нашедшей свое выражение в «Записке Карамзина»; как это определил один из самых осведомленных пушкинских современников, М. А. Корф:

…Записка Карамзина имеет для нас, потомков, большую историческую цену ‹…› как искусная компиляция того, что он слышал вокруг себя. ‹…› В этом смысле «Записка о старой и новой России» [представляет] собою общий, так сказать, итог толков тогдашней консервативной оппозиции…[647]

Осмысление Петра в рамках эсхатологической парадигмы «конца Петербурга» как «идола» и «ложного божества» имело для Пушкина единичный характер и проявило себя исключительно в «Медном всаднике». Еще в «Полтаве», написанной в 1829 году, Петр изображается иначе и совершенно в официозном духе[648], так же как в произведении на петровскую тему, написанном после «Медного всадника», — в «Пире Петра Великого» (1835). Как нам представляется, определение природы этой уникальности приблизит нас к ответу на вопрос, почему осенью 1833-го, оборвав плавную работу над «Езерским», Пушкин всего за три недели создает «Медный всадник».

* * *

Характерно, что первыми предположение о том, что создание «Медного всадника» отражает какой-то важный перелом в мировоззрении Пушкина, имевший место непосредственно перед написанием поэмы, выдвинули те исследователи, которые определили независимость замысла «Медного всадника» от замысла «Езерского», — Браиловский, Измайлов и Соловьева. При этом Соловьева ограничилась самой постановкой проблемы и никакого решения не предложила[649]. Измайлов же, развивая гипотезу Браиловского, повторил предположение последнего о том, что толчком к написанию «Медного всадника» стало знакомство Пушкина с поэмой Адама Мицкевича «Отрывок»[650]. Основанием для такого вывода послужило то обстоятельство, что Пушкин получил собрание сочинений Мицкевича с этим произведением в подарок от Соболевского 23 июля 1833 года, то есть непосредственно перед написанием «Медного всадника». Известно также, что страницы «Отрывка» — единственные разрезанные в четвертом томе собрания сочинений Мицкевича. Две стихотворные главы, «К русским друзьям» и «Олешкович», Пушкин переписал в рабочую тетрадь с черновиками «Езерского»[651]. Из всего этого, как минимум, следует, что Пушкин их читал. Труднее сказать, когда именно. Измайлов, повторяя гипотезу М. А. Цявловского, полагал, что Пушкин взял томик Мицкевича с собой в путешествие и прочитал в дороге между Москвой и Болдином[652]. Предположение Цявловского — Измайлова звучит убедительно, во-первых, потому, что текст «Медного всадника» включает в себя прямую отсылку к стихотворной главе поэмы Мицкевича; в «Примечаниях» к поэме Пушкин уважительно оспаривает своего польского коллегу, посвятившего петербургскому наводнению стихотворную главку «Отрывка»:

Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествовавший Петербургскому наводнению, в одном из лучших своих стихотворений — Oleszkiewicz. Жаль только, что описание его не точно. Снегу не было — Нева не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта (V, 150).

Наиболее же существенным фактом, указывающим на глубокое знакомство Пушкина с направленным против него посланием Мицкевича «К русским друзьям», указывает датированный началом октября 1833 года (а не 1834 годом, как ранее считалось) черновик ответа Мицкевичу, стихотворения «Он между нами жил»[653].

Именно для Мицкевича было характерно осмысление петербургского наводнения в библейском ключе, как Потопа, а Петра — как тирана, построившего «себе столицу, а не город людям». Внимательное чтение обоих произведений указывает на то, что Пушкин взял у Мицкевича очень многое, и это многое, в отличие от прямой отсылки к Мицкевичу в «Примечаниях», не имело характера полемики[654]. Впрочем, возможно, что манифестация полемики с Мицкевичем была нужна Пушкину потому, что именно в его, Пушкина, уста Мицкевич вкладывает гневную филиппику, обличающую Петра, причем устами «певца Севера», утверждающего, «что с Запада весна придет в Россию», Петр объявлялся воплощением русского рабства. Пушкину, недавно обнародовавшему «Бородинскую годовщину» и занимавшему позицию антизападную, с этим было согласиться невозможно.

Вместе с тем, при всей важности поэмы Мицкевича для Пушкина и при всей остроте политической необходимости дать полемический ответ польскому поэту, «Медный всадник» — слишком значительное произведение Пушкина, чтобы считать, что знакомство с «Отрывком» было единственным или даже главным источником замысла «петербургской повести». Поэма Мицкевича потому хорошо вписалась в размышления поэта о личности Петра, что апологетический дискурс в изображении основателя Петербурга явно изжил себя. Свидетельством тому стало читательское восприятие «Полтавы», первого крупного произведения Пушкина, которое не вызвало читательского восторга. Одним из возможных объяснений неуспеха можно считать официозное, в духе «петриад», описание Петра[655]; как заметил Фаддей Булгарин, рецензируя «Полтаву»: «Характера Петра Великого нет в поэме, но есть прекрасный портрет его»[656].

Переосмысление образа Петра и его исторического наследия, характерное для «Медного всадника», было велением времени и определялось глобальным характером исторических перемен, пришедшихся на начало 1830-х годов. В первую очередь, это европейские революции 1830 года, из которых Польское восстание было самым важным для Пушкина. Имели значение и само восстание, и реакция Европы на него. В этом контексте роль Петра как царя, «прорубившего окно в Европу», стала терять свою однозначную положительность, потому что сам Запад перестал восприниматься как нечто однозначно положительное[657].

Потрясения начала 1830-х годов — холерные бунты, восстания военных поселений в Севастополе и в Чугуеве — также определили необходимость переосмыслить роль Петра. Они указали правительству на отсутствие консенсуса между сословиями. И поскольку именно Петр считался ответственным за межсословный раскол, действия власти, направленные на преодоление этого раскола, Пушкин назвал «контрреволюцией революции Петра». «Государь уезжая оставил в Москве проект новой организации, контр-революции революции Петра. Вот тебе случай писать политический памфлет, и даже его напечатать, ибо правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения. Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных — вот великие предметы», — писал Пушкин П. А. Вяземскому 16 марта 1830 года (XIV, 69). Важной составляющей этой «контрреволюции» власть считала утверждение национальной идеологии. Подобную цель — создание внесословной идеологии — ставила перед собой и предыдущая администрация императора Александра, но путь к этой цели александровское правительство видело в утверждении в России межконфессиональных ценностей, в идеологии «евангельского государства»[658].

Для императора Александра, рассматривавшего Россию как часть Священного Союза, утверждение протестантских по сути ценностей имело целью усиление включенности страны в общеевропейский контекст. Практика эта не имела успеха, поскольку только что отгремевшая Отечественная война рассматривалась здесь как противостояние с Европой, а идеологией, объединившей нацию, считалось православие[659]. Именно поэтому критика правительства с патриотических позиций стала важнейшим пунктом программы декабристов. Их идеологическим конкурентом на этом поле выступал Н. М. Карамзин[660]. Отрицательное отношение к личности Петра и к его историческому наследию было необязательной, но характерной чертой патриотической риторики декабристов[661]. Оппозиционный характер их мировоззрения, насколько вообще можно говорить о его относительной целостности, ни в чем не проявлялся так явно, как в утверждении национальной идеи. После декабря 1825 года, парадоксальным образом, задача утверждения единства нации стала одной из самых актуальных задач внутренней политики администрации Николая. Новый император нравился Пушкину в том числе и по этой причине. Отсюда осторожный оптимизм «Стансов». Однако позиция Николая была сложной. Он колебался между политикой тотального запрета, видя в охранительных мерах защиту от революции, которая, как ему казалось, была на пороге России, и принятием программы государственных реформ. К последним его склоняли Блудов и Уваров, видевшие себя идейными наследниками Карамзина[662].

В обстановке стресса, который император переживал после Декабрьского восстания, верх в этой идейной борьбе взяли охранительные меры, и в 1826 году появился «чугунный» цензурный устав, который запрещал не только свободомыслие, но и любое проявление мысли. Инициатором его принятия выступил А. С. Шишков, старый идейный противник Карамзина[663]. Самого Карамзина, который, впрочем, не был против умеренной цензуры, к этому времени уже не было в живых. Он умер, как рассказывает биографическая легенда, от потрясения, пережитого в день восстания. Смерть его наступила 3 июня 1826 года, и до этого историк несколько месяцев не покидал своего дома. Его реальное влияние на молодого императора было ограничено несколькими неделями сразу после восстания, когда он, превозмогая болезнь, ходил во дворец почти ежедневно[664].

Императору Николаю Цензурный устав не нравился. По этому поводу Вяземский писал Жуковскому и А. И. Тургеневу 29 сентября 1826 года:

Что за новый устав цензурный! ‹…› В уставе сказано, что история не должна заключать в себе умствований историка, а быть голым рассказом событий. Рассказывают, что государь, читая устав в рукописи, сделал под этою статьею вопрос: «в силу этого должно ли было бы пропустить историю Карамзина? Отвечайте просто да или нет». Они отвечали: нет! Государь приписал тут: вздор! но, между прочим, вздор этот остался и быть по сему[665].

Слух о том, что на прямой вопрос императора, пропустила бы цензура «Историю» Карамзина, Шишков ответил, что не пропустила бы, подтверждается запиской Шишкова императору, где автор устава писал:

Что касается до истории Карамзина, то нет сомнения, что цензура ни в каком случае не могла бы сама собою позволить печатание оной, и для того-то история сия и издана не по ее разрешению, а по высочайшему повелению блаженной памяти государя императора[666].

Принятие цензурного устава явилось историческим фоном знаменитого разговора, состоявшегося между Пушкиным и императором 8 сентября 1826 года, когда император предложил Пушкину быть его цензором. Смысл этого предложения ясен: император Николай выводил произведения Пушкина из-под действия устава, воспроизводя ситуацию, когда император Александр сделал неподцензурной «Историю» Карамзина. Представляется весьма вероятным, что именно Карамзин дал Николаю совет возвратить Пушкина из ссылки.

«Чугунный» устав действовал недолго, уже к концу 1827 года, благодаря усилиям Уварова и Дашкова, он был отменен и заменен значительно более либеральным. Между тем император продолжал оставаться цензором Пушкина, и, хотя иногда при этом он прибегал к помощи анонимных литературных консультантов, большую часть пушкинских произведений читал сам, и скупые отзывы монарха, которые Пушкин получал через Бенкендорфа, и в самом деле отражали литературные вкусы молодого императора[667]. Николая очевидно беспокоила и социальная репутация поэта. Так, для того чтобы отвести от Пушкина упреки в лести, он не допустил публикацию стихотворения «Друзьям» («Нет, я не льстец, когда царю / Хвалу свободную слагаю…»). Можно сказать, что Николай был внимательным и в целом благожелательным цензором Пушкина. Запреты на его произведения были редки, но, конечно, метки — если иметь в виду фактический запрет, который был наложен на публикацию «Бориса Годунова». Стихотворение «Стансы» замечаний императора не вызвало. Соотнесение первых дней нового царствования с историей воцарения Петра было общепринятым.

Остается неизвестным, касался ли Карамзин, непримиримый критик петровского царствования, в своих разговорах с молодым императором темных сторон правления Петра и вредных, по мнению историка, для России последствий этого правления. У нас нет сведений и о том, повлияли ли революционные бури, прошедшие по Европе в 1830 году (и приведшие Николая к убеждению, что Россия, чтобы избежать революции, должна перестать быть частью Европы), к тому, что молодой император пересмотрел свои взгляды на петровское идейное наследие. Между тем Пушкин в 1830 году был склонен воспринимать некоторые действия молодого царя, направленные на ограничение крепостного права, как антипетровские. Так, именно по поводу указа, запрещающего продавать крестьян без земли, поставленного на обсуждение Сперанским в 1830 году, Пушкин писал Вяземскому, что это «контрреволюция революции Петра»[668].

Польское восстание было не единственным событием 1830 года, заставившим власть пересмотреть свои позиции по отношению к тому, нужно или нет активно утверждать в России новую внесословную, то есть общенациональную идеологию. Холерные бунты, потрясшие Москву, Чугуево и Севастополь, показали, что социальное напряжение существовало не только между дворянством и самодержавием, но и между самодержавием и низшими сословиями. Нужна была общенациональная идеология, которая связала бы сословия лучше, чем высочайшее «На колени!». И эта идеология появилась ровно тогда, когда император понял, что единство нации невозможно утвердить только охранительными мерами.

В конце 1832 года только что назначенный товарищ министра просвещения С. С. Уваров предложил свою знаменитую формулу: «Православие, самодержавие, народность»[669]. Вольно или невольно, формула Уварова включала в себя осуждение важных элементов идеологического наследия Петра, поскольку всеми своими составляющими была направлена против Петра как врага православной церкви, во-первых, самовластного тирана, во-вторых, ответственного за раскол нации, в-третьих. В основе формулы Уварова лежали антипетровские воззрения Карамзина, выраженные с наибольшей полнотой в «Записке о древней и новой России», где Петр последовательно изображался как враг:

православия («Ничто не казалось ему страшным. Церковь российская искони имела главу сперва в митрополите, наконец в патриархе. Петр объявил себя главою церкви, уничтожив патриаршество, как опасное для самодержавия неограниченного. Но заметим, что наше духовенство никогда не противоборствовало мирской власти, ни княжеской, ни царской: служило ей полезным оружием в делах государственных и совестью в ее случайных уклонениях от добродетели. Первосвятители имели у нас одно право — вещать истину государям, не действовать, не мятежничать, — право благословенное не только для народа, но и для монарха, коего счастье состоит в справедливости»)[670],

самодержавия (по мысли Карамзина, Петр представлял не самодержавную власть, а «самовластие»: «Петр, любя в воображении некоторую свободу ума человеческого, долженствовал прибегнуть ко всем ужасам самовластия для обуздания своих, впрочем, столь верных подданных. Тайная канцелярия день и ночь работала в Преображенском: пытки и казни служили средством нашего славного преобразования государственного»)[671]

и народности («Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости. Сей дух и вера спасли Россию во времена самозванцев; он есть не что иное, как привязанность к нашему особенному, не что иное, как уважение к своему народному достоинству. Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце ‹…› К несчастью, сей государь, худо воспитанный, окруженный людьми молодыми, узнал и полюбил женевца Лефорта, который от бедности заехал в Москву и, весьма естественно, находя русские обычаи для него странными, говорил ему об них с презрением, а все европейское возвышал до небес»)[672].

Добавим, что «блестящей ошибкой» Петра Карамзин называет основание Петербурга. Вывод Карамзина о том, что «Петр ограничил свое преобразование дворянством» и разрушил связи между сословиями («Дотоле, от сохи до престола, россияне сходствовали между собою некоторыми общими признаками наружности и в обыкновениях, — со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах»[673]), и стал основанием для новой идеологии, предложенной Уваровым и направленной на преодоление межсословного раскола.

Вне сферы действий правительства значительные усилия по созданию общенациональной идеологии во второй половине двадцатых годов предпринимали идейные наследники декабристов — любомудры. Парадоксальным образом и на определенный период их идеология, оппозиционная установкам правительства в либеральное александровское царствование, стала близка националистическим установкам правительства императора Николая. И Пушкин не случайно по возвращении из ссылки в сентябре 1826 года попадает в круг любомудров, с которыми до этого его связывает лишь самое поверхностное знакомство. Характерно, что тогда же поэт стал налаживать свои отношения с властью.

Любомудры, в недалеком будущем ставшие славянофилами, вслед за Карамзиным видели в Петре фигуру, ответственную за раскол нации. И так же, как для историка, символом этого раскола был для них Петербург. Как об этом писал недоброжелательный современник:

В одном, впрочем, они (славянофилы. — И. Н.) сообща и единогласно сознавали настоятельную необходимость, в окончательном истреблении и уничтожении Петербурга, как города нерусского, басурманского, источника, и притом исключительного, невероятных зол и, сверх того, живого памятника ненавистного им Петра. ‹…› В силу славянофильских верований не подлежало сомнению, что рано или поздно, не сегодня, так завтра, волны Балтийского моря зальют Петербург…[674]

Отношение правительства к любомудрам, подозрительное в начале царствования Николая, к тридцатым годам сменилось убеждением в возможности общей работы по созданию общенациональной идеологии. Среди ближайших помощников Уварова мы видим любомудров Погодина и С. П. Шевырева. Отношение к Петру могло скорее сближать, чем разделять власть и любомудров.

С середины двадцатых годов Карамзин оказывал сильнейшее влияние на Пушкина, а в 1831 году в связи с польскими событиями взгляды Карамзина приобрели для Пушкина газетную актуальность, поскольку историческая правота Карамзина, предсказывавшего возможность новых волнений в Польше, представлялась Пушкину почти пророческой. Именно тогда в парке Царского Села, где Пушкин поселился сразу после женитьбы (совершенно как Карамзин!), произошла знаменательная встреча поэта и императора. По легенде, они встретились случайно, разговорились, и император рассказал поэту о своих планах купить в Голландии домик Петра Великого. Пушкин попросился туда на работу дворником. Император в ответ рассмеялся и предложил поэту писать историю Петра. Так Пушкин занял место императорского историографа, то есть место Карамзина.

Друзья поэта, которые подготовили назначение Пушкина, А. О. Смирнова-Россет и Жуковский[675], прекрасно понимали всю актуальность этой параллели. Вполне осознавал ее и Пушкин. Обращаясь к Бенкендорфу с официальной просьбой о получении должности историографа, Пушкин сознательно педалировал преемственность по отношению к Карамзину:

Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не хочу взять на себя звания историографа после незабвенного Карамзина, но могу со временем исполнить мое давнишнее желание написать историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III (XIV, 256).

Как отметил первый публикатор этих документов Н. А. Гастфрейнд: «Замечательна поспешность, с которою он был принят на службу: в том же июле уже состоялось высочайшее повеление. Можно подумать, что только и ждали письма Пушкина»[676].

После того как о назначении Пушкина придворным историографом стало известно, параллель Пушкин — Карамзин бросилась в глаза современникам. Так, А. Я. Булгаков 19 сентября 1831 года писал об этом брату, К. Я. Булгакову, выражая общее мнение: «Лестно для Пушкина заступить место Карамзина»[677]. Новость о назначении наложилась на известие о том, что историк Погодин уже (и по совету Пушкина) пишет о Петре трагедию в стихах. А. В. Веневитинов (в письме Е. Е. и С. В. Комаровским от 6 октября 1931 г.) рассматривает эту ситуацию как курьезную: «Я расскажу Вам кое-что, что Вас насмешит — Пушкин пишет историю Петра Великого, а Погодин написал трагедию о нем. Вы подумали бы наоборот»[678].

На что рассчитывал поэт, соглашаясь писать историю Петра? Верил ли он в возможность честного или хотя бы отчасти критического подхода к изложению обстоятельств петровского царствования? И какого подхода к изложению событий ждал от Пушкина император? Можно предположить, что сразу после своего назначения Пушкин верил в возможность честного исследования и всю вторую половину 1831 года, обсуждая будущий проект, он не скрывал от друзей своего оптимизма по этому поводу. В декабре того же 1831 года Н. М. Языков писал брату: «Пушкин только и говорит что о Петре… Он много, дескать, собрал и еще соберет новых сведений для своей истории, открыл, сообразил, осветил и проч.»[679]

Эпизод с назначением Пушкина на должность, которую до него занимал Карамзин, способствовал сближению Пушкина и императора. Впрочем, и до этого события Пушкин претендовал на особые отношения с царем — его первым, а подчас и единственным читателем. Ситуация, когда царь в ходе известного разговора 8 сентября 1826 года объявляет себя цензором Пушкина, переосмысляется в ряде пушкинских произведений, где он провозглашает себя «Б-гом избранным певцом» и «пророком». Неожиданные повороты его собственной судьбы, превратившей его в одночасье из гонимого и ссыльного — в собеседника и, как ему казалось, советчика императора, сделали его самоопределение — «пророк» — из фигуры поэтической речи в факт публичной биографии. Так, программное стихотворение этого периода «Пророк» в журнальной публикации получает дату «8 сентября», явно указывающую на дату разговора с императором.

Новый император нравился Пушкину, как совершенно недвусмысленно он написал об этом в нескольких стихотворениях 1826–1830 годов, таких как «Стансы» (1826), «Друзьям» (1827), «Герой» (1830). Леонид Аринштейн имел основание объединить эти произведения в «николаевский» цикл[680]. Как отметил К. А. Осповат, эти стихотворения имеют черты одического стиля, восходящие, как считает исследователь, к профетической теме в русской литературе XVIII века, более всего к Ломоносову[681].

В 1830 году Пушкин уже не говорил, обращаясь к Николаю: «Во всем будь пращуру подобен». В стихотворении «Герой» Пушкин соотносит молодого императора, посетившего холерную Москву, не с Петром, а с Наполеоном, посетившим чумной госпиталь в Яффо. Формула «Оставь герою сердце! Что же Он будет без него? Тиран…» становится определяющей для пушкинской оценки исторических деятелей.

В свою очередь, император все с большим интересом и симпатией присматривался к Пушкину, преодолевая сложившееся недоверие. 1830 год был в этом отношении переломным, царь выступил с негласной поддержкой Пушкина в его полемике с Булгариным («…В сегодняшнем номере Пчелы находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье наверное будет продолжение; поэтому предлагаю вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения…» (оригинал по-французски; письмо Николая — А. Х. Бенкендорфу[682]). Но, конечно, наиболее значительным обстоятельством, указывающим на перемены в отношениях поэта и императора, было то, что в 1830 году Николай наконец разрешил публикацию «Бориса Годунова» безо всяких изменений:

Что же касается трагедии вашей о Годунове, то его императорское величество разрешает вам напечатать ее за вашей личной ответственностью (оригинал по-французски; Письмо А. Х. Бенкендорфа — Пушкину от 28 апреля 1830 года. — XIV, 82, 409).

Последнее обстоятельство могло позволить Пушкину надеяться, что новый император ждет от него не обязательно апологетического сочинения, а допускает критическое осмысление личности царя-преобразователя. И в этом, как мне представляется, кроется причина пушкинского первоначального, существовавшего на момент вступления в должность историографа, оптимизма.

Надежда Пушкина на то, что ему позволят написать критическую историю Петра, подкреплялась еще и тем, что Пушкину открыли доступ к самым секретным архивам, в том числе к делам о царевиче Алексее и к бывшей тайной канцелярии. Так, 12 января 1832 года Нессельроде запрашивал, «благоугодно ли будет» царю, чтобы Пушкину «открыты были все секретные бумаги времен императора Петра I», «как-то: о первой супруге его, о царевиче Алексее Петровиче; также дела бывшей Тайной канцелярии»[683]. Император распорядился, чтобы исторические документы выдавались Пушкину «по назначению», то есть под контролем Д. Н. Блудова, ведавшего секретными архивными делами. Последний назначил Пушкину встречу (18 февраля 1832 года), чтобы обсудить порядок использования секретных архивных документов. Весьма знаменательно, что на этой встрече, кроме В. А. Поленова, управляющего главным архивом министерства, присутствовал К. С. Сербинович, историк и цензор, в недалеком прошлом секретарь Н. М. Карамзина.

Сербинович не чужой Пушкину человек, он благожелательно цензуровал некоторые его произведения, и Пушкин его за это ценил. Однако можно предположить, что полученные Пушкиным инструкции были строги, и это обстоятельство стало причиной того, что ни одной выписки из секретных документов, к которым он получил доступ, Пушкин не сделал[684]. Интересно, что уже после смерти поэта, в 1840 году, Сербинович цензуровал незаконченный исторический труд Пушкина о Петре и в печать его не допустил.

Почти никаких выписок не сделал Пушкин и из книг библиотеки Вольтера, другого закрытого источника, к которому Пушкина допустили по специальному распоряжению императора в марте 1832 года[685]. И вообще, почти никаких следов работы Пушкина над историческим сочинением о Петре, относящихся ко времени ранее чем середина 1834 года, исследователи не обнаружили; а те, что были обнаружены, имеют единичный характер[686]. Исключение — набросок «Москва была освобождена», который можно рассматривать как подступ к «Истории Петра»[687] — на том основании, что этот отрывок продолжает историческое повествование ровно с того момента, на котором остановился в «Истории Государства Российского» Карамзин.

К середине 1832 года от пушкинского оптимизма не осталось и следа. Кажется, что, берясь за создание исторического сочинения о Петре, Пушкин не представлял себе зловещих подробностей этой истории. Многие из них стали известны Пушкину только тогда, когда он стал заниматься историей Петра самостоятельно[688].

Определенные надежды на то, что написание критической истории Петра окажется возможным, могло дать назначение в конце 1832 года Уварова товарищем министра (фактически министром) просвещения. Новая государственная идеология, которая вскоре после этого назначения будет воплощена в знаменитой триаде, содержала в себе, как уже было сказано, значительный антипетровский подтекст. В это время отношения Пушкина с Уваровым были еще вполне дружескими[689], и в сентябре 1832 года Пушкин провел целый день в обществе своего старого знакомого и бывшего арзамасца. Уваров показал Пушкину Московский университет и дал обед, на котором присутствовали, кроме Пушкина, С. П. Шевырев, Погодин и другие профессора университета, составлявшие на тот момент цвет русской науки, И. И. Давыдов, принявший после смерти А. Ф. Мерзлякова кафедру русской философии; философ-шелленгианец М. Г. Павлов; крупнейший историк-археограф своего времени П. М. Строев, автор «Ключа к „Истории государства Российского“ Карамзина»; историк и этнограф М. А. Максимович[690]. Можно не сомневаться, что собравшиеся принимали Пушкина как коллегу-историка и что работа над «Историей Петра» была одной из важных застольных тем. Выбор приглашенных лиц был сделан Уваровым не случайно. Здесь собрались те, с чьей помощью он хотел утверждать новую идеологию национального единения, и Пушкин как историограф Петра был нужен будущему министру просвещения именно для этой цели. Трое из присутствующих, кроме Пушкина, — Уваров, Погодин и Строев — связаны общей памятью о Карамзине, и очень вероятно, что критическое отношение Карамзина к Петру было важным предметом разговора. В цепи событий, предшествовавших написанию «Медного всадника», этот день, проведенный в Москве, был очень важен. В этот день Пушкин почувствовал, что отношение к Петру в рамках официальной идеологии может измениться с приходом Уварова во власть.

Впрочем, вскоре после этого, в начале февраля 1833 года, в Петербурге имел место и другой разговор, когда в узком кругу доверенных лиц уже сам император обсуждал с Пушкиным, в какой стадии находится его работа над «Историей Петра». В разговоре приняли участие Блудов и Бенкендорф. Пушкин, ссылаясь на большой объем архивной работы, просил в помощники Погодина, оговаривая для него специальное жалованье и возможность переезда в Петербург из Москвы. Царь на все дал согласие, что, безусловно, указывает на его заинтересованность в скором окончании «Истории» (тогда как просьба Пушкина является, на наш взгляд, важным признаком его охлаждения к работе над историей Петра и выражением желания переложить ее на Погодина). Погодин записал 11 марта 1833 года в «Дневнике»:

Письмо Пушкина об Петре. Пошли удачи. Пушкину хочется свалить с себя дело. Пожалуй, мы поработаем[691].

Погодин к этому времени не только состоялся как профессиональный историк, но и закончил свою трагедию «Петр I»[692], где довел параллель между петровским и николаевским царствованиями до предела, чтобы не сказать до абсурда. Заговорщики петровского времени выглядели как декабристы, а Петр, собственноручно расследовавший заговор, смотрелся совершенно как Николай, бодрым и человеколюбивым. Последнему, впрочем, драма не понравилась, и он после внимательного прочтения ее запретил. Интересно, что Погодин просил Пушкина получить у императора разрешение на публикацию «Петра I», но бороться за драму Погодина Пушкин не стал, ему она тоже не нравилась. Пушкин, в том числе от самого Погодина, знал о реальной роли Петра в убийстве царевича, между тем Погодин излагал официальную версию, по которой Петр сына не убивал.

Пушкину, который только что в «Борисе Годунове», как ему казалось, отстоял историческую правду, не могла импонировать двойственность Погодина. Тот, скорее всего, это понимал и впоследствии так описывал причины, по которым Пушкин не захотел писать о Петре:

Нам остается говорить о личном характере Петра I. В последнее время легло на его память много темных пятен, вследствие вновь открытых документов, принадлежавших до сих пор к государственным тайнам. Еще Пушкин, начав заниматься собиранием материалов для истории Петра, говорил мне, что при ближайшем знакомстве Петр теряет, а Екатерина выигрывает[693].

О чем не говорил Погодин, так это о том, что Пушкин, не считая для себя возможным писать историю Петра, поскольку не допускал, что ему разрешат писать правдиво, передавал эту сомнительную честь ему, Погодину, мастеру исторического компромисса.

В течение всего 1833 года Пушкин не занимался «Историей Петра». Вместо этого поэт сосредоточился на изучении архивных материалов по истории восстания Пугачева и летом 1833 года задумал путешествие в Оренбургский край по местам, где оно проходило. На просьбу о командировке следует недоуменный вопрос Бенкендорфа: «Что побуждает Вас к поездке в Оренбург и Казань и по какой причине хотите Вы оставить занятия, здесь на Вас возложенные?» (XV, 69). Пушкин отвечает уклончиво: «Мне необходимо месяца два провести в совершенном уединении, дабы отдохнуть от важнейших занятий и кончить книгу, давно мною начатую» (XV, 70). Из ответа Пушкина можно понять, что в Петербурге поэт только и делал, что в порядке служебного задания писал «Историю Петра». Между тем единственные имевшие место в 1833 году «исторические изыскания» относились к Пугачеву, а не к Петру. Пушкин покидал Петербург, не имея определенных планов работы над «Историей Петра», но хорошо понимая, что власть ждет от него именно этого сочинения.

Решение написать сочинение о Петре пришло к нему спустя несколько недель после отъезда из Петербурга в Москву, где и состоялось знакомство Пушкина со стихотворным циклом Мицкевича «Отрывок», составленным из стихотворений, объединенных общей темой Петербурга. Поэма содержала резко оценочные размышления Мицкевича о России: «Но если солнце вольности блеснет, И с запада весна придет в Россию, Что станет с водопадом тирании»[694]. Интересно, что эти слова в центральном стихотворении цикла «Памятник Петру Великому» произносит «русский поэт» — то есть Пушкин, которого, наряду с другим героем стихотворения, наделенным автобиографическими чертами, Мицкевич сделал своим персонажем. Смысл прозападнической сентенции, приписанной Мицкевичем «Пушкину», был прямо противоположен пафосу стихотворения «Клеветникам России», опубликованного вместе с «Бородинской годовщиной» и «Старой песней на новый лад» Жуковского в сборнике «На взятие Варшавы» (1831).

Между тем Пушкин упоминается еще в одном стихотворении цикла, «Русским друзьям»: «Иных, быть может, постигла еще более тяжелая кара… / Быть может, кто-нибудь из вас, чином, орденом обесславленный, / Свободную душу продал за царскую ласку / И теперь у его порога отбивает поклоны. / Быть может, продажным языком славит его торжество / И радуется страданиям своих друзей. / Быть может, в моей отчизне пятнает себя моей кровью / И перед царем хвалится, как заслугой, тем, что его проклинают»[695]. Пушкин был легко узнаваем в этих строках не только как автор «Бородинской годовщины», но еще и потому, что здесь Мицкевич повторил давнюю клевету о сервилизме Пушкина, распространенную в определенных (в том числе славянофильских) кругах после публикации «Стансов» (1826, опубл. 1828). Поэт ответил на нее стихотворением «Друзьям» («Нет, я не льстец, когда царю / Хвалу свободную слагаю…», 1828). Поскольку наиболее интенсивное и тесное общение Пушкина с Мицкевичем пришлось именно на 1828 год[696], можно не сомневаться, что Мицкевич был в курсе этой ситуации и понимал, что не было для Пушкина более болезненного обвинения, чем обвинение в сервилизме. Можно предположить также, что Мицкевич знал о новой волне клеветы, инспирированной публикацией стихотворения Пушкина «Вельможе», на которое Николай Полевой отозвался памфлетом «Утро в кабинете знатного барина» (1830). Притом, что фельетон был опубликован спустя две недели после того, как Мицкевич покинул Петербург (15 мая 1830 года)[697], он мог знать о готовящейся публикации, поскольку журнал Николая Полевого «Московский телеграф» и круг литераторов, объединенных работой в нем, был ближайшим литературным окружением Мицкевича. Публикация антипушкинского памфлета расколола этот круг и привела к тому, что Вяземский (с которым Мицкевича познакомил Николай Полевой) перестал работать в «Телеграфе» и присоединился к кругу писателей, объединившихся вокруг «Литературной газеты» Дельвига — Пушкина[698]. Между тем в 1828 году, во время приезда Мицкевича в Петербург, Вяземский, Пушкин и Мицкевич составили дружеский триумвират, проводя время в тесном и частом общении. Именно эта поездка и это тройственное общение нашли отражение в «петербургском» цикле Мицкевича. Вяземский, очень негативно отозвавшийся на стихи Пушкина и Жуковского (см. Записные книжки), не усмотрел в них сервилизма: «Я уверен, что в стихах Ж[уковского] нет царедворского побуждения, тут просто русское невежество»[699].

Познакомившись с «Отрывком», Пушкин переписал из него три главы, «Памятник Петру Великому» (частично), «Олешкевич» и «Русским друзьям» (Н. В. Измайлов назвал их «Петербургским» циклом[700]), в рабочую тетрадь. Кажется неслучайным, что именно в ту рабочую тетрадь, что содержала черновики «Езерского».

Существует точка зрения, что Пушкин для того переписал стихи Мицкевича, чтобы их перевести: «Нельзя сомневаться в том, что Пушкин хотел выполнить русский построчный перевод стихотворения и даже напечатать его — быть может, переложив стихами, — в приложении к „Медному всаднику“»[701]. На наш взгляд, в этом можно и нужно сомневаться. И прежде всего потому, что имя Мицкевича, и тем более имена Рылеева и Бестужева, упоминаемые в стихотворении «К русским друзьям», было к этому времени под запретом. Цензура не пропустила бы и «антирусские» стихи Мицкевича. Скорее всего, Пушкин переписал стихи Мицкевича, чтобы иметь возможность перевести их для себя и понять нюансы смысла, недоступные ему при первом знакомстве с поэмой, поскольку польский язык он знал не в совершенстве.

Несомненно, что углубленное знакомство Пушкина со стихами Мицкевича, кроме того, что они оскорбили его, произвели и более сложный эффект: усилили интенцию написать о Петре, но не историческое сочинение, а художественное. Это произошло не только потому, что у Пушкина возникла необходимость ответить польскому коллеге (это он сделал в стихотворении «Он между нами жил…»), а еще и потому, что именно Мицкевич сделал критическое отношение к Петру предметом высокой литературы. То обстоятельство, что Мицкевич был поляком, принципиального значения не имело. Друг многих любомудров, он выражал взгляд на Петра, характерный для этого круга.

Существует свидетельство В. И. Даля, относящееся к сентябрю 1833 года и определенно указывающее на то, что в это время Пушкин, помимо исторического труда о Петре, собирался написать «художественное в память его произведение». Пушкин объяснял свое намерение определенными трудностями, которые поставила перед ним работа над «Историей»: «Не надобно торопиться: надобно освоиться с предметом и постоянно им заниматься»[702]. Нам же представляется, что возникшее осенью 1833 года желание написать художественное произведение, где будет легче представить новую парадигму восприятия Петра, чем в историческом сочинении, получило окончательное оформление под влиянием поэмы Мицкевича. В. С. Листов высказал предположение, что этим произведением мог быть роман «Сын казненного стрельца»[703].

Друзья поэта знали, что никаких серьезных материалов о Петре Пушкин не собрал, и его рассказам о том, что он собирается писать историческое сочинение о Петре, не верили. Так, Н. М. Языков, с которым Пушкин только что поделился планами «писать историю Петра ‹…› и далее, вплоть до Павла первого»[704], в письме Погодину от 3 октября 1833 года характеризует эти планы следующим образом: «У нас был Пушкин ‹…› собирается сбирать плоды с поля, на коем он ни зерна не посеял — писать историю Петра, Екатерины I-ой и далее вплоть до Павла первого (между нами)»[705]. Оговорка «между нами» относится не к планам Пушкина писать историю Петра, а к тому, что ничего для этого Пушкин не делает. И, конечно, для Погодина это не новость.

Друзья, как обычно, были правы только до известной степени, поскольку не подозревали о том, что Пушкин собрался вместо исторического писать о Петре художественное произведение. «Медный всадник» явился художественной субституцией исторического произведения о Петре, так никогда Пушкиным и не написанного. Вслед за Мицкевичем Пушкин сделал в поэме то, что не мог сделать в историческом сочинении: изменил бытовавшую в русской культуре парадигму описания Петра. Можно сказать, что это первое не апологетическое произведение о Петре в официальной русской литературе.

Ни в каком другом произведении профетическая позиция Пушкина не проявилась с такой полнотой, как в «Медном всаднике», поскольку никогда ранее поэт не ставил перед собой задачу такого масштабного влияния на императора. Речь шла ни больше ни меньше как об изменении официального взгляда на Петра. Удивительнее всего то, что, несмотря на всю сложность этой задачи, Пушкин был почти уверен в успехе, который прежде всего состоял бы в том, что царственный цензор пропустил бы поэму в печать. Уверенность Пушкина в этом была столь велика, что он, не дожидаясь решения императора, договорился с книгоиздателем Смирдиным печатать «Медного всадника» полностью в первом номере нового журнала «Библиотека для чтения». Другим доказательством уверенности Пушкина в том, что «Медный всадник» разрешат, было включение поэмы в план очередного издания его сочинений[706]. Уверенность поэта в положительном отношении монарха к «Медному всаднику» основывалась, как нам представляется, на его вере в то, что переоценка личности Петра должна стать важной задачей новой государственной идеологии — ориентированной на создание национального государства и воплощенной в уваровской формуле. Вера эта основывалась на доверительных отношениях, которые, как казалось Пушкину, существовали между ним и императором.

Пушкин ошибся, как всегда переоценив степень этой доверительности. Император поэму не пропустил, причем его неблагосклонное внимание привлекло именно то в «Медном всаднике», что определяло переоценку Петра в контексте библейской образности. Ему не понравилось, что его «пращура» Пушкин называл «медным идолом», «горделивым истуканом» и «кумиром». И конечно, неприятие вызвала сцена бунта[707]. Можно сказать, что император оказался тонким и проникновенным читателем пушкинской поэмы и увидел в ней то, что не разглядели многие современники[708]. Он распознал и стремление Пушкина занять по отношению к нему профетическую, в данном случае учительскую, позицию. Раздражение Николая привело к тому, что император разрушил хрупкий союз, сложившийся к этому времени между ним и поэтом.

Император сделал Пушкина камер-юнкером. Смысл этого поступка состоял в том, что царь захотел перевести свои взаимоотношения с Пушкиным в совершенно формальные и пресечь дальнейшие претензии поэта на профетизм. Характерно, что вскоре после этого Пушкин получил «право», которого до тех пор напрасно добивался, а именно обращаться со своими произведениями в обычную цензуру. Император сложил с себя полномочия цензора немедленно по прочтении «Медного всадника»: 10 декабря 1833 года рукопись с высочайшими замечаниями возвращается Бенкендорфу, а 11 декабря шеф жандармов, возвращая рукопись Пушкину, сообщает поэту, что ему теперь можно публиковать свои сочинения после рассмотрения их общей цензурой (XV, 214).

Реакция Пушкина на «милость» царя хорошо известна, он был предельно оскорблен («Брат мой ‹…› впервые услыхал о своем камер-юнкерстве на бале у графа Алексея Федоровича Орлова. Это взбесило его до такой степени, что друзья его должны были отвести его в кабинет графа и там всячески успокаивать. Не нахожу удобным повторить здесь всего того, что говорил, с пеной у рта, разгневанный поэт…» — записал Я. П. Полонский рассказ Л. С. Пушкина[709]). Пожалование нового чина было непрошенным и неожиданным[710]. Все присуждения новых чинов делались традиционно к 6 декабря, ко дню именин императора, тогда как Пушкин был пожалован отдельно именным указом царя от 31 декабря[711]. Это было новостью для министра двора, князя П. М. Волконского, в чье ведомство Пушкин отныне поступал[712]. Это стало шокирующей неожиданностью для общества[713].Чувство горечи определялось вовсе не стремлением Пушкина к более высокому чину, а пониманием того, что, делая его камер-юнкером, царь отказывал ему в праве на диалог. Пророк, то есть учитель и советчик, не может быть камер-юнкером. Кроме того, потерпела крушение еще одна биографическая претензия Пушкина: играть при Николае ту же роль, которую при Александре играл Карамзин[714]. Как мы помним, само назначение поэта на должность историографа было воспринято современниками как утверждающее преемственность Пушкина по отношению к Карамзину. Камер-юнкерство же делало параллель Карамзин — Пушкин невозможной, поскольку все помнили, как высоко император Александр оценил творческие заслуги Карамзина, присвоив ему чин действительного статского советника и наградив орденом Анны I степени. Это стало центральным сюжетом общедоступной биографии Карамзина[715]. Узкий круг друзей, не умаляя значения пожалованных историку чинов, хорошо знал о нелицеприятном характере бесед Карамзина с императором Александром. Н. И. Тургенев утверждал, что Карамзин был единственным русским человеком, от которого император был готов слушать правду[716].

Присуждение Карамзину высокого чина и ордена было воспринято обществом как признание за ним со стороны императора Александра права говорить неприятную правду. Камер-юнкерство преследовало обратную цель, Пушкину указали на его место, и это было отнюдь не место пророка, собеседника, равного императору.

Вскоре после получения камер-юнкерского чина Пушкин вернулся к работе над историческим сочинением о Петре. Очень вероятно, что этому способствовал очередной разговор с императором, состоявшийся 18 января 1834 на балу у графа А. А. Бобринского. Это была первая встреча поэта и императора после высочайшего «пожалования», и Пушкин уклонился от благодарности. Впрочем, император как будто бы не обратил на это внимания и с интересом обсуждал с Пушкиным его новый замысел — «Историю Пугачева»[717]. При этом невозможно допустить, чтобы император не поинтересовался в том же разговоре, как он всегда делал в разговорах с Пушкиным, тем, как идет труд Пушкина, составлявший его главную задачу как историографа — «История Петра». Неизвестно, что отвечал на это Пушкин, но вскоре после этой встречи, не позднее 25 января 1834 года, он вновь взялся за историческое сочинение о Петре. Показательно, что на этот раз поэт обращается не к архивным документам, содержащим ненужную императору правду о Петре, а берется за составление конспекта наиболее официозного источника по истории Петра, многотомного «Деяния Петра Великого» сочинения И. И. Голикова[718]. Впрочем, возможно, что к работе над историей Петра Пушкин приступил только в апреле 1834 года, о чем поэт писал Погодину 6 или 7 апреля: «К Петру приступаю со страхом и трепетом» (XV, 124). Несмотря на признание, никаких следов работы Пушкина над историей Петра, относящихся к весне 1834 года, мы не находим. Совершенно исключить возможность такой работы нельзя, но очевидно, что времени на труд о Петре у Пушкина в тот момент не было, все оно уходило на «Историю Пугачева». Поэтому необъяснимым на первый взгляд представляется оптимизм Пушкина, выраженный в письме жене от 29 мая:

Ты спрашиваешь меня о Петре? идет помаленьку; скопляю матерьялы — привожу в порядок — и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок (XV, 154).

Приведенный выше отрывок из письма стоит рассматривать в свете событий, имевших место после того, как на стол императора легло интимное письмо поэта к жене (от 22 апреля 1834 года), перлюстрированное московской полицией и содержащее непочтительный отзыв Пушкина о своем камер-юнкерстве. Пушкин узнал об этом от Жуковского 10 мая, о чем свидетельствует одна из самых горьких записей в его «Дневнике»:

Г‹осударю› неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. — Но я могу быть подданным, даже рабом, — но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! что ни говори, мудрено быть самодержавным (XII, 329).

Итак, отныне Пушкин знает, что письма его перлюстрируются, и постоянно имеет в виду, что возможным их читателем, помимо прямых адресатов, может быть император. Цитированное выше письмо жене — яркий тому пример. В отличие от двух других писем, написанных ей уже после 10 мая и посланных с оказией, это отправлено с официальной почтой. В том, что письмо будет перлюстрировано, Пушкин не сомневался и прямо писал об этом в письме:

Лучше бы ты о себе писала, чем о S‹ollogoub›, о которой забираешь в голову всякой вздор — на смех всем честным людям и полиции, которая читает наши письма (XV, 153).

Однако последующий текст этого письма указывает, что, по предположению Пушкина, читать его письмо будут не только полицейские.

Обычно Пушкин с женой свои творческие планы не обсуждал, тем более план произведения, которое писалось по настоятельному желанию императора. Добавим, что письмо содержит просьбу об отставке («…с твоего позволения надобно будет мне, кажется, выйти в отставку»), мотивированную расстроенными делами по имению и нарочитым сожалением о том, что придется «со вздохом сложить камер-юнкерской мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором, к сожалению, не успел я пощеголять» (XV, 153): можно определенно утверждать, что Пушкин рассчитывал на то, что письмо прочтет император. Спустя несколько дней поэт (через Бенкендорфа) и в самом деле обратился к императору с просьбой об отставке и мотивировал ее расстроенными семейными делами.

Обращает на себя внимание, что свой труд о Петре Пушкин называет «медным памятником», вызывая у осведомленного читателя ассоциацию с «Медным всадником», в котором император потребовал таких переделок, что публикация его стала невозможна. В отношении «Истории Петра» — «медного памятника» — Пушкин как бы заранее предвидит требование изменений («которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок») и не соглашается с ними.

Пушкин снова неадекватно оценивал ситуацию, когда писал в письме к жене:

…Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у Господа Бога (XV, 156).

Император не хотел делать из Пушкина холопа или, тем более, «шута» — последнее предполагало бы личные и неформальные отношения, а именно личное и неформальное царь хотел исключить из своих взаимоотношений с Пушкиным.

Последующее хорошо известно. Оскорбленный, а главное, разуверившийся в том, что ему разрешат написать честную историю Петра, Пушкин хотел уйти с государственной службы и оставить должность историографа. Ему этого не дозволили, и поэт вынужденно, без полета и вдохновения продолжал «писать» историю Петра по долгу службы, почти не обращаясь к архивам и ограничивая себя работой с официозной подборкой материалов, сделанной Голиковым. Впрочем, весь 1834 год занят работой над другими произведениями, к «Петру» Пушкин возвращается только в январе 1835 года[719]. Работа идет ни шатко ни валко, и глубоко характерно, что в конце 1835 года Пушкин создает произведение, в котором он возвращается к традиционному изображению Петра как «Чудотворца-властелина». Я имею в виду стихотворение «Пир Петра Первого» (1835), включающее в себя множество риторических перекличек со «Вступлением» к «Медному всаднику»[720]. Создание стихотворения означало возвращение к той мере условности в изображении Петра, которая была характерна для «Полтавы» и от которой Пушкин отказался в «Медном всаднике». «Пир Петра Первого» стал такой субституцией или, если угодно, репетицией будущей «неправдивой» «Истории Петра», как «Медный всадник» должен был стать предтечей «настоящей» «Истории Петра». Написание «Пира» означало прощание с надеждой когда бы то ни было написать о Петре правду.

Ситуация изменилась весной 1836 года, когда в работе Пушкина над «Историей Петра» начался новый этап. Он снова стал энергично собирать материалы о Петре, и снова современники, как когда-то в 1831 году, заговорили о том, что работа над «Историей» — главный труд Пушкина. Кажется, что у поэта появились новые надежды на публикацию честной книги. Как об этом пишет Чаадаев А. И. Тургеневу в мае 1836 года:

У нас здесь Пушкин. Он очень занят своим Петром Великим. Его книга придется как раз кстати, когда будет разрушено все дело Петра Великого: она явится надгробным словом ему[721].

Все это выглядит так, как будто у Пушкина появилась новая надежда написать о Петре правдиво. Нам представляется, что произошло это потому, что в марте 1836 года Жуковский передает Пушкину для чтения «Записку о древней и новой России» Н. М. Карамзина (XVI, 91). Антипетровские строки «Записки», знакомые Пушкину понаслышке, предстали перед ним во всей своей критической полноте. Появилось желание опубликовать ее в «Современнике» и таким образом получить в лице Карамзина могучего союзника в утверждении нового взгляда на Петра. Планируя публикацию «Записки» Карамзина в третьем томе «Современника», Пушкин хотел там же напечатать «Медный всадник». Поэтому летом 1836 года поэт пытается приспособить «петербургскую повесть» к требованиям цензуры.

Цензурного одобрения «Записка» Карамзина не получила. Отзыв цензора «Современника» Крылова от 6 октября 1836 года о том, что «часть отрывка, относящаяся к новой истории, преимущественно к временам Петра Великого и Екатерины II, отличается и такими идеями, которые, не столько по новости их в литературном круге, сколько по возможности применения к настоящему положению, не могут быть допущены без разрешения начальства…»[722], был поддержан министром просвещения С. С. Уваровым:

…что так как статья сия не предназначалась сочинителем для напечатания и им при жизни издана в свет не была, то и ныне не следует дозволять печатать ее. Определено: предоставить Г. Цензору Крылову возвратить рукопись сию без одобрения Г. Издателю Современника[723].

Запрет Уварова на публикацию «Записки» его старшего друга и учителя Н. М. Карамзина не был вызван желанием навредить Пушкину, с которым у министра к этому времени сложились плохие отношения, а выражал правительственный взгляд на то, что «темные стороны петровского царствования не должны стать достоянием широкой публики». Это и была теория официальной народности в действии с ее установкой на «народную» историю, подразумевающую «народную» правду, весьма отличную от исторической. Но этот запрет похоронил надежды Пушкина на публикацию «Медного всадника» и подвел черту под усилиями писать критическую «Историю Петра». Снова, как и год назад, он жалуется друзьям, что «историю Петра пока нельзя писать, то есть ее не позволят печатать»[724]. За несколько дней до смерти Пушкин признавался Д. Е. Келлеру, что «эта работа (над „Историей Петра“. — И. Н.) убийственная… если бы я наперед знал, я бы не взялся за нее»[725].

Смерть Пушкина сделала возможной публикацию и «Записки» Карамзина, и «Медного всадника», парадоксальным образом соединив их в пятом (посмертном) номере «Современника». Для этого Жуковский был вынужден убрать из «Записки» и из «Медного всадника» все, что могло бы насторожить царственного цензора[726], и выдержать настоящий бой с цензором помладше, с Уваровым. А. Л. Осповат совершенно основательно предположил, что для того, чтобы обе публикации стали возможны, Жуковский обратился к императору через голову Уварова[727]. Когда же Жуковский попробовал опубликовать материалы к «Истории Петра», император Николай, как всегда добросовестно их прочитав, заключил, что

…рукопись издана быть не может по причине многих неприличных выражений на счет Петра Великого[728].

Федор Павлович Карамазов — человек пушкинской эпохи

Пушкинские подтексты, значимые для всего романного творчества Достоевского[729], особенно заметны в его последнем романе[730]. Пушкинское присутствие в «Братьях Карамазовых», рассеянное в пространстве произведения и образующее его цитатный фон, концентрируется в нескольких узлах романной структуры. Важнейшим средоточием пушкинского «присутствия» в романе является образ Федора Павловича Карамазова[731]. Основой многих ключевых сцен романа с его участием Достоевский делает пушкинские мотивы, в некоторых случаях придавая им форму драматургических конфликтов или анекдотов. Так, столкновение Федора и Дмитрия Карамазовых в «монастырских» главах романа имеет в подтексте конфликт между Альбером и старым рыцарем из «Скупого рыцаря» Пушкина[732]. Выявленная Бемом и ставшая классической, эта параллель между романом Достоевского и пушкинским произведением — далеко не единственная. Цель настоящего исследования — показать еще не отмеченные пушкинские подтексты образа Федора Павловича. Их высокая концентрация, на наш взгляд, обусловлена тем, что старший Карамазов представляет в романе пушкинскую эпоху, какой она виделась Достоевскому и его современникам в шестидесятые годы девятнадцатого века, то есть во время действия «Братьев Карамазовых»[733].

I

«Русского мужика, вообще говоря, надо пороть. ‹…› Мужик наш мошенник»: это «откровение» своего персонажа, Федора Павловича, Достоевский привел как образец высказывания в духе «просвещенных» людей «старого времени»[734], отвечая консервативному журналисту А. Градовскому (предметом обсуждения была Пушкинская речь Достоевского). Таким образом писатель определил место Карамазова-старшего в иерархии поколений, которую составляют герои романа. Из статьи Достоевского «Старые люди» (XXI, 8–12)[735] следует, что писатель включал в понятие «старое время» не только пушкинскую эпоху, то есть исторический период, хронологически ограниченный сверху датой смерти Пушкина, но и время Белинского и Герцена. По возрасту Федор Павлович находится между пушкинским поколением и поколением Белинского. В момент действия романа, в 1866 году, Федору Павловичу пятьдесят пять лет, следовательно, родился он не позднее 1810 года. Люди пушкинской генерации родились в основном в 1790–1800-е годы — П. А. Вяземский (1792), В. Ф. Вяземская (1790), С. А. Соболевский (1803), Ф. И. Тютчев (1803), а в 1810-е — Белинский (1811), Герцен (1812), Огарев (1813), Станкевич (1813), Бакунин (1814). И хотя образ Федора Павловича отражает некоторые черты, приписываемые Достоевским Герцену — а именно «остроумие» и презрение к русскому народу (XXI, 9), — Карамазов-старший представляет именно пушкинское поколение. Сверстники же Герцена в романе, где разделение героев на поколения чрезвычайно важно, представлены Миусовым, как показала в своей статье В. Ю. Проскурина[736].

Важнейшей чертой, выявляющей принадлежность к пушкинскому поколению, выступает акцентируемое самим Карамазовым и подчеркнутое «рассказчиком» дворянство Федора Павловича: как об этом говорит в романе «семинарист-карьерист» Ракитин: «…вы, господа Карамазовы, каких-то великих и древних дворян из себя корчите, тогда как отец твой бегал шутом по чужим столам да при милости на кухне числился» (XIV, 77). Дворянство Карамазовых не случайно вызывает особое раздражение именно у Ракитина. Исследовательская традиция называет в качестве его прототипа Г. З. Елисеева (1821–1891), происходившего из семинаристов критика, печатавшегося в «Искре» и в «Современнике»[737] в начале шестидесятых годов. Однако значение образа Ракитина много шире отражения одного прототипа. Этот романный персонаж обобщает тип демократа-шестидесятника в критическом восприятии Достоевского. Высказывания Ракитина отражают взгляды Д. И. Писарева и Д. Д. Минаева[738]. «Просвечивает» сквозь образ Ракитина и Чернышевский, воспоминания о котором Достоевский начал писать незадолго до начала работы над «Братьями Карамазовыми», в 1873 году[739]. Исследователи указывают, что роман содержит полемику с романом «Что делать», представляя иное, чем у Чернышевского, видение «нового человека»[740]. Дворянство же Федора Павловича для Ракитина и его единомышленников олицетворяет принадлежность этого романного персонажа к «старому времени», в особенности в сочетании с самозваным «рыцарством» Карамазова-старшего, бывшим, на взгляд людей 1860-х годов, вопиющим анахронизмом.

Анахронизм есть ключевое слово для определения поведения и мировоззрения Федора Павловича: сознательно выстраивая свое поведение по законам «старого времени», он дает людям типа Ракитина богатую пищу для критики. В наибольшей степени это проявляется в обращенности старшего Карамазова к восемнадцатому веку, с его атеизмом и либертинажем, отраженным в рассказываемых им анекдотах[741]. Наследование восемнадцатому веку и осмысление самих себя в качестве его продолжения было характерно для многих людей пушкинского поколения и в значительной степени самому Пушкину[742] — например, им было свойственно, в духе предыдущего столетия, придавать своему поведению публичный, а подчас и театрализованный характер[743].

Публичность, доходящая до театральности, — важнейшая черта поведения Федора Павловича. Рассказчик, повествующий о жизни Карамазова, отмечает не только шумный характер оргий в его доме, но и «странное» желание Федора Павловича известить весь город о сомнительных обстоятельствах своей семейной жизни:

Федор Павлович мигом завел в доме целый гарем и самое забубенное пьянство, а в антрактах ездил чуть не по всей губернии и слезно жаловался всем и каждому на покинувшую его Аделаиду Ивановну…

Главное, ему как будто приятно было и даже льстило разыгрывать пред всеми свою смешную роль… ‹…›

Федор Павлович узнал о смерти своей супруги пьяный, говорят, побежал по улице и начал кричать, в радости воздевая руки к небу: «Ныне отпущаеши» (XIV, 9).

О полученных же пощечинах сам ездил рассказывать по всему городу (XIV, 14).

«Подумаешь, что вы, Федор Павлович, чин получили, так вы довольны несмотря на всю вашу горесть», — говорили ему насмешники. Многие даже прибавляли, что он рад явиться в подновленном виде шута и что нарочно, для усиления смеха, делает вид, что не замечает своего комического положения (XIV, 9).

Из приведенных примеров видно, что публичное поведение Федора Павловича имело характер шутовства и, как он сам его определяет, «юродства» («Я шут коренной, с рождения, все равно, ваше преподобие, что юродивый». — XIV, 39). И если для других героев романа «он был только злой шут и больше ничего», то Алексей Карамазов понимает, что шутовство его отца носит сложный характер («Алеша, веришь, что я не всего только шут? — Верю, что не всего только шут». — XIV, 123). Амбивалентность шутовства Федора Павловича состоит в том, что оно может выражать неприятную правду и быть направлено не только против персонажей, которые, как Миусов, например, представляют в романе ложные с авторской с точки зрения ценности, но и на явления, которые находятся за пределами романа[744] и ассоциативно связаны с пушкинской эпохой.

Характерным примером такой «затекстуальной» связи может служить следующее высказывание Карамазова: «…я хоть и шут и представляюсь шутом, но я рыцарь чести и хочу высказать. Да-с, я рыцарь чести» (XIV, 82). Сочетание мотивов шутовства и «рыцарственности», значимое для всей сцены в монастыре, окрашивает ее в условные, почти оперные тона и придает «феодальный» колорит стилю, в котором Федор Павлович выражается, выдерживая его на протяжении всего этого микросюжета. При этом самохарактеристика старшего Карамазова «Да-с, я рыцарь чести…» восходит как к любимому Достоевским стихотворению Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный…», так и к лермонтовской «Смерти поэта», где «невольником чести», как известно, назван сам Пушкин.

«„Рыцарем“ (вар.: „витязем“) горестной фигуры» был назван сам Достоевский в злом стихотворении И. С. Тургенева, озаглавленном ‹Послание Белинского к Достоевскому›:

Рыцарь горестной фигуры (вар.: Витязь горестной фигуры),

Достоевский, милый пыщ,

На носу литературы

Рдеешь ты, как новый прыщ (1846?)[745].

Интересно и символично, что противостояние между Достоевским и людьми сороковых годов, перерастая в его противостояние с шестидесятниками, сохраняет свою соотнесенность с пушкинской поэзией. Причем главным инструментом этой соотнесенности остается пародия: Тургенев пародирует пушкинское стихотворение «Жил на свете рыцарь бедный…», Достоевский пародийно использует пушкинскую биографию и творчество, чтобы из сниженных элементов пушкинианы своего времени построить образ Федора Павловича Карамазова.

Особенно богата пушкинскими аллюзиями, пропущенными через призму шутовства старшего Карамазова, история второго брака Федора Павловича. Так, рассказ о том, как он доводил до экстаза мать Алеши, обладавшую «феноменальным смирением», имеет параллель с пушкинским стихотворением «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»: оно тоже о том, как опытный сладострастник возбуждает в «смиреннице» ответную страсть:

О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлишь ничему

И оживляешься потом всё боле, боле —

И делишь наконец мой пламень по неволе! (III, 213)[746].

Ср.:

Я твою мать покойницу всегда удивлял, только в другом выходило роде. Никогда, бывало, ее не ласкаю, а вдруг, как минутка-то наступит, — вдруг пред нею так весь и рассыплюсь, на коленях ползаю, ножки целую и доведу ее всегда, всегда, — помню это как вот сейчас, — до этакого маленького такого смешка, рассыпчатого, звонкого, не громкого, нервного, особенного (XIV, 126).

Достоевскому стихотворение могло быть известно по публикации Геннади в 1859 году (III, 1203). Отмеченная параллель может как свидетельствовать о том, что пушкинское стихотворение явилось источником монолога Карамазова-старшего, так и указывать, что пушкинские тексты служили до определенной степени строительным материалом, из которого писатель создавал монолог своего героя: прием, который Достоевский использует не раз. Так, из поэтических цитат в форме палимпсеста построен монолог Дмитрия Карамазова в главе «Исповедь горячего сердца. В стихах».

История второго брака Карамазова включает, на наш взгляд, еще одну пушкинскую параллель, а именно эпизод из семейной жизни супругов Карамазовых, в котором человек по фамилии Белявский, «красавчик и богач», начинает ухаживать за «смиренницей», женой Федора Павловича. Заподозренный в том, что хочет продать жену Белявскому, Карамазов получает от него пощечину. Особый интерес представляет фамилия обидчика — Белявский. Она совершенно немотивированно с точки зрения романного нарратива маркирует белый цвет, белизну. Представляется, что эта черта была заимствована Достоевским из общеизвестного, в изложении Соболевского и других современников, рассказа о предсказании, сделанном Пушкину, — о том, что он примет смерть от человека (или лошади) с белой головой[747].

Федор Павлович вызова Белявского не принял, сохранил жизнь и потерял честь, был прогнан женой, после чего возил ее на «усмирение» в монастырь к монахам. Этот сюжет, травестийный по отношению к истории пушкинской дуэли, показывает Федора Павловича не просто как шута, но и как трикстера Пушкина. И как настоящий трикстер, он низводит до уровня пародии не только высокий пафос истории гибели Пушкина, но и сам концепт «высокой любви», представленный в творчестве Пушкина и отчасти в его биографии, подменяя его собственной «философией». Простая суть ее заключается в том, что для Федора Павловича не существует безобразных и «плохих» женщин. В каждой он умеет находить достоинства: «…даже во всю мою жизнь не было безобразной женщины, вот мое правило! ‹…›…во всякой женщине можно найти чрезвычайно ‹…› интересное, чего ни у которой другой не найдешь, — только надобно уметь находить, вот где штука! Это талант!» (XIV, 125–126). Исключения не составляли женщины в возрасте («даже вьельфильки, и в тех иногда отыщешь такое, что только диву дашься на прочих дураков, как это ей состариться дали и до сих пор не заметили!» (XIV, 126) и дурнушки («для меня мовешек не существовало: уж одно то, что она женщина, уж это одно половина всего» (XIV, 126). Наибольший же интерес для Федора Павловича представляли «чернявки» и «поломоечки», которые трепетали от того, что к ним приближался такой большой барин. Своих многочисленных побед над женщинами Карамазов добивался «удивляя» свою жертву: «Удивить ее надо до восхищения, до пронзения, до стыда, что в такую чернявку, как она, такой барин влюбился. Истинно славно, что всегда есть и будут хамы да баре на свете, всегда тогда будет и такая поломоечка, и всегда ее господин, а ведь того только и надо для счастья жизни!» (XIV, 126).

Цитированный выше монолог Федора Павловича поразительно близок к тексту «Арии со списком» Лепорелло из оперы Моцарта «Дон Жуан»:

И старушек не обходит,

их с ума он, бедных, сводит.

Но хоть старых он и губит,

молодых все ж больше любит.

И богата ли, бедна ли, глуповата ли, умна ли —

вы ведь это испытали —

не минует рук его, не минует рук его.

(Пер. Н. П. Кончаловской)[748]

Старушек покоряет ради удовольствия занести в список.

Но главная его страсть — неопытные девицы.

Неважно — богата ли, красива или уродлива…

лишь бы носила юбку[749].

Достоевский, конечно же, хорошо знал оперу Моцарта «Дон Жуан»; в его время она часто исполнялась по-русски[750], поэтому «Ария со списком» была доступна ему во всех подробностях.

Тень Лепорелло появляется в подтексте образа Федора Павловича не случайно: Лепорелло — трикстер по отношению к Дону Жуану, подобно тому как Федор Павлович превращен Достоевским в трикстера Пушкина. Можно предположить также, что параллель между монологом Федора Павловича и арией Лепорелло могла быть опосредована если не прямым знакомством Достоевского с донжуанским списком Пушкина, то общим представлением о том, что Пушкин имел много любовных увлечений, в которых он был не особенно разборчив. Альбом Е. Н. Ушаковой, куда Пушкин записал перечень своих романов двумя списками[751], выставлялся на Пушкинской выставке 1880 года, но был ли он доступен Достоевскому до этого времени, судить трудно. С большей уверенностью можно утверждать, что Достоевский был знаком с пушкинской цитатой совершенно в духе «арии со списком»: в письме В. Ф. Вяземской, жене П. А. Вяземского, Пушкин признавался в том, что невеста была его «сто тринадцатой любовью» (XIV, 81). Письмо это было опубликовано П. И. Бартеневым в 1874 году, то есть совсем незадолго до того, как Достоевский приступил к работе над «Братьями Карамазовыми»[752].

Можно сказать, что биография Федора Павловича нарочито пушкинизирована в травестийном ключе. Даже случайные, казалось бы, обстоятельства жизни героя романа имеют пушкинские биографические параллели, как, например, то, что часть жизни Федор Карамазов проводит на юге, в Одессе. Сочетание шутовства и юродства, рассмотренное выше, также восходит, на наш взгляд, к Пушкину. Письма поэта к Вяземскому, в которых он отождествлял себя с юродивым из «Бориса Годунова», стали известны читателям в публикации Бартенева незадолго до начала работы Достоевского над романом[753] («Благодарю от души Карамзина за Железный Колпак, что он мне присылает; в замену отошлю ему по почте свой цветной, который полно мне таскать. В самом деле не пойти ли мне в юродивые, авось буду блаженнее!» — XIII, 226, и «Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию — навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат!» — XIII, 240). Возможно, что сама тема «юродства» Пушкина была актуализирована первой постановкой оперы Мусоргского «Борис Годунов», осуществленной в 1874 году на сцене Мариинского театра[754].

Достоевский мог быть знаком с письмом Пушкина к жене от 8 июня 1834 года, исполненным горькой рефлексии по поводу собственного «шутовства»: «Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога» (XV, 156). Публикация этого письма И. С. Тургеневым появилась в 1878 году, в самый разгар работы над «Братьями Карамазовыми»[755]. Вероятно и более раннее знакомство с этим текстом, так как до публикации в «Вестнике Европы», еще в шестидесятые годы он имел хождение в списках среди широкого круга, к которому принадлежал и Достоевский[756]. О «юродстве» Пушкина, представляющем собой сочетание высокого, профетического начала с либертинажем, писал в своей биографии поэта «Пушкин в Южной России» (1866) П. И. Бартенев[757].

Все указанные выше пушкинские параллели к образу старшего Карамазова содержались в публикациях произведений Пушкина и биографических материалов о нем, ставших доступными читателю в шестидесятые — семидесятые годы. Образ Пушкина, который выстроился у современников Достоевского в результате этих публикаций, сильно отличался от канонического, созданного Плетневым и Жуковским сразу после смерти поэта — христианина и монархиста[758]. Перед современниками Достоевского поэт предстал как бунтарь и бретер, чей либертинаж подчас заслонял историософскую глубину его произведений[759]. Таков Пушкин в мемуарах близко знавших его М. А. Корфа, В. П. Горчакова, И. П. Липранди, И. И. Пущина, а также в воспоминаниях людей случайных, лишь эпизодически затронувших биографию поэта, вроде актера Н. И. Куликова, рассказавшего, как Пушкин и П. В. Нащокин посетили публичный дом[760]. Можно сказать, что Пушкин в глазах читателей шестидесятых годов выступал как трикстер по отношению к самому себе, что проявлялось более всего в осмыслении пушкинской биографии как набора анекдотов и каламбуров.

Символом восприятия Пушкина в послереформенную эпоху стали «женские ножки», воспетые поэтом в «Евгении Онегине»[761]. Обратившийся к теме «ножек» в пушкинском творчестве Д. И. Писарев счел интерес Пушкина «к женщине вообще или к ее ногам в особенности»[762] аргументом в пользу того, что общественные идеалы Пушкину были чужды («…Пушкин не имеет никакого понятия о том, что значит серьезный спор, влекущий к размышлению, и какое значение имеет для человека сознанное и глубоко прочувствованное убеждение»[763]). Достоевский, естественно, знал об отношении Писарева к Пушкину и к воспеванию «ножек». «Певцом женских ножек» называет Пушкина Ракитин, в недалеком будущем «прогрессивный журналист», в разговоре с Алексеем Карамазовым:

Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток — зарежет, будучи верен — изменит. Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах воспевал; другие не воспевают, а смотреть на ножки не могут без судорог. Но ведь не одни ножки… (XIV, 74).

Как видим, и Пушкин, и Федор Павлович Карамазов зачислены Ракитиным в круг «сладострастников». Многие шестидесятники имели именно такое представление о Пушкине и людях его поколения. Они отказывались видеть в Пушкине национального поэта и считали, что он представляет только свой класс, дворян. На слуху была оценка, данная Белинским: «Везде видите вы в нем человека, душою и телом принадлежащего к основному принципу, составляющему сущность изображаемого им класса; короче, везде видите русского помещика…»[764] Добролюбов полуцитировал Белинского, говоря о «генеалогических предрассудках» поэта[765].

Особое неприятие шестидесятников вызывали дуэльные истории Пушкина, поскольку дуэль, с точки зрения «новых людей», будучи и сама по себе пережитком прошлого, отражала собственническое и потребительское отношение к семье и к женщине[766], архаичный и не созвучный эпохе способ разрешения семейных конфликтов[767]. И в целом для шестидесятников Пушкин стал воплощением прошлого и воспринимался как фигура, скорее закрывающая предшествующий восемнадцатый век, чем открывающая новую эпоху[768].

II

Критическое осмысление пушкинского творчества «новыми людьми», как и обывательское восприятие биографии поэта в категориях анекдота и каламбура, не отменяло сложнейшей работы по осмыслению пушкинского творческого наследия, пришедшейся на послереформенную эпоху. Напряженность этого осмысления определялась тем, что достоянием читающей публики стали тексты Пушкина, весьма трудные для восприятия, в том числе незавершенные. Среди них особенно важной для Достоевского оказалась незаконченная повесть, получившая редакторское заглавие «Египетские ночи».

Писатель принял участие в полемике по поводу «Египетских ночей», посвятив этой повести Пушкина статью «Ответ „Русскому вестнику“» (1861)[769]. Поводом к ее написанию послужило высказанное редактором «Русского вестника» Катковым мнение о том, что «Египетские ночи» не являются цельным произведением, то есть не несут в себе никакого законченного смысла[770]. Идеологическим фоном статьи стала полемика о женской эмансипации. В «Ответе „Русскому вестнику“» Достоевский называет браки молодых девушек со «сладострастными и богатенькими старичками» «продажей тела» и утверждает, что «в этом случае часто виновата не бедная жертва, а ее палачи» (XIX, 126). Свое представление об эмансипации Достоевский формулирует следующим образом: «…для нас… вся эманципация сводится к христианскому человеколюбию, к просвещению себя во имя любви друг к другу, — любви, которой имеет право требовать себе и женщина» (XIX, 126).

Примечательно, что требование любви и всепрощения к женщинам, «возлюбившим много», которое Достоевский сформулировал так задолго до написания «Братьев Карамазовых», писатель вложил и в уста Федора Карамазова. В главе «Зачем живет такой человек!» Федор Павлович, рассказывая, как Грушенька была вынуждена сожительствовать с «почтенным человеком», оправдывает ее тем, что «в юности пала, заеденная средой, но она „возлюбила много“, а возлюбившую много и Христос простил». В ответ он слышит возражения отца Иосифа: «Христос не за такую любовь простил» — и энергично парирует: «Нет, за такую, за эту самую, монахи, за эту! Вы здесь на капусте спасаетесь и думаете, что праведники! Пескариков кушаете, в день по пескарику, и думаете пескариками бога купить!» (XIV, 69).

Интересно, что замечание Федора Павловича о «пескариках» отражает известную из пушкинского Table Talk шутку Потемкина о Суворове: «Суворов наблюдал посты. Потемкин однажды сказал ему смеясь: видно, граф, хотите вы въехать в рай верьхом на осетре» (XII, 126). Опубликованный еще при жизни Пушкина, Table Talk был актуализирован для Достоевского публикацией этого текста в анненковском собрании сочинений Пушкина. Сознательно или нет было это пушкинское выражение использовано Достоевским, эта параллель подчеркивает глубокую укорененность его Карамазова-старшего в вольнодумной культуре восемнадцатого века, а также жанровую репрезентацию этой культуры через анекдот.

Статья «Ответ „Русскому вестнику“» значима для понимания пушкинской природы романа «Братья Карамазовы». В ней тема «не такой любви» соединяется с темой «сладострастного насекомого», воплощенной в образе Клеопатры: «В прекрасном теле ее кроется душа мрачно-фантастического, страшного гада: это душа паука, самка которого съедает, говорят, своего самца в минуту своей с ним сходки. Все это похоже на отвратительный сон» (XIX, 136). В последующем творчестве писателя этот «отвратительный сон» воплотился в сне Свидригайлова, а образ «сладострастного насекомого» путешествует по нескольким произведениям, пока не приходит в последний роман Достоевского[771]. В «Братьях Карамазовых» уподобление человека «сладострастному насекомому» является лишь одной половиной дихотомии «насекомое» — «ангел», которой Дмитрий характеризует себя самого и своих родственников. При этом обнажается важнейший источник этой дихотомии: стихотворение Шиллера «К радости» в переводе Ф. И. Тютчева: «Насекомым — сладострастье, Ангел — Б-гу предстоит»[772].

На общий замысел последнего романа Достоевского повлиял, как нам представляется, и сюжет «Египетских ночей». Отец и сын Карамазовы готовы принести жизнь в жертву за ночь любви — с Грушенькой; фабульную основу пушкинской повести, как ее воспринял Достоевский, также составляет соперничество юноши и старца за ночь любви Клеопатры. Но есть и более глубокая, хотя и менее очевидная связь между «Египетскими ночами» и «Братьями Карамазовыми». Анализируя пушкинскую повесть, Достоевский обращает особое внимание на то, что под воздействием «беспредельной страсти» «в гиене мгновенно проснулся человек, и царица с умилением взглянула на юношу. Она еще могла умиляться!» (XIX, 137). В тексте повести есть на это только намек: «И грустный взор остановила Царица грозная на нем» (VIII, 275). Достоевский, скорее всего, решил пойти дальше Пушкина и создать такое произведение, в котором истинная любовь смогла сделать то, что не смогла сделать любовь отрока к Клеопатре, — пробудить в сладострастнице ответную любовь и возродить в ней человечность. Такова одна из главных фабульных составляющих «Братьев Карамазовых»: Грушенька (в отличие от Клеопатры) не принимает от Дмитрия в жертву жизнь, теряет свою маску сладострастницы и отвечает на его чувство. Можно сказать, что Достоевский продолжает пушкинский сюжет. Ситуация не такая уж редкая. Так, Лев Толстой, прочитав короткую и незавершенную пушкинскую повесть «‹Мы проводили вечер на даче›», задумывает ее завершить. В результате появляется «Анна Каренина». Решение Толстого продолжить маленькую и незаконченную пушкинскую повесть определяется тем сюжетным и идеологическим простором, который открывал ему этот замысел. Для Достоевского же, напротив, стимулом является сюжетная и смысловая, с его точки зрения, полнота «Египетских ночей». Возможно, именно поэтому в полемике с «Русским вестником» Достоевский отстаивает законченность «Египетских ночей».

Общим для Толстого и Достоевского оказывается влияние на замыслы их романов некоего зрительного образа. Так, прототипом внешности Анны Карениной стала для Толстого дочь поэта, Мария Александровна Гартунг. Для Достоевского источником сюжетной линии Настасьи Филипповны (и Грушеньки), по остроумному предположению Ю. М. Лотмана, явилась картина Рембрандта «Сусанна и старцы»[773]. Сусанна изображена на ней не матроной, в соответствии с источником, Книгой пророка Даниила (гл. 13), а маленькой девочкой, почти ребенком, за которой наблюдает старик[774].

III

Парадоксальная двойственность образа Федора Павловича Карамазова закреплена определением, данным ему рассказчиком: «зол и сентиментален» (XIV, 24). Сочетание чувствительности и твердости часто встречается в характеристиках людей пушкинского поколения. С наибольшей поэтической полнотой оно выражено в послании П. А. Вяземского Федору Толстому-Американцу, одному из возможных прототипов образа Федора Павловича[775]:

Которого душа есть пламень,

А ум — холодный эгоист;

Под бурей рока — твердый камень!

В волненьи страсти — легкий лист![776]

Пушкин планировал поставить эти строки эпиграфом к «Кавказскому пленнику» (1821), но отказался, после того как в Кишиневе в процессе работы над поэмой узнал, что Федор Толстой-Американец был источником инсинуации о нем. Тем не менее эти строки сохранились в черновиках «Кавказского пленника», в несколько инверсированном по сравнению с оригиналом Вяземского виде:

В минуты счастья — сын пиров,

Во дни гоненья — твердый камень (IV, 296).

Позднее Пушкин думал сделать эти же строки эпиграфом к «Цыганам» (1824) (IV, 453). Очевидно, что образ из стихотворения Вяземского, вызванный к жизни Толстым-Американцем, представлялся Пушкину очень удачным, если не уникальным, в качестве характеристики поколения, к которому он сам принадлежал, а то и в качестве автохарактеристики. Пушкин признавался в том, что характер героя поэмы «Кавказский пленник» автобиографичен, а героя поэмы «Цыганы» он наделил собственным именем — Алеко — и мстительностью, качеством, которое Пушкин хотел в себе культивировать, но которым не обладал. Примером могут служить взаимоотношения поэта с тем же Федором Толстым-Американцем, с которым в конце концов Пушкин помирился. Толстой, как известно, выступил сватом Пушкина, благодаря чему стала возможна женитьба Пушкина на «смиреннице» и «бесприданнице» Наталье Николаевне Гончаровой.

Один из самых ярких людей своего поколения, Федор Толстой-Американец определил образ этого поколения в восприятии современников Достоевского[777]. Карточный шулер и бретер, убивший на дуэли, по некоторым сведениям, одиннадцать человек, он был героем всех войн, которые вела Россия с 1809 года, умен, храбр, верен друзьям. Сложные взаимоотношения связывали его с Богом. Толстой-Американец, в первую половину жизни изумлявший развратом «четыре части света», во второй половине жизни стал набожен и, теряя одного за другим своих детей, считал это наказанием за убийства на дуэлях. «Квиты», — сказал он после смерти одиннадцатого ребенка[778].

Нравственная амбивалентность пушкинского поколения, пожалуй, ни в одном из современников Пушкина не отразилась в такой степени, как в личности Федора Толстого-Американца. Замечательный пример тому — характеристика, данная Американцу в «Горе от ума» Грибоедова, где он — «плут», говорящий «об честности высокой» настолько патетически, что «Глаза в крови, лицо горит, / Сам плачет, и мы все рыдаем»[779].

Известная пушкинская эпиграмма на Федора Толстого была построена на том (и потому звучала очень обидно), что Пушкин лишал Американца закрепленной за ним в литературе романтической двойственности и делал его однозначно отрицательным:

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он — слава богу —

Только что картежный вор (II, 155).

Толстой-Американец воплощал определенный тип публичного поведения, характерный для людей пушкинского поколения, и именно такой тип поведения Достоевский травестийно отразил в образе Федора Павловича. В полифонической структуре романа с ним контрапунктически сопоставлено поведение другого пушкинского сверстника — отца Зосимы. Усилению контраста способствует то, что в биографии обоих персонажей присутствует один и тот же мотив: отказ от дуэли. И если отказ стреляться с Белявским лишает Федора Павловича чести и уважения жены, то отказ от дуэли Зосимы — на тот момент офицера — поднимает его авторитет среди товарищей по полку и вызывает одобрение любимой им женщины[780].

В силу ограниченности места, которое отец Зосима занимает в пространстве романа, а также потому, что этот образ не вписан в парадигму пушкинского поколения, настоящего контрапунктического эффекта между линиями Федора Карамазова и Зосимы не возникает. Пушкинское поколение оказывается представленным в романе ярко, но односторонне — образом Федора Павловича, а просвечивающий сквозь образ старшего Карамазова образ Пушкина отражает только одну из бытовавших в восприятии шестидесятников ипостасей Пушкина, а именно либертенную.

Возвращаясь к Федору Толстому-Американцу, оговоримся, что мы не считаем его в прямом смысле прототипом Федора Карамазова. Необычайная биографическая яркость образа Федора Павловича в сочетании с его идеологической означенностью привели к тому, что исследователи романа с удовольствием занимались поисками прототипов старшего Карамазова и весьма в этом преуспели. В настоящее время существует целая галерея прототипов, состоящая из реальных людей, старших современников Достоевского[781], чертами которых писатель мог наделить своего героя. В своем исследовании мы исходим из другой презумпции о возможных корнях этого образа. Для нас старший Карамазов — это прежде всего литературный персонаж, и его соотнесенность с прототипами — прежде всего литературная, то есть условная, опосредованная не личными знакомствами Достоевского, а созданными в общественном сознании образами, которые превращали реальных исторических личностей в квазилитературных персонажей. Федор Толстой-Американец — далеко не единственный тому пример. То же произошло с Николаем Борисовичем Юсуповым, ставшим известным широкому кругу современников и потомков в качестве персонажа пушкинского стихотворения «К вельможе». Нельзя не согласиться с современной исследовательницей в том, что «Федор Карамазов воплощает в себе „юсуповский“, либертинский modus vivendi»[782]: именно Юсупов стоит за автохарактеристикой Федора Павловича, назвавшего себя «древним римским патрицием времен упадка»: «Так, вихорь дел забыв для муз и неги праздной, / В тени порфирных бань и мраморных палат, / Вельможи римские встречали свой закат» (III, 220). В поддержку этого яркого образа Достоевский описывает нос и кадык Карамазова, а также наделяет своего героя специфической жизненной позицией: целью жизни ставится получение удовольствий, причем удовольствий в духе восемнадцатого века, представляющих собой сочетание разврата и атеизма.

И конечно, таким же, как Николай Юсупов, квазилитературным персонажем стал для поколения Достоевского Федор Толстой-Американец. Ю. М. Лотман указал, что Американец был прототипом Зарецкого в «Евгении Онегине»[783], и Пушкин, характеризуя своего персонажа, подчеркивает свойственную прототипу двойственность, выраженную в противопоставлении сердца и разума:

Он был не глуп; и мой Евгений,

Не уважая сердца в нем,

Любил и дух его суждений,

И здравый толк о том, о сем (VI, 120).

«Я ваши мысли знаю. Сердце у вас лучше головы», — говорит отцу проницательный Алеша Карамазов (XIV, 124). «У меня-то сердце лучше головы? Господи, да еще кто это говорит?» — отвечает ему Федор Павлович. Вопрос не лишний, потому что говорит о противопоставлении разума и сердца не кто иной, как Пушкин, используя его для характеристики Пестеля в дневниковой записи от 9 апреля 1821 года: «9 апреля, утро провел с П‹естелем›: умный человек во всем смысле этого слова. Mon cœur est matérialiste, говорит он, mais ma raison s’y refuse» (Сердцем я материалист, но мой разум этому противится (франц.)). Приведенная дневниковая запись Пушкина могла быть известна Достоевскому по публикации Е. И. Якушкина, осуществленной в 1859 году[784].

Как видно из этой записи, противопоставление разума и сердца помещено Пушкиным в контекст размышлений о религии. Противопоставление ищущего Бога разума и критически настроенного сердца принадлежало самому Пушкину не меньше, чем Пестелю, что нашло отражение в одном из ранних стихотворений «Безверие» (1817). Пушкин завершил им свою учебу в Лицее, сделав его «выпускным» произведением: «Ум ищет божества, а сердце не находит» (I, 243). Опубликованное при жизни поэта, стихотворение входило в собрания сочинений Пушкина, начиная с посмертного и включая анненковское (I, 477). Фоном, если не поводом к его написанию, послужили упреки Пушкину в «безверии сердца», о которых нам известно из позднейших воспоминаний о лицейском периоде. «Его ‹Пушкина› сердце холодно и пусто; в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце», — писал директор Лицея Энгельгардт[785]. Это мнение повторил и усилил одноклассник поэта по Лицею М. А. Корф: «…Пушкин, ни на школьной скамейке, ни после в свете, не имел ничего привлекательного в своем обращении… В нем не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших, нравственных чувств…»[786]

Оба мнения, Энгельгардта и Корфа (под криптонимом М.А.К.), привел в своей книге «Пушкин в Александровскую эпоху» П. В. Анненков. Вышедшая в 1874 году, незадолго до начала работы над «Братьями Карамазовыми», она во многом определила представления современников о Пушкине[787]. Здесь Анненков впервые опубликовал письмо Пушкина из Одессы к неизвестному, где поэт признавался в том, что «берет уроки чистого афеизма» (XIII, 92). Подробно говорилось об участии Пушкина в «Зеленой лампе», которую Анненков с полным основанием назвал «оргиаческим обществом»[788]. В отличие от первой своей книги, «Материалы к биографии Пушкина» (1855), во второй Анненков значительно менее активно проводил свою любимую мысль о моральном перерождении поэта, наступившем в Михайловском во время работы поэта над «Борисом Годуновым». Вместо того чтобы убедить современников Достоевского в профетическом, национально ориентированном характере творчества Пушкина и самой личности поэта, новая биография утверждала читателя в представлении о двойственности пушкинской личности. Сам Анненков осознавал этот эффект своей книги, хотя и видел свою творческую задачу в преодолении «дв[ух] противоположных воззрении[й] на Пушкина, существующи[х] доныне в большинстве нашего общества, из которых одно представляет его себе прототипом демонической натуры, не признававшей ничего святого на земле, кроме своих личных или авторских интересов, а другое, наоборот, целиком переносит на него самого всю нежность, свежесть и задушевность его лирических произведений, считая человека и поэта за одно и то же духовное лицо…»[789]. «Первый пушкинист» сокрушался в своей неспособности создать цельный образ Пушкина:

Понятно, что примирение этих противоречий, а также и разноречивых показаний свидетелей может произойти только тогда, когда будет найден литературой и воссоздан художнически-полный тип нашего поэта, в котором примирятся и улягутся, психически-объясненные, все черты и данные, по-видимому исключающие теперь друг друга[790].

Попытка придать образу Пушкина самобытность и цельность была сделана Анненковым в его третьей книге «Общественные идеалы Пушкина» (1880), но именно это сочинение большого влияния на читателя не получило, возможно потому, что было заслонено близкой по смыслу и пафосу, но значительно более яркой Пушкинской речью Достоевского.

IV

Методологическая невозможность создать непротиворечивый образ Пушкина, в которой сознавался Анненков, определялась тем, что исследователь рассматривал Пушкина как человека своего времени и переносил на него поведенческую и мировоззренческую амбивалентность эпохи. Громадный читательский успех Пушкинской речи определялся тем, что, создавая образ «нового» Пушкина, писатель отделил его от принадлежности поколению и классу и придал поэту статус общенационального гения. Художественные же образы, созданные Пушкиным, Достоевский лишил исторической привязки к эпохе и объявил имеющими универсальный, то есть вневременной характер. Так, Онегин и Алеко, по мнению Достоевского, явили собой тип русского скитальца, оторванного от народной жизни, образ, который представлен в русской литературе многими героями, от Печорина до Болконского. Точно так же Татьяна являла собой «апофеоз русской женщины» на все времена (XXVI, 140).

Легкость, с которой русский читатель забыл о том, что еще недавно Пушкин провозглашался исключительно «певцом женских ножек», определялась тем, что Достоевский предложил обществу перестать ассоциировать Пушкина с пушкинским поколением. Более того, объявив «всеотзывчивость», то есть способность постигать другие культуры и эпохи, главным пушкинским качеством, Достоевский вырвал его произведения из контекста биографии поэта, и личный опыт автора перестал иметь значение для понимания его произведений. Можно сказать, что Достоевский проделал операцию, противоположную той, которую осуществил Писарев, отождествивший Пушкина с Онегиным и растворивший личность поэта в стереотипах, свойственных его поколению.

В качестве примеров «всеотзывчивости» Пушкина Достоевский назвал такие произведения, как «Скупой рыцарь», «Жил на свете рыцарь бедный…», «Дон Жуан» (так Достоевский переименовал «Каменного гостя»), — произведения, бывшие у него на слуху во время работы над «Братьями Карамазовыми» и отраженные в образе Федора Карамазова. Писатель называет в этом ряду и «Египетские ночи», обращаясь в своей Пушкинской речи к любимому им образу Клеопатры.

Трактуя образ «сладострастницы» не как специфически русский, а как общекультурный, Достоевский замечает:

Вот «Египетские ночи», вот эти земные боги, севшие над народом своим богами, уже презирающие гений народный и стремления его, уже не верящие в него более, ставшие впрямь уединенными богами и обезумевшие в отъединении своем, в предсмертной скуке своей и тоске тешащие себя фантастическими зверствами, сладострастием насекомых, сладострастием пауковой самки, съедающей своего самца (XXVI, 146).

Как видим, в речи Клеопатре приданы черты, выходящие за семантические границы образа «сладострастного насекомого», сложившегося в других произведениях Достоевского и более всего в статье 1861 года. Новое состояло в том, что писатель приписывает Клеопатре «презрение к гению народному и неверие в него более». Стоит задуматься, какой народ презирала и в который не верила «более» (то есть ранее верила) Клеопатра: египетский (малоопределимый в эпоху эллинизма) или греческий, к которому она исторически принадлежала? Остается предположить, что «презрение к народу» попало сюда из характеристики, данной Достоевским в той же речи другим «сладострастникам», Алеко и Евгению Онегину. Именно они характеризуются Достоевским как воплощения типа человека, «оторванного от народа, от народной силы», «в родную почву и в родные силы ее не верующего».

В этот ряд и встает Федор Павлович Карамазов с его признанием:

А Россия свинство. Друг мой, если бы ты знал, как я ненавижу Россию, то есть не Россию, а все эти пороки ‹…› а пожалуй что и Россию. Tout cela c’est de la cochonnerie. Знаешь, что я люблю? Я люблю остроумие (XIV, 122).

Однако теперь, после Пушкинской речи Достоевского, Федор Павлович Карамазов уже не мог ассоциироваться с Пушкиным, потому что сам Пушкин в восприятии современников перестал был космополитом и либертеном и сделался пророком и национальным гением. Он больше не представлял прошлое. Он стал «идеалом русского человека, который явится еще через двести лет». Так пушкинская эпоха на время лишилась своего главного поэта, ушедшего в надмирную высоту «всемирной отзывчивости». Отметивший это обстоятельство К. Леонтьев остроумно определил опустевшую и оставшуюся без Пушкина пушкинскую эпоху как «поруганное прошлое»[791].

Примечания

1

Цит. по: Модзалевский Б. Л. Работы П. В. Анненкова о Пушкине // Пушкин и его современники. М.: Книжный клуб Книговек, 2015. С. 477.

2

«Июнь 16. Опять был у меня Норов. ‹…› Вчера он, между прочим, рассказал мне следующий анекдот об А. С. Пушкине. Норов встретился с ним за год или за полтора до его женитьбы. Пушкин очень любезно с ним поздоровался и обнял его. При этом был приятель Пушкина ‹В. И.› Туманский. Он обратился к поэту и сказал ему: „Знаешь ли, Александр Сергеевич, кого ты обнимаешь? Ведь это твой противник. В бытность свою в Одессе он при мне сжег твою рукописную поэму“. Дело в том, что Туманский дал Норову прочесть в рукописи известную непристойную поэму Пушкина. В комнате тогда топился камин, и Норов по прочтении пьесы тут же бросил ее в огонь. „Нет, — сказал Пушкин, — я этого не знал, а узнав теперь, вижу, что Авраам Сергеевич не противник мне, а друг, а вот ты, восхищавшийся такой гадостью, как моя неизданная поэма, настоящий мой враг“» (Никитенко А. В. Дневник: [В 3 т.] М.: ГИХЛ, 1955. Т. 2. С. 523).

3

Горчаков А. М. О Пушкине (Из письма А. И. Урусова к издателю «Русского архива») // Пушкин в воспоминаниях современников. 3-е изд., доп.: [В 2 т.] СПб.: Академический проект, 1998. Т. 1. С. 378. (Далее при ссылках на это издание: Пушкин в воспоминаниях современников, с указанием тома и страницы.)

4

C’est le premier biographe qui ait osé dire cela de son héros, que je sache. — Добавление Соболевского. Перевод: Это первый биограф из тех, кого я знаю, который посмел сказать подобное о своем герое (франц.).

5

Пушкин и его современники. Л., 1927. Вып. 31–32. С. 37–39.

6

См.: Вацуро В. Э. Пушкин в сознании современников // Пушкин в воспоминаниях современников. 3-е изд., доп. СПб.: Академический проект, 1998. Т. 1. С. 11, 21; Майков Л. Пушкин в изображении М. А. Корфа // Русская старина. 1899. Август. С. 310.

7

Анненков П. В. К истории работ над Пушкиным // П. В. Анненков и его друзья. Литературные воспоминания и переписка 1835–1885 годов. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1892. С. 441.

8

Анненков П. В. Материалы для биографии Пушкина. М.: Современник, 1984. С. 224.

9

Там же. С. 181–182.

10

Там же. С. 121–123.

11

Киреевский И. В. Нечто о характере поэзии Пушкина // Киреевский И. В., Киреевский П. В. Полное собрание сочинений: [В 4 т.] Т. 2. С. 7–21.

12

Анненков П. В. А. С. Пушкин: Материалы для его биографии и оценки произведений. СПб., 1873. С. 123.

13

Допарт Б. Высказывания Мицкевича о Пушкине // Адам Мицкевич и польский романтизм в русской культуре. М.: Наука, 2007. С. 88–100; Ларионова Е. О. Курс лекций Адама Мицкевича в Collège de France: «Русская идея» в зеркале польского мессианизма // К истории идей на Западе: «Русская идея». СПб.: Изд-во Пушкинского Дома; ИД «Петрополис», 2010. С. 184–205; Березкина С. В. «Пророк» Пушкина: Современные проблемы изучения // Русская литература. 1999. № 2. С. 27–42.

14

Цит. русский перевод по: Березкина С. В. «Пророк» Пушкина: Современные проблемы изучения. С. 28–29.

15

Анненков П. В. Письма из-за границы // Анненков П. В. Парижские письма. М.: Наука, 1983. С. 617. Примеч. 23.

16

См.: Письмо А. И. Тургенева к К. С. Сербиновичу от 21 апреля 1842 года // Русская старина. 1882. Т. 34. № 4. С. 193; Ларионова Е. О. Курс лекций Адама Мицкевича в Collège de France: «Русская идея» в зеркале польского мессианизма. С. 205. О тесном общении Анненкова и А. И. Тургенева в это время в Париже см.: «Я здесь достал у А. И. Тургенева последние три тома Пушкина» (Анненков П. В. Письма из-за границы. С. 58) или «Я был у Рекамье на концерте (все это Александр Иванович Тургенев хранительно напутствует мне)» (Там же. С. 60).

17

См.: Анненков П. В. Литературные воспоминания / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. В. П. Дорофеева. М.: ГИХЛ, 1960. С. 311.

18

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957. Т. II. С. 437.

19

Анненков П. В. А. С. Пушкин: Материалы… С. 169.

20

Письмо В. А. Жуковского к С. Л. Пушкину от 15 февраля 1837 года // Пушкин в воспоминаниях современников.

21

Гоголь Н. В. О лиризме наших поэтов: (Письмо к В. А. Ж…му) // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.] / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом); [М.; Л.:] Изд-во АН СССР, 1937–1952. С. 248.

22

См.: Там же. С. 250–251.

23

Об этом: Сайтанов В. А. Прощание с царем // Временник Пушкинской комиссии / АН СССР. Отд. лит. и яз. Пушкин. комис. Вып. 20. Л.: Наука, 1986. С. 36–47.

24

Гоголь Н. В. О лиризме наших поэтов. С. 259.

25

См.: Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни. М.: Аспект Пресс, 2004. С. 666, 667.

26

Анненков П. В. Две зимы в провинции и деревне // Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 531–532.

27

Письмо В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю от 15/3 июля 1847 года // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.] Т. 8. [Приложение] II. С. 504–505.

28

«Стихи Пушкина „К друзьям“ просто дрянь» (письмо H. М. Языкова к П. М. Языкову из Дерпта от 20 сентября 1828 года // Языковский архив. Вып. I. Письма H. М. Языкова к родным за дерптский период его жизни (1822–1829). СПб., 1913. С. 371.

29

Письмо В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю от 15/3 июля 1847 года. С. 506.

30

Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: [В 13 т.] Т. 7. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 347–348.

31

Там же. С. 352.

32

Анненков П. В. Две зимы в провинции и деревне. С. 531–532.

33

Позднее Анненков так описал свои отношения с цензурой в период работы над «Материалами»: «Не трудно указать теперь на многие места его биографического и библиографического труда („Материалов к биографии Пушкина“. — И. Н.), где видимо отражается страх за будущность своих исследований, и где бросаются в глаза усилия предупредить и отвратить толкования и заключения подозрительности и напуганного воображения от его выводов и сообщений» (Анненков П. В. Любопытная тяжба // П. В. Анненков и его друзья. С. 397).

34

Эйдельман Н. Я. Сентябрь 1826-го // Эйдельман Н. Я. Пушкин. Из биографии и творчества. М., 1987. С. 23.

35

Майков Л. Пушкин в изображении М. А. Корфа // Русская старина. 1899. Август. С. 310.

36

Анненков П. В. Пушкин в Александровскую эпоху. Минск: Лимариус, 1998. С. 184.

37

Там же. С. 57. Примеч. 1.

38

См.: Там же. С. 60–62.

39

Анненков П. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. 1799–1826 гг. СПб., 1874. С. IV.

40

Сандомирская В. Б., Городецкий Б. П. 50–60-е годы // Пушкин: Итоги и проблемы изучения. М.; Л.: Наука, 1966. С. 50–77.

41

Корф М. А. Записка о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 104.

42

Письмо И. И. Горбачевского к М. А. Бестужеву от 12 июня 1861 года. Цит. по: Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М., 1979. С. 148. Здесь отзыв Горбачевского приведен по автографу, находящемуся в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки: Ф. 69 (Бестужевых). № 30. Л. 16–17.

43

Анненков П. В. Общественные идеалы А. С. Пушкина // Анненков П. В. Пушкин в Александровскую эпоху. Минск: Лимариус, 1998. С. 232–233.

44

«Генерал Бенкендорф, заведовавший ходом и направлением общественной мысли и никогда особенно не доверявший благонадежности писателей и журналистов, не нашел и теперь достаточных причин для какого-либо изменения цензурных обычаев времени… ‹…› К этому присоединилось у него закоренелое убеждение, что все, слишком возвышенные цели, поставляемые себе русскими людьми, и все крупные их замыслы, выходящие за черту общего уровня дел и понятий, служат им только удобным способом скрывать тенденциозные намерения весьма сомнительного свойства. Он и не замедлил обнаружить вскоре эту часть своих убеждений самым недвусмысленным образом» (Там же. С. 262).

45

Анненков П. В. Общественные идеалы А. С. Пушкина // Анненков П. В. Пушкин в Александровскую эпоху. Минск: Лимариус, 1998. С. 250.

46

Там же. С. 259.

47

Достоевский Ф. М. Пушкин (Очерк) // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. / [Редкол.: В. Г. Базанов (гл. ред.) и др.; АН СССР; Ин-т русской литературы (Пушкинский Дом)]. Т. 26. Л.: Наука, 1984. С. 147.

48

Письмо Ф. М. Достоевского к А. Г. Достоевской от 8 июня 1880 года // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 30. Кн. 1. Л.: Наука, 1988. С. 184.

49

Гоголь Н. В. Несколько слов о Пушкине // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: [В 14 т.] ([М.; Л.:] Изд-во АН СССР, [1937–1952]). Т. 8. С. 50.

50

Об этом см. далее в главе «Либералисты и либертены: случай Пушкина».

51

Конъектура приведенного четверостишия принадлежит М. А. Цявловскому и отличается от первых двух публикаций.

52

Каратыгин П. П. Александр Сергеевич Пушкин // Русская старина. 1880. Январь. С. 133.

53

Пятковский А. П. Пушкин в Кремлевском дворце // Русская старина. 1880. Март. С. 674.

54

Семевский М. И. Александр Сергеевич Пушкин. 1799–1837 / Под ред. П. А. Ефремова // РС. 1880. № 1. С. 136.

55

День. 1913. № 6–10.

56

Горбачевский И. И. Записки и письма. М., 1925. С. 359–360.

57

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М., 1979. С. 147–148. Здесь отзыв Горбачевского приведен по автографу, находящемуся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки.

58

Щеголев П. Е. Из жизни и творчества Пушкина. М.; Л., 1931. С. 293–296.

59

См.: Горбачевский И. И. Записки. Письма. М.; Л., 1963. С. 337.

60

См.: Парсамов В. С. А. С. Пушкин в оценке декабриста И. И. Горбачевского (из комментариев к письму И. И. Горбачевского М. А. Бестужеву от 12 июня 1861 года) // Издания кафедры Истории России Ист. ф-та СГУ. Вып. 17. 1998.

61

Там же. С. 272.

62

http://decemb.hobby.ru/index.shtml?article/parsamov.

63

Обручев В. А. Из пережитого (отрывок) // Горбачевский И. И. Записки. Письма. М., 1963. С. 245.

64

Эйдельман Н. Я. «Я не могу забыть…» (Декабрист Горбачевский о Пушкине) // Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М., 1979. С. 143–168.

65

Эйдельман Н. Я. «Я не могу забыть…» (Декабрист Горбачевский о Пушкине) // Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М., 1979. С. 158.

66

См.: Цявловская Т. Г. «Храни меня, мой талисман…» // Прометей. Кн. 10. М., 1974. С. 46.

67

Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. СПб., 1995. С. 53.

68

Бутурлин М. Д. Записки // Русский архив. 1897. № 5. С. 15.

69

Об этом см.: Семевский М. И. К биографии Пушкина: Выдержки из записной книжки // Семевский М. И. Прогулка в Тригорское: Биографические исследования и заметки о Пушкине. СПб., 2008. С. 171–228. О том, что Пушкин, возможно, был под епитимьей, см.: Бартенев П. И. О Пушкине: Страницы жизни поэта. Воспоминания современников. М., 1992. С. 298; Березкина С. В. Пушкин в Михайловском: О духовном надзоре над поэтом (1824–1826) // Русская литература. 2000. № 1. С. 3–20.

70

Вацуро В. Э. Пушкин в сознании современников // Пушкин в воспоминаниях современников. СПб., 1998. Т. 1. С. 13.

71

Цит. по: Нечкина М. В. Новое о Пушкине и декабристах // Литературное наследство. 1952. Т. 58. С. 163.

72

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 20 т. М.; Л., 1937. (Далее — ПСС.) Т. 13. С. 112.

73

См.: Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. СПб., 1995. С. 90–91.

74

Декабристы: Биографический справочник. М., 1988. С. 252.

75

Там же. С. 240.

76

Пушкин А. С. ПСС. Т. 13. С. 529.

77

ПСС. Т. 13. С. 133.

78

Декабристы: Биографический справочник. М., 1988. С. 240.

79

Вяземский П. А. Приписка к статье «Цыганы. Поэма Пушкина» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 119.

80

Якушкин И. Д. Из «Записок» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 356.

81

Якушкин И. Д. Из «Записок» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 358.

82

Там же. С. 357.

83

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М., 1979. С. 148.

84

См.: Немировский И. В. Творчество Пушкина и проблема публичного поведения поэта. СПб., 2003. С. 45–73.

85

См.: Горчаков В. П. Выдержки из дневника об А. С. Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 231.

86

Басаргин Н. В. Записки. Пг., 1917. С. 24.

87

Пущин И. И. Записки о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 86.

88

Там же. С. 88.

89

Пущин И. И. Записки о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 86.

90

Там же. С. 88.

91

Там же. С. 87.

92

Там же.

93

Анненков П. В. А. С. Пушкин в Александровскую эпоху. СПб., 1874. С. 63.

94

Щеголев П. Е. Из жизни и творчества Пушкина. М.; Л., 1931.

95

Томашевский Б. В. Пушкин. М.; Л., 1956. Т. 1. С. 205.

96

Остафьевский архив князей Вяземских. Переписка князя П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым. СПб., 1899. Т. 2. С. 228.

97

Томашевский Б. В. Указ. соч. Т. 1. С. 427–428. (См. примеч. 41.)

98

См.: Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение» России александровской эпохи. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 1997. С. 108–109.

99

Пушкин А. С. ПСС. Т. 2. С. 83.

100

Там же.

101

Там же. С. 101.

102

Там же. С. 139–140.

103

О Пушкине и Парни см.: Вацуро В. Э. Лирика Пушкинской поры. СПб., 1994 (по именному указателю); Томашевский Б. В., Вольперт Л. И. Парни // Пушкин. Исследования и материалы. СПб., 2004. Т. 18. С. 233–235.

104

«…‹для Пушкина› в 1819 году Парни был любимым иностранным поэтом» (Эткинд Е. Г. Поэзия Эвариста Парни // Парни Э. Война богов. Л., 1970. С. 190. Серия «Литературные памятники»); см. также: Морозов П. О. Пушкин и Парни // Пушкин. [Сочинения] / Под ред. С. А. Венгерова. СПб.: Изд. Брокгауза и Ефрона, 1907. Т. 2. C. 380–392.

105

Цит. по: Эткинд Е. Г. Поэзия Эвариста Парни. С. 199.

106

Вацуро В. Э. Лирика Пушкинской поры. С. 104.

107

Там же. С. 97.

108

Там же. С. 87.

109

Морозов П. О. Пушкин и Парни. С. 390.

110

См.: Анненков П. В. Материалы к биографии Пушкина. СПб., 1855. С. 55.

111

Пушкин А. С. ПСС. Т. 2. С. 107.

112

См. письмо М. С. Воронцова А. Д. Гурьеву от 24 июля 1824 года: «Государь император по дошедшим до Его Величества многим сведениям изволили усмотреть, что коллежский секретарь Пушкин, к несчастью, не только не переменил поведения и дурных правил, кои ознаменовали первые шаги общественной его жизни; но даже распространяет в письмах своих предосудительные и вредные мнения» (Александр Сергеевич Пушкин. Документы к биографии: 1799–1829. СПб., 2007. С. 446).

113

Ср., например, отзыв о Пушкине декабриста Д. И. Завалишина: «Он всеми силами добивался быть приняту в Тайное общество, но его заповедано было не принимать, зная крайнюю его изменчивость, и чем ближе кто его знал, тем более был уверен в этом крайнем его недостатке, имея множество фактов быстрых его переходов от одной крайности к другой, и законное основание не доверять ему из одного тщеславия проникнуть в великосветский и придворный круг, чтобы сделаться там „своим“ человеком, что в нем всегда подмечали» (Писатели-декабристы в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1980. Т. 2. С. 247–248).

114

Здесь и далее цитаты из произведений Пушкина, если цитируемое издание не оговаривается особо, даются по изданию: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1949. T. I–XVI; 1959. Справочный том: Дополнения и исправления. Указатели (обозначается как том XVII), с указанием тома и страниц. Ссылки на автографы Пушкина, хранящиеся в рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (Ф. 244. Оп. 1), даются сокращенно: ПД, с указанием единицы хранения и, в случае необходимости, листа рукописи.

115

Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарий. СПб., 1995. С. 65.

116

См.: Кибальник С. А. Тема изгнания в поэзии Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. T. XIV. С. 35; Вольперт Л. И. Игровой мир Пушкина // Вольперт Л. И. Пушкин в роли Пушкина. М., 1998. С. 50 («С той же легкостью, с какой он некогда менял маску унылого элегика на байроновский „гарольдов плащ“, Протей-Пушкин облекается теперь в наряд Вальмона»).

117

Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 674.

118

См.: Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. 1799–1826. СПб., 1874. С. 142–144; Оксман Ю. Г. Пушкин в ссылке // Литературное наследство. Т. 16–18. С. 674.

119

Цит. по: Базанов В. Г. Ученая республика. М.; Л., 1964. С. 139.

120

Пущин И. И. Записки о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников: Т. 1. С. 85–86.

121

См.: Шебунин А. Н. Пушкин и «Общество Елизаветы» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Вып. 1. С. 53–90.

122

Более того, это мнение было оспорено: Томашевский Б. В. Пушкин. М.; Л., 1956. Кн. 1 (1813–1824). С. 180–181.

123

Нечкина М. В. Новое о Пушкине и декабристах // Нечкина М. В. Функция художественного образа в историческом процессе: Сб. работ. М., 1982. С. 76–77.

124

См.: Ланда С. С. О некоторых особенностях формирования революционной идеологии в России. 1816–1821 гг. // Пушкин и его время. Л., 1962. Вып. 1. С. 122–123.

125

Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 1. Переписка князя П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым: 1812–1819. СПб., 1899. С. 296.

126

См.: Пугачев В. В. Декабрист Н. И. Тургенев и пушкинская «Деревня» // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1975. Т. 34. № 6. С. 496–506.

127

См.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века. СПб., 1888. Т. 1. С. 248–251.

128

См.: Бартенев П. И. Александр Сергеевич Пушкин: Материалы для его биографии. Гл. 3. М., 1855. С. 4 (отд. отт.). По предположению М. А. Цявловского, Бартенев записал это со слов П. Я. Чаадаева (Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799–1826 / Сост. М. А. Цявловский. Изд. 2-е, испр. и доп. Л., 1991. С. 189).

129

Пушкин в печати. 1814–1837 / Сост. Н. Синявский и М. Цявловский. 2-е изд. М., 1938. С. 11–17.

130

Пушкин А. С. Письма: В 3 т. / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1926. Т. 1. С. 191.

131

Остафьевский архив… Т. 1. С. 122.

132

Там же. С. 210.

133

Там же. С. 267.

134

Там же. С. 280.

135

Там же. С. 296.

136

Там же. С. 335.

137

Там же. С. 371.

138

Остафьевский архив… СПб., 1989. Т. 2. Переписка князя П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым: 1820–1823. С. 23.

139

Об этом см.: Гершензон М. О. История молодой России // Гершензон М. О. Избранное. Т. 2. М.; Иерусалим, 2000. С. 25.

140

О вызывающем поведении Пушкина весной 1820 года см.: Бартенев П. И. Александр Сергеевич Пушкин: Материалы для его биографии. М., 1954. С. 194; Вацуро В. Э. Пушкин и Аркадий Родзянка: (Из истории гражданской поэзии 1820-х годов) // Вацуро В. Э. Пушкинская пора. СПб., 2000. С. 57, 74–75.

141

«‹Пушкин› не на шутку сбирается в Тульчин, а оттуда в Грузию и бредит уже войною. ‹…› Он уже слышать не хочет о мирной службе» (А. И. Тургенев — П. А. Вяземскому от 12 марта 1819 года // Остафьевский архив… Т. 1. С. 202).

142

См.: Базанов В. Г. Ученая республика… С. 137.

143

См.: Из писем Константина Яковлевича Булгакова к брату его Александру Яковлевичу // Русский архив. 1902. № 11. С. 356.

144

См.: Базанов В. Г. Ученая республика… С. 135–137; а также: Бычков А. Ф. Мнения современников об А. С. Пушкине и его произведениях: I. В. Н. Каразин и А. С. Пушкин // Русская старина. 1899. Май. С. 277–279.

145

См.: Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. С. 139.

146

См.: Вацуро В. Э. Пушкин и Аркадий Родзянка. С. 77.

147

Глинка Ф. Н. Письмо к П. И. Бартеневу с воспоминаниями о высылке А. С. Пушкина из Петербурга в 1820 году // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 201.

148

Модзалевский Б. Л. Работы П. В. Анненкова о Пушкине // Модзалевский Б. Л. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 481.

149

См.: Карамзин H. М. Письма к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866. С. 286–287. Карамзин в письме к П. А. Вяземскому от 17 мая 1820 года писал: «Пушкин, быв несколько дней совсем не в пиитическом страхе от своих стихов на свободу и некоторых эпиграмм, дал мне слово уняться и благополучно поехал в Крым месяцев на пять. Ему дали рублей 1000 на дорогу. Он был, кажется, тронут великодушием Государя, действительно трогательным. ‹…› Увидим, какой эпилог напишет он к своей поэмке!» (Старина и новизна. СПб., 1897. Кн. 1. С. 101).

150

«‹…› два года ничего не писать противу правительства» (XIII, 167); «…на два года положено хранение либеральным устам его ‹Пушкина›» (А. И. Тургенев — П. А. Вяземскому // Остафьевский архив… Т. 2. С. 35).

151

Н. И. Тургенев — С. И. Тургеневу // Декабрист Н. И. Тургенев: Письма к брату С. И. Тургеневу. М.; Л., 1936. С. 299; «…с которым поступлено по-царски в хорошем смысле этого слова…» (А. И. Тургенев — П. А. Вяземскому // Остафьевский архив… Т. 2. С. 36).

152

Карамзин H. М. Письма к И. И. Дмитриеву. С. 286–287.

153

Декабрист Н. И. Тургенев. С. 299.

154

См.: Пушкин в печати. 1814–1837. С. 14–15.

155

См.: Бродский Н. Л. Байрон в русской литературе // Литературный критик. 1938. № 4. С. 114–119; Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина (1813–1826). М.; Л., 1950. С. 251; Кибальник С. А. Тема изгнания в поэзии Пушкина; Баевский В. С. Из предыстории пушкинской элегии «Погасло дневное светило…» // Проблемы современного пушкиноведения. Псков, 1994. С. 83–84.

156

Остафьевский архив… Т. 1. С. 327.

157

См.: Гликман И. Д. И. И. Козлов // Козлов И. И. Полн. собр. стихотворений. Л., 1960. С. 12.

158

См.: Бартенев П. И. Пушкин в Южной России: материалы для его биографии. М., 1862. С. 32; Грот К. Я. К лицейским стихотворениям А. С. Пушкина // Журнал Министерства народного просвещения. 1905. Октябрь. С. 373–374 (отд. отт.) (со слов Е. Н. Орловой).

159

В. В. Набоков предполагал, что Пушкин впервые познакомился с творчеством Байрона по французским прозаическим переводам А. Пишо и де Сталь летом 1820 года во время путешествия в Пятигорск и в самом Пятигорске (Eugene Onegin… with a Commentary by Vladimir Nabokov. Princeton University Press, 1981. Vol. 2. P. 159).

160

См.: Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 1. С. 388–389; Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Л., 1978. С. 227–228.

161

См.: Баевский В. С. Из предыстории пушкинской элегии «Погасло дневное светило…». С. 84–86; Кибальник С. А. Тема изгнания в поэзии Пушкина. С. 35.

162

См.: Баевский В. С. Из предыстории пушкинской элегии… С. 84–86.

163

См. об этом: Проскурин О. А. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест. М., 1999. С. 66–67.

164

Остафьевский архив… Т. 2. С. 107. 50а; С. 133.

165

Там же. С. 187.

166

См. об этом: Рак В. Д. Раннее знакомство Пушкина с произведениями Байрона // Рак В. Д. Пушкин, Достоевский и другие: (Вопросы текстологии, материалы к комментариям): Сб. статей. СПб., 2003. С. 75–76.

167

Волконский Д. М. Дневник / Коммент. А. Г. Тартаковского // Знамя. 1987. № 8. С. 151.

168

Цявловский M. А. Заметки о Пушкине. 2. Из дневника В. Д. Олсуфьева // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Вып. 38–39. Л., 1930. С. 217.

169

См.: Державин К. Пушкин у славян // Звезда. 1949. № 6. С. 171.

170

Бартенев П. И. Пушкин в Южной России: материалы для его биографии // Бартенев П. И. О Пушкине: Страницы жизни поэта. Воспоминания современников. М., 1992. С. 136. (Далее при ссылках на это издание: О Пушкине.)

171

Подробнее о стихотворении «Кинжал» в связи с изменениями в политическом мировоззрении Пушкина см. далее в главе «Идейная проблематика стихотворения Пушкина „Кинжал“…».

172

Иначе оценивает характер взаимоотношений Пушкина с императором Александром I в 1820–1821 годах В. А. Кошелев. См.: Кошелев В. А. Первая книга Пушкина. Томск, 1997. С. 144–149.

173

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М., 1951. С. 40–43.

174

Богданович М. И. История царствования имп. Александра I. СПб., 1871. Т. 6. С. 101 (прилож.).

175

Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. С. 437.

176

См.: Заблоцкий-Десятовский Л. П. Граф П. Д. Киселев и его время. СПб., 1882. Т. 1. С. 159 (из переписки П. Д. Киселева и А. А. Закревского).

177

Чернов С. Н. Из истории борьбы за армию в начале 20-х годов XIX века // Чернов С. Н. У истоков русского освободительного движения. Саратов, 1960. С. 179–260.

178

Цит. по: Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. М., 1958. С. 57 (перев. с франц.).

179

Русская старина. 1883. Т. 40. С. 657.

180

Чтения в имп. Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1862. Кн. 2. С. 245 (5-й паг.).

181

См.: Поливанов Лев. Александр Сергеевич Пушкин: Материалы для его биографии: 1817–1825 // Русская старина. 1887. Январь. С. 243–244.

182

Письма Александра Ивановича Тургенева к И. И. Дмитриеву // Русский Архив. 1867. Кн. 2. Стб. 664.

183

См.: Лотман Ю. М. Источники сведений Пушкина о Радищеве (1819–1822) // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин»: Комментарий. СПб., 1995. С. 765–785.

184

См. подробнее далее в главе «Автобиографизм и статья Пушкина „Александр Радищев“ и общественная борьба 1801–1802 годов».

185

Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 1. С. 581–583.

186

См.: Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 1. С. 554–556; Якобсон P. O. Раскованный Пушкин // Якобсон P. O. Работы по поэтике. М., 1987. С. 235–240; Кибальник С. А. Об автобиографизме пушкинской лирики Южного периода // Русская литература. 1987. № 1. С. 89–99; Лотман Ю. М. К проблеме «Данте и Пушкин» // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин»: Комментарий. СПб., 1995. С. 332–333; Гаспаров Б. М. Причастие «нового Завета» (Послание «В. Л. Давыдову») // Гаспаров Б. М. Поэтический язык Пушкина как факт истории русского литературного языка. СПб., 1999. С. 205–212; Березкина С. В. Пушкин в Михайловском. О духовном надзоре над поэтом (1824–1826) // Русская литература. 2000. № 1. С. 3–20.

187

Живов В. М. Кощунственная поэзия в системе русской культуры XVIII — начала XX веков // Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002. С. 646.

188

Там же. С. 644, 656–671.

189

Лотман Ю. М. Несколько слов о статье В. М. Живова… // Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. Анализ поэтического текста. Статьи. Исследования. Заметки. СПб., 1996. С. 761, 763.

190

Паперный В. М. «Свободы сеятель пустынный…» // Коран и Библия в творчестве Пушкина. Иерусалим, 2000. С. 141–143.

191

См. об этом: Бахтин M. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 91.

192

Рабочая тетрадь 1820–1833 гг. (Первая кишиневская). ПД 831 // Пушкин А. С. Рабочие тетради. СПб.; Лондон, 1995. Т. 1. С. 67.

193

См.: Левичева Т. И. Письма А. С. Пушкина Южного периода (1820–1824). Симферополь, 1999. С. 61–65.

194

Купюра трех последних слов в письме Пушкина А. И. Тургеневу восстановлена по оригиналу письма, хранящемуся в Рукописном отделе Пушкинского Дома (РО ИРЛИ. Ф. 244. Oп. 1. ПД 429).

195

См.: Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Изд. 2-е, доп. и перераб. Л., 1988. С. 310. В то же время Малое академическое собрание сочинений поэта считает, что эпиграмма адресована все-таки М. Ф. Орлову (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М., 1957. Т. 1. С. 503).

196

См.: Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи: Биобиблиографический справочник. СПб., 2001. С. 483.

197

См.: Боровой С. Я. М. Ф. Орлов и его литературное наследие // Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М., 1963. С. 271.

198

См.: Вацуро В. Э. ‹Комментарий к стихотворению «Орлов с Истоминой в постеле»› // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 20 т. Т. 2. Кн. 1. СПб., 2004.

199

Лонгинов M. Н. ‹Замечания к тексту стихотворения «Орлов с Истоминой в постеле»› // РГБ. Ф. 233. К. 162. Ед. хр. 1. Л. 16. (Тетрадь Лонгинова — Полторацкого.) Указано Е. О. Ларионовой, ей же автор книги обязан знакомством с не опубликованным пока комментарием В. Э. Вацуро (см. выше).

200

См.: Томашевский Б. В. «Таврида» Пушкина // Утаенная любовь Пушкина. СПб., 1997. С. 213–224.

201

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М., 1951. С. 43–44.

202

Восстание декабристов: Материалы. Т. Х. М.: Госполитиздат, 1953. С. 199.

203

См.: Немировский И. В. Кишиневский кружок декабристов (1820–1821 гг.) // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Л.: Наука, 1989. Т. 13. С. 213–221.

204

См.: Волконский С. М. О декабристах (по семейным воспоминаниям) // Русская мысль. 1922. Май. С. 71.

205

Вацуро В. Э. «Александр Радищев» (статья для Пушкинской энциклопедии) // НЛО. 2000. № 2 (42). С. 175.

206

Лотман Ю. М. Источники сведений Пушкина о Радищеве // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин»: Комментарий. СПб., 1995. С. 782, 783.

207

Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 228.

208

О восприятии Гельвеция в России см.: Радлов Э. Л. Гельвеций и его влияние в России. Пг., 1917; Серман И. З. И. Ф. Богданович — журналист и критик // XVIII век. Сб. 4. М.; Л., 1959. С. 89–90; Лотман Ю. М. Из комментариев к «Путешествию из Петербурга в Москву» // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 2. Таллин, 1992. С. 129–133; Кучеренко Г. С. Сочинение Гельвеция «Об уме» в переводе Е. Р. Дашковой // XVIII век. Сб. 21. СПб., 1999. С. 215–227.

209

Лотман Ю. М. Отражение этики и тактики революционной борьбы в русской литературе конца XVIII века // Лотман Ю. М. Русская литература и культура Просвещения. М., 1998. С. 21.

210

Цит. по: Лотман Ю. М. Отражение этики и тактики… С. 15.

211

Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1978. С. 185.

212

Киреевский И. В. Собр. соч.: В 2 т. М., 1911. Т. 2. С. 225.

213

Раевский В. Ф. Рассуждение о рабстве крестьян // Раевский В. Ф. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 1. Иркутск, 1980. С. 95. Далее при ссылках на это издание — Раевский. Материалы (с указанием тома римской цифрой и страниц — арабскими).

214

Там же. С. 376. Примеч. 20.

215

Пестель П. И. Русская Правда // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М., 1951. Т. 2. С. 76.

216

Там же. С. 78.

217

Радищев А. Н. Полн. собр. соч.: В 3 т. Т. 2. М.; Л., 1941. С. 110.

218

Гельвеций К. А. Об уме // Гельвеций К. А. Сочинения. М., 1974. Т. 1. С. 145.

219

Модзалевский Б. Л. Библиотека А. С. Пушкина: Библиографическое описание. СПб., 1910. С. 83.

220

Гельвеций К. А. Об уме. С. 148.

221

Там же. С. 154.

222

Там же. С. 534.

223

Там же.

224

Там же. С. 562.

225

Робеспьер М. Избр. произведения: В 3 т. М., 1965. Т. 2. С. 141–142.

226

Гельвеций К. А. Об обвинениях в материализме и в безбожии и об абсурдности этих обвинений // Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2. М., 1974. С. 556.

227

Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 1. С. 434.

228

Горчаков В. П. Выдержки из дневника об А. С. Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 231.

229

Гаспаров Б. М. Причастие «нового Завета»… С. 210.

230

Вяземский П. А. Прощание с халатом // Вяземский П. А. Стихотворения. (Б-ка поэта. Большая серия). Л., 1986. С. 108–109.

231

Со слов кишиневских старожилов // Русский архив. 1899. Т. 2. С. 344.

232

Дыдицкая П. В. (По записи Льва Мацеевича) // Русская старина. 1878. Т. 22. С. 499.

233

Рак В. Д. Раннее знакомство Пушкина с произведениями Байрона // Рак В. Д. Пушкин, Достоевский и другие. СПб., 2003. С. 86–87.

234

Parny E. La guerre des dieux. Paris, 1807. P. 47–49. (См. также русский перевод В. Г. Дмитриева: Парни Э. Война богов. Л., 1970.)

235

Ibid. Р. 49.

236

Parny E. La guerre des dieux. Р. 8.

237

Ibid. Р. 111.

238

Ibid. Р. 148.

239

Липранди И. П. Из дневника и воспоминаний // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 302–303.

240

Дыдицкая П. В. (По записи Льва Мацеевича). С. 499.

241

Дыдицкая П. В. (По записи Льва Мацеевича). С. 499.

242

См. главу «Идейная проблематика стихотворения Пушкина „Кинжал“».

243

Из донесений секретных агентов // Русская старина. 1883. Т. 40. С. 657.

244

Долгоруков П. И. 35-й год моей жизни или два дни ведра на 363 ненастья // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 354.

245

См.: Рак В. Д. О четверостишии, приписанном Пушкину // Рак В. Д. Пушкин, Достоевский и другие: (Вопросы текстологии, материалы к комментариям): Сб. статей. СПб., 2003. С. 42–63.

246

Вяземский П. А. Собр. соч. СПб., 1893. С. 504.

247

См.: Живов В. М. Кощунственная поэзия… С. 662.

248

[Попов М. М.] Александр Сергеевич Пушкин // Русская старина. 1874. № 8. С. 687.

249

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. М., 1979. С. 148. В издание «Записок» и писем И. И. Горбачевского (Горбачевский И. И. Записки. Письма. М., 1963) эта фраза не вошла.

250

См., например: Городецкий Б. П. Лирика Пушкина. M.; Л., 1962. С. 244.

251

Мицкевич А. Собр. соч.: В 5 т. М., 1954. Т. 4. С. 381. Несмотря на утверждение автора примечаний Б. Стахеева к «Лекциям…» Мицкевича, что здесь подразумевается «Вольность», нам представляется очевидным, что Мицкевич имел в виду именно «Кинжал».

252

Цит. по: Черейский Л. А. Он решительный либерал // Нева. 1981. № 2. С. 217–218.

253

Ancelot M. Six mois en Russie. Paris, 1827. P. 306–307. См. также новейшее издание книги Ансело на русском языке: Ансело М. Шесть месяцев в России / Вступ. ст., сост., пер. H. М. Сперанской. М., 2001. (Обратный перевод «Кинжала» с французского см. на с. 128.)

254

Цит. по: Алексеев М. П. Пушкин на Западе // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. Вып. 3. М.; Л., 1937. С. 113.

255

Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма. М., 1951. С. 41.

256

См.: Щеголев П. Е. Император Николай I и Пушкин в 1826 году // Щеголев П. Е. Первенцы русской свободы. М., 1987. С. 318–321; Мейлах Б. С. Пушкин в ходе следствия и суда над декабристами // Изв. АН СССР. Отд. литературы и языка. 1955. T. 14. Вып. 2. С. 131; Пугачев В. В. Новые данные о Пушкине и декабристах (из недавних публикаций дел Следственной комиссии) // Временник Пушкинской комиссии. 1975. Л., 1979. С. 124–125.

257

Д. Н. Блудов рассказывал П. И. Бартеневу о том, что Пушкин «прислал Карамзину не ранее 1821 г. из Бессарабии стихи свои „Кинжал“» (См.: Бартенев П. И. О Пушкине. М., 1992. С. 136).

258

Цит. по транскрипции черновика стихотворения в кн.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. / Под ред. П. Морозова. СПб., 1912. Т. 3. С. 111.

259

См.: Highet G. The classical tradition. Oxford, 1949 (см. по именному указателю).

260

См.: Степанов В. П. Убийство Павла I и «вольная» поэзия // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 96, 97.

261

См.: Волк С. С. Исторические взгляды декабристов. М.; Л., 1958. С. 155–162, 166–168, 194–198.

262

См.: Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни: (Бытовое поведение как историко-психологическая категория) // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 41, 44, 47, 55.

263

Коцебу А. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 г.: Записки участников и современников. СПб., 1908. С. 404.

264

Об этом см.: Цареубийство 11 марта 1801 г. С. 18, 194.

265

Плутарх. Избранные биографии. М.; Л., 1941. С. 293.

266

Юлий Цезарь, трагедия Виллиама Шекеспира. [Пер. H. М. Карамзина.] М., 1787. С. 6–7.

267

Радищев А. Н. Полн. собр. соч.: В 3 т. М.; Л., 1938. Т. 1. С. 1.

268

Об интересе Пушкина к Плутарху и подробную сводку доступных Пушкину изданий греческого историка см.: Михайлова Н. И. К источникам ремарки «Народ безмолвствует» в «Борисе Годунове» // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 20. Л., 1986. С. 151–152.

269

Плутарх. Избранные биографии. С. 299.

270

Там же.

271

Плутарх. Избранные биографии. С. 299.

272

Юлий Цезарь… С. 85.

273

Слонимский А. Мастерство Пушкина. Изд. 2-е, испр. М., 1963. С. 31.

274

Спасович В. Д. Байронизм Пушкина и Лермонтова: Из эпохи романтизма // Вестник Европы. 1888. Кн. 3. С. 61.

275

См.: Parker Н. Т. The cult of Antiquity and the French revolution. Chicago, 1937.

276

Highet G. The classical tradition. P. 394.

277

Ibid.

278

См.: Charlotte Corday décapte a Paris le 16 juillet 1793, ou Memoirs pour servir à l’histoire de la vie cette femme célèbre (on y trouve la lettre Corday à Barbaroux). Paris, 1796.

279

Сын отечества. 1823. Ч. 84. С. 176.

280

Ко времени написания «Кинжала» существовала значительная литература, апологетизирующая образ Ш. Корде. См.: Charlotte Corday, tragédie en 3 acte sen vers. Paris, 1795; Lebrun-Rossa. L’Apothéose de Charlotte Corday, ou la Judith moderne. Paris, 1797; Charlotte Corde (sic!) dans son cachot, héroi’de. Paris, 1797.

281

Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848). M., 1963. С. 129.

282

Вестник Европы. 1819. Кн. 7. С. 238–239.

283

Сын отечества. 1819. Ч. 53. С. 85.

284

Вестник Европы. 1819. Кн. 7. С. 238.

285

Сын отечества. 1819. Ч. 53. С. 138.

286

Вестник Европы. 1819. Кн. 8. С. 321.

287

Ансело утверждал, что на кинжалах по специальному приговору руководителей буршеншафтов писались имена жертв (см. об этом: Цявловская Т. Г. О работе над «Летописью жизни и творчества Пушкина» // Пушкин: Исследования и материалы: Труды Третьей Всесоюзной Пушкинской конференции. М.; Л., 1953. С. 370).

288

См.: Ланда С. С. Дух революционных преобразований. М., 1975. С. 166.

289

См.: Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. С. 371. Примеч. 4.

290

Вестник Европы. 1819. Кн. 9. С. 78–79.

291

См.: Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. Л., 1960. С. 185; Волк С. С. Исторические взгляды декабристов. С. 62–63; Реизов Б. Г. Французская романтическая историография. Л., 1966; Кнабе Г. С. Тацит и Пушкин // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 20. Л., 1986. С. 53–54.

292

ПД 830. Л. 45–46, 64.

293

Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799–1826. Л., 1991. С. 313–314.

294

Рукою Пушкина. М.; Л., 1935. С. 274.

295

См.: Селиванова С. Д. Над пушкинскими рукописями. М., 1980. С. 40. В этой работе использован текст неопубликованного комментария С. М. Бонди к «Кавказскому пленнику», предназначавшегося для Полного собрания сочинений Пушкина.

296

См.: Гершензон М. О. Семья декабристов // Былое. 1906. № 10. С. 308.

297

Staёl, m-me de. Dix annes d’exil. Paris, 1820.

298

Томашевский Б. В. «Кинжал» и m-me de Staёl // Пушкин и его современники. Пг., 1923. Вып. 36. С. 83.

299

Там же. С. 95.

300

«Ces gouvernements despotiques, dont la seul limite est l’assassinait du despote, boulversent les principes de l’honneur et de devoir dans la tête des hommes» (Staёl, m-me de. Dix années d’exil. P. 54).

301

«…courtisans, qui n’ont pas la force de dire à leur maitre la moindre vérité» (Staёl, m-me de. Dix années d’exil. P. 54).

302

Staël, m-me de. Considérations sur les principaux événements de la Révolution Française. Paris, 1820. Vol. 2. P. 112–117 («Du Fanatisme politique»).

303

См.: Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. С. 193–194. О влиянии Ж. де Сталь на Пушкина очень содержательно написала Л. И. Вольперт. Исследовательница показала, что критерий моральности в оценке поступков исторических деятелей, столь характерный для Пушкина, восходит к книге де Сталь «Взгляд на Французскую революцию» (см.: Вольперт Л. И. Пушкин после восстания декабристов и книга мадам де Сталь о Французской революции // Пушкинский сборник. Псков, 1968. С. 116–117).

304

См.: Бутакова В. И. Карамзин и Пушкин // Пушкин и его современники. Вып. 37. Л., 1928. С. 127–135; Нечкина М. В. Декабрист Михаил Орлов — критик «Истории» H. М. Карамзина // Литературное наследство. Т. 59. Декабристы-литераторы. I. М., 1954. С. 557–564; Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. Изд. 2-е, доп. M., 1986. С. 31–113; Стенник Ю. В. Концепция XVIII века в творческих исканиях Пушкина // Пушкин. Исследования и материалы. T. XI. Л., 1983. С. 82–85.

305

Карамзин H. М. Соч. Т. 8. М., 1820. С. 6–7.

306

См.: Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 1. С. 570.

307

Вестник Европы. 1803. № 9. С. 56.

308

Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848). М., 1963. С. 129.

309

Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»… С. 81.

310

Эйдельман Н. Я. Пушкин: История и современность в художественном сознании поэта. М., 1984. С. 61.

311

Эйдельман Н. Я. Карамзин и Пушкин. Из истории взаимоотношений // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1986. T. XII. С. 294–295.

312

Честному человеку не должно подвергать себя виселице (франц.).

313

Кнабе Г. С. Тацит и Пушкин. С. 53.

314

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 7. С. 663 (примеч. Б. В. Томашевского).

315

Ровинский Д. А. Подробный словарь русских гравированных портретов. СПб., 1887. Т. 2. № 525.

316

Байрон Д. Г. Полн. собр. соч.: В 6 т. СПб., 1894. Т. 4. С. 73. Ср.:

Sar. In thy own chair — thy own place in the banquet –

I sought thy sweet face in the circle — but

Instead — a grey-haired, withered, bloody-eyed,

And bloody-handed, ghastly, ghostly thing,

Female in garb, and crowned upon the brow,

Furrowed with years, yet sneering with the passion

Of vengeance, leering too with that of lust,

Sate: — my veins curdled?

Myr. Is this all?

Sar. Upon

Her right hand — her lank, bird-like, right hand — stood

A goblet, bubbling o’er with blood; and on

Her left, another, filled with — what I saw not,

But turned from it and her (Byron. Works. London, 1901. Vol. V. P. 76).

317

Байрон Д. Г. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 73. Ср.: «…a haughtily, dark, And deadly face; I couldn’t recognise it. Yet I had seen it, though I knew not where: The features were a Giant’s and the eye Was still, yet lighted; his long locks curled down On his vast bust, whence a huge quiver rose With shalfheads feathered from the eagle’s wing, That peeped up bristling through his serpent hair» (Byron. Ibid.).

318

Байрон Д. Г. Полн. собр. соч. С. 82.

319

Алексеев М. П. Пушкин об отношении Байрона к России // Русско-английские литературные связи. М., 1982. С. 408.

320

См.: Немировский И. В. Библейская тема в «Медном всаднике» // Немировский И. В. Творчество Пушкина и проблема публичного поведения поэта. СПб., 2003.

321

А. А. Долинин в своей статье «Байрон в пушкинском зеркале: два отражения» оспорил мое утверждение о том, что Пушкин связывал основание Петербурга с мифом о попытке Нимврода построить Вавилонскую башню, а Петра Великого — с Нимвродом. «Связь „Медного всадника“ с „Сарданапалом“ просматривается в другом — в схождении мотивов оживающей статуи царя-основателя и в общей для обоих теме наводнения», — утверждает исследователь (Долинин А. А. Пушкин и Англия. М.: НЛО, 2007. С. 191). Отмеченный выше интерес Пушкина к образу Вавилонской башни во время работы над «Медным всадником» является важным подтверждением того, что параллель между Нимвродом как строителем Вавилонской башни и Петром из «Медного всадника» была важна для Пушкина. Более подробно мы говорим об этом в главе «Зачем был написан „Медный всадник“».

322

Произведения А. С. Пушкина цитируются по изданию: Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 17 т. М.; Л., 1937–1949.

323

Нащокин П. В. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 225–226.

324

Томашевский Б. В. ‹Комментарии› // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. М.; Л., 1956. Т. 8. С. 76.

325

Левкович Я. Л. Автобиографическая проза и письма Пушкина. Л., 1988. С. 10–24.

326

Фейнберг И. Л. Читая тетради Пушкина. М., 1985. С. 217–225.

327

Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. М., 1999. Т. 1. 1799–1826. С. 455.

328

Другого мнения придерживалась Я. Л. Левкович, которая считала, что Пушкин начал работать над АЗ весной 1821 года. В качестве единственного доказательства исследовательница приводила слова из письма поэта А. А. Дельвигу от 23 марта 1821 года: «Я перевариваю воспоминания и надеюсь набрать вскоре новые; чем нам жить, душа моя, под старость нашей молодости — как не воспоминаниями?» (XIII, 121) (Левкович Я. Л. Автобиографическая проза и письма Пушкина. С. 17). Однако, на наш взгляд, цитата не доказывает, что Пушкин тогда работал над АЗ: ведь погружение в воспоминания не обязательно означает их запись.

329

Фейнберг И. Л. Читая тетради Пушкина. С. 219.

330

Фомичев С. А. Рабочая тетрадь Пушкина ПД 832 (Из текстологических наблюдений) // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 12. Л., 1986. С. 231–242.

331

C м.: Фейнберг И. Л. Читая тетради Пушкина. С. 219; Левкович Я. Л. Автобиографическая проза и письма Пушкина. С. 15; Козмина Л. В. Автобиографические записки А. С. Пушкина 1821–1825 гг. Проблемы реконструкции. М., 1999. С. 21–22.

332

C м. главу «О „Пророке“ и Пророке».

333

См. об этом: Вацуро В. Э. «Северные цветы»: История альманаха Дельвига — Пушкина. М., 1978. С. 73.

334

Левкович Я. Л. ‹Заключение› // Пушкин А. С. Дневники. Записки. СПб., 1995. Серия «Литературные памятники».

335

См.: Модзалевский Б. Л. Работы П. В. Анненкова о Пушкине // Модзалевский Б. Л. Пушкин. М., 1999. С. 234–243.

336

Гофман М. Л. Пропущенные строфы «Евгения Онегина» // Пушкин и его современники. Вып. ХХХIII — ХХХV. СПб., 1922. С. 3. К этим строфам, по-видимому, и относятся в первую очередь слова Пушкина: «Смиренно сознаюсь также, что в Дон Жуане есть две выпущенные строфы».

337

См.: Петровская Е. В. Дневник пушкинской поры (авторское «я» в отношениях с художественной литературой) // Пушкинский сборник. Л., 1977. С. 145–154.

338

[Попов M. М.] Александр Сергеевич Пушкин // Русская старина. 1874. Август. С. 691.

339

Письмо А. А. Дельвига П. А. Осиповой из Петербурга от 15 сентября 1826 года (Дельвиг А. А. Сочинения. Л., 1986. С. 319).

340

См. об этом: Модзалевский Б. Л. К истории ссылки Пушкина в Михайловское // Модзалевский Б. Л. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 149.

341

Погодин М. П. Простая речь о мудреных вещах. М., 1875. Отд. 2. С. 24.

342

Вяземский П. А. Письмо к Я. К. Гроту. Цит. по: Грот К. Я. Пушкинский Лицей. СПб., 1998. С. 139.

343

Соболевский С. А. Из статьи «Таинственные приметы в жизни Пушкина» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 10–11.

344

Лopep H. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 204.

345

См.: Мироненко М. П., Мироненко С. В. Декабрист Иван Пущин // Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1989. С. 17.

346

Осипова М. И. Рассказы о Пушкине, записанные М. И. Семевским // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 431.

347

‹Рассказ П. В. Нащокина, записанный П. И. Бартеневым.› См.: Бартенев П. И. О Пушкине. М., 1992. С. 350.

348

Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851–1860 гг. М., 1925. С. 34.

349

Соболевский С. А. Квартира Пушкина в Москве // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 12.

350

Цит. по: Пятковский А. П. Пушкин в Кремлевском дворце // Русская старина. 1880. Т. 27. С. 674.

351

Майков Л. Пушкин в изображении М. А. Корфа // Русская старина. 1899. Август. С. З10.

352

См. об этом: Эйдельман Н. Я. Сентябрь 1826-го // Эйдельман Н. Я. Пушкин: Из биографии и творчества. М., 1987. С. 23.

353

Вацуро В. Э. Пушкин в сознании современников // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 11.

354

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Сентябрь 1826-го. С. 29.

355

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Сентябрь 1826-го. С. 29.

356

Переписка Александра Ивановича Тургенева с Петром Андреевичем Вяземским. Пг., 1921. С. 42–43.

357

Письма из Москвы А. Я. Булгакова к его брату в Петербург. 1824–1827 гг. // Русский архив. 1901. Кн. 2. С. 403.

358

Щеголев П. Е. Император Николай I и Пушкин в 1826 году // Щеголев П. Е. Первенцы русской свободы. М., 1987. С. 332–333.

359

Лотман Ю. М. Пушкин: Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарий. Биография писателя. СПб., 1995. С. 113.

360

См.: Эйдельман Н. Я. Указ. соч. С. 29. Другой точки зрения придерживается В. М. Есипов (см.: Есипов В. М. «К убийце гнусному явись…» // Московский пушкинист. V. М., 1998. С. 128–129).

361

См. об этом ниже в главе «О „Пророке“ и Пророке».

362

См.: Погодин М. П. Из «Дневника» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 18.

363

Шевырев С. П. Рассказы о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 45.

364

Нащокины П. В. и В. А. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 226.

365

Соболевский С. А. Квартира Пушкина в Москве // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 12.

366

Замечено В. Э. Вацуро (Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 451).

367

Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851–1860 гг. М., 1925. С. 34.

368

Бартенев П. И. О Пушкине. М., 1992. С. 408. Упомянутая книга Махиавеля — очевидно, какое-то из сочинений Никколо Маккиавелли, возможно «Государь».

369

Там же. С. 396.

370

Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты / Подготовка текста и коммент. М. А. Цявловского, Л. Б. Модзалевского, Т. Г. Зенгер. М.; Л., 1935. С. 177. (Далее: Рукою Пушкина, с указанием страницы.)

371

А. С. Хомяков — И. С. Аксакову // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. М., 1904. С. 366.

372

Вот кого Погодин называет Бартеневу: «Мицкевич, Баратынский, два брата Веневитиновых, два брата Хомяковых, два брата Киреевских, Шевырев, Титов, Мальцов, Рожалин, Раич, Рихтер, Оболенской, Соболевской» (Бартенев П. И. О Пушкине. М., 1992. С. 396). Ср. в «Дневнике» Погодина (Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 20–21).

373

Цит. по: Цявловский М. А. Погодин о «посмертных» произведениях Пушкина // Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962. С. 404–405.

374

Пушкин в воспоминаниях современников. С. 23.

375

Шевырев С. П. Рассказы о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 31.

376

Кроме списка, записанного Бартеневым со слов Погодина и с исправлениями Соболевского, известен и другой, опубликованный А. П. Пятковским со слов А. Веневитинова:

Восстань, восстань, пророк России,

Позорной ризой облекись

И с вервьем вкруг смиренной выи

К царю… явись!

(Пятковский А. П. Пушкин в Кремлевском дворце в 1826 г. // Русская старина. 1880. Т. 27. С. 674). Существенные разночтения между списками практически исключают существование пушкинского инварианта.

377

Сумцов Н. Ф. Исследования о поэзии Пушкина // Харьковский университетский сборник в память Пушкина. Харьков, 1900. С. 28, 192–193.

378

Лернер Н. О. «Пророк России» // Лернер Н. О. Рассказы о Пушкине. Л., 1929. С. 94–107.

379

Цявловский М. А. Погодин о «посмертных» произведениях Пушкина. С. 406.

380

Морозов П. О. Комментарий к стихотворению «Пророк» // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. СПб., 1916. Т. 4. С. 304–310.

381

В комментариях к «Пророку» в одном из последних подготовленных крупнейшим пушкинистом при своей жизни собраний стихотворений Пушкина в «Библиотеке поэта» (Большая серия) Б. В. Томашевский привел сомнительную строфу только в комментарии, сопроводив ее публикацию следующими словами: «Сообщенный текст вызывает сомнения, а последняя строка расшифровывается по догадке» (Пушкин А. С. Стихотворения. Л., 1955. Библиотека поэта (Большая серия). Т. 3. С. 815).

382

Ю. Г. Оксман, возмущаясь включением этих строчек в собрания пушкинских стихотворений, писал (в письме к К. П. Богаевской от 19 мая 1949 г.): «Это ведь в лучшем случае какой-нибудь пиит из семинаристов 30-х годов» (Богаевская К. П. Возвращение: О Юлиане Григорьевиче Оксмане // Литературное обозрение. 1990. № 4. С. 105).

383

«Есть сведения, что ‹…› стихотворение имело другой вид, но ранней его редакции мы не знаем. Автограф „Пророка“ не сохранился, и нам известен только тот его текст, который сам Пушкин напечатал в 1828 году» (Вацуро В. Э. «Пророк» // Вацуро В. Э. Записки комментатора. СПб., 1994. С. 9).

384

Березкина С. В. «Пророк» Пушкина: современные проблемы изучения // Русская литература. 1999. № 2. С. 27–42.

385

Фомичев С. А. Служенье муз: О лирике Пушкина. СПб., 2001. С. 111–119.

386

Там же. С. 117.

387

Рукою Пушкина. С. 242.

388

Там же. С. 243.

389

Есипов В. М. «К убийце гнусному явись…» // Московский пушкинист. V. М., 1998. С. 122.

390

Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М., 1979. С. 331–332.

391

Вацуро В. Э. Пророчество Андрея Шенье // Вацуро В. Э. Записки комментатора. СПб., 1994. С. 87–91.

392

«Стихотворение мое Андрей Шенье было всем известно вполне гораздо прежде его напечатания, потому что я не думал делать из него тайну» (24 ноября 1827 г. С. — Петербург — Рукою Пушкина. С. 619).

393

Вигель Ф. Ф. Записки // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 221–222.

394

Подробнее об этом см. в главе «Декабрист или сервилист? (Биографический контекст стихотворения „Арион“)».

395

Цит. по: Майков Л. Н. Пушкин. СПб., 1899. С. 330.

396

Вяземский П. А. Мицкевич о Пушкине: Биографическое и литературное известие о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 125.

397

Морозов П. О. Комментарий… С. 310.

398

См.: Рукописи Пушкина, хранящиеся в Пушкинском Доме. М.; Л., 1937. С. 36 (№ 86).

399

Письмо П. А. Вяземского А. И. Тургеневу и В. А. Жуковскому из Москвы от 29 сентября 1826 г. (№ 30) (Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Пг., 1921. С. 42. Далее: Переписка Тургенева с Вяземским, с указанием страницы).

400

Письма Александра Яковлевича Булгакова к его брату. 1826 // Русский архив. 1901. Кн. 2. С. 403.

401

Щеголев П. Е. Император Николай I и Пушкин в 1826 году // Щеголев П. Е. Первенцы русской свободы. М., 1987. С. 332–333. Другой точки зрения придерживается В. М. Есипов. См.: Есипов В. М. «К убийце гнусному явись…» // Московский пушкинист. V. М., 1998. С. 128–129.

402

См. об этом в главе «О „Пророке“ и Пророке».

403

Подробно об этом см.: Мазур H. Н. Пушкин и «московские юноши»: вокруг проблемы гения // Пушкинская конференция в Стэнфорде. 1999: Материалы и исследования. М., 2001. С. 54–105.

404

См. письмо Д. В. Веневитинова М. П. Погодину от 7 января 1827 г. (Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1889. Кн. 2. С. 76).

405

Цит. по: Майков Л. Н. Пушкин. СПб., 1899. С. 330.

406

Мицкевич А. Биографическое и литературное известие о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 125.

407

Катенин П. А. Воспоминания о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 184.

408

Цит. по: Лемке М. К. Тайное общество братьев Критских // Былое. 1906. Июнь. С. 46.

409

Письмо А. С. Хомякова к И. С. Аксакову (№ 11) (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1904. Т. 8. С. 366).

410

См. главу «Два „воображаемых“ разговора Пушкина».

411

Письмо А. X. Бенкендорфа императору Николаю I от 7 января 1826 года (Выписки из писем графа Александра Христофоровича Бенкендорфа к Императору Николаю 1-му о Пушкине // Старина и новизна. 1903. Кн. 6. С. 5).

412

Письмо П. А. Вяземского А. И. Тургеневу и В. А. Жуковскому от 6 января 1827 г. (№ 34) (Переписка Тургенева с Вяземским. С. 55).

413

Герасимова Ю. И. Архив Киселевых // Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 19. М., 1957. С. 77.

414

Якушкин И. Д. Из «Записок» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 358.

415

Свидетельство Е. Н. Киселевой в пересказе ее сына, Н. С. Киселева. Цит. по: Майков Л. Н. Пушкин. СПб., 1900. С. 361.

416

Записки графа Дмитрия Николаевича Толстого // Русский архив. 1885. Кн. 2. С. 20, 24.

417

Кошелев А. И. Записки. Berlin, 1884. С. 15–17.

418

Там же. С. 18.

419

Там же. С. 31. Ср. отзыв о Пушкине другого москвича и члена кружка любомудров В. П. Титова: «Что касается Пушкина, без сомнения величайшая услуга, какую бы я мог оказать вам, это бы держать его в узде, да не имею к тому способов. Дома он бывает только в 9-ть утра, а я в это время иду на службу царскую; в гостях бывает только в клубе, куда входить не имею права. К тому же с ним надобно няньчиться, до чего я не охотник и не мастер» (Из письма В. П. Титова М. П. Погодину от 18 июля 1827 г. См.: Пушкин по документам архива М. П. Погодина / Публ. M. А. Цявловского // Литературное наследство. Т. 16–18. М., 1934. С. 694).

420

Приведенный выше отзыв о поэте одного из членов кружка братьев Критских, Михаила Лушникова, прозвучал еще до публикации «Стансов». После того как это произошло, русское освободительное движение начало свою растянувшуюся на несколько десятилетий полемику с Пушкиным, примером чему может служить стихотворение, вышедшее из круга сочувственника Лушникова С. И. Ситникова в 1830 году; направленное против императора Николая («О Николай не мни, / Что кто-либо из сей земли / Славян тебя хоть сколько любит ‹…› / Не мни, чтоб ты был чем велик: / Твои дела не слава трубит, / Но купленный бродяг язык… / В журналах подлых искаженных, / Где истины ни капли нет…»), оно своим нижним концом «метит», в числе прочих «бродяг», в Пушкина, воспринимаемого уже, конечно, через призму обвинений поэта в сервилизме: «Свободы Вечевой алкают Россияне, / И скоро загремят Славянские Граждане, / ‹…› Падешь, злодей, уверься в том: / Тебе газеты не помогут, / Ни дар твой подлых орденов / За трусость немцам, что дается, / Ни лживый бред твоих певцов: / На рынках лишь что раздается, / Что нанят горстью серебра…» (цит. по: Мандрыкина Л. А. После 14-го декабря 1825 года: (Агитаторы конца 20-х — начала 30-х годов) // Декабристы и их время: Материалы и сообщения. М.; Л., 1951. С. 241–242).

421

Герцен А. И. О развитии революционных идей в России // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1956. Т. 7. С. 206.

422

Письмо H. М. Языкова П. М. Языкову из Дерпта от 29 декабря 1826 г. (№ CLXXVI) (Языковский архив. Вып. I. Письма H. М. Языкова к родным за дерптский период его жизни (1822–1829). СПб., 1913. С. 290).

423

Эпиграмма и сатира: Из истории литературной борьбы ХIХ века. М.; Л., 1931. Т. 1. С. 434.

424

Петербургское общество при восшествии на престол императора Николая по донесениям M. М. (так! — И. Н.) Фока к А. X. Бенкендорфу // Русская старина. 1881. № 11. С. 327.

425

См. об этом: Пушкин. Письма: В 3 т. / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1928. Т. 2. С. 150–151.

426

Цит. по: Модзалевский Б. Л. Пушкин под тайным надзором. Л., 1925. С. 68–69.

427

См. об этом: Вацуро В. Э. «Северные цветы»: История альманаха Дельвига — Пушкина. М., 1978. С. 73.

428

Гиллельсон М. И. От арзамасского братства к пушкинскому кругу писателей. Л., 1977. С. 9–14.

429

Русская старина. 1889. № 8. С. 322–324.

430

См. в главе «Декабрист или сервилист? (Биографический контекст стихотворения „Арион“)».

431

Цит. по: Модзалевский Б. Л. Пушкин под тайным надзором. Л., 1925. С. 71.

432

Вацуро В. Э. «Северные цветы». С. 117.

433

Пушкин в печати. 1814–1817. М., 1914. С. 48.

434

Там же. С. 50.

435

Вяземский П. А. Приписка к статье «Цыганы. Поэма Пушкина» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 117–118.

436

Письмо А. М. Тургенева А. И. Михайловскому-Данилевскому из Москвы от 10 января 1828 года (Материалы, заметки и стихотворения. А. С. Пушкин и А. М. Тургенев, 1826–1828 гг. // Русская старина. 1890. Декабрь. С. 747–748). Этот слух впоследствии повторил Дружинин (Дружинин А. В. А. С. Пушкин и последнее издание его сочинений // Библиотека для чтения. 1855. Т. 130. № 3–4. «Науки и художества». С. 46).

437

См. об этом: Панда С. С. О некоторых особенностях формирования революционной идеологии в России. 1816–1821 гг.: (Из политической деятельности П. А. Вяземского, Н. И. и С. И. Тургеневых, М. Ф. Орлова) // Пушкин и его время. Л., 1962. С. 180–181.

438

Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 344.

439

Письмо П. А. Вяземского А. И. Тургеневу из Москвы от 20 марта 1826 г. (№ 17) (Переписка Тургенева с Вяземским. С. 25).

440

Санкт-Петербургские ведомости. 1825. 22 декабря. № 102. Об истории написания «Манифеста» см.: Погодин М. П. Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. М., 1866. Т. 2. С. 467.

441

См. об этом в «Записках» Н. Басаргина (Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988. С. 102).

442

Как сам этот отзыв, так и полемика с ним представлены в: Тургенев Н. И. Оправдательная записка // Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 97–174.

443

Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 2. М., 1928. С. 269.

444

Кошелев А. И. Записки. Berlin, 1884. С. 23.

445

См.: Николай I. Записки // Николай I. Муж. Отец. Император. М., 2000. С. 70 и след.

446

А. И. Тургенев о кончине Пушкина // Русский архив. 1903. Кн. 1. С. 144.

447

Вульф А. Н. Из «Дневника» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 423.

448

См.: Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 164.

449

Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. СПб., 1908. С. 256.

450

Письмо П. А. Вяземского А. И. Тургеневу и В. А. Жуковскому из Москвы от 27 ноября 1826 г. (№ 33) (Переписка Тургенева с Вяземским. С. 50–51).

451

Висковатов Степан. Его Императорскому Величеству Государю императору Николаю Павловичу // Сын Отечества. 1826. № 3. С. 302–303.

452

Суханов Михайло. Чувства Русского крестьянина при Священнейшем Короновании Императора Николая Первого // Сын Отечества. 1826. № 20. С. 349–350.

453

Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 1. С. 372.

454

Там же. С. 348. См. также: Костина Н. Г. Освещение Петра I в русской периодической печати в первые годы после 14 декабря 1825 г. // Уч. зап. Горьковского ун-та. Сер. ист. — филологич. 1966. Вып. 78. Т. 2.

455

Петербургское общество в начале царствования императора Николая. Письма M. М. (так! — И. Н.) Фока к А. X. Бенкендорфу, 1826 г. // Русская старина. 1881. № 9. С. 179–180.

456

Погодин M. П. Николай Михайлович Карамзин… M., 1866. Т. 2. С. 466–467.

457

Прибавление к «Санкт-Петербургским Ведомостям». 1825. 15 декабря. № 100.

458

Вигель Ф. Ф. Записки. М., 1928. Т. 2. С. 269–270.

459

Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 1. С. 302.

460

Прибавление к «Санкт-Петербургским Ведомостям». 1825. № 100. 15 декабря.

461

Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 205.

462

Розен А. Е. Записки моего времени. СПб., 1907. С. 112.

463

Оболенский Д. Д. По поводу казней декабристов // Наша старина. 1917. № 2. С. 34.

464

Альтшуллер М. Г. Между двух царей (Заметки о гражданской лирике Пушкина 1826–1836 годов) // Русская литература. 2001. № 1. С. 12.

465

Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 500. Пер. С. В. Житомирской.

466

Погодин М. П. Николай Михайлович Карамзин… М., 1866. Т. 2. С. 460–461.

467

Это относится к посвящению Корниловичем его альманаха «Русская старина» «памяти Петра Великого» (Там же. С. 471).

468

Карамзин H. М. Записка о древней и новой России. СПб., 1914. С. 24, 28.

469

Там же. С. 28–29.

470

Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. М., 1986. С. 64–65.

471

Письмо H. М. Языкова П. М. Языкову из Дерпта от 20 сентября 1828 г. (№ CCXXXVII) (Языковский архив. Вып. I. Письма H. М. Языкова к родным за дерптский период его жизни (1822–1829). СПб., 1913. С. 371).

472

Погодин М. П. Дневниковая запись от 17 ноября 1827 года // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 23.

473

См.: Осповат К. А. Об «одическом диптихе» Пушкина: «Стансы» и «Друзьям» (материалы к интертекстуальному комментарию) // Пушкинская конференция в Стэнфорде. 1999: Материалы и исследования. С. 133–142.

474

Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 160.

475

См.: Непомнящий В. С. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 88–127.

476

См., например: Розанов И. Н. Пушкин — певец свободы // А. С. Пушкин: Материалы юбилейных торжеств. М.; Л., 1951. С. 112; Рождественский В. А. Читая Пушкина. Л., 1962. С. 153–158.

477

Пугачев В. В. Из эволюции мировоззрения Пушкина конца 1820 — начала 1830-х годов («Арион») // Проблемы истории, взаимосвязей русской и мировой культуры. [Ч. 1.] Саратов, 1983. С. 52–53.

478

Хроника // Пушкин: Сб. 1 / Ред. Н. К. Пиксанов. М., 1924. С. 291.

479

Там же.

480

Цявловская Т. Г. Отклики на судьбы декабристов в творчестве Пушкина // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 210.

481

Суздальский Ю. П. «Арион» Пушкина // Литература и мифология. Л., 1975. С. 7.

482

Лорер Н. И. Записки моего времени // Лорер Н. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 204.

483

Вацуро В. Э. Пушкин в сознании современников // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 12.

484

Обзор их см.: Эйдельман Н. Я. Пушкин: Из биографии и творчества. М., 1987. С. 18–24.

485

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа // Русская старина. 1900. Т. 101. С. 574.

486

Погодин М. П. Из «Дневника» // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 18.

487

Вяземский П. А. Мицкевич о Пушкине: Биографическое и литературное известие о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 125.

488

Цит. по: Лемке М. К. Тайное общество братьев Критских // Былое. 1906. Июнь. С. 46.

489

Цит. по: Майков Л. Н. Пушкин. СПб., 1900. С. 350.

490

См.: Дела III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии об Александре Сергеевиче Пушкине. СПб., 1906. С. 15–17.

491

Там же. С. 259–261.

492

Выписки из писем графа Александра Христофоровича Бенкендорфа к Императору Николаю I о Пушкине // Старина и новизна. 1903. Кн. 6. С. 6.

493

Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 годов. СПб., 1909. С. 484.

494

Изложение точки зрения Ю. М. Соколова см.: Хроника // Пушкин. Сб. 1. М., 1924. С. 291.

495

Глебов Г. С. Об «Арионе» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. Вып. 6. Л., 1941. С. 301. Примеч. 2.

496

Модзалевский Б. Л. Пушкин под тайным надзором. Л., 1925. С. 73.

497

Там же. С. 70.

498

См.: Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский: Жизнь и творчество. Л., 1969. С. 176–177.

499

Северная пчела. 1830. 11 марта. № 30.

500

Литературная газета. 1830. 26 мая. № 30. См. об этом: Вацуро В. Э. «К вельможе» // Стихотворения Пушкина 1820–1830-х годов. Л., 1974. С. 177–213.

501

Николай Полевой: Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., 1934. С. 304.

502

См. Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. Л.: Советский писатель, 1960. С. 289–299.

503

Там же. С. 299. См. также: «Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры. У Мольера Скупой скуп — и только; у Шекспира Шайлок скуп, сметлив, мстителен, чадолюбив, остроумен. У Мольера Лицемер волочится за женою своего благодетеля, лицемеря; принимает имение под сохранение, лицемеря; спрашивает стакан воды — лицемеря ‹…› У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тщеславною строгостию, но справедливо; он оправдывает свою жестокость глубокомысленным суждением государственного человека; он обольщает невинность сильными, увлекательными софизмами, не смешною смесью набожности и волокитства. Анджело — лицемер, потому что его гласные действия противуречат тайным страстям!» — А. С. Пушкин, «Table-talk (1834)», XII, 159–160.

504

См.: Степанов Л. А. Опера Моцарта «Дон Жуан» и трагедия Пушкина «Каменный гость» // Пушкин: проблемы творчества, текстологии, восприятия. Калинин: Калининский гос. ун-т, 1989. С. 60–73; Corbet С. L’originalité du «Convive de pierre» de Pouchkine // Revue de littérature comparée. 1955. No. 1. P. 56.

505

Вопрос о возможном влиянии гофманского «Дон Жуана» на «Каменного гостя» Пушкина затронул Б. В. Томашевский. См.: Томашевский Б. В. ‹Комментарии› // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 7. Драматические произведения. Л.: Изд. АН СССР, 1935. С. 573; Алексеев М. П. Этюды из истории испано-русских литературных отношений // Культура Испании. М.: АН СССР, 1940. С. 422. Другую точку зрения см.: Веселовский А. Н. Западное влияние в новой русской литературе. М., 1916. С. 175; Штейн С. Пушкин и Гофман. Дерпт, 1927. С. 73; Ботникова А. Б. Гофман и Пушкин (Полемическая форма творческих связей) // Ботникова А. Б. Э. Т. А. Гофман и русская литература. Воронеж: Изд-во Воронеж. ун-та, 1977. С. 90–91.

506

См.: Томашевский Б. В. ‹Комментарии›. С. 570–571.

507

Поиски источников начались с первой посмертной публикации «Каменного гостя». Так, С. П. Шевырев указал на сходство сцены объяснения Дон Гуана и Доны Анны со сценой объяснения Глостера с леди Анной из «Ричарда III» Шекспира. См.: Москвитянин. 1841. Ч. 5. № 9. С. 246. См. об этом: Corbet С. L’originalité du «Convive de pierre» de Pouchkine. P. 57; Bethea D. M. A Higher Audacity // Alexander Pushkin’s Little Tragedies / Ed. by Svetlana Evdokimova. Madison: University of Wisconsin Press, 2003. P. 218–226. О параллели между «Каменным гостем» и «Сидом» Корнеля в переводе П. А. Катенина (1822) cм.: Crespo F. Gomez. Contribucion al estudio de temas españoles en la obra de Puskin. Trabajo presentado como Tesis doctoral. Madrid: Universidad de Madrid, 1971. P. 445. Другой источник предложен в статье: Довгий О. Л. Об одном источнике «Маленьких трагедий» (драматическая сцена «Хуан» Барри Корнуолла) // Вестник Московского ун-та. Сер. 9. Филология. 1990. № 6. С. 41–51. О связи «Каменного гостя» с драмой В. Гюго «Эрнани» (1830) см.: Corbet С. L’originalité du «Convive de pierre» de Pouchkine. P. 58. Параллель между пушкинской «маленькой трагедией» и новеллой Петрония «О целомудренной эфесской матроне» из «Сатирикона» приведена в работе: Deschanel Е. Corneille, Rotrou, Molière. Les don Juan de toutes les Littératures. Paris, 1891. P. 351; Осповат Л. С. «Каменный гость» как опыт диалогизации творческого сознания // Пушкин. Исследования и материалы. СПб.: Наука. Т. 15. С. 31–33. А. А. Белый указывает на связь «Каменного гостя» с «Задиг» Вольтера (1748) и с сюжетом рыцарской истории «Ивен, или Рыцарь льва» Кретьена де Труа (ок. 1172) — см.: Белый А. «Отшельники хвалу ему поют…» («Каменный гость») // Московский пушкинист. 1996. № 2. С. 60–62, 75. В. Д. Рак привел реминисценцию из Вашингтона Ирвинга: Рак В. Д. Ирвинговская реминисценция в «Каменном госте» // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 20. Л.: Наука, 1986. С. 163–169.

508

Все цитаты из «Дон Жуана» Мольера даются в переводе А. В. Федорова по изданию: Мольер Ж. — Б. Собр. соч.: В 2 т. / Пер. с фр. под ред. Н. М. Любимова и С. С. Мочульского. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1957.

509

Все цитаты из «Каменного гостя» приводятся по изд.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 7. Драматические произведения. Л.: Изд-во АН СССР, 1935.

510

Ахматова А. А. «Каменный гость» Пушкина // Пушкин. Исследования и материалы. 2. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 188.

511

Там же. С. 187.

512

Название «Д‹он› Жуан» встречается в «‹Проекте из десяти названий›», составленном не ранее 29 июля 1826 года и не позднее 20 октября 1828 года; название «Д‹он› Г‹уан›» появляется в списке «I Окт. II Скупой III Салиери IV Д. Г. V Plague ‹Чума — англ.›» (ПД 1621. Л. 2 об.), составленном, вероятно, в ноябре 1830 года. См.: Рукою Пушкина. М.; Л.: Academia, 1935. С. 278.

513

Ахматова А. А. «Каменный гость» Пушкина. С. 151.

514

Томашевский Б. В. ‹Комментарии›. С. 575.

515

Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. С. 308.

516

Все цитаты из произведения Шодерло де Лакло даются по изданию: Лакло Ш. де. Опасные связи / Пер. с фр., статья и примеч. Н. Я. Рыковой. М.; Л.: Наука, 1965. Далее в тексте в скобках указывается только страница этого издания.

517

См.: Вольперт Л. И. Лакло // Пушкин и мировая литература. Материалы к «Пушкинской энциклопедии». СПб.: Наука, 2004. С. 182–183.

518

Вольперт Л. И. Тверской ловелас С. — Петербургскому Вальмону здравия и успехов желает // Вольперт Л. И. Пушкин в роли Пушкина. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 33–59.

519

См.: Pizzari S. Le mythe de Don Juan et la comédie de Molière. Paris: Nizet, 1986.

520

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб.: Рудомино, 1997. С. 114.

521

См. об этом: Вацуро В. Э. «К вельможе» // Стихотворения Пушкина 1820–1830-х гг. Л.: Наука, 1974. С. 194–195.

522

Ахматова А. А. «Каменный гость» Пушкина. С. 187.

523

См. об этом: Немировский И. В. Генезис стихотворения Пушкина «Наполеон» (1821) // Немировский И. В. Творчество Пушкина и проблема публичного поведения поэта. СПб.: Гиперион, 2003. С. 103–117.

524

Модзалевский Б. Л. К истории «Гавриилиады» // Пушкин и его современники. Вып. XVI–XVIII. 1913. С. 74–76; Гурьянов В. П. Письмо Пушкина о «Гавриилиаде» / Послесл. Т. Г. Цявловской и Н. Я. Эйдельмана // Пушкин. Исследования и материалы. Т. 8. Л.: Наука, 1978. С. 284–292.

525

См.: Вацуро В. Э. «К Вельможе». соч.

526

См.: Левинсон А. «Опасные связи» и их автор // Русская мысль. 1914. Кн. 2. С. 111.

527

См.: Куканов А. М. Проблема «Пушкин и Радищев» в дореволюционном и советском пушкиноведении // Учен. зап. Мордовского гос. ун-та. Саранск, 1962. № 21. С. 27–86.

528

См.: Немировский И. В. К вопросу об эволюции отношения Пушкина к A. Н. Радищеву: (От южной ссылки до статьи «Александр Радищев») // Литературный процесс и развитие русской культуры XVIII–XX вв. Таллин, 1985. С. 79–81.

529

Якушкин В. Е. О Пушкине: Статьи и материалы. М., 1899. С. 3–68.

530

См.: Радищев П. А. Замечания на статью Пушкина «Александр Радищев»… // Биография А. Н. Радищева, написанная его сыновьями. М.; Л., 1959. С. 102–110.

531

А именно: «Переписка императрицы Екатерины II с разными особами» (СПб., 1807), содержащая рескрипт Я. А. Брюсу о придании суду Радищева; рецензии А. П. Бенитцкого на издание сочинений А. Радищева, предпринятое в 1806–1811 годах (Цветник. 1809. № 2. С. 272–283). Возможно, что Пушкин был в курсе той полемики по вопросам белого стиха и гекзаметра, которая возникла в 1815 году на страницах «Чтения в Беседе любителей русского слова» между B. В. Капнистом и С. С. Уваровым, осторожно пропагандировавшим творчество Радищева.

532

См.: Гиллельсон М. И. Пушкин и «Записки» Е. Р. Дашковой // Прометей. Вып. 10. М., 1974. С. 140–141.

533

Лотман Ю. М. Источники сведений Пушкина о Радищеве // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарий. СПб., 1995. С. 780.

534

См.: Алексеев М. П. Пушкин и библиотека Воронцова // Пушкин: Статьи и материалы. Вып. 2. Одесса, 1926. С. 95.

535

Семенников В. П. Радищев. М.; Пг., 1923. С. 244–245. Примеч. 2.

536

Там же. С. 271.

537

Городецкий Б. П. «Путешествие из Москвы в Петербург» А. С. Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Т. III. М.; Л., I960. С. 224–225.

538

Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины». М., 1986. С. 107.

539

«Но вы же и афей? вот что уж никуда не годится. — В‹аше› в‹еличество›, как можно судить человека по письму, писанному товарищу, можно ли школьническую шутку ‹…› судить как бы всенародную проповедь?» (‹Воображаемый разговор с Александром I›. — XI, 23).

540

См.: Брегман А. А., Федосеева Е. П. Владимир Федосеевич Раевский // Раевский. Материалы. Т. 1. С. 5–11.

541

См.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России. СПб., 1888. Т. 1. С. 230 и след.

542

Вчера и сегодня. М., 1845. Ч. 1. С. 63.

543

Западов В. А. Державин и Пнин // Изв. АН СССР. Отд. лит. и яз. 1965. Т. 24. Вып. 6. С. 530–537.

544

Е. Р. Воронцова (Дашкова) в одном из писем брату А. Р. Воронцову так рассказывала о роли Державина: «…когда Козодавлева посадили в коммерцию, то Державин сказал при многих: „Вот какой я души человек, что я не сказал о Козодавлеве, что он участие имел в сочинении Радищева. Козодавлев против меня не благодарен, меня злословит“. Державин меня и брата злословит, я имею-де способ изобличить обоих и не хочу. Для чего, когда Державин почувствовал ужас к следствиям преступного сочинения и, зная прямых сочинителей, марал и клеветал на честных людей. Вышеупомянутая речь мне пересказана от честного и нелживого человека, от Богдановича» (Архив князя Воронцова. М., 1872. Т. 5. Бумаги гр. А. Р. Воронцова. Ч. 1. С. 221).

545

См.: Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России… СПб., 1888. С. 250; Туманов М. Радищев // Вестник Европы. 1904. Кн. 2. С. 685–689; Семенников В. П. Радищев. С. 135; Сильванский Н. П. Примечания // Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву. СПб., 1905. С. 291.

546

Биография А. Н. Радищева, написанная его сыновьями. С. 99.

547

См.: Чтение в Обществе истории и древности. 1860. Кн. 3; 1861. Кн. 2; 1863. Кн. 3.

548

Биография А. Н. Радищева, написанная его сыновьями. С. 99.

549

Лотман Ю. М. Источники сведений Пушкина о Радищеве // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарий. СПб., 1995. С. 772.

550

См.: Пугачев В. В. А. Н. Радищев и французская революция // Учен. зап. Горьковского гос. ун-та. Вып. 52. 1961. С. 289–290; Вацуро В. Э. Александр Радищев (статья для Пушкинской энциклопедии) // НЛО. 2000. № 2 (42). С. 169–171.

551

Семевский В. И. Крестьянский вопрос в России… СПб., 1888. Т. 1. С. 243–244.

552

Там же. С. 240.

553

Державин Г. Р. Записки // Державин Г. Р. Собр. соч.: В 9 т. Т. 6. СПб., 1876. Т. 6. С. 259.

554

См.: Прытков Н. В. И. П. Пнин и его литературная деятельность // Древняя и новая Россия. 1878. Т. 3. С. 23; Западов В. А. Державин и Пнин // Русская литература. 19б5. № 1. С. 114–115; иной точки зрения придерживается Ю. М. Лотман (Лотман Ю. М. С кем же полемизировал Пнин в оде «Человек»? // Русская литература. 1964. № 2. С. 166–167).

555

«Рабство — одна революционная стихия, которую имеем в России. Уничтожив его, уничтожим всякие предбудущие замыслы. Кому же, как не нам, приступить к этому делу? ‹…› Но я все-таки повторяю одно: не правительству давать зачин» (Вяземский П. А. Письмо к А. И. Тургеневу 6 февраля 1820 г. // Остафьевский архив… СПб., 1899. Т. 2. С. 16–17).

556

«В один день, поутру, докладывают Александру Семенычу, что к нему пришли его крестьяне и желают с ним переговорить ‹…› Это были выборные от всего села; поклонясь в ноги, несмотря на запрещение барина, один из них сказал, что „на мирской сходке положили и приказали им ехать к барину в Питер и сказать: что не берешь-де ты с нас, вот уже десять лет, никакого оброку и живешь одним царским жалованьем, что теперь в Питере дороговизна и жить тебе с семейством трудно; а потому не угодно ли тебе положить на нас за прежние льготные годы хоть по тысяче рублей, а впредь будем мы платить оброк, какой ты сам положишь; что мы по твоей милости, слава богу, живем не бедно, а от оброка не разоримся“. Услыхав такие речи, дядя ‹Шишков› пришел в неописанное восхищение, или, лучше сказать, умиление, не столько от честного, добросовестного поступка своих крестьян, как от того, что речи их, которые он немедленно записал, были очень похожи на язык старинных грамот» (Аксаков С. Т. Воспоминания об Александре Семеновиче Шишкове // Аксаков С. Т. Собр. соч.: В 4 т. М., 1955. Т. 2. С. 294–295).

557

См.: Лотман Ю. М. Источники сведений Пушкина о Радищеве // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарий. СПб., 1995. С. 765–785.

558

Рассуждение члена Совета, графа Воронцова, о непродаже крестьян без земли // Архив Государственного совета. СПб., 1878. Т. 3. Стб. 781.

559

Карамзин H. М. Записка о древней и новой России. СПб., 1914. С. 78.

560

См.: Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»… С. 99–101.

561

См.: Абрамович С. Л. Крестьянский вопрос в статье Пушкина «Путешествие из Москвы в Петербург» // Пушкин: Исследования и материалы. Т. IV. М.; Л., 1962. С. 209–214.

562

C м.: Муравьева О. С. (Из Пиндемонти) // Пушкинская энциклопедия. Произведения. Вып. 2. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 227–235. См. также: Алтунян А. Г. «Эта свобода и есть счастье…» // Вопросы литературы. 2003. № 4. С. 277–287; Глухов В. И. Лирика Пушкина в ее развитии. Иваново: Иванов. гос. ун-т, 1998. 315 с.; Грехнёв В. А. «Самостоянье» свободы («Из Пиндемонти» А. С. Пушкина) // Болдинские чтения: [1994]. H. Hовгород: Изд-во Hижегород. ун-та, 1995. С. 90–96; Жолковский А. К. Счастье и права sub specie infinitivi («Из Пиндемонти») // Пушкин и его современники: Сб. науч. трудов / РАН. ИРЛИ (Пушкинский Дом); под ред. Е. О. Ларионовой. СПб.: Нестор-История; Академический проект, 2005. Вып. 4 (43). С. 451–473; Иванов Вяч. Вс. Об изоморфизме двух поздних стихотворений Пушкина («Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем» и «Из Пиндемонти») // Лотмановский сборник / Сост. Е. В. Пермяков. М.: ОГИ; Изд-во РГГУ, 1997. Т. 2. С. 273–278; Кибальник С. А. Пушкин и Гораций: (О стихотворении «Из Пиндемонти») // Кибальник С. А. Античная поэзия в России. XVIII — первая половина XIX века: Очерки. СПб.: ИД «Петрополис», 2012. С. 139–151; Кулагин А. В. Карамзин как герой документально-критической прозы Пушкина (К проблеме ее автобиографизма) // Карамзинский сборник: Творчество Н. М. Карамзина и историко-литературный процесс. Ульяновск: Ульяновск. гос. ун-т, 1996. С. 74–83; Михайлова Н. И. Из комментария к лирике Пушкина (Пушкин и Карамзин) // Болдинские чтения: [Юбил. сб.] / Отв. ред. Н. М. Фортунатов. Н. Новгород: Изд-во Нижегород. ун-та, 1999. С. 157–164; Проскурин О. А. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест. М.: Новое литературное обозрение, 1999; Пугачев В. В. Пушкин, Радищев и Карамзин. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1992; Хлодовский Р. И. Пушкин и «Италия златая» // Россия и Италия: Сб. статей / Отв. ред. Н. П. Комолова. М.: Ин-т всеобщ. истории, 1993. С. 96–117; Шмидт С. О. Пушкин: Диалог с Карамзиным // Шмидт С. О. Путь историка: Избр. труды по источниковедению историографии. М.: РГГУ, 1997. С. 315–318; Сапченко Л. А. Пушкин и Карамзин. Современное состояние проблемы // Ученые записки Казанск. ун-та. Т. 136. Казань, 1998. С. 3–11; Смирнов А. А. Психологизм в культурной традиции русской лирики (Карамзин — Пушкин — Фет) // Традиции в контексте русской культуры: Материалы к науч. конф. Череповец, 1992. С. 61–63; Шакирова Л. Г. Пушкин и «Записка о Древней и Новой России». Диалог с Карамзиным // Московский пушкинист. Вып. 12. С. 176–198. В качестве указания на связь «Из Пиндемонти» с Карамзиным можно рассматривать замечание С. О. Шмидта: «В самых последни[х] стихотворениях поэта — особенно в „Из Пиндемонти“, где он рассуждает: какая потребна ему „свобода“ — немало сближений с мыслями Карамзина» (Шмидт С. О. Пушкин и Карамзин // Николай Михайлович Карамзин. Юбилей 1991 года: Сб. науч. трудов. М., 1992. С. 90).

563

Карамзин Н. М. История государства Российского: В 12 т. / Под ред. А. М. Сахарова. М.: Наука, 1989. С. 12 (далее: Карамзин Н. М. История, с указанием римской цифрой тома, арабской — страницы).

564

Муравьев Н. М. Мысли об Истории Государства Российского Н. М. Карамзина // Литературное наследство. Т. 59. Кн. I. М., 1954. С. 582.

565

Архив братьев Тургеневых: В 7 вып. Вып. 5. Дневники и письма Николая Ивановича Тургенева за 1816–1824 годы. Пг.: Отделение русского языка и словесности Академии наук, 1921.

566

Карамзин Н. М. История I, 13.

567

Карамзин Н. М. Полное собрание стихотворений. М.; Л.: Сов. писатель, 1966. С. 302.

568

Карамзин Н. М. История I, 13.

569

Карамзин Н. М. История I, 11.

570

«…Ни „История“, ни любое другое произведение Карамзина не существовали сами по себе; они всегда рассматривались сквозь призму человеческой личности их создателя и с этой личностью в первую очередь и соотносились» (Ларионова Е. О. Н. М. Карамзин по материалам архива братьев Тургеневых // Новое литературное обозрение. 1997. № 27. С. 135). См. о том же: Вацуро В. Э. «Подвиг честного человека» // Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. Изд. 2-е. М., 1986; Велижев М. Б. С. С. Уваров в начале николаевского царствования: Заметки к теме // Пушкинские чтения в Тарту 5: Пушкинская эпоха и русский литературный канон: К 85-летию Ларисы Ильиничны Вольперт: В 2 ч. / Отв. ред. Р. Лейбов. Ч. 2. Тарту: Tartu University Press, 2011. С. 335–356; Киселева Л. Н. Карамзинисты — творцы официальной идеологии (заметка о российском гимне) // Тыняновский сборник. Вып. 10. Шестые — Седьмые — Восьмые Тыняновские чтения. М., 1998. С. 24–39; Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М.: Молодая гвардия, 1998. С. 347–348; Сапченко А. Л. Карамзин в движении времени // Карамзин: pro et contra / Сост., вступ. ст. Л. А. Сапченко. СПб.: РХГА, 2006. С. 17–18.

571

См.: Томашевский Б. В. Эпиграммы Пушкина на Карамзина // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 1. С. 215; Вацуро В. Э. Эпиграммы Пушкина на Карамзина // Вацуро В. Э. Пушкинская пора. СПб.: Академический проект, 2000. С. 85–109.

572

Лузянина Л. Н. Эпиграмма на Карамзина // Литературное наследие декабристов. Л.: Наука, 1975. С. 263.

573

См.: Эйдельман Н. Я. Карамзин и Пушкин: Из истории взаимоотношений // Пушкин: Исследования и материалы. Л.: Наука, 1986. Т. 12. С. 292.

574

C м. письма Н. М. Карамзина к Е. А. Карамзиной от 11 и 14 февраля 1816 года (Письма Н. М. Карамзина к его супруге из Петербурга в Москву 1816 г. // Русский Архив. 1911. № 8. С. 569, 570); Погодин М. П. Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Материалы для биографии. М., 1866. Т. 2. С. 158; Козлов В. П. «История государства Российского» Н. М. Карамзина в оценках современников. М.: Наука, 1989. С. 52–54 (далее: Козлов В. П., с указанием страницы); Голенищев-Кутузов П. И. Письмо министру народного просвещения гр. Разумовскому // Лотман Ю. М. Карамзин. СПб.: Искусство — СПб., 1997. С. 277–278. Интересно при этом, что обвинения против Карамзина, исходящие из консервативного лагеря, имели своим фокусом личные взаимоотношения историка с императором: «Государь не знает, какой гибельный яд в сочинениях Карамзина кроется… Ваше дело есть открыть государю глаза и показать Карамзина во всей его гнусной наготе, яко врага Божия и врага всякого блага и яко орудие тьмы», — писал Голенищев-Кутузов министру народного просвещения Разумовскому (Лотман Ю. М. Карамзин. С. 277).

575

Цит. по: Козлов В. П. С. 72.

576

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб.: Изд. А. Д. и П. Д. Погодиных, 1888. Кн. 1. С. 80. О реакции либеральной части русского общества на «Историю» Карамзина см.: Козлов В. П. С. 61–71.

577

См.: Козлов В. П. С. 61–62.

578

Хотя эти имена встречаются вместе: «…с восхищением читал я Фукидида, / Тацита, Плиния — и, признаюсь, „Кандида“» (Пушкин В. Л. Два послания. СПб., 1811. С. 7).

579

См.: Заборов П. Р. Русская литература и Вольтер. XVIII — первая треть XIX века. Л.: Наука, 1978. С. 106.

580

Томашевский Б. В. Эпиграммы Пушкина на Карамзина. С. 215.

581

Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»… С. 32–33.

582

См.: Козлов В. П. Народ безмолвствовал… // Пушкинские материалы в архивах России. К 200-летию со дня рождения А. С. Пушкина: Материалы научно-практич. конф. 16 февраля 1999 г., Москва. М.: Федеральная архивная служба России, 1999. С. 32–38.

583

См.: Фомичев С. А. Творческая история пьесы [Комментарии] // Пушкин А. С. Борис Годунов. СПб.: Академический проект, 1999. С. 128.

584

См.: Лотман Ю. М. Историко-литературный комментарий // Пушкин А. С. Борис Годунов. СПб.: Академический проект, 1999. С. 206.

585

Анненков П. В. А. С. Пушкин. Материалы для его биографии. М., 1854. Т. II. С. 44–45.

586

Вацуро В. Э. Поэтический манифест Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Л.: Наука, 1991. Т. 14. С. 65–72.

587

Долинин А. Пушкин и Англия: Цикл статей. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 44–45.

588

«Карамзин имел смелость отступить от своих доктрин перед лицом истины — обличая тиранию в царствование Ивана Грозного, объединившего Россию под жезлом абсолютной власти. Будучи, возможно, не всегда убедительным профессиональным историком, Карамзин был блестящим гражданином и безупречным человеком» (Уваров С. С. De la littérature russe // ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 1. Ед. хр. 104. Л. 103–104. Цит. по: Велижев М. Б. С. С. Уваров в начале николаевского царствования: Заметки к теме. С. 344).

589

Катенин П. А. Письмо к Н. И. Бахтину от 9 января 1828 года // Русская старина. 1911. № 6. С. 612.

590

Козлов В. П. С. 123.

591

См.: Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»… С. 84.

592

Жуковский В. А. Сочинения. СПб., 1885. Т. 6. С. 2.

593

«Он был под очарованием высоких и любезных свойств Александра, но он не был им ослеплен. Он судил его и не скрывал от него суда своего. Он говорил ему смелую правду прямо в глаза» (Вяземский П. А. Старая записная книжка. 1813–1877. М.: Захаров, 2003. С. 203).

594

См. об этом главу «Опрометчивый оптимизм (Историко-биографический фон стихотворения „Стансы“)».

595

См.: Тынянов Ю. Н. Архаисты и Пушкин // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М.: Наука, 1968. С. 78.

596

См. об этом: Погодин М. П. Николай Михайлович Карамзин… Т. 2. С. 60–84, 154. Об истории находки «Записки» см. также: Грот Я. К. Очерк деятельности и личности Карамзина // Сборник статей, читанных в отделении русского языка и словесности Императорской АН. СПб., 1867. Т. 1. С. 55–56 (10-й арабской пагинации).

597

См.: Петрунина Н. Н. Вокруг «Истории Пугачева» // Пушкин: Исследования и материалы. Л.: Наука, 1969. Т. 6. Реализм Пушкина и литература его времени. С. 229–251.

598

«Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия государя. Царь любит, да псарь не любит. Кстати об Уварове: это большой негодяй и шарлатан» (XII, 337).

599

C м. об этом: Грот Я. К. Очерк деятельности и личности Карамзина. С. 55–56; Другое мнение см.: П. В. Анненков и его друзья. СПб., 1892. С. 421.

600

Вяземский П. А. Письмо к И. И. Дмитриеву от 15 марта 1836 года // Русский Архив. 1868. № 4–5. Стб. 645–646.

601

См.: Заседание, бывшее в Императорской Российской Академии 18 января 1836 г. СПб.: Типография Имп. Росс. Академии, 1836. В экземпляре, хранящемся в Онегинском собрании в ИРЛИ, № 373, сохранились пометы Пушкина на страницах 23, 24, 27, 43.

602

Березкина С. В. Из истории полемики Пушкина с Карамзиным: Эпиграмма «От многоречия отрекшись добровольно» // Пушкинский музеум: Альманах. СПб.: Петербургское Пушкинское общество, 2007. Вып. 4–5. С. 209–223.

603

Карамзин Н. М. Речь, произнесенная на торжественном собрании императорской Российской Академии 5 декабря 1818 года // Карамзин Н. М. Сочинения: В 2 т. Л.: Художественная литература, 1984. Т. 2. С. 175.

604

Там же.

605

Карамзин Н. М. История I, 11.

606

Карамзин Н. М. Мысли об истинной свободе // Неизданные сочинения и переписка Николая Михайловича Карамзина. Ч. 1. СПб.: Тип. Н. Тиблена и Ко, 1862. С. 194–195.

607

См.: Lettres de l’abbé Galiani à madame d’Epinay… etc. Т. II. Paris, 1881. P. 152.

608

См. об этом: Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»… С. 87. Ср.: Пушкин А. С. Письма. Т. 2. М.; Л.: Гос. изд-во, 1928. С. 170. (Факсимильное издание: М.: Книга, 1989–1999. Т. 2. С. 170.)

609

См.: Немировский И. В. Швейцарская тема в «Вестнике Европы» Н. М. Карамзина // Немировский И. В. Творчество Пушкина и проблема публичного поведения поэта. С. 291–303.

610

См. об этом в главе «Автобиографизм и статья Пушкина „Александр Радищев“».

611

Записки К. А. Полевого. СПб.: А. С. Суворин, 1888. С. 292.

612

«В Карамзине видят нравственное совершенство и личное достоинство, сохраняемое „на службе“» (Степанищева Т. К проблеме литературного наставничества: Карамзин — Жуковский — Пушкин // Пушкинские чтения в Тарту. [Вып.] 2. Материалы междунар. науч. конф. 18–20 сентября 1998 г. / Тарту: Тартуский ун-т, 2000. С. 82.

613

Жуковский В. А. Письмо к И. И. Дмитриеву от 18 февраля 1816 года // Русский архив. 1866. № 11–12. Стб. 1630.

614

Жуковский В. А. Письмо к А. И. Тургеневу от [последние числа июня 1826 года] // Русский архив. 1895. № 9. С. 214 (1-й паг.).

615

Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М., 1937–1952. Т. 8. С. 266–267.

616

Цит. по: Погодин М. П. Николай Михайлович Карамзин… Т. 2. С. 442–443.

617

Долинин А. Пушкин и Англия. С. 50.

618

См.: Макаров А. А. Последний творческий замысел Пушкина. М.: Наследие, 1997. С. 165.

619

Гофман М. Л. Посмертные стихотворения Пушкина 1833–1836 гг. Пг.: Рос. гос. академич. типография, 1922. С. 63.

620

Сочинения Пушкина. [СПб.:] Изд. П. Анненкова. Т. VII. 1857. С. 50 (1-й паг.).

621

См.: Соловьева О. С. «Езерский» и «Медный всадник». История текста // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский дом). Т. 3. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 268. Примеч. 3.

622

См.: Там же. С. 268.

623

Анненков П. В. А. С. Пушкин. Материалы к его биографии. СПб.: Т-во «Общественная польза», 1873. С. 374.

624

Браиловский С. Н. «Медный всадник» А. С. Пушкина в освещении польского ученого // Журнал Министерства народного просвещения. 1909. Ч. XX, март. С. 168 2-й паг.

625

Измайлов Н. В. Из истории замысла и создания «Медного всадника» // Пушкин и его современники. Вып. XXXVIII–XXXIX. Л., 1930. С. 169–190.

626

Измайлов Н. В. «Медный всадник» А. С. Пушкина. История замысла и создания, публикации и изучения // Пушкин А. С. Медный всадник. Л.: Наука, 1978. С. 171.

627

Рукописи А. С. Пушкина: Фототипическое изд. Альбом 1833–1835 гг. Тетрадь № 2374 Публичной библиотеки СССР им. В. И. Ленина. М.: Гослитиздат, 1933. Комментарий. С. 35–51.

628

Соловьева О. С. «Езерский» и «Медный всадник»: История текста. С. 336–338.

629

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. Т. II. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 311. Далее ссылки на это издание даются в скобках в тексте: римские цифры обозначают номер тома, арабские — страницы.

630

Подробнее об этом см.: Немировский И. В. Библейская тема в «Медном всаднике» // Немировский И. В. Лирика Пушкина и проблема публичного поведения поэта. СПб.: Гиперион, 2003. С. 323–324.

631

Шмурло Е. Петр Великий в оценке современников и потомства. Вып. 1. XVIII век. СПб.: Сенат. тип., 1912. С. 61–90; Анциферов К. Быль и миф Петербурга. Пг.: Брокгауз — Ефрон, 1924. С. 67; Пумпянский Л. В. «Медный всадник» и поэтическая традиция XVIII века // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. Вып. 4–5. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1939. С. 110; Тоддес Е. А. К изучению «Медного всадника» // Пушкинский сборник. Рига: Латв. гос. ун-т, 1968. С. 92–113; Назиров Р. Г. Петербургская легенда и литературная традиция // Традиция и новаторство. Вып. 3. Уфа: Изд-во Башк. гос. ун-та, 1975. С. 123 и след.; Измайлов Н. В. Литературный фон поэмы «Медный всадник». С. 124–146; Осповат А. Л., Тименчик Р. Д. «Печальну повесть сохранить…». С. 18–98; Михайлова Н. И. К литературному фону поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник» // Болдинские чтения. Горький: Волго-Вятск. книжн. изд-во, 1986. С. 161–164; Макаровская Г. В. «Медный всадник»: Итоги и проблемы изучения. Саратов: Изд-во Саратовского гос. ун-та, 1978. С. 9–17; Архангельский А. Н. Стихотворная повесть А. С. Пушкина «Медный всадник». М.: Высшая школа, 1990. С. 4–74; Топоров В. Н. Петербург и «Петербургский текст русской литературы». Введение в тему // Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. М.: ИГ «Прогресс» — «Культура», 1995. С. 260; Панич А. О. «Медный всадник» А. С. Пушкина: от мифа к вымыслу. Донецк: Изд-во Донецкого гос. ун-та, 1998. С. 5–41; Мейер П. Как сделан «Медный всадник» / Пер. с англ. Н. Сосна. М., 2005. С. 286–299; Сугино Ю. Проекции XVIII века в поэме «Медный всадник» // Пушкин и мировая культура. СПб.; Арзамас; Большое Болдино: АГПИ, 2008. С. 126–136; Gasparov В. М. The Apocalyptic theme in Puskins «Count Nulin» // Text and context. Essays to honor Nils Ake Nilsson. Stockholm: Stokholm University Press, 1987. P. 20.

632

Топоров В. Н. Петербург и «Петербургский текст русской литературы»… С. 275.

633

См. об этом: Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и Тайной розыскных дел канцелярии. СПб.: Т-во «Общественная польза», 1863. С. 3–84; Мельников П. И. Исторические очерки поповщины. М.: Тип. Моск. ун-та, 1864. Ч. 1. С. 70 и след.; Пыпин А. Н. Петр Великий в народном предании // Вестник Европы. 1897. Ч. VII. С. 640–690; Баснин П. П. Раскольничьи легенды о Петре Великом // Исторический вестник. 1903. № 5. Т. 92. С. 513–548; Бороздин А. К. Очерки русского религиозного разномыслия. СПб.: Литература и наука, 1905. С. 104–106; Шмурло Е. Петр Великий в оценке современников и потомства. С. 13–30; Парижская M. Я. Исторические песни и предания начала XVIII века // Русское народное поэтическое творчество. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953. Т. 1. С. 478–528; Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX вв. М.: Наука, 1967. С. 91–124; Успенский В. A. Historia sub specie semioticae // Культурное наследие Древней Руси. М.: Наука, 1976. С. 286–292; Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. Новосибирск, 1988. С. 38–60.

634

Пумпянский Л. В. «Медный всадник» и поэтическая традиция XVIII века. С. 91–124; Соколов А. Н. «Полтава» Пушкина и «Петриады» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. Вып. 4–5. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1939. С. 86; Стенник Ю. В. Петр I в русской литературе XVIII века // Петр I в русской литературе XVIII века: Тексты и комментарии / Отв. ред. С. И. Николаев. СПб.: Наука, 2006. С. 3–50.

635

Цит. по: Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархический протест… С. 123.

636

Стенник Ю. В. Петр I в русской литературе XVIII века. С. 8.

637

См.: Пумпянский Л. В. «Медный всадник» поэтическая традиция XVIII века. С. 94–100; Левин В. Д. О стиле «Медного всадника» // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1974. Т. 33. № 3. С. 197.

638

См.: Назиров Р. Г. Петербургская легенда и литературная традиция. С. 122–135.

639

Карамзин Н. М. Неизданные сочинения и переписка. Т. I. СПб., 1862. С. 32.

640

Вацуро В. Э. Пушкин и проблемы бытописания в начале 1830-х годов // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Т. 6. Л.: Наука, 1969. С. 166.

641

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991. С. 31.

642

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991. С. 37.

643

Погодин М. Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников: В 2 т. М.: Тип. А. И. Мамонтова, 1866. Т. 2. С. 69–70.

644

См.: Томашевский Б. Пушкин: [В 2 кн.] / Отв. ред. В. Г. Базанов; АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1956–1961. Кн. 1. 1813–1824. 1956. С. 570; Лотман Ю. М. К проблеме «Пушкин и переписка аббата Гальяни» // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960–1990; «Евгений Онегин»: Комментарий. СПб.: Искусство — СПБ, 1995. С. 356. Примеч. 1.

645

Вацуро В. Э. Пушкин и проблемы бытописания в начале 1830-х годов. С. 166.

646

См.: Эйдельман Н. Я. Карамзин и Пушкин: Из истории взаимоотношений // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Т. 12. Л.: Наука, 1986. С. 289–304.

647

Корф М. Жизнь графа Сперанского: В 2 т. СПб.: Имп. Публичная б-ка, 1861. Т. 1. С. 143.

648

См.: Соколов А. Н. «Полтава» Пушкина и «Петриады». С. 86.

649

Соловьева О. С. «Езерский» и «Медный всадник»: История текста. С. 301, 338.

650

Измайлов Н. В. «Медный всадник» А. С. Пушкина… С. 190.

651

Измайлов Н. В. Литературный фон поэмы «Медный всадник». С. 138.

652

См.: Цявловский М. А. «Он между нами жил…» (по поводу статьи В. Ледницкого) // Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962. С. 185.

653

Измайлов Н. В. «Медный всадник» А. С. Пушкина… С. 182; Ивинский Д. П. Пушкин и Мицкевич: История литературных отношений. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 261 и след.

654

См.: Немировский И. В. Библейская тема в «Медном всаднике». С. 332–333.

655

См.: Соколов А. Н. Указ. соч. С. 62–68.

656

Булгарин Ф. В. «Полтава», поэма Александра Пушкина // Пушкин в прижизненной критике. 1828–1830. СПб.: Пушкинский театральный центр, 2001. С. 138.

657

Об осмыслении Пушкиным образа Петра см.: Листов В. С. «История Петра» в биографии и творчестве А. С. Пушкина // Пушкин А. С. История Петра. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 7–41.

658

См.: Вишленкова Е. А. Религиозная политика: официальный курс и «общее мнение» России александровской эпохи. Казань: Изд-во Казанского ун-та, 1997. С. 108–109.

659

См.: Мартин А. Москва в 1812 году и судьба имперского социального проекта / Пер. с англ. А. Володиной под ред. Д. Харитонова // Новое литературное обозрение. № 118. 2012. С. 114–142.

660

См.: Живов В. М. Чувствительный национализм: Карамзин, Ростопчин, национальный суверенитет и поиски национальной идентичности // Новое литературное обозрение. № 91. 2008. С. 114–140.

661

См.: Волк С. С. Исторические взгляды декабристов. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 395–414. Наиболее развернуто антипетровская позиция декабристов представлена в утопическом сочинении А. Д. Улыбышева «Сон»: «Петр Великий, несмотря на исключительные таланты, обладал скорее гением подражательным, чем творческим. Заставляя варварский народ принять костюм и нравы иностранцев, он в короткое время дал ему видимость цивилизации. Но эта скороспелая цивилизация была так же далека от истинной, как эфемерное тепличное растение от древнего дуба, взращенного воздухом, солнцем и долгими годами как оплот против грозы и памятник вечности. Петр слишком был влюблен в свою славу, чтобы быть всецело патриотом. Он при жизни хотел насладиться развитием, которое могло быть только плодом столетий. Только время создает великих людей во всех отраслях, которые определяют характер нации и намечают путь, которому она должна следовать. Толчок, данный этим властителем, надолго задержал у нас истинные успехи цивилизации. Наши опыты в изящных искусствах, скопированные с произведений иностранцев, сохранили между ними и нами в течение двух веков ту разницу, которая отделяет человека от обезьяны» (Русская литературная утопия. М.: Изд-во МГУ, 1986. С. 90).

662

См.: Гиллельсон М. И. Литературная политика царизма после 14 декабря 1825 г. // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Т. 8. Л.: Наука, 1978. С. 195–218.

663

См.: Там же. С. 198.

664

Погодин М. П. Николай Михайлович Карамзин… М., 1866. Т. 2. С. 460–461.

665

Письмо А. П. Вяземского В. А. Жуковскому и А. И. Тургеневу от 29 сентября 1826 года // Архив братьев Тургеневых. Вып. 6: Переписка А. И. Тургенева с кн. П. А. Вяземским. Т. 1. 1814–1833 / Под ред. и с примеч. Н. К. Кульмана. Пг., 1921. С. 40.

666

Цит. по: Гиллельсон М. И. Литературная политика царизма после 14 декабря 1825 г. С. 198.

667

См.: Зенгер Т. Г. Николай I — редактор Пушкина // Литературное наследство. Т. 16/18. М.: Журнально-газетное объединение, 1934. С. 514–536; Осповат А. Л., Тименчик Р. Д. «Печальну повесть сохранить…». С. 35–36; Бицилли П. Пушкин и Николай I // Московский пушкинист. Вып. III. М.: Наследие, 1996. С. 314–322; Аринштейн Л. М. Николаевский цикл Пушкина // Пушкин: непричесанная биография. М.: ИД «Муравей», 1999. С. 141–167; Осповат К. А. Об «одическом диптихе» Пушкина: «Стансы» и «Друзьям» // Пушкинская конференция в Стэнфорде. М.: ОГИ, 2001. С. 133–142; Альтшуллер М. Г. Между двух царей: Пушкин. 1824–1826. СПб.: Академический проект, 2003. С. 332–348.

668

См.: Абрамович С. Л. Крестьянский вопрос в статье Пушкина «Путешествие из Москвы в Петербург» // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Т. 4. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 227.

669

См.: Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии // Шпет Г. Г. Сочинения. М.: Правда, 1989. С. 245–247; Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 339; Живов В. М. Чувствительный национализм: Карамзин, Ростопчин, национальный суверенитет и поиски национальной идентичности. С. 130.

670

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России… С. 35–36.

671

Там же. С. 35.

672

Там же. С. 32, 35.

673

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России… С. 33.

674

Жихарев М. И. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве // Русское общество 30-х годов XIX века. Мемуары современников. М.: Изд-во МГУ, 1989. С. 95–96.

675

См. об этом: Листов В. С. Две встречи в царскосельском парке // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 28. СПб., 2002. С. 201.

676

Гастфрейнд Н. А. Пушкин: Документы государственного и С. — Петербургского Главного архивов Министерства иностранных дел, относящиеся к службе его 1831–1837 гг. СПб.: Тип. А. Бенке, 1900. С. 22.

677

Из писем А. Я. Булгакова к его брату. 1831 год // Русский архив. 1902. № 1. С. 87.

678

Пушкин в неизданной переписке современников (1815–1837) // Литературное наследство. Т. 58. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 105.

679

Шенрок В. Н. М. Языков. 1803–1846. Биографический очерк // Вестник Европы. 1897. № 12. С. 603. Примеч. 1.

680

См.: Аринштейн Л. М. Николаевский цикл Пушкина // Аринштейн Л. М. Пушкин: непричесанная биография. С. 141–167.

681

Осповат К. А. Об «одическом диптихе» Пушкина: «Стансы» и «Друзьям» // Пушкинская конференция в Стэнфорде. С. 133–142.

682

Выписки из писем графа А. Х. Бенкендорфа е Императору Николаю I-му о Пушкине / С предисл. и примеч. Н. П. Барсукова // Старина и новизна. Кн. 6. СПб., 1903. С. 7–8.

683

Гастфрейнд Н. А. Пушкин: Документы государственного и С. — Петербургского Главного архивов Министерства иностранных дел, относящиеся к службе его 1831–1837 гг. С. 17–18.

684

См.: Попов П. Пушкин в работе над историей Петра I // Литературное наследство. Т. 16/18. С. 495.

685

См.: Якубович Д. Пушкин в библиотеке Вольтера // Литературное наследство. Т. 16/18. С. 905–922.

686

См.: Попов П. Пушкин в работе над историей Петра I. С. 475.

687

См.: Петрунина Н. Н. О наброске Пушкина «Москва была освобождена» // Русская литература. 1982. № 2. С. 149–153.

688

См.: Фейнберг И. Л. Пушкин и дело царевича Алексея // Фейнберг И. Л. Читая тетради Пушкина. М.: Советский писатель, 1976. С. 214–237.

689

См.: Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. 2-е изд., доп. М.: Книга, 1986. С. 135–139.

690

См.: Романюк С. Документы утверждают // Куранты: Историко-краеведческий альманах. М., 1983. С. 159–160.

691

Погодин М. П. [Из «Дневника»] // Пушкин в воспоминаниях современников. М.: Захаров, 2005. С. 412.

692

Погодин М. П. Петр I. М., 1831.

693

Погодин М. П. Петр Первый и национальное органическое развитие // Петр Великий: Pro et Contra. СПб.: Изд-во РХГИ, 2001. С. 214.

694

Мицкевич А. Памятник Петра Великого. Цит. по: Измайлов Н. В. Литературный фон поэмы «Медный всадник». С. 144.

695

Цит. по: Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты / Подготовили к печати и комментировали М. А. Цявловский, Л. Б. Модзалевский, Т. Г. Зенгер. М.; Л.: Academia, 1935. С. 548.

696

См.: Цявловский М. А. Мицкевич и его русские друзья // Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 157–178.

697

См.: Там же. С. 172.

698

См.: Гиллельсон М. И. От арзамасского братства к пушкинскому кругу писателей. Л.: Наука, 1977.

699

Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848). М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 212.

700

Измайлов Н. В. Литературный фон поэмы «Медный всадник». С. 138.

701

Там же.

702

Даль В. И. [Воспоминания о Пушкине] // Пушкин в воспоминаниях современников. С. 676.

703

Листов В. С. «История Петра» в биографии и творчестве А. С. Пушкина. С. 23–24.

704

Пушкин в неизданной переписке современников (1815–1837) // Литературное наследство. Т. 58. С. 112. Примеч. 2.

705

Пушкин по документам архива М. П. Погодина / Публ. М. Цявловского // Литературное наследство. Т. 16/18. С. 715.

706

Сандомирская В. Б. Рабочая тетрадь Пушкина 1828–1833 гг. История заполнения // Пушкин. Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Т. 10. Л.: Наука, 1982. С. 271.

707

См.: Зенгер Т. Г. Николай I — редактор Пушкина // Литературное наследство. Вып. 16/18. С. 514–536.

708

Ср., например: Смирнов Н. М. [Из записок] / Публ. К. П. Богаевской // Временник Пушкинской комиссии 1967–1968. Л., 1970. С. 7.

709

Полонский Я. П. [Рассказы Л. С. Пушкина] // Пушкин в воспоминаниях современников. С. 655.

710

Пушкин. Дневники. Записки / Сост. Я. Л. Левкович. СПб.: Наука, 1995. С. 225–226.

711

Указ о назначении Пушкина камер-юнкером // Санкт-Петербургские ведомости. 1834. 3 янв. № 4. С. 4.

712

См.: Гастфрейнд Н. А. Пушкин: Документы государственного и С. — Петербургского Главного архивов Министерства иностранных дел, относящиеся к службе его 1831–1837 гг. С. 37.

713

Полонский Я. П. [Рассказы Л. С. Пушкина] // Пушкин в воспоминаниях современников. С. 655; Нащокины П. В. и В. А. Записи Бартенева // Пушкин в воспоминаниях современников. С. 626–627.

714

См. об этом: Листов В. С. «История Петра» в биографии и творчестве А. С. Пушкина. С. 24–25.

715

См.: Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. С. 58–60.

716

См.: Тургенев Н. И. Россия и русские. М.: ОГИ, 2001. С. 500.

717

См.: Пушкин А. С. Дневник. 17 января [ошибочно] 1834 года. — XII, 319.

718

См.: Попов П. Пушкин в работе над историей Петра I // Литературное наследство. Т. 16/18. С. 467–512; Листов В. С. Клио против Эвтерпы: «История Петра» в биографии и творчестве Пушкина // Московский пушкинист. Вып. V. 1998. С. 159–162.

719

Пушкин. Дневники. Записки / Сост. Я. Л. Левкович. СПб.: Наука, 1995. С. 47.

720

См.: Архангельский А. Н. Стихотворная повесть А. С. Пушкина «Медный всадник». С. 64–65.

721

Чаадаев П. Я. Избранные сочинения и письма / Сост., вступит. ст. и примеч. В. Ю. Проскуриной. М.: Правда, 1991. С. 382.

722

Цит. по: Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. С. 111.

723

Там же. С. 102.

724

Никитенко А. В. [Из «Дневника». Запись от 21 января 1837 г.] // Пушкин в воспоминаниях современников. С. 707.

725

Оригинал по-французски: Сочинения А. С. Пушкина / Под ред. П. А. Ефремова: В 8 т. Т. VIII. СПб., 1905. С. 587; перевод: Абрамович С. Л. Пушкин. Последний год: Хроника, янв. 1836 — янв. 1837. М.: Советский писатель, 1991. С. 478.

726

См.: Осповат А. Л., Тименчик Р. Д. «Печальну повесть сохранить…» С. 65.

727

Там же. С. 66.

728

Фейнберг И. Л. История Петра I // Фейнберг И. Л. Читая тетради Пушкина. М.: Советский писатель, 1985. С. 14.

729

Аллен Л. О пушкинских корнях романов Достоевского // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 12. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. С. 43–48; Викторович В. А. Пушкин и Достоевский. Некоторые итоги изучения проблемы. СПб.; Новгород, 1996. С. 132–134 (компьютерный набор); Бочаров С. Г. Из истории понимания Пушкина // Пушкин и теоретико-литературная мысль. М.: ИМЛИ; Наследие, 1999. С. 144–177; Загидуллина М. В. Пушкинские цитаты в романах Ф. М. Достоевского // Проблемы художественной типизации и читательского восприятия литературы: Тез. докл. межвуз. науч. — практ. конф. литературоведов Поволжья (25–28 сент. 1990 г.) Стерлитамак: Изд-во Стерлитамакского гос. пед. ин-та, 1990. С. 121–122; Касаткина Т. А. Пушкинская цитата в романах Достоевского // Пушкин и теоретико-литературная мысль. М.: ИМЛИ; Наследие, 1999. С. 328–354.

730

Альми И. Л. О превращениях пушкинского «Жил на свете рыцарь бедный» в художественном мире Достоевского // Альми И. Л. О поэзии и прозе: [Сб. ст.]. 2-е изд., доп. СПб.: Скифия, 2002. С. 513–517; Багно В. Е. К источникам поэмы «Великий инквизитор» // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 6. Л.: Hаука, 1985. С. 107–119; Бем А. Л. «Скупой рыцарь» в творчестве Достоевского: Схождения и расхождения // Pushkin review = Пушкинский вестник. Vol. 1. Bloomington, 1998. P. 83–119; Борисова В. В. Эмблема Мадонны у А. С. Пушкина и Ф. М. Достоевского // Пушкин и Достоевский: Материалы для обсуждения. Междунар. науч. конф. 21–24 мая 1998 г. (Далее: Пушкин и Достоевский: Материалы…). Hовгород; Старая Русса: Кириллица, 1998. С. 97–98; Бочаров С. Г. Праздник жизни и путь жизни. Сотый май и тридцать лет. Кубок жизни и клейкие листочки // Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 192–226; Буданова Н. Ф. Поэтика фантастического: Достоевский и Пушкин: [ «Пиковая дама» и «Братья Карамазовы»] // Pro memoria: Памяти академика Георгия Михайловича Фридлендера (1915–1995). СПб.: Наука, 2003. С. 106–115; Дмитриева Н. Л. Пушкинский «рыцарь бедный» в творческом восприятии Достоевского // Пушкин и Достоевский: Материалы… С. 107–108; Жилякова Э. М. «Лавром и лимоном пахнет…»: (Еще два воспоминания из Пушкина в «Братьях Карамазовых») // Пушкин и До-стоевский: Материалы… С. 118–120; Касаткина Т. А. Пушкинские цитаты как введение в проблематику «Великого инквизитора» // Пушкин в XXI веке: Сб. в честь Валентина Семеновича Непомнящего / Сост. С. С. Сазонова. М.: Русскiй мiръ, 2006. С. 190–207; Князев А. В. Традиции пушкинской драматургии в «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевского // Взаимодействие жанров, художественных направлений и традиций в русской драматургии XVIII–XIX вв.: Межвуз. сб. науч. тр. / Ред. М. Д. Лозанская. Куйбышев: Изд-во Куйбышевского гос. пед. ин-та, 1988. С. 120–132; Курляндская Г. Б. «Моцарт и Сальери» как идейно-эстетическое введение в романное творчество Достоевского // Пушкин и Достоевский: Материалы… С. 136–138.

731

Перечень пушкинских цитат в речи Федора Павловича Карамазова см.: Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб.: Пушкинский Дом, 2007. С. 450, 451, 453, 461, 468, 474, 584.

732

Бем А. Л. «Скупой рыцарь» в творчестве Достоевского: Схождения и расхождения. С. 83–119.

733

Действие романа приходится на конец августа — начало ноября 1866 года. См. об этом: Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». С. 414.

734

Достоевский Ф. М. Дневник писателя, 1880. Глава 3-я (XXVI, 158–159). Здесь и далее римская цифра будет означать номер тома, а арабская страницу по: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. / Редкол.: В. Г. Базанов (гл. ред.) [и др.]; АН СССР, Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Л.: Наука, 1972–1990.

735

Впервые опубликовано в газете-журнале «Гражданин» (1873. 1 янв. № 1. С. 15–17) с подписью: Ф. Достоевский. Дневник писателя, 1873.

736

См.: Проскурина В. Ю. Федор Карамазов как либертен (Ф. М. Достоевский и XVIII век) // Russian Language and Culture: Studies, Methods, Approaches & Interpretations. Middlebury College, 2015. P. 46–69.

737

См. об этом: Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и шестидесятники («Искра», «Современник», Чернышевский) // Достоевский: [Сб. ст.] М.: ГАХН, 1928. С. 15–17; Moser Ch. A. The Brothers Karamazov as a Novel of the 1860’s // Dostoevsky Studies. Vol. 7. 1986. P. 77.

738

См. об этом: Гроссман Л. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов // Литературное наследство. № 15. 1934. С. 104–107; Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». С. 556, 574.

739

Глава «Нечто личное» (Дневник писателя, 1873) (XXI, 23–31).

740

См.: Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». С. 190–192.

741

C м.: Проскурина В. Ю. Федор Карамазов как либертен.

742

«XIX веку предшествовал XVIII, от него существенно отличный. К XVIII столетию принадлежал и его поэтическим выразителем оказался Пушкин. ‹…› век, по преимуществу, аристократический и дворянский, жестокий век» (Губер П. К. Дон-жуанский список Пушкина. Пг.: Петроград, 1923. С. 12).

743

См.: Лотман Ю. М. Театр и театральность в строе культуры начала 19 века // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 1. Таллинн: Александра, 1992. С. 269–286.

744

См.: Гумерова А. Л. Фоновое цитирование в романе Достоевского «Братья Карамазовы» // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 19. СПб.: Наука, 2010. С. 331–336.

745

Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 1. М.: Наука, 1978. С. 332.

746

Здесь и далее цитаты из произведений А. С. Пушкина будут даваться по: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 17 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959, где римская цифра будет означать номер тома, а арабская — номер страницы.

747

Соболевский С. А. Из статьи «Таинственные приметы в жизни Пушкина» // Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. 3-е изд., доп. Т. 2. СПб.: Академический проект, 1998. С. 9–11. Достоевскому статья могла быть известна по публикации в «Русском архиве»: Соболевский С. Таинственные приметы в жизни Пушкина // Русский архив. 1870. Стб. 1377–1387.

748

Эйнштейн А. Моцарт. М.: Музыка, 1977. С. 403.

749

Благодарю А. В. Петрову за предоставленный подстрочный перевод.

750

Известно, что 12 октября 1864 года «Дон Жуан» в Мариинском театре исполнялся под руководством Э. Ф. Направника (см.: Айдаров Н. Ж. Эдуард Францевич Направник и Мариинский театр его времени. Дис…. канд. искусств. На правах рукописи. СПб., 2014. С. 171). Другую дату — 25 октября 1864 года — называет Н. В. Мякинина в: Мякинина Н. В. Сценическая судьба «Дон Жуана» Моцарта (по страницам отечественных и переводных публикаций) // Мифема «Дон Жуан» в музыкальном искусстве и литературе / Новосибирская гос. консерватория им. М. И. Глинки. Новосибирск, 2002. С. 332.

751

См.: Майков Л. Н. Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки. СПб.: Издание Л. Ф. Пантелеева, 1899. С. 373–377.

752

См.: Русский архив. 1874. Кн. I. Стб. 440–441.

753

Впервые опубликованы П. И. Бартеневым в «Русском архиве» (1874. Кн. I. Стб. 419–421).

754

См.: Гозенпуд А. А. Достоевский и музыка. Л.: Музыка, 1971. С. 112.

755

См.: Вестник Европы. 1878. Март. С. 15–16.

756

См.: Измайлов Н. В. И. С. Тургенев — издатель писем Пушкина к Н. Н. Пушкиной // Тургеневский сборник: Материалы к Полн. собр. соч. и писем И. С. Тургенева / Редкол.: М. П. Алексеев (гл. ред.) и др. М.: Наука, 1964. С. 399–416.

757

«Но, по замечательному и в психологическом смысле чрезвычайно важному побуждению, которое для поверхностных наблюдателей могло казаться простым капризом, Пушкин как будто вовсе не заботился о том, чтобы устранять названное противоречие; напротив, прикидывался буяном, развратником, каким-то яростным вольнодумцем. Это состояние души можно бы назвать юродством поэта (курсив мой. — И. Н.). Оно замечается в Пушкине до самой его женитьбы, и может быть еще позднее» (Бартенев П. И. Пушкин в Южной России. Материалы для его биографии. М.: Типография Грачева, 1862. С. 98).

758

Жуковский В. А. Последние минуты Пушкина // Современник. 1837. Вып. 5. С. I–XVIII. (Спустя четверть века публикация была дополнена «Неизданными отрывками из письма В. А. Жуковского о кончине Пушкина» (Русский архив. 1864. № 1. Стб. 48–54); [Плетнев П. А.] Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837) // Современник. 1838. Т. 10. С. 21–52 (1-й паг.).)

759

См.: Виролайнен М. Н. Культурный герой нового времени // Легенды и мифы о Пушкине: [Сб. статей]. Изд. 2-е, испр. СПб.: Академический проект, 1995. С. 329–350; Муравьева О. С. Образ Пушкина: исторические метаморфозы // Легенды и мифы о Пушкине. С. 115–118.

760

См. об этом: Строганов М. В. «Гавриилиада» и Достоевский // Пушкин и Достоевский: Материалы… С. 88–89.

761

См.: Альми И. Л. Из истории пушкиноведения: Мотив «женских ножек» в поэзии Пушкина // Литературоведение и литературоведы: Сб. науч. трудов к 75-летию Г. В. Краснова. Коломна: Изд-во Коломенского пед. ин-та, 1996. С. 93–103.

762

Писарев Д. И. Пушкин и Белинский // Писарев Д. И. Полн. собр. соч. и писем: В 9 т. Т. 7. М.: Наука, 2003. С. 211.

763

Там же. С. 223.

764

Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья девятая // Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. T. VII. С. 502.

765

См.: Добролюбов Н. А. О степени участия народности в развитии русской литературы // Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1962. С. 260.

766

«Вместо того чтобы сказать читателю: как пуст, смешон и ничтожен мой Онегин, убивающий своего друга в угоду дуракам и негодяям, Пушкин говорит: „и вот на чем вертится мир“, точно будто бы отказаться от бессмысленного вызова — значит нарушить мировой закон» (Писарев Д. И. Пушкин и Белинский. С. 229–230). На женщину он смотрит исключительно с точки зрения ее миловидности. «Женщины, — говорит он в одном письме, — не имеют характера; они имеют страсти в молодости; оттого нетрудно и выводить их ‹…› В браке он видит только „ряд утомительных картин, роман во вкусе Лафонтена“. К слову „женат“ у него есть непременно две постоянные рифмы: „халат“ и „рогат“» (Там же. С. 255). Об отношении «новых» людей к женщине и к семье см.: Паперно И. А. Семиотика поведения: Николай Чернышевский — человек эпохи реализма. М.: НЛО, 1996. С. 54–57.

767

Об отношении Достоевского к дуэли см.: Рейфман И. В. Как воздержаться от дуэли: Поединок в произведениях Достоевского // Рейфман И. В. Ритуализованная агрессия: Дуэль в русской культуре и литературе. М.: НЛО, 2002. С. 182–247.

768

См. об этом: Назарова Т. В. Пушкин в критике журнала «Отечественные записки» // Вестник Волгоградского гос. ун-та. Сер. 8. Литературоведение. Журналистика. Вып. 10. Волгоград: Изд-во ВолГУ, 2011. С. 83–92; Кондаков И. В. Покушение на литературу (О борьбе литературной критики с литературой в русской культуре) // Вопросы литературы. 1992. № 2. С. 116–118.

769

Обоснование авторства Достоевского см.: Комарович В. Л. Достоевский и «Египетские ночи» Пушкина // Пушкин и его современники. Вып. XXIX–XXX. Л., 1927. С. 36–37.

770

См.: Касаткина Т. А. «Ценою жизни ночь мою…»: Пушкинская цитата в «Идиоте» Достоевского // Московский пушкинист: Ежегодн. сб. Вып. 5 / Сост. и науч. ред. В. С. Непомнящий. М.: Наследие, 1998. С. 16–21; Frank J. Dostoevsky: The Stir of Liberation, 1860–1865. Princeton: Princeton Univ. Press, 1986. P. 86–87; Tracy L. Decoding Puškin: Resurrecting Some Readers’ Responses to Egyptian Nights // Slavic and East European Journal. Vol. 37. Пo. 4 (1993). P. 456–471; Fusso S. Prelude to a Collaboration: Dostoevsky’s Aesthetic Polemic with Mikhail Katkov // Dostoevsky Beyond Dostoevsky. Science, Religion, Philosophy. Boston: Academic Studies Press, 2016. P. 201–219.

771

См.: Комарович В. Л. Достоевский и «Египетские ночи» Пушкина // Пушкин и его современники. Вып. XXIX–XXX. Л., 1927. С. 45.

772

См.: Чижевский Д. И. Шиллер и «Братья Карамазовы» // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 19. СПб.: Наука, 2010. С. 23–53.

773

Лотман Ю. М. Символ в системе культуры // Лотман Ю. М. Статьи по семиотике искусства. СПб.: Академический проект, 2002. С. 221.

774

Там же.

775

О знакомстве Достоевского с биографией Федора Толстого и о том, что последний был возможным прототипом образа Ставрогина, см.: Орнатская Т. И. Николай Ставрогин в свете «некоторых легендарных воспоминаний» // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XLVIII. С. 430–432.

776

Вяземский П. А. Толстому // Вяземский П. А. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1958. С. 114–115. (Б-ка поэта. Большая серия.)

777

О типе Толстого-Американца у Грибоедова, Пушкина, Льва Толстого и др. см.: Толстой С. Л. Федор Толстой Американец. М.: Современник, 1990. С. 53–60.

778

Там же. С. 50.

779

Грибоедов А. С. Горе от ума // Грибоедов А. С. Сочинения в стихах. Л.: Сов. писатель, 1987. С. 139. (Б-ка поэта. Большая серия.)

780

См.: Рейфман И. В. Как воздержаться от дуэли… С. 244–245.

781

См.: Альтман М. С. Достоевский. По вехам имен. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1975; Долинин А. С. Последние романы Достоевского: Как создавались «Подросток» и «Братья Карамазовы». М.; Л.: Сов. писатель, 1963; Достоевская Л. Ф. Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской / Пер. с нем. Л. Я. Круковской; под ред. и с предисл. А. Г. Горнфельда. М.; Пг.: Гос. изд-во, 1922. С. 17–18; Накамура К. Словарь персонажей произведений Ф. М. Достоевского / Пер. с япон. А. Н. Мещерякова. СПб.: Гиперион, 2011.

782

C м.: Проскурина В. Ю. Федор Карамазов как либертен.

783

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий: Пособие для учителя. Л.: Просвещение, 1980. С. 238–239, 288–291.

784

Якушкин Е. И. Проза А. С. Пушкина: Библиографические замечания по поводу последнего издания сочинений поэта // Библиографические записки. 1859. № 5. Стб. 129.

785

Цит. по: Анненков П. В. Пушкин в Александровскую эпоху. Минск: Лимариус, 1998. С. 42.

786

Цит. по: Анненков П. В. Пушкин в Александровскую эпоху. Минск: Лимариус, 1998. С. 43.

787

См. Модзалевский Б. Л. Работы П. В. Анненкова о Пушкине // Модзалевский Б. Л. Пушкин: [Сб. ст.] Л.: Прибой, 1929. С. 275–396; Фридлендер Г. М. Первая биография А. С. Пушкина // Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина. М.: Современник, 1984. С. 5–31.

788

Анненков П. В. Пушкин в Александровскую эпоху. С. 57.

789

Там же. С. 15.

790

Анненков П. В. Пушкин в Александровскую эпоху. С. 43.

791

«Враждебно ли или сочувственно относятся все эти таланты к старому порядку и его остаткам — все равно; они все обязаны этому поруганному прошлому…» (Леонтьев К. Н. О всемирной любви: Речь Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике // Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство. М.: Республика, 1996. С. 312).

Content

Игорь Немировский
Пушкин — либертен и пророк
Опыт реконструкции публичной биографии

От автора

Как Пушкин стал пророком

Либералисты и либертены: случай Пушкина

Смывая «печальные строки»

Исторический фон послания Пушкина В. Л. Давыдову (1821)

Идейная проблематика стихотворения Пушкина «Кинжал»

Образ Петра Великого у Байрона и у Пушкина

Об одной пушкинской мистификации

Два «воображаемых» разговора Пушкина

О «пророке» и пророке

Опрометчивый оптимизм

Декабрист или сервилист?

Дон Гуан как Либертен

Автобиографизм и статья Пушкина «Александр Радищев»

О счастье в личной жизни

Зачем был написан «Медный всадник»

Федор Павлович Карамазов — человек пушкинской эпохи

Примечания