Элизабет Осбринк

Отторжение

Elisabeth Åsbrink

Övergivenheten

© 2020 Elisabeth Åsbrink

© Сергей Штерн, перевод, 2021

© Андрей Бондаренко, оформление, 2021

© “Фантом Пресс”, издание, 2022

* * *

Готовность к бегству – с ней я родилась. Еще в нежном возрасте, даже не понимая, что случилось, уже знала: может случиться вновь.

Говорят, в Гётеборге стоял солнечный апрельский день. Отец увидел меня и сразу дал венгерское имя: Кати. Но, по логике моей семьи, я получила другое, звучащее по-английски имя: Кэтрин, которое потом стало звучать по-французски: Катрин.

Я появилась на свет, и все сразу заулыбались… хотелось бы так думать. Семья моя состояла из отца, матери и двух ее дочерей от первого брака, на десять лет старше меня. Я пищала сутками – от голода: мать при беременности сильно пополнела и решила соблюдать диету. Кончилось тем, что у нее пропало молоко, и меня кормили разными детскими смесями из бутылочки.

Первые шесть лет моей жизни – четырехкомнатная квартира в доме миллионной[1] программы в Каллебеке, потом очень похожий дом в Ханинге и, наконец, новенький таунхаус в Хегерстене в Стокгольме. Наши географические перемещения происходили параллельно с карьерой отца: вначале студент-медик, потом врач-ординатор с непоколебимым стремлением стать специалистом. Впрочем, все эти обрывки информации – адреса, этажи, планировка – никакого значения не имеют, они не могут поведать о жизни семьи ровным счетом ничего. Самым главным и определяющим в нашей жизни было одиночество. Одиночество стояло между нами, как тугая стена сжатого воздуха, шаги отдавались пустым мраморным эхом, а сердца колотились так, как могут колотиться только разбитые сердца.

Но я поняла это много позже.

Хотя еще до того, как одиночество начало расти, до того, как оно, словно медленно раздувающийся пузырь, стало занимать все больше места, прижимать нас к стенам, – задолго, задолго до этого я начала понимать, из чего оно состоит.

Отторжение изнутри.

Именно так я хотела назвать книгу: “Одиночество”. Это вымысел, а потому все, что тут сказано, – правда. Можно дать книге подзаголовок “Семейная история” или, скажем, “Документальная проза”. А можно назвать еще проще: Книга. Намерение у меня было вот какое: раз и навсегда назвать по имени призрак, преследующий меня всю жизнь, сколько я себя помню. Дать ему определение. Кто-то из философов сказал: назвать – значит, понять. Далеко не сразу я сообразила: “Одиночество” не подходит. Одиночество – симптом, а не сама болезнь. Симптом и следствие. Поэтому название книги пришлось изменить.

Центром экспансии моего одиночества была моя мама, Салли. Я ее обожала. И отец ее обожал. И она заслуживала обожания – с ее переменчивым, тут же отражающимся на лице настроением, с ее прекрасными серо-зелеными глазами и темными волосами. Она читала все подряд – газеты, книги, обсуждала политические дрязги, обожала оперу, без всякого стеснения хохотала, если что-то ей показалось смешным. Она входила в комнату и сразу становилась центром внимания. Мои старшие сестры, а уж я тем более, всегда были в ее тени. Но это, думаю, нормально.

Одиночество матери было хорошо замаскировано. На первый взгляд – какое там одиночество, наоборот. Блестящая светская женщина, преподавательница английского, полно знакомых, которые, как мне казалось, все свободное время проводят на вечеринках и на танцах. И только мы, те, кто с ней жил, кто знал ее близко, понимали: весь этот светский лоск – всего лишь скорлупа, оболочка, тонкая, как слой карминного лака на ее ногтях. А под этой оболочкой – готовые в любую минуту прорваться наружу тревога и даже злость. Тревога – о чем? Злость – на кого?

Понять собственное одиночество… Сначала надо понять одиночество матери.

Одиночество матери… а как быть с одиночеством ее матери, моей бабушки Риты?

А кто был мой дед, которого я никогда не видела?

Постоянно возвращающиеся картины детства. Думаю, именно такие картинки и называются детской памятью. Мама испекла на десерт кух[2] с порошковым ванильным соусом. Порошок этот с одуряюще сладким запахом продавался в больших жестяных банках. Я очень любила ванильный соус, но сочетание цветов на банке – ярко-синий, красный и пронзительно-желтый – вызывало у меня страх и отвращение.

Ванильный порошок взбивают мутовкой в кипящем молоке, потом дают остыть и подают со шматком пенки толщиной не меньше сантиметра. Пенка лежит на сливочно-желтом соусе, как сургучная печать, – она считается особым лакомством. И тут же начинается – всем хочется получить эту пенку, маме, сестрам и мне. Но справедливость прежде всего. Кто-то идет в кухню за ножом. Дрожащую, как желе, ванильную пенку разрезают на равные части. Сестры начинают обвинять друг друга и спорить – кому больше досталось. Крики, слезы… Мама сердится, повышает голос. Банка из-под ванильного порошка с ее нелепо-кричащей, агрессивной раскраской тоже выглядит как вспышка ярости. Только когда мне исполнилось десять лет, я внезапно осознала: терпеть не могу молочную пенку.

Книгу я назвала “Отторжение”.

Миры рушатся, целостность распадается… какие, ей-богу, неопределенные утверждения. Обобщены настолько, что смысл ускользает. Я это сознаю. Писатель должен быть точным. И все же я выбираю эти банальные максимы как исходный пункт. Именно так: миры рушатся, целостность распадается. Причина одна: катастрофические формулы отражают истину. Будни взрываются, как кластерная бомба, а осколки летят через поколения. Для них нет препятствий. Крохотный городок в Испании, перенаселенный город в Османской империи, съемная квартира в Будапеште, тихое предместье Лондона, семья из пяти человек и кошки в Стокгольме. В конце концов эти острые вспышки проложили дорогу и ко мне – и я родилась с готовностью к побегу.

Оттого-то и пишу.

Рита

Лондон, декабрь 1949 года

Декабрьским утром, а именно 1 декабря 1949 года, Рита поняла: она ошиблась. И ей это не понравилось. Мало того: все изменилось, хотя ничто не стало другим. И это ей не понравилось еще больше.

Даже вставать не хотела, но пришлось: ночь ее предала. Теплый воздух, мазок рассвета в щелке портьеры. Если не открывать глаза, можно попробовать удержать дремоту. Важно, чтобы ночь осталась с ней, внутри. Ей хотелось быть рабыней ночи – и владеть ею, как грудной ребенок владеет матерью. Именно владеет, хотя жизнь его зависит только от нее. Дитя – главный и единственный собственник матери. Рите тоже захотелось стать грудным ребенком матери-ночи, спрятаться под ее защиту, погрузиться и исчезнуть – но ничего не вышло. Как и прошлым утром, и позапрошлым. Нет в мире такой силы, которая могла бы удержать ночь. Рита прекрасно это понимала, хотя так и продолжала лежать с закрытыми глазами в своей постели, в домике на Грэнж-парк-авеню, 37, на северной окраине Лондона.

Проехала машина молочника, и в полусне Рита привычно улыбнулась уютному звяканию бутылок.

Сколько времени уходит на пробуждение? Может, полсекунды, может, две или три, но ощущается как многокилометровый подъем. Гаснет калейдоскоп снов. Яркий бисер, формирующий предательски симметричные картины, не выдерживает конкуренции с серой монотонностью наступающего утра. Острые цветные стеклышки блекнут, озадаченные сменой освещения, оплывают, растворяются, уступают место отсчету времени и утренней жизни. Пространство ночи совсем не похоже на пространство дня. В нем нет логики, чьи-то фигуры сменяют друг друга, высовываются из крипт прожитых лет, корчат рожи, подают абсурдные и многозначительные реплики и устремляются в абсурдную и многозначительную неизвестность.

Во сне Рита часто стоит у окна и смотрит на пшеничное поле. Или на яблони в саду, обремененные тяжелыми, стремящимися к совершенству плодами. Изобилие за окном почему-то утешает, хотя кажется недоступным… а может, именно поэтому. Иногда ее навещает утонувший брат Эмиль, будто бедняга не знает, что уже сорок лет как мертв. Он выглядит очень грустным, даже когда улыбается. И она улыбается, тоже грустно. Брат и сестра. Стоят друг напротив друга и невесело улыбаются.

Риту завораживает необъяснимость ночи. Она даже среди дня иногда тоскует по густым, светло-зеленым, еще не успевшим налиться желтизной зрелости посевам, а когда ложится, с нетерпением ждет этого сна, надеется услышать ласковый шепоток пшеничного поля.

Глаза все еще закрыты, но она уже знает: муж лежит рядом. По дыханию – он еще спит. Днем люди так не дышат. Долгий спокойный вдох, короткий облегченный выдох. Сны его совсем другие, населены другими образами, инструментованы другими звуками и освещены другим солнцем. Он лежит в двух дециметрах от нее, но расстояние это уже давно неизмеримо. Не в сантиметрах или метрах дело. Оно ни мало, ни велико, это расстояние. Именно неизмеримо – его невозможно измерить. Иногда она думает: мы настолько близко, что выпадаем из поля зрения друг друга.

Рита не огорчается – напротив, это ее устраивает.

Неохотно разжимает кулаки, и ночь ускользает. Садится, надевает очки. И первым делом убеждается, что мир точно такой, каким она оставила его накануне вечером. Трюмо в углу, щетка для волос в ящичке из прозрачного стекла, где она хранит еще и ключ от настенных часов. Там же лежит одна-единственная притворяющаяся розовой жемчужина из порванного ожерелья. На крышке ящичка рельефное изображение скачущей лошади, а под лошадкой углубление, словно специально сделанное – можно пристроить сигарету, пока причесываешься. Платяной шкаф у одной стены, комод с шестью выдвижными ящиками – у другой. Ночные тумбочки по обе стороны кровати, вода в стаканах выпита ровно наполовину. Это всегда ее удивляло: и ее стакан, и его – ровно наполовину.

Утро как утро, такое же, как вчера. Стандартное утро. Обычно это ее вполне устраивает. Стандартное утро обещает стандартный, устойчивый день.

Сунула ноги в войлочные тапки, накинула халат, подошла к окну и отодвинула тяжелую, подбитую шелком гардину. Тучи лежат чуть не на земле, отчего контуры домов красного кирпича кажутся нечеткими, будто запылились. Неплохо бы протереть скучный пейзаж влажной тряпкой. А так – всё как всегда. Дом напротив даже в тумане выглядит заносчиво – каменная лестница, снежно-белые желоба и водосточные трубы. Хозяин накопил наконец денег на машину и теперь паркует сверкающий “моррис майнор” у самой калитки: пусть никто не сомневается, кому принадлежит это чудо техники. Он и сейчас там стоит, но не сверкает, лак покрыт матовой пыльцой измороси.

Напомним: декабрь 1949 года, Рита стоит у окна спальни на втором этаже и смотрит на разделенные узкой полоской кустарника дома, каждый на две семьи. В тумане граница между пятнами зелени и терракотой кирпича размыта, как на неумелой акварели.

Нет. Ошиблась. Новое утро хоть и выглядит как вчерашнее, позавчерашнее, позапозавчерашнее, но это только кажется.

“Теперь ты довольна?” – спросил он по пути в ресторан “Старая вишня”.

Рита понимала: он не хочет затевать очередную ссору. Судорога злости свела рот, и она не смогла ответить. Молча кивнула – не стоит портить день. Все же сделали, что хотели. Кивнула, но в глаза не посмотрела.

Но все же, все же… Время было заказано, он позвонил брату, сказал, чтобы в конторе его не ждали. Оделись парадно и проехали три остановки до Энфилда на автобусе.

Никак не удавалось осознать. Даже не осознать, а переварить. И вовсе не потому, что, как часто говорят, этот день был самым счастливым днем жизни, и не потому, что произошло такое фантастически значительное событие. Наоборот: значительное событие оказалось банальным и прозаическим, наименее драматичным из всего, что может произойти с двумя людьми. Им вручили конверт со свидетельством, скрепленным печатью местного муниципалитета. Плотный конверт так и лежит в прихожей поверх пачки неоплаченных счетов. Они его даже не распечатали.

“А ты довольна?” – задала Рита себе тот же вопрос, вглядываясь в постоянно меняющие очертания цветные пятна. Если прищуриться, смесь кирпично-красного, зимней зелени и клочьев опустившихся на землю облаков похожа на палитру художника.

– Ты довольна? – еще раз спросила она, на этот раз вслух. Он наверняка все еще спит, а спит он крепко.

Туман внезапно и быстро рассеялся, прямо на глазах. Облакам надоело возиться с пепельным ластиком, стирать грубые и угловатые черты жизни – снялись с насиженного места и скрылись в небе. А может, и не в небе, а в каком-то неизвестном тайнике, где обычно прячутся, дожидаясь своего часа, облака.

Нельзя сказать, чтобы Рита так уж предвкушала новый день, но он-то все равно наступил. Она вовсе не потирала руки, вспоминая набор ждущих ее домашних дел, но их-то все равно придется переделать в определенном порядке. С этим Рита тоже давно смирилась. Собственно, это однообразие и внушало ей спокойную радость. Радость стоящего на перроне пассажира, уверенного: поезд придет вовремя. Конечно, радость. Не брызжущая пиротехникой эйфория, не ливень конфетти – “война-наконец-закончилась”, – а спокойное, управляемое, но все же удивление – радостное удивление надежности миропорядка. Нельзя забывать: миропорядок надежен и устойчив. Жизнь много раз давала поводы для сомнений, и именно поэтому ей было радостно. Шампанское и торты с глазурью необязательны. И слава богу.

С дуба напротив, медленно поворачиваясь в воздухе, упало несколько листьев. Рита проследила глазами за полетом. То, что случилось вчера, должно остаться тайной. Такое требование предъявляет стыд. И он – пусть поклянется, что никогда и нигде не проронит ни слова. Ни один человек не должен знать, потому что станут пожимать плечами: решились наконец-то, интересно, что они раньше думали.

Даже свадьба может быть не такой, как ждешь.

Рита спустилась по лестнице, прислушиваясь к знакомому поскрипыванию ступенек под винно-красной дорожкой, и прошла в кухню. Кот уже сидит наизготовку у двери черного хода и укоризненно смотрит на хозяйку зелеными неподвижными глазами. Она приоткрыла дверь – кот облегченно мяукнул, промелькнул, как сполох рыжего пламени, просочился в щель и исчез.

Извини, проспала немного.

Закурила сигарету, вышла из кухни и пошла взять газеты и молоко. Входную дверь оставила открытой. Волна холодного воздуха обдала лицо колючими брызгами и хлынула в дом, разбавляя и освежая застоявшийся, отяжелевший от дыхания трех спящих людей воздух. Постояла немного. Чистое, прозрачно светлеющее небо изготовилось исполнять главное, а может, и единственное условие своего существования: дать птицам возможность полета.

Рита окинула глазом соседские участки. Искусственные цветы в больших глиняных вазонах, недавно вошедшие в моду разноцветные садовые гномики, тщательно сформированные, постриженные шары и пирамиды самшита. Посмотрела на свой палисадник. Лепестки гортензий стали тонкими, как бумага, но, вопреки зиме, опадать не хотели. Ни у кого нет таких гортензий, как у нее. Особенно голубые – она подкармливает их алюминиевыми квасцами. Да, еще месяц назад они были голубыми. Были и лиловые, и темно-, и светло-розовые, а теперь все поблекли, как отголоски сна. Летом разрастаются так, что оставляют белые царапины на руках прохожих. Иногда жалуется кто-то из соседей. Рита выслушивает, кивает, но у нее даже мысли не возникает подойти к цветам с секатором.

Она упорно пытается отыскать хоть что-то, что отличало бы это знаменательное утро от других, – и не находит. Слизняки на низкой каменной ограде, желтая роза у калитки, чудом сохранившая несколько нераспустившихся бутонов. В дождевой бочке, раскинув прозрачные крылышки, дрейфуют узкие штрихи дохлых жучков-водомерок. Почему-то наводят на мысль о смертности всего живого.

И я тоже смертна.

Но я же богата! Вот мои дубы замерли в ожидании лета, молоко оставляет белые следы на стекле, в кустах пересвистываются мои горихвостки. У меня в саду растут пышные гортензии. Der Herr ist mein Hird, mir wird nichts mangeln…[3] У меня есть все, кроме чего-то… сама не знаю чего.

Проследила, как поднимаются и тают колеблющиеся восьмерки сигаретного дыма. А этот мрак в душе… может, это тоже счастье? На мгновение Рита решила – почему бы нет? Никто еще не составил реестр признаков счастья. Но тут же отвергла такое предположение – оно показалось ей неправильным и даже оскорбительным.

Она прислушалась. Теперь и он встал. Муж. Забулькала вода в сливной трубе. Рита представила, как он заполняет умывальник холодной водой, потом открывает кран с горячей и добавляет ровно столько же, отсчитывая вслух секунды. Моется мочалкой, с головы до ног. Ритуал, обычай… обычность обычаев, будничность будней. Уже двадцать лет она слышит одну и ту же фугу утренних звуков.

Сигарета погасла. Надо бы заняться обычными утренними делами, но она задержалась у открытой двери.

Видела бы меня мать… Видела бы мою калитку, мой сад, мою наружную дверь, мою прихожую с телефонным столиком, мою гостиную, мои ковровые покрытия, мои три спальни и ванную комнату. Видела бы она электрический камин с притворяющимися настоящими тлеющими головешками, видела бы пианино, на котором занимаются девочки. Видела бы вогнутое зеркало в позолоченной раме в прихожей – мир в нем кажется больше и круглее, чем в действительности.

Увидела бы – и сразу поняла: ничто не напрасно. Грэнж-парк-авеню, 37, – скольким пришлось пожертвовать, сколько соблазнов преодолеть. Конечный пункт всех желаний и стремлений. А вот это странно. Стремления конечного пункта не имеют. Неизвестно, как у других, но у нее точно не имеют. Сколько она в себе копалась, пока не поняла: я состою из стремлений и желаний. Вот и сейчас. Скрипнуло зубами чувство долга: надо бы пойти приготовить завтрак… Успею. Взяла веерные грабли, начала собирать сухие листья под гортензиями и улыбнулась – пять минут, не больше. Нарушение ритуала, но желание взяло верх. Долг – основа ее существования, что ж… сегодня она показала ему нос. Почему бы не украсть чуть-чуть у зимнего рассвета, почему бы не побыть пять минут Робин Гудом? К тому же ей очень нравится податливость земли, шелест листьев, быстро растущий влажный ворох – тело занято механической, монотонной работой, а мысли текут легко и свободно.

Мать давно умерла, а Рита думает о ней с возрастающей с каждым годом нежностью. Хотя прекрасно знает: мать ни за что не смирилась бы с ее тайной, с ее позором. Ты – настоящая дочь своего отца, сказала бы Эмилия презрительно, а в ее устах это был самый суровый приговор; никто из ее восьми детей на отца похож не был. Даже теперь Рита слышит ее упреки, сжимает зубы и иногда еле удерживает стон стыда – словно бы и не похоронила этот стыд много лет назад. Похоронила и годами забрасывала могилу. В ушах по-прежнему голос матери, ее сильный немецкий акцент, особенно заметный в минуты раздражения. И слова, внушительные и неотвязные, как звон церковных колоколов: грех рожден из зла, а последствия страшны – вечная разлука с Господом.

Все из-за твоего отца.

Листья собраны. Осталось, конечно, несколько штук – не ползать же за ними на коленях. Хорошо бы постоять еще пару минут. Послушать, как на подстриженных дубах вдоль тротуара пересвистываются снегири, самой превратиться в дерево, стать такой же неподвижной и бессловесной, выждать, пока стихнут упреки матери.

Но уже нет времени. Приготовить чай, поджарить хлеб, собрать Ивонн в школу.

Да посмотри же, мама, посмотри вокруг!

Я здесь живу. Это моя жизнь. Мой дом ничем не отличается от других, ничто не отличает меня от других женщин, которые именно сейчас, в халатах и войлочных тапках, ставят чайники и готовят завтрак для семьи. У меня есть рыжий кот, он сладко потягивается, пока я мою посуду. Это не чьи-то, а мои руки открывают дверцу буфета, достают жестяную банку с мармеладом и режут хлеб – тонко, чтобы хватило на неделю. Это моя солнечно-желтая кухня. Скоро спустится по лестнице мой муж, а моя дочь, как всегда, до последнего валяется в постели, и мне придется ее будить, вытащить из-под ног бутылку с водой – с вечера была теплой, а теперь холодная и скользкая, как ящерица. Но Ивонн все равно не проснется, пока я не стяну с нее одеяло. Тогда она замерзнет и откроет глаза.

Это моя жизнь.

Так все и происходит. Ее муж спускается по лестнице, первым делом хватается за “Ньюз Кроникл” и погружается в чтение. Пьет свой чай, а Рита соскребает с хлеба подгоревшие кусочки. Черные крошки сыплются в раковину. Диктор по радио бубнит новости. Она поднимается в спальню будить дочь. Все как и быть должно. Такова и есть ее жизнь – ежедневные ритуалы, раз и навсегда заведенный порядок. Небрежно утепленный, но добротный дом в Лондоне – ее царство.

Тогда почему же ее грызут сомнения?

Через час дом опустел. Она напоила Ивонн чаем и проводила в школу. А он, накануне обретенный муж, позавтракал, хмыкнул несколько раз, пока читал, – тоже своего рода ритуал – надел шляпу, чмокнул ее в щеку, закурил и пошел к метро.

Увидимся вечером, дорогая.

Что ж… его ждут двенадцать часов работы в городе, ее – ровно столько же, двенадцать часов, работы дома. Работы и одиночества.

Щели между каменными плитками у крыльца заросли травой. Рита принесла спицу и начала выковыривать одуванчики, стараясь подцепить корни. Эта работа ей нравится – не надо ни о чем думать.

Красиво поседевший мистер Харрис вышел на первую утреннюю прогулку со своим белым терьером. Good morning. Прокатил на велосипеде незнакомец с портфелем на багажнике. Good morning. А вот идет миссис Брукс, голова повязана шалью. Глуповата эта миссис Брукс, ничего умного Рита пока от нее не слышала. К тому же ее дочка обозвала Ивонн толстухой.

Кивнула в ответ на приветствие и пошла обрезать засохшие листья с розового куста. Миссис Брукс явно хотела поговорить о погоде или, что еще вероятнее, пожаловаться на скудость рациона, но Рита сделала вид, что не заметила. Не сегодня. Миссис Брукс замедлила было шаг, изготовилась перейти улицу, но поняла: Рита не расположена поболтать у калитки. Почти незаметно изменила направление и двинулась дальше с застывшей улыбкой, преувеличенно бодро помахивая хозяйственной сумкой, будто спешит куда-то.

Good riddance[4]. Твоя улыбочка похожа на пенку на кипяченом молоке.

Обычно в это время она сидит в кухне и размышляет над списком покупок. Но сегодня жизнь идет медленно и неритмично. Даже шаги другие, будто она, жизнь, избегает наступать на вчерашние и позавчерашние следы, будто старается освободиться от свинцового облака земного притяжения.

Определенно – этот день не такой, как другие.

Опять взяла грабли, собрала весь мусор в кучу, затолкала в корзину и отнесла на задний двор. Внезапно дохнул знобкий зимний ветерок, и опять все стихло. Деревья не шелохнутся, словно выжидают. А интересно, знают ли листья, что вот-вот упадут?

Решила, не откладывая, сжечь мусор. Сама мысль о живом пламени словно сняла часть груза с души. Смотреть, как поднимаются и медленно, будто снег, опускаются мучнистые мотыльки пепла, как съеживаются и обугливаются листья, любоваться на малиновый скелет время от времени вспыхивающих сучьев, вдыхать дымок, придающий сладкую печаль безжизненному декабрьскому воздуху… но сначала надо разжечь огонь, а это не так просто при такой влажности. Выбрала самые сухие сучочки, принесла обрывок старой “Ньюз Кроникл”. Не сразу, со второй или третьей спички попытка удается – и первым делом высоко поднимается столб густого то ли дыма, то ли пара.

Привет высшим силам! Никаких посредников, общение куда недвусмысленнее воскресной проповеди. Только я, сигнальный дым и строгий Господь Бог, которому страстно молилась мать.

Огонь почему-то напомнил про струящуюся в ее сосудах кровь. Как она бежит, подогретая неведомой силой до тридцати семи градусов, как стремится в легкие, как жадно всасывает смешанный с горьковатым дымом кислород. Внезапно, как вспышка молнии, пришло ощущение жизни – жизни, которую обычно не замечаешь. Даже не ощущение, а радость. Радость жизни. Вот она, Рита, – а вот прохладный декабрьский день, и вместе они составляют единое целое. Это она, Рита, стоит в тяжелых сапогах посреди двора, и ничто не может разлучить ее с блеклым зимним небом. Конечно, скоро все изменится, небо потемнеет, она состарится… И она, и декабрь станут чем-то другим – но не сейчас. Еще не время. А сейчас горит, потрескивая, костер, кровь струится по жилам, летит к небесам пахнущая дымом благодарность Создателю. И пусть снегири, и улитки, и прицепившийся к ограде куст ежевики, и пробирающиеся из-под земли заморозки, и беседующие с облаками деревья, и спящие в подземных убежищах двухвостки и шмелиные матки – пусть всё, из чего состоит декабрьский день, знает: она есть. Она, Рита Гертруда, существует.

Листьев немного, сгорели очень быстро. Затоптала тлеющую золу и для надежности залила дождевой водой из бочки. Послушала змеиное шипение и вернулась в дом. В прихожей сняла сапоги, прошла в кухню, налила четверть стакана “Знаменитой куропатки”[5], закурила и присела к столу. Может, если следовать ритуалу, утро вернется в привычное русло, станет таким же, как всегда? Взяла газету, проглядела заголовки (запрещен частный импорт сахара, желе и сухофруктов из Ирландии). Реклама коричневого соуса “Эйч Пи” (придает незабываемый вкус любому блюду). Прочитала ироническую заметку, как четверо мужчин в студии Би-би-си обсуждали, какой должна быть идеальная женщина. (“Откуда им знать? – пишет насмешник. – Ни одну женщину в студию не пригласили”.) Но, несмотря на сарказм, автор статьи согласен: идеальная женщина должна проявлять как можно больше эмпатии (любой мужчина нуждается в сочувствии и поддержке), должна обладать добрым и ровным нравом (кому нужна жена, у которой притворная нежность сочетается со сварливым характером и припадками злости?).

Как про кошку – должна обладать веселым нравом и превосходно ловить мышей.

Рита отложила газету – все равно не удается сосредоточиться.

Она думала о Видале, своем вновь обретенном муже.

Двадцать лет. Двадцать лет он не решался пойти на этот шаг, и двадцать лет позорная тайна мучила ее, как болезнь. Хроническое воспаление злости. Не проходило часа, чтобы она не чувствовала эту злость. Каждое утро, в будни и выходные, вдвоем и в одиночестве. Она тщательно оберегала их тайну, никому и никогда не давала повода подозревать, какой ком колючей проволоки растет в душе. Заговорить на эту тему – значит признать свое унижение. Даже теперь, когда уже нет повода чувствовать себя униженной. Повод исчез, а обида осталась. А может, и нет – сразу трудно понять, осталась обида или нет. Скорее всего, глупости и сантименты. Всегда рассудительная, обеими ногами на земле, никогда не принимающая желаемое за действительное – с какого перепугу она решила, что после регистрации все изменится? Исчезнет стыд, испарится комплекс неполноценности… Но стыдный секрет остался. Вчерашняя процедура никакого облегчения не принесла. Она ожидала, что на этом все, точка, – ан нет. Даже рассказать нельзя, сразу поймут – ага, значит, раньше они просто сожительствовали! Ну и ну…

Нет, злость не утихла.

Пепел с сигареты упал на стол. Догорела сама по себе. Она забыла курить, забыла стряхнуть пепел, забыла, что пора идти за покупками.

Что со мной? Будь что будет, все равно я ничего не могу изменить.

Рита не стала просматривать шкафы, искать, что надо купить. Список покупок не составила. Не хотела даже думать про грязное белье – его надо сортировать, потом стирать на доске, полоскать раз за разом, потом вывешивать, цепляя прищепки к бельевой веревке. А потом стоять у гладильной доски. Она вообще-то любила гладить, ей нравилось следить за превращением мятой тряпки в безупречно гладкую, приятную на ощупь белоснежную простыню. Но не сейчас. Сейчас ей хотелось только одного – вернуться в сад, в покой тихого декабрьского дня.

При каждой британской переписи населения Рита получала новую версию имени. Как-то власти назвали ее Фредерикой. В другой раз на свет появилась Фрида, а потом испорченный телефончик бюрократии превратил ее в Риду. Почти во всех документах она так и осталась Ридой, хотя правильное имя Рита. Рита Гертруда Блиц. Возможно, волонтер при переписи так услышал: вместо Рита – Фрида, Фредерика.

Родилась 6 октября 1900 года, но и это неточно. Вернее, 6 октября – это точно, а вот какой год, 1900-й или 1901-й, есть сомнения. В разных документах написано по-разному, и эта путаница преследовала ее всю жизнь. Хотя после смерти матери, разбираясь с ее скромным наследством, Рита нашла ветхую пожелтевшую бумажку, а на ней фиолетовыми чернилами с золотым отливом было написано: родилась в 1899 году. Это означало вот что: вчерашнее обручение в присутствии двух свидетелей в регистрационном бюро в Энфилде состоялось почти два месяца спустя после ее пятидесятилетия. Невеста – загляденье. Особенно хорош грубый рубец на пузе после кесарева, да и жених под стать – скоро шестьдесят. И что?

А вот что: опять сороки набросали веток на дорожку у калитки.

Теперь ты довольна?

Ей даже думать не хотелось про вчерашнюю процедуру. Брак зарегистрирован, скреплен подписями свидетелей – все именно так, как она и представляла… но почему же так хочется стереть этот день из памяти? Его не должно быть, вчерашнего дня, подумала она и с яростью всадила грабли так, что выдрала несколько стеблей гусиного лука. Вот так надо поступить и с этим днем. Вычеркнуть среду 30 ноября 1949 года из календаря. Или не замечать. Среди всех трехсот шестидесяти пяти пусть будет один не-день. Пауза между ударами сердца. Трудно, что ли, году сморгнуть, перевести дыхание – и пусть катится дальше. Столько дней, триста шестьдесят пять! Никто и не заметит пропажу.

Никогда не будет она отмечать этот день, проживи они вместе хоть сто лет.

Рита прислонила грабли к стене и пошла в прихожую – как была, не сняв грязные садовые башмаки. Взяла с телефонного столика календарик, где отмечала посещения врача и крайние сроки оплаты счетов. Ноябрь представлен набором квадратиков, каждый обведен жирной красной рамкой. Достала из кармана куртки секатор и ткнула в квадрат с цифрой “30” – на месте вчерашнего дня появилась безобразная дырка. Так не годится. Принесла ножницы и, чуть не высунув язык, аккуратно вырезала клетку. В голову пришла дурацкая мысль: ночь. Линия разреза приходится на ночь с двадцать девятого на тридцатое.

Положила вырезанный квадратик на ладонь, вышла в сад и дождалась, когда прорвавшийся сквозь холодный скелет дуба порыв ветра подхватит бумажный обрывок и унесет.

Некоторое время следила, как день ее бракосочетания, не находя пристанища, порхает в воздухе.

Потом вернулась в дом.

Скоро позвонит Мейбл. Мейбл на работе, но в одиннадцать у них перекур, и за последние двадцать лет не было дня, чтобы она не позвонила. Поговорить – просто так, ни о чем. Долгие годы жизни сестры делили ночи и дни, делили постель, делили хлеб и голод. Хотя одна сестра – домохозяйка в лондонском пригороде, а другая – телефонистка на коммутаторе в центре города, никаких причин рвать кровную связь не было, нет и, скорее всего, не будет. Правда, иногда Рита недоумевает – как Мейбл не устает от телефона? Ведь она ничем другим не занимается. Говорит, говорит, соединяет, переключает, перетыкает штекеры, опять говорит – и так дни напролет. А иногда – не особенно, впрочем, часто – Рите хочется поменяться с Мейбл. Пусть не у нее, а у Мейбл будет все, о чем должна мечтать нормальная женщина. Муж – дом – дети. А она, Рита, пойдет работать. Незаметная, более того – невидимая женщина в круговороте прохожих, с утра до ночи заполняющих улицы Лондона. Не то чтобы Рите не хватало грязи и суеты огромного города – не в этом дело. Ей не хватало работы. Бухгалтерское дело очень нравилось – завораживал порядок, тщательно подобранные и сведенные воедино цифры, самоочевидность сложения и вычитания, прямые колонки доходов и расходов, остро заточенные карандаши и не подлежащие обсуждению позиции, выделенные красными чернилами. Не хватало и перерывов, когда можно посплетничать с другими девушками.

Нет, с Мейбл она не хотела бы поменяться. Мейбл работает на одном из самых больших коммутаторов. Долгие дни под жужжание сотен, если не тысяч телефонных разговоров, миллионов слов, которые превращаются в электрические импульсы, а на другом конце загадочным образом воскресают и опять становятся словами. Да, конечно, Мейбл находится в самом сердце набирающей силу технической революции – но это не для Риты. Телефонный разговор нельзя увидеть, нельзя пощупать, нельзя оценить его логику и красоту. А сестра работает телефонисткой ни много ни мало двадцать лет – и не устает восхищаться своей ролью волшебницы, мановением руки соединяющей голоса, деревни, города и части света.

Всегда была восторженной. Куда ни ткни – ахи и охи.

Так и есть. Не успели часы в гостиной пробить одиннадцать, как раздался звонок. Рита подняла трубку, прикидывая, что ответить: Мейбл наверняка спросит, как прошел вчерашний день. Нечего прикидывать – прошел и прошел. Ничего особенного, день как день. Обычная среда. Но Мейбл задала совсем другой вопрос:

– А что там у Салли? Уже две недели ничего не слышно. Там же все время идет снег, я читала. Снег и снег. У нее есть теплое пальто? А ботики на меху? И вообще – почему ей взбрела в голову Швеция?

На этот вопрос у Риты ответа не было. Она и сама плохо понимала старшую дочь. Единственное, что знала твердо, – повлиять на ее решения невозможно. Вулкан своеволия. Теперь решила оставить Лондон: нашла работу преподавательницы английского в Швеции. Почему из всех стран именно Швеция – неизвестно. Но на прямой вопрос Мейбл ринулась защищать дочь:

– Хочет мир посмотреть. Мы и сами любили путешествовать, дай только возможность. Ты же помнишь.

– Только путешествия по Германии. И только пешеходные маршруты. Чтобы исчезнуть на несколько месяцев – такого у нас не было.

Вообще-то с отъездом взрослой дочери в доме стало спокойней. Никаких яростных споров за воскресным ланчем, никаких требований срочно одолжить деньги, никто не вскакивает из-за стола и не убегает, на прощанье хлопнув дверью так, что стены трясутся. Салли никогда не могла прийти к соглашению с отцом. Вопрос, когда и как она собирается возвратить занятые деньги, приводил ее в ярость, а уж спрашивать, на что эти деньги потрачены, – и вовсе табу. Нельзя сказать, чтобы Рита не любила Салли, – если бы не любила, не стала бы терпеть мучительные дискуссии в сизой от табачного дыма кухне. Перечень совершенных матерью ошибок и унизительных бестактностей. Ты меня никогда не любила. А главное – досада, а иной раз и отчаяние: нужные и убедительные слова не удалось найти ни разу. Конечно, дом с отъездом Салли опустел, зато воцарились мир и покой.

– Мне ее не хватает, – заключила Мейбл. – Думаю, тебе тоже.

– Она никогда не обвиняла тебя в скупости и бесчувственности.

– И знаешь почему? Потому что я никогда не была ни скупой, ни бесчувственной.

Посмеялись.

– Послушай… а кто ее выманил из Лондона? Тот швед?

– Думаешь, я знаю? Она ничего не говорила.

– Еще бы! Ты ее мать, она же не совсем дурочка, чтобы делиться с матерью. А он симпатичный. И такой… долговязый. Надеюсь, она влюблена.

– Мейбл!

– Да, да… Тебе никогда не удавалось держать ее на поводке. А Ивонн? Что там по ночам? По-прежнему?

– Вчера нашла у нее за книгами ломоть хлеба.

– Опять?

– Опять.

– Повесь висячий замок на буфет. И мне пора вешать, только не замок, а трубку. Придешь в субботу? Замечательная пьеса. Оскар Уайльд. Я играю леди Брэкнелл, у нее самые остроумные реплики. Вот послушай: “Тридцать пять – это возраст расцвета. В высшем обществе полно женщин, которые десятилетиями, а главное, добровольно остаются тридцатипятилетними”.

Они опять засмеялись. Одна в прихожей таунхауса на две семьи в Винчмор-Хилл, другая в огромном, жужжащем как улей зале телефонного коммутатора в Лондоне. И пару минут на линии, соединяющей эти две точки, ничего не слышно, кроме заливистого смеха Риты и ее сестры Мейбл.

Рита положила трубку, глянула в зеркало и, к своему удивлению, обнаружила, что все еще улыбается.

– Теперь я замужняя женщина, – шепотом сказала Рита, закрыла за собой калитку и неторопливо двинулась по тротуару, поглядывая на одинаковые двойные таунхаусы, которые, собственно, и составляли смысл существования этой улочки. На первый взгляд дома различить почти невозможно. Наверное, так дешевле. А может, и замысел таков: пусть живут и никто никому не завидует. Привлекли психологов: так и сделаем.

Успокойся. Твой дом ничем не хуже моего. И не лучше.

Но люди есть люди. Многие попытались придать массовой строительной директиве индивидуальные черты. Кто-то вставил в окна решетчатые рамы под старину, кто-то выкрасил входную дверь в ярко-синий цвет или врезал полукруглый иллюминатор. Рита всегда подмечала и мысленно оценивала новшества соседей. И сегодняшняя прогулка в рыбную лавку на Ридж-авеню не исключение. Но есть и отличие. В мозгу ритмично, как удары сердца, вспыхивает одна и та же мысль: я такая же, как вы. Со вчерашнего дня нас ничто не различает. У меня теперь есть свидетельство о браке – и полное право идти по улице, не опуская голову.

От утренних заморозков ни следа, разве что редкие и короткие порывы ледяного ветра. Небо выше, голубее, и надо же: ровно в 11:30 появляется солнце. Оно светит одинаково щедро отправившимся за покупками женщинам, детишкам в школьной форме, мужчинам в шляпах. Парки, магазины, мастерские, автобусные остановки, кинотеатры, больница, канал, паб “Зеленый дракон” – все выглядит празднично и беззаботно. И Рита внезапно понимает – в такие минуты жизнь прекрасна.

Подумать только, она, Рита, состоит из двух несовместимых частей, доставшихся от матери Эмилии и отца Георга. Мать и отец были разной породы. Мать с преувеличенным чувством долга, спокойная, но легко впадающая в уныние, отец – веселый, безответственный выдумщик. И дети тоже все поделили. Оттилия и Фред – уравновешенные и мрачноватые, Эльза, Эрнест и Мейбл – в отца, обожают музыку, игры, вечеринки с переодеваниями.

А я? В кого я?

– Прелестная погода. – Зеленщик вывел ее из задумчивости.

– Скоро будут заморозки, – сказала дама в рыбном.

Почти ничего не купила. Талоны на мясо кончились, а масло не по карману – свинские цены. Достаешь кошелек – и солнце тускнеет, и небо выцветает. Кексы… из золота они, что ли? Можно резать хлеб как угодно тонко, но в эту неделю не извернуться. Даже в войну было лучше: их эвакуировали в Вустер, она выращивала овощи и держала двух кур – ради яиц. В войну было лучше… Рита тут же устыдилась: как можно даже подумать такое! Никто, если окончательно не тронулся умом, не станет тосковать по тем временам. По вздрагивающим стенам бомбоубежищ, по выматывающему вою бомб, по ежедневным сводкам погибших. Обругала сама себя и двинулась домой, не задержавшись, как обычно, на площади – посидеть на скамейке и поболтать со знакомыми. Только не сегодня. Нет сил вникать в неурядицы других – своих хватает.

Кто-то набросал окурки в грядку у почтовой конторы. Годовалый ребенок в коляске с хрустальным кулоном соплей под носиком. Мимо прошел незнакомый мужчина, насвистывая I can dream, can’t I[6].

“А почему он не на работе?” – с внезапным раздражением подумала Рита.

Зеленый, несмотря на зиму, пригород внезапно показался неухоженным, колючим и негостеприимным. Люди смотрят на нее как на чужую, словно ее дом и ее гортензии вовсе ей и не принадлежат. Так, позаимствованы на время. А что ответить ему, когда он в очередной раз назовет ее расточительной? Ничего сложного, ответ готов: Ты даешь на хозяйство слишком мало. Неделя за неделей – слишком мало. Рита специально завела бухгалтерскую книгу, вписывала все расходы. Показывала Видалю: смотри, все до последнего пенса учтено, покажи, без чего мы могли бы обойтись? Как об стенку – нет, ты не заботишься об экономии, не умеешь вести хозяйство.

Ей не по себе в предчувствии неизбежной ссоры. День за днем, месяц за месяцем – на одну и ту же тему. Его красивые глаза леденеют. Постоянное недовольство стало третьим членом их семьи.

Еще этого не хватало – в щель двери вставлена записка без подписи.

Будьте любезны, не жгите мусор, пока я сушу белье. Простыни и наволочки пахнут дымом.

Она смяла записку, поставила до отвращения легкую сумку с продуктами на пол в прихожей и вышла на задний двор. Посмотрела на останки костра – холодные, черная лепешка золы и не прогоревших, обугленных комочков. Подошла к сарайчику на сваях, поднялась на пару ступенек и через забор заглянула в соседский двор. И в самом деле: натянуты две веревки, а на них белые сорочки, чулки, простыни, еще какие-то неопределенного вида тряпки.

Оказывается, она все еще сжимает в руке эту гнусную записку. Осмотрела свой двор – листья, собранные в кучу у забора, обрезанные еще на прошлой неделе ветки. Этого хватит. Через пять минут принесла вчерашнюю газету, разорвала на куски и сунула под неопрятный ворох. Костер разгорелся за несколько секунд, и в небо поднялся столб черного дыма от веток и типографской краски.

У Риты улучшилось настроение. Только этого не хватало – записки писать.

– Новобрачная. – Рита поделилась своим новым статусом с кофейной чашкой.

– А чем занимаются молодожены в медовый месяц? – спросила она кота. Тот сладко потянулся и коротко мяукнул. – Идут в горы на прогулку? Или греются на пляже?

Ей почему-то всегда представлялась Венеция с каналами и гондольерами под рекламно-синим небом. Но можно ли назвать это пределом мечтаний? Можно, конечно, но не то чтобы эта мечта была самоочевидной. Двадцать два года прошло с того вечера, когда Мейбл вытащила ее на танцы в Шеперд-Буш, – очень уж хотелось повеселиться, но идти одной как-то неудобно. И там-то и случилась эта встреча, благодаря которой она сидит теперь в новом для нее статусе законной жены. Сидит и сгорает от стыда в своей желтой кухне. Сидит и смотрит на первую страницу газеты. Могла бы и не смотреть: напечатанные даже крупными буквами слова проходят мимо сознания.

Мой медовый месяц вот какой: несколько часов одиночества.

Мой солнечный пляж, мое счастье, мой экзотический медовый месяц умещаются в стальной мойке для посуды.

Эмиграция предъявляет человеку серьезные требования. Умение планировать, решительность, смелость. Первое сентября 1886 года – день необратимый. Это был день прощания со вчерашним и ожидания будущего в Америке, день, когда все, о чем говорил Георг Блиц, начинало обретать черты реальности. Вероятно, они имели довольно смутное представление о том, что их ждет. Новый город, новое полотно жизни, чистое, без трещин и кракелюр, новый дом, откуда тебя не выкинут за неуплату. Все будет по-другому, наверняка повторяли они друг другу. Все будет лучше, потому что ничего хуже, чем их жалкое существование во Франкфурте-на-Майне, и придумать невозможно. Эмилия и Георг Блиц продали все, что можно было продать, взяли с собой только самое необходимое. Интересно, кто следил за путевыми расходами. Кто, кто… конечно, Георг. Иначе бы все повернулось по-другому.

Прощай, квартирка на улице Музыкантов. Прощай, церковь в деревушке Борнхайм, где они венчались, где крестили и через двадцать дней похоронили первенца Фридриха. Его могила и поныне там – якорную цепь можно растягивать как угодно, но сняться с якоря невозможно. Прощайте, неуклюжие попытки Георга зарабатывать торговлей. Прощай, небольшой, но верный круг заказчиц: Эмилия слыла хорошей портнихой, она была очень аккуратна, швы стежок к стежку, и к тому же врожденное и никогда не изменяющее понимание ткани – ее цвета, тяжести, плотности или рыхлости.

Но труднее всего было расстаться с Эльзой Йоганной.

Конечно же, безумие – брать в такое путешествие шестимесячного ребенка. Решили, что о ней позаботится мать Эмилии в Игстадте, а они, как только встанут на ноги, за ней приедут. А годовалая Оттилия, крепенькая, здоровая девочка, отправилась в Америку с родителями. Как уже сказано: эмиграция – это умение планировать, решительность и смелость. Слезы расставания в набор не входят.

Вся затея принадлежала Георгу. Скорее всего, именно Георг подхватил микроб свирепствовавшей в те годы лихорадки перемены мест. Уже в 1880 году он уехал в Америку с первой волной немецких эмигрантов, жил в Нью-Йорке. Подал заявку на гражданство, но вернулся в Хессен уже через три года. Никто не знает почему – то ли деньги кончились, то ли решил выбрать в жены соотечественницу. Вторая причина, между прочим, больше похожа на правду. Очень скоро после возвращения Георг встретился с ровесницей, Эмилией Элизабет Катериной Борманн, и поскорее на ней женился. В брачном свидетельстве Георга значится: “Сословие – купец”. Что покупал и что продавал – неизвестно, но состояния на этой призрачной торговле не нажил. В единственной сохранившейся бумажке, подтверждающей пребывание Георга в Нью-Йорке, стоит “клерк” – наверняка с его же слов.

С той поры, как Георг остепенился и обзавелся семьей, он только и мечтал вернуться в Америку. Лишь там можно начать новую, настоящую и осмысленную жизнь, говорил он жене и всем, кто имел время и терпение его выслушать. Лишь там упорной работой можно обеспечить себе будущее, лишь там создаются и растут состояния, а главное – возможности есть у всех, было бы терпение и желание. Подумать только – равные возможности. И неважно, вырос ты во дворце или в пригороде. Оставим все это, говорил он жене с утра до вечера. Здесь нам не хватает денег на еду – но не это главное. Главное – нам не хватает надежды.

Тут он попал в точку.

Эмилия вовсе не так страстно мечтала об эмиграции, но соглашалась с мужем. Ею двигала не столько мечта о красивой и богатой жизни, сколько именно надежда избавиться от давящего чувства безысходности.

– Нас ждет не рай. Один Бог знает, какой тяжелый труд нам предстоит, – сказал Георг своей набожной жене.

– Не поминай имя Господа всуе, – ответила Эмилия.

Оставляя позади страну, в которой родился, и переезжая в другую, эмигрант превращается в иммигранта. Очень похожее слово, отличается всего парой букв, а разница огромная. Меняются буквы, и вся жизнь приобретает новое направление. Отъезд – приезд, разрыв со старым – освоение нового, от привычного – к неизвестному. Ты бросаешь знакомое место – и сам оказываешься брошенным.

Георг Блиц был очень красивым мужчиной. Большие карие глаза, приветливый, разговорчивый, легкий в общении. Очень гордился своими усами. Но он совершенно не умел обращаться с деньгами. Мало того – умудрился потерять все их сбережения. Это единственное, в чем он действительно добился потрясающего успеха. Без всяких преувеличений.

Пароход бросил якорь в Портсмуте, где они должны были пересесть на трансатлантический лайнер, – и тут выяснилось, что их чемоданы пропали. Всё, что у них было. Возможно, по ошибке отправили в Лондон – объяснил клерк в пароходстве. По чьей ошибке? Может быть, Георг небрежно заполнил бумаги, если вообще заполнил. Это было не просто несчастье, Unglück, это была eine Katastrophe. Вместо того чтобы провести в Портсмуте несколько спокойных дней до отплытия, как они собирались, теперь надо было ехать в Лондон, тратить деньги и искать потерянный багаж: одежду, швейную машинку, фотографии Эльзы Йоганны – всё. Интересно, какими словами Эмилия высказала свое, мягко говоря, разочарование? Кричала, топала ногами? А как реагировал Георг? Молчал или отругивался? А может, дал ей тумака?

А ведь все могло повернуться по-иному. Если бы обстоятельства не подталкивали их от одной неудачи к другой… Тогда бы и билеты из Портсмута в Лондон стоили подешевле, тогда бы не пришлось им день за днем обходить все лондонские судовые склады, бюро находок и ломбарды. Если бы повезло чуть больше, Георг не нашел бы приятелей по выпивке, и если бы его не обокрали… Еще раз: если бы не несчастное стечение обстоятельств, они бы успели вернуться в Портсмут и подняться на борт американского парохода. И прибыли бы в Нью-Йорк, в Америку, страну, где текут молочные реки, а масла столько, что хватит на сотни тысяч немецких иммигрантов, и даже если приедет еще столько же, все равно достаточно. Масла хватит на всех.

Ах, если бы только обстоятельства повернулись по-другому…

Но обстоятельства не повернулись. Они прибыли на вокзал Виктория и, проталкиваясь сквозь толпу, двинулись искать ночлежку. По пути их обокрали.

Если подвести итог: они остались в чужой стране, без денег, без чемоданов, без крыши над головой, к тому же Эмилия вообще не говорила по-английски, а Георг, хоть и пробыл три года в Америке, жил в эмигрантской среде. Если и мог объясниться, то с трудом. Про американский корабль можно даже и не мечтать. Их ждали трущобы Ист-Энда.

В Бетнал-Грин жили самые бедные. Отбросы общества, как их презрительно называли. Высокая смертность компенсировалась разве что неконтролируемой рождаемостью. Tambledown houses[7] – так назывались эти дома, где то и дело отваливались кирпичи, стекла выпадали из рам и обрушивались на мостовую, крыша, разумеется, протекала – оторванные листы жестяной кровли трепетали на ветру, как паруса. Воры, пропойцы, отчаявшиеся и вновь прибывшие. Немцы, французы, итальянцы вперемешку с бежавшими от погромов евреями из России и Польши. Индийские матросы, пританцовывающие смуглые красавцы из карибских колоний. А в Уайтчепеле, совсем рядом, наводил ужас Джек-Потрошитель, серийный убийца женщин, взявший за привычку перерезать горло своим жертвам, а иной раз и вспарывать животы. За ним охотилась вся полиция Лондона, но безуспешно. Здесь жил зеленщик, ежедневно таскавший свою тележку в центр столицы, пять миль туда и пять обратно. Здесь жили ткач без шелка и множество прилично одетых карманников, проводивших дни напролет в городских магазинах. Во дворах истошно орали ослы, в окнах на веревках вялилась рыба.

В этих трущобах правил голод. Голод гнал по улицам бледных, изможденных, беспризорных детей, голод пах запеченными овечьими головами – лакомством, доступным только по субботам. В остальные дни обходились пивом и ломтем хлеба. Трущобы Бетнал-Грин славились по всему городу; богатые лондонцы даже приезжали сюда на дрожках полюбоваться на живописную, как им казалось, нищету – видимо, зрелище добавляло остроты в их восприятие полноты и совершенства мира. Грязь, воры, малолетние проститутки, босоногие малыши, продающие спички или поношенную одежду, – вот новые соседи семьи Блиц на улице Бетнал-Грин-роуд, 261. Вместо сверкающей, успешной, лопающейся от жира Америки они оказались в этой тесной клоаке – и все из-за Георга Блица, из-за его немыслимой слабости и несобранности. Даже представить трудно, чтобы эти не так уж часто встречающиеся качества умещались в одном человеке и в таких пропорциях.

И как ни молилась Эмилия – никаких развилок, никакого выбора, никаких альтернативных решений, никаких случайно подвернувшихся возможностей. Взялись за первую же подвернувшуюся работу: продавали газеты с годовалым ребенком на руках. Невероятные новости, невероятные, такого еще не было. Знания языка почти не требовалось, но и денег почти не платили. Они голодали. Достойную подпитку получало только нарастающее с каждым днем раздражение Эмилии. Раздражение и разочарование.

Мужчины… что с них взять? Рита покачала головой.

И вот, больше чем через шестьдесят лет после нелепой эмиграции родителей из Франкфурта-на-Майне, стоит она в своем саду и выпалывает сорняки из щелей между каменными плитками. Земля застревает под ногтями, пальцы черны – и что? Разве земля и она – не одно и то же? Перегной, розовые черви, удирающие жучки, бледно-зеленые побеги, упрямо стремящиеся от мрака к свету, – разве это не ее единственное богатство, разве где-то еще она чувствует себя по-настоящему дома? Нет. Только в саду. Erde zu Erde, Asche zu Asche, Staub zu Staub. Ибо прах ты и в прах возвратишься.

Нельзя сказать, чтобы Рита не любила мужчин. Она просто не хотела видеть их в своем окружении.

Там, в вонючих, без единого дерева кварталах Бетнал-Грин, родились все три старших брата Риты. Только через восемь лет семье удалось оттуда съехать благодаря стараниям и упорству Эмилии. Она наскребла денег на швейную машинку и уговорила хозяина одной из многочисленных мастерских в Вест-Хэме давать ей работу на дом. Она же нашла квартирку в Стратфорде, Лейонстоун-роуд, 88. И наконец-то у нее появилась возможность вывезти из Германии дочь Эльзу.

Перепись населения 1901 года: семья Блиц. Мать Эмилия (глава семьи), ее дети: Оттилия,16 лет (помощница в магазине тканей), Эльза, 15 лет, Эмиль, 13 лет, Фредрик, 11 лет, Эрнест, 8 лет, Мабель, 5 лет, и Рита, 2 года. Муж не указан. Георг Блиц, потерявший все имущество семьи, теперь и сам потерялся. Местонахождение неизвестно. Оказалось, Эмилия лучше справляется в одиночку.

Рита много раз пыталась вспомнить, но так и не вспомнила, произносила ли она хоть когда-нибудь слово “папа”? Мать не хотела ничего про него знать, в семье его никогда не называли по имени. Как будто можно изгнать человека из жизни и из памяти общим молчанием.

Они не хотели его знать, но он не оставлял их в покое.

Что я помню об отце? Он приходил к нам, колотил в дверь, кричал и требовал, чтобы его впустили в дом. Мать запирала дверь на засов, гасила лампы, мы притворялись, будто нас нет. Ш-ш-ш… это ОН! И мы сидели в полном молчании, застывшие в напряжении, как потревоженные зверьки в норке. Мать и целая команда детишек страстно молились, чтобы он поскорее исчез.

Семья не пропускала ни одной воскресной службы в кирхе Святого Георга в Уайтчепеле. Слово Господне по-немецки, да еще там всем вручали мыло и жидкость для дезинфекции. Островок чистоты посреди пахнущего сточными водами города. У Риты болела спина, настолько неудобными были деревянные скамейки в церкви, хотя мать и говорила: хорошо. Значит, Бог тут.

Без боли Бога нет, думала Рита, пока пастор читал длиннющую проповедь.

Время шло, и семья постепенно убывала. Оттилия вышла замуж, братья Эрнест и Фредрик работали по десять часов в день в страховой компании, Эльза – служанкой в отеле “Савой”. Остались только Мабель, Рита и мать – тесный треугольник, из которого никто не мог, да и не хотел выпадать. Никто, кроме них самих, им и не нужен был. Но с матерью иногда происходили странные вещи. Рита запомнила, как она внезапно отрывалась от машинки и долго, очень долго, не шевелясь смотрела в никуда. Такое обычно случалось, когда приближался срок уплаты за квартиру. Как только девочки замечали, в каком состоянии мать, не говоря ни слова, надевали сапожки. Матери надо выйти из дома, прогуляться, ударами подошв о мостовую загнать тревогу внутрь, постараться, чтобы ее место заняла усталость. Так они и шли, взявшись за руки, Мабель справа, Рита слева, мимо вечерних магазинов, никогда не закрывающихся мастерских, мимо пабов с матовыми окнами, шли долго, шли, пока не заканчивался изматывающий многочасовой рабочий день и город не начинал заполняться чадом и вонью пивной мочи. Их толкала вперед тревога. Девочки молчали – говорить было не о чем. Жизнь – это ходьба, бесконечная, утомительная ходьба, а ее составные части – вот они: Эмилия, Мабель, Рита, вечная тревога, работа, несокрушимая гигиена и голод. Что еще можно сказать? Дети шли, держали мать за руки и молчали: Викарейдж-лейн, Портвей, свернуть на улицу Святого Энтони, потом на Дизраэли-роуд – и домой, на Ромфорд-роуд, 145. И мгновенно засыпали – девочки на диване-кровати, а Эмилия на узкой лежанке, которая раскладывалась из кресла.

В тяжелые периоды Риту отсылали к старшей сестре. Оттилия вышла замуж за пекаря, сына эмигранта, который переделал свою немецкую фамилию на английский лад: был Сандштайн, стал Сандстоун. Их дом пах мылом и мукой. Риту кормили досыта, а она в благодарность помогала по дому после уроков и бегала по различным поручениям.

Рите казалось, что кондитерская “Сандстоун и сын” на Бишопгейт похожа на королевский дворец. Сверкающие витрины, круглые, продолговатые и прямоугольные хлеба, печенье и пирожные выложены на декоративные блюда. И белые витиеватые ценники: чай 2 п., кофе 2 п., шоколад 3 п. Нищим не беспокоиться.

В церкви Рита то и дело слышала яркие описания рая Господня, сочных и сладких фруктов, хрустальных источников и теплого, ласкового воздуха: Heute wirst du mitt mir im paradies sein[8]. Ей ли не знать, как выглядит рай! И не только выглядит, но и пахнет. Рай не может пахнуть ничем иным. Рай пахнет только что вынутым из печи хлебом.

Рита часто вспоминает мать, но ни на секунду не хочется ей вернуться в свое детство, ни один прожитый в те годы час не оставил радостных или хотя бы приятных воспоминаний.

Она обогнула дом и с черного хода прошла на кухню. Что за нелепый день…

– Пора заняться чем-то полезным, – сказала она вслух тоном, в котором слышались твердость дубовых церковных скамеек, эхо исповеди и долга. Порылась в ящике и нашла висячий замок с приложенной петлей. Коловорот, несколько шурупов – и буфет застрахован от ночных рейдов Ивонн. Ключ спрятала в пустую сахарницу, которой никто никогда не пользовался. Сегодняшняя “Ньюз Кроникл” так и лежит на столе, открытая на той самой статье, где четверо мужчин в студии Би-би-си обсуждают качества примерных жен. И она опять не смогла сдержать раздражения.

Женщины любят готовить. После десяти лет замужества стряпня приводит их в лучезарное настроение. Если вы женитесь на женщине из Йоркшира, получите превосходный обед в первый же день, и так будет продолжаться до самой смерти.

Рита положила грязный коловорот и отвертку на газету, прижала и начала методично отрывать лоскуты. Не выдержала, хотя знала, что Видаль обязательно захочет перечитать.

Постаралась унять злость. Пошла в ванную и прочистила слив, выковыряла волосы и остатки мыла. Дурно пахнущие брызги запачкали рукава.

Зачем долго искать – вот же он, неоспоримый пример лучезарного настроения замужних женщин.

Кристина Гёбель родила Элизабет Катерину Эмилию Борманн, а та родила Риту Гертруду Блиц – поколения нищих пуритан, глубоко укорененных в землю Гессена. Если кому-то пришло бы в голову взять керн в самом центре Германии, в цилиндрике этом обязательно оказался бы прах Ритиных предков – измученных непосильным трудом и бесконечными родами женщин. Швеи, служанки, нищие крестьянские жены, в лучшем случае – на побегушках в сельских лавках. А теперь, когда семья, одна из ветвей рода, обосновалась в Великобритании, надо было сохранить старое и переварить новое, и все должно сосуществовать рядом, в одной семье и даже в каждом отдельно взятом ее члене. Но как при этом вновь найти себя? Что ты потерял и что тебе предстоит завоевать? Какой запах больше всего напоминает о доме? Какую грязь ты переносишь легче – в Лондоне или во Франкфурте? Грязь прошлого или будущего? Для женщины-иммигрантки и для ее детей жизнь проходит на грани между двумя реальностями с постоянным риском их столкновения.

Пришло время, когда семья поняла, что их фамилия работает против них. После победы Германии над Францией в 1870 году в стране поселился страх – не станет ли Великобритания следующей жертвой воинственного соседа? В самых крупных газетах медленно, но верно разворачивается антигерманская кампания. “Таймз”, “Дэйли Мэйл”, “Спектэйтор”, “Нэйшнл Ревю”. Эти новые издания читают миллионы, и ненависть к немцам растет с каждым свежим номером. Наклейки Made in Germany становятся все крупнее и прямо призывают к бойкоту. Джинна выпустили из бутылки, и оказалось, этот джинн ненавидит немцев лютой ненавистью. Вот что писал один из журналистов: “Немцы – содержатели борделей, портье в отелях, парикмахеры, наглецы, дезертиры и банщики, пекари, социалисты и заштатные конторщики”. Перечень не вполне понятен, но посыл сомнений не вызывает: все немцы – негодяи.

Короче, газеты делают все, чтобы проломить тонкий ледок, под которым до поры до времени тяжко ворочается агрессивный хаос массового сознания.

Немецких иммигрантов обвиняют в подрыве профсоюзного движения, сражающегося за лучшие условия труда для клерков и официантов, – немцы готовы работать дольше и получать меньше. Опросы общественного мнения не оставляют сомнений: в уличной проституции, в участившихся ограблениях тоже повинны немцы.

А с началом Первой мировой презрение и ненависть вылились в насилие. Конфискации немецких предприятий, немцам запрещают свободный выбор места жительства, тысячи молодых людей в призывном возрасте интернируют в лагеря. В мае 1915 года “Гардиан” сообщает о погромах в Ист-Энде. Перепуганные люди забились под кровати, но чернь выкинула со второго этажа и кровати, и злодеев-немцев. Вытащили на улицу и немецкое пианино. Тут же нашлись умельцы, одним пальцем подобравшие английские патриотические марши. В роскошном концертном зале Альберт-Холл запрещено исполнять музыку немецких композиторов. Улицы с похожими на немецкие названиями переименовывают. Влиятельный род Баттенберг перелицовывает, а вернее, переводит фамилию на английский и становится Маунтбэттен. Мало того: королевский дом Сакс-Кобург и Гота принимает имя Виндзор. В мае 1915 года немецкие цеппелины пересекают пролив, вторгаются в британское воздушное пространство и сбрасывают бомбы на английские деревни.

Фамилия Блиц становится опасной для жизни.

Рита прекрасно помнит вечер, когда они собрались в квартирке на Ромфорд-роуд – обсудить создавшееся положение. Пришли все, кроме уже сменившей фамилию Оттилии, – Эльза, Фред, Эрнест, Мабель. И конечно, она сама и мать. Приходилось шептать: Эмилия сдавала одну комнату электрику, тот выходил в ночную смену и отсыпался перед работой. Братьев и сестер очень беспокоил акцент матери – даже после двадцати пяти лет в стране он оставался недвусмысленно немецким. Умоляли Эмилию держать язык за зубами – по крайней мере, в тех случаях, когда вокруг англичане. Эльза объявила: теперь ее зовут Элси. Фред отказался. Никто не имеет права отнять у меня имя. Пусть меня лучше убьют, крикнул он страшным шепотом. Эмилия тут же с ним согласилась. Меня не испугать тупой антихристианской ненавистью, сказала она. Моя фамилия Блиц – и точка. Но Рита, Мабель, превратившаяся в Элси Эльза и Эрнест уже начали предлагать варианты. Проговаривали медленно и довольно громко, словно пробуя на вкус. Имена старых знакомых, приятелей по работе, даже листали старые газеты в поисках вдохновения. Фред разозлился и ушел. Позже Эмилия утверждала, что сам Господь подсказал им выход, но Рита помнила совершенно точно: не Господь, а Эрни. Эрнест вообще очень быстро соображал. Блисс, сказал он, и все как по команде вздохнули с облегчением. Элси Блисс, Эрнест Блисс, Мейбл Блисс. Тут даже не понадобилось менять написание имени, достаточно произнести Мабель на английский манер – Мейбл. И Рита Блисс. Прекрасные английские имена. И даже инициалы сохранены. Впрочем, Фред так и не согласился. И Эмилия сказала, что она слишком стара для подобных фокусов, но все остальные отказались от немецкой фамилии, чтобы наконец-то вкусить истинное блаженство британскости.

После четырех лет, трех месяцев и двух недель войны Британия недосчиталась миллиона убитых молодых мужчин. Плюс два миллиона изувеченных. Рита за это время окончила школу, из девочки преобразилась в девушку и пошла работать прислугой в богатую семью. Потом ей удалось устроиться ученицей в контору, а по вечерам ходила на курсы бухгалтерии и учета. Мейбл прошла почти тот же путь: прислуга – курсы – телефонистка на коммутаторе. В мрачном кинофильме жизни начали вспыхивать светлые кадры, но уже через несколько лет семью поджидала трагедия: шестидесяти двух лет от роду умерла Эмилия.

Дети собрали деньги на скромные похороны. Рита не хотела вспоминать эти дни, отталкивала любые мысли о смерти матери. Наследства, само собой, никакого не было, продать и поделить нечего; контракт на съем квартиры аннулировали. Вязаные шали, в которые куталась Эмилия, пытаясь унять ломоту в суставах, по-прежнему пахли ее мылом. Их сложили в бумажный пакет и отнесли в церковь – на благотворительность. Рита и Мейбл перевезли свой раздвижной диван в снятую квартирку в центре: однокомнатная, но чистая и, как написано в контракте, “с возможностью приготовления пищи”. Сестры так и спали вместе, как при жизни матери, будто она и не умерла вовсе – сидит тут же рядом и шьет, и при каждом стежке коротко и ярко вспыхивает полированная стальная игла.

После матери остался потертый до блеска деревянный ящик с множеством маленьких и чуть побольше выдвижных отделений. Там хранились подушка для иголок, не меньше сотни разнообразных пуговиц, образцы тканей, наперстки и сантиметровые ленты. В этих мелочах словно продолжалась жизнь Эмилии, ее наметанный взгляд, ее настойчивость и трудолюбие. Рита сохранила этот ящик. Применения ему не было, но он внушал ей даже больше почтения, чем гроб, в котором предали земле тело матери. Ящик всегда стоял на столе, когда Эмилия работала; свидетель бесконечных дней, утомленных мышц и уставших глаз, он впитывал всю ее сосредоточенность, ее неуклонную тщательность – день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Вот это и есть истинное наследство: чувство долга, добросовестность и упорство. Не оставить после себя ни одного неровного стежка.

Мабель-Мейбл и Рита с детства держались вместе. Им очень недоставало матери. Потеря напоминала о себе, как шум подводной реки, едва различимый в суете будней, – шум, теряющийся в постоянной тревоге: хватит ли денег до следующей недели? Но как только город затихал, Рита то и дело вздрагивала и холодела, вспоминая невозвратимую потерю. Тоска погружалась все глубже на дно души, хотя заставить ее умолкнуть совсем она не могла.

Но факт остается фактом: после ухода Эмилии жизнь постепенно становилась лучше. Времена менялись. Эмилия не дожила совсем немного.

Рита устроилась счетоводом в один из многочисленных филиалов чайной фирмы Kearly & Tongues. Каждый день надевала белую, тщательно выглаженную и наглухо застегнутую блузку с простенькой, но изящной брошью. Надежды на будущее были столь велики, что она притворялась, будто их и вовсе нет. Работа ей нравилась. Нравились цифры, нравилась логика двойной бухгалтерии, как одно ведет к другому. Когда цифры сходились, испытывала почти физическое удовлетворение. Бухгалтер как-то похвалил: вижу, тебе нравятся система и порядок. Она согласилась, но не сказала, что еще больше ей нравятся перерывы на ланч. Девушки курят, пьют чай и сплетничают.

Тогда ей все нравилось. Нравилось просыпаться предрассветной ранью и вслушиваться, как ночная тишина переходит в хриплое и все более шумное дыхание города, в непрерывное шуршание автобусов, визг тормозов, взревы двигателей, скрип дрожек. Все это помогало преодолеть сон. Но сам город ей не нравился. Рыжие от угольной пыли дворы, дым из труб, от которого белые носовые платки через пять минут делались серыми.

Мейбл тоже вставала рано, но Рита еще раньше. Подогревала воду, умывалась и надевала чистую блузку. Блузок у нее было две, и каждый вечер она стирала одну, чтобы назавтра надеть чистую. Юбок, кстати, тоже две. Потом поднималась Мейбл, они складывали диван, пили крепкий чай с утренней сигаретой и ныряли в лондонский водоворот. Толпы людей, то и дело принимающийся дождь, мгновенно расцветающие зонты, как черные бутоны на замедленной съемке, постоянный угольный смог, вонь канализации и поросячьей крови – ее выливали прямо на мостовую и кое-как смывали водой из шлангов. Маленькие парки утопают в зелени и трелях дроздов, нахальные разносчики газет провожают девушек свистом, беззубые женщины продают цветы из цинковых ведер, в туманный от измороси воздух то и дело властно врываются оглушительные ароматы пирогов с тушеными почками. Чувство единения с нескончаемым потоком спешащих на работу женщин и мужчин, рано поднявшихся, рано выкуривших свои утренние сигареты, рано выпивших чай, рано покинувших темные квартиры, – такое чувство, казалось бы, должно радовать и опьянять. Но Риту не покидало ощущение погони. Умом она понимала: город похож на наркотик, это инъекция жизни, но Риту привлекал порядок, а какой может быть порядок в грязной, насквозь продуваемой, орущей и толкающейся подземке или в сальных шуточках парней, обнаруживших, что у нее нет обручального кольца?

Если Рита замкнутым и даже слегка угрюмым характером походила на мать, то Мейбл была вся в отца. Подвижная, веселая. Рита задумчива – Мейбл легкомысленна. Мейбл любила красивые безделушки, яркие бусы, цветы в простенькой вазе приводили ее в восторг. Притащила откуда-то кусок пестрой ткани и застелила диван, тот самый, который каждый вечер превращался в постель. Теперь, по прошествии многих лет, Рита поняла – это были лучшие годы в ее жизни. Все-таки они чего-то достигли, и она, и Мейбл, – после всего, через что им довелось пройти. Дети иммигрантов, изо всех сил старающиеся выбиться из нищеты, экономящие каждый пенни, они в конце концов выполнили самое заветное желание матери – стали заслуживающими уважения людьми. При этом их тоже коснулась послевоенная трагедия работающих женщин – на них смотрели как на воровок, крадущих рабочие места у кормильцев семей. Get married, have children, settle down[9] – это знали все, такова роль женщин в обществе. А они были не замужем, к тому же еще и работали. Но какой у них был выбор? Мужчин все равно не хватало.

Перепись населения 1921 года, когда Рите было двадцать два, показала, что дисбаланс полов в Великобритании почти катастрофический. Не хватает двух миллионов мужчин. Результаты ошеломили всех и вызвали бурные дебаты. И что нам делать со всеми этими женщинами? Появились карикатуры: толпы распаленных женщин в малопристойных позах подкарауливают пугливых, разбегающихся в панике холостяков. “Дэйли Мэйл” писала о “двух миллионах лишних женщин” и называла ситуацию “катастрофой для человечества”. “Дэйли Экспресс”: “Переизбыток женщин. Два миллиона не смогут найти мужей”. “Таймз”: “Два миллиона женщин – непредсказуемые последствия”. Риту, Мейбл и других девушек в их возрасте зачислили в the husband hunters[10]. Еще их называли the surplus girls[11].

Дебаты продолжались из месяца в месяц – что с ними делать, с surplus girls? Создать рабочую армию? Завозить женихов из восточных стран? Эти предложения с удовольствием выкрикивали мальчишки – разносчики газет, а Рита и Мейбл по дороге на работу должны были выслушивать самые идиотские предложения, которые могли определить их будущее.

Годы шли, мужчин по-прежнему не хватало. На работу мужчин брали в первую очередь, женщинам удавалось устроиться, только если не было претендентов сильного пола. Женщины съезжались с женщинами, создавали предприятия, и никто не спрашивал, чем они занимаются в постели. Элси, сестра Риты, уже давно жившая со своей Мартой, внезапно перестала быть белой вороной – одна из многих. Но газеты об этом не писали. Ни о сексуальных потребностях, ни о разбитых мечтах, ни о выматывающем душу одиночестве. Нет, об этом ни слова. Вместо этого всерьез обсуждали депортацию одиноких женщин куда-нибудь в южные колонии. Вопрос решается легко: погрузить два миллиона незамужних женщин на корабли и отвезти, например, в Индию. Пусть там искупят свое неумение выйти замуж, так, что ли? Рита едва удержалась, чтобы не плюнуть на тротуар. Как будто это наша вина, что парни выжигали друг другу глаза горчичным газом или втыкали друг в друга штыки и с наслаждением выворачивали кишки…

Но для нее как раз все сложилось по-другому. Осенью ей исполнилось двадцать девять, и Мейбл уговорила ее пойти на танцы в Шеперд-Буш.

Вечер в Хаммерсмит-Пале выдался невыносимо скучным, в памяти от него остался только вкус теплого шенди[12] и пересохших сигарет. Зал огромный, вмещает несколько сотен. Когда-то здесь был завод, под потолком поблескивали уже тронутые ржавчиной стальные рельсы. На цементный пол кое-как постелили шаткие доски, вдоль стен разместили маленькие столики и несколько барных стоек. Девушки при особо бурном повороте в танце выстреливали, как грибы-дождевики, белыми облачками: многие посыпали шею и подмышки тальком, чтобы не потеть. Мужчины об этом не заботились – их мало волновало, воняет от них потом и прокисшими носками или нет. Рита маялась, хотела поскорее уйти. И вдруг – представьте только! – увидела его. Он шел прямо к ней, не оглядываясь по сторонам. Кто бы мог подумать? Рита никогда не встречала подобных мужчин. Совершенно чужой, но ей показалось, что они знакомы уже много лет. И его имя… черное, как ночные тени в овраге, белое, как испанское солнце в предгорьях Кастилии. Есть ли в мире хоть одно слово, которое звучало бы так же красиво, как его имя?

Видаль Коэнка.

– Могу я обменяться с вами парой слов? – спросил он с удивившей ее робостью.

Направлялся к ней очень решительно и вдруг застеснялся. Но глаз не отводил. Голос ей понравился. Выяснилось, что ни он, ни она танцами особо не увлекаются, но что делать, если судьба свела их на танцплощадке?

Кожа слегка оливкового оттенка. Он представился и тут же сообщил, что имя его пишется через “д”, но англичане произносят “т”: Виталь. Рита пожала плечами:

– Ну, тут вы не одиноки. Мое имя пишется через “т”, а англичане произносят “Рида”. Что теперь сделаешь.

Оба засмеялись. Впервые они смеялись вместе. Рита то и дело поднимала на него взгляд – убедиться, что и он на нее смотрит. А он смотрел во все глаза.

– У вас кожа, как у персика, – неожиданно сообщил он. – Как у белого персика. А ваши глаза… как смотреть на небо в просветах апельсинового дерева.

Никто и никогда ничего похожего ей не говорил. Они не дотрагивались друг до друга, но она чувствовала его запах, смесь дыма и недешевого мыла. Этот запах исходил от него волнами, с каждым ударом сердца. Никогда не подозревала, что мужчина может так замечательно пахнуть.

И конечно, имя. Окружение переименовало их в Виталя и Риду, хотя на самом деле не так. Видаль и Рита. Эти неверные буквы, это забавное совпадение словно перебросило между ними мост веселья и открыло шлюзы их душ.

– Вы не хотите увидеться еще раз? – спросил он, и она ни на секунду не задумываясь ответила “да”. Рита и Видаль.

Неверные буквы сделались верными, все, что было сломано, вновь стало целым, а хаос преобразился в так любимый ею порядок.

Они сошлись, стараясь соблюдать тайну. Видаль раздел ее в той самой комнатке, что она снимала с сестрой, – неумело и быстро, словно уже очень долго стремился прикоснуться к ее обволакивающей, как он сказал, мягкости. Никто и никогда не называл ее красивой, ни разу за всю ее двадцатидевятилетнюю жизнь, – а теперь она внезапно осознала: это правда! Как же она не замечала! Ее глаза и вправду как небо, прикрытое танцующими веточками ресниц, а сама она преобразилась в сочный плод, которому выпала счастливая доля спасти жизнь погибающему в беспощадной пустыне жизни бедуину. Все происходящее казалось ей странным, почти невероятным, никогда и никем до нее не пережитым. Она не узнавала сама себя. Рита Гертруда Блисс, счетовод в филиале чайной фирмы, та самая, которая когда-то часами ревела на щелястом полу в обнимку с тряпичной куклой, а в комнате с утра до вечера стоял горячий туман от материнского утюга, – кому бы пришло в голову назвать ее сокровищем или белым персиком? Внезапно исчезла угольная пыль, замер уличный шум… уже не надо ломать голову, что они с сестрой могут себе позволить, а чего не могут. Видаль… о, этот серо-зеленый отсвет в его глазах, этот волшебный оттенок кожи, как у высушенного на солнце табака! Он помог ей представить саму себя как белую башню маяка в гавани – радость и облегченный выдох мореплавателя, – как раскаленный нож солнца, прорезающий щели в ставнях в часы сиесты.

Никто не знал про их встречи. Никому и не следовало знать.

Рита до сих пор краснеет, когда вспоминает, как Мейбл после очередной репетиции в театральном обществе явилась домой раньше обычного. И не смогла открыть – дверь была заперта изнутри. Как она лихорадочно натягивала пояс с резинками, как Видаль трясущимися руками неумело застегивал ей на спине лифчик, а Мейбл стучала все сильнее, начала злиться – даже представить не могла истинную причину задержки. И как они открыли в конце концов – красные от смущения, с растрепанными волосами, как врали… Мол, слушали музыку, танцевали и так увлеклись, что не слышали стука.

– Ты же сначала просто поскреблась, – объяснила, мучаясь от вранья, Рита.

Было такое… Потом Рите приходила в голову отвратительная мысль – лучше бы она вообще не встретила Видаля.

Если бы в тот осенний вечер все шло как обычно, как в любой другой осенний, зимний, весенний или летний вечер, ничего бы не случилось. Они бы не встретились. Видаль ни за что не пошел бы в Хаммерсмит-Пале. Ни за что бы, гонимый тревогой, не покинул дом непривычно большими шагами – и все бы осталось как было. Но события в семье выбили Видаля из накатанной колеи, его целеустремленность взяла паузу, решила передохнуть, позволить ему заполнить возникшую пустоту. Если бы кому-то вздумалось описать характер и жизнь Видаля, последнее, что пришло бы в голову, – этот парень любит ходить на танцы. И этому предполагаемому биографу даже сама мысль назвать Видаля Коэнку легкомысленным или несобранным показалась бы смешной и нелепой. Но в эти последние месяцы 1928 года привычное течение жизни будто споткнулось: отец лежал при смерти.

Дежурство у постели умирающего стало ритуалом в семье Коэнка. Дежурила мать, ее сменяли братья и сестры, он сам – и в один прекрасный день почувствовал, что задыхается. Наверное, это и было главной причиной их маловероятной встречи. Если бы не обстановка в доме, ничто не могло бы погнать его на улицы, по которым он никогда не ходил, ничто не заставило бы его выбрать именно это время – только тревога и тоска, только растущая в душе пустыня, насквозь продуваемая мертвым ветром безнадежности.

Так и вышло, что он забрел на эти танцы, хотя танцевать не любил, да и умел-то едва-едва.

И в самом деле – бывают дни, когда человек, не зная почему, выбирает дорогу, хотя вполне мог бы выбрать другую. Что им движет – непонятно. Разочарование, тоска, ожидание неизбежного, пустота – кто знает? Да он и сам не мог бы сказать, какой душевный порыв заставил его переступить порог танцзала. Услышал звуки оркестра – и зашел. Рита все чаще думала, что именно из таких дней соткана жизнь – короткая, окаймленная вечным сном жизнь. Вот так все и происходит: у человека в душе дуют холодные ветры, он курит сигарету за сигаретой, пытается унять изматывающую тревогу, попадает на танцплощадку – и встречает Риту. А она-то зачем пошла на эти танцы? В ее возрасте полагалось бы сидеть дома, варить обед и нянчить детей, но судьба и война распорядились по-иному: она оказалась surplus girls, одной из двух миллионов девушек, предназначенных убитым на войне мужчинам.

И причудливая комбинация случайностей привела к тому, что в холодный ноябрьский вечер эти двое встретились. Он, тридцатидевятилетний, сбежавший от постели умирающего отца, и она, унылая двадцатидевятилетняя служащая чайной бухгалтерии, смирившаяся с безнадежностью жизни. Что нашли они друг в друге? Не зря же говорят – жизнь причудлива, ничего предсказать нельзя. И они сами не раз смеялись: конечно же, нас свела идиотская английская орфография. Надо же, так изуродовать наши имена!

Он рассказывал о своих путешествиях, про море, про город своего детства, про тенистые платановые аллеи, про вызревающие на солнце помидоры. Она – о своей работе, о соленых шуточках, которые отпускали девушки в курилке.

Как-то они сидели в чайной около ее конторы, держали под столом друг друга за руки, и он рассказал о необычном пассажире на поезде в Италии. Просто, но чисто одетый, собранный, с великолепным итальянским.

– Как он выглядел?

– Круглая голова. Небольшого роста, чуть больше метра шестидесяти. Но, должно быть, что-то в нем было, что сразу привлекло к нему внимание, несмотря на обычную, даже незначительную внешность. Люди начали перешептываться…

– Может, цвет глаз? – предположила Рита. – Знаешь, у некоторых южан бывают такие глаза – серо-зеленые. И кожа цвета высушенного табака.

Видаль внимательно посмотрел на нее, и она почему-то покраснела.

– Человек в итальянском поезде слышал, конечно, шепотки, не мог не заметить, как кондуктор, проверявший билеты, посмотрел на него – сначала удивленно, потом с восхищением, как отошел к напарнику и что-то прошептал ему на ухо. “Это он?” – спросил напарник довольно громко.

Рита и сейчас помнит искорки смеха в глазах Видаля. Глаза смеялись, и ей захотелось, чтобы они так и сидели, взявшись за руки под столом, и никогда их не расцепляли. Ни когда допьют чай, ни когда он закончит рассказ – никогда.

– Слух распространился, как огонь по бикфордову шнуру. Неужели это он? – спрашивали пассажиры друг друга и сами себе отвечали: да. Это он.

Рита вслушивалась в каждое слово.

– Любому понятно – конечно он, кто же еще? Кто забудет такой взгляд, эту чудовищную волю в каждом движении? – перешептывались пассажиры этого итальянского поезда. И конечно, проводники из штанов выпрыгивали, чтобы ему угодить.

– Когда это было?

– Когда? Много раз. Не так уж часто, но все же много раз. Его тут же проводили в особое, отделанное красным деревом и бархатом купе, где уже лежал ящичек дорогих сигар. Принесли эспрессо, хотя он ничего не заказывал. Старший кондуктор несколько раз бесшумно открывал дверь и спрашивал, не нуждается ли в чем-либо уважаемый пассажир. А машинист вдруг начал снижать скорость на крутых поворотах, чтобы поезд случайно не накренился.

– А этот человек? Он-то как на все это реагировал?

– Спокойно. Сидел. Читал газеты и пил кофе, хотя, конечно, понимал, что слух уже пошел. Он прекрасно понимал, что узнан, но никак этого не показывал. И остальные понимали – инкогнито, без охраны, и тоже подыгрывали: ему надо убедиться, что в его Италии поезда ходят по расписанию.

– Его Италии?

– Разумеется. Никто из пассажиров не сомневался – человек, осчастлививший поезд своим присутствием, не кто иной, как иль дуче, сам Бенито Муссолини.

– Но…

– А на самом деле это был скупщик бриара, изготовитель курительных трубок, испанский еврей без гражданства, с корнями в Османской империи. На самом деле это был я.

Смеялись долго и никак не могли остановиться.

Прошло два месяца, и у Риты начала набухать грудь и прекратились месячные. Выйти замуж – единственный выход. Ей хотелось иметь мужа, детей, свой дом. Разве не в этом смысл любви? – спрашивала она Мейбл. Разумеется. Именно в этом.

Сестры фантазировали об ожидающем Риту будущем. С лиц не сходила улыбка – надо же! Жизнь непредсказуема. Чудеса время от времени случаются даже с такими незначительными женщинами, как они. Вместе выросли, вместе голодали, вместе работали, делили горе и радость. А теперь, когда время переломилось, когда новое будущее выплыло, как королевский замок из рассеявшегося тумана, появился еще один объект для дележа – надежда. Они сидели и обсуждали подвенечное платье, как организовать свадьбу, выбирали: немецкая кирха или обычная англиканская церковь. Перебирали знакомых детей, обсуждали, кто бы подошел на роль цветочных девочек[13]. И надо попросить Эрни поиграть на свадебном ужине.

Риту время от времени охватывал страх. Досадная тяжесть, обременяющая ее тело, скоро станет ребенком. Она и этот мужчина поменялись выдохами, поменялись буквами в имени, соединились, вернули свои имена – но значит ли это, что он обрадуется новости?

Его волнение. Ее недоумение. Рита и Видаль пили чай в кафе, которое уже привыкли называть “наше”. Рита никак не могла истолковать выражение его лица. Она пришла с потрясающей новостью, вручила ему свое будущее – и не получила ответа. Видаль отвернулся и долго смотрел в запотевшее окно. Рита опустила голову. Руки сами по себе, помимо ее воли, сцепились в замок, словно ей необходимо было помолиться и увериться, что молитва найдет отклик. Она ожидала услышать все что угодно, только не молчание.

– Я тебя не оставлю, – выдавил Видаль.

И все. Преодолеть молчание невозможно, оно заполнило все кафе. Рита никогда и подумать не могла, что тишина может быть оглушительной – как взрыв. Остались одни осколки. Смех за соседним столиком прозвучал так, будто кто-то швырнул камень в окно.

Он внезапно поднялся, взял шляпу и ушел. Рита осталась сидеть. Услышала, как сработала пружина и дверь захлопнулась.

Вот и все.

Мужчины…

Она запомнила эти минуты на всю жизнь. Стены сдвигались все теснее. Она чувствовала себя как в колодце, будто ее собираются похоронить заживо. Вскочила, выбежала из “нашего” кафе и никогда больше там не появлялась. Обходила эту улицу стороной.

Рита осталась одна. Мейбл не могла разделить с ней катастрофу. Сестра была добра, внимательна, преданно помогала во всем, но пожизненный позор рос в животе у Риты, а не у Мейбл. Это не Мейбл, а Рите предстояло жить с незаконнорожденным. Это не Мейбл, а Рита попадала в разряд женщин, о которых говорят “ну… эти”. Никто не сдаст ей квартиру, а о работе можно даже не мечтать.

– И что остается? – тускло спросила она сестру.

Та промолчала. Работный дом[14] – понятие постыдное, да и слово настолько ужасающее, что сестры не решались произнести его вслух. Есть еще приюты для бедных – но это такое унижение, что лучше умереть. Туда попадали те, кто потерял все. Бездомные и больные, отработавшие проститутки, брошенные невесты и изнасилованные. Пережидали беременность и рожали. Там, по крайней мере, их тайна терялась среди многих похожих тайн, стыд растворялся в стыде других. Оттуда ребенка возьмут на усыновление, или он будет расти в обществе других бастардов, детишек без прав на наследство и без надежды не только на будущее, но и на признание их существования. Там ее жизнь и кончится, она это знала. И Мейбл знала, и они плакали в два голоса на своем раскладном диване, в дешевой, но с возможностью приготовления пищи комнатке на Хайбери-Хилл, 26. Плакали ночами, и ночи эти были долгими, как десятилетия. Плакали, пока под самое утро не выбивались из сил и не засыпали на пару часов.

Oh, I do like to be beside the seaside, I do like to be beside the sea[15].

Почему-то не выходит отвязаться от идиотского разухабистого мотивчика. Вращается в голове, как испорченная пластинка, и не хочет заканчиваться.

Вот так и бывает, пробормотала Рита себе под нос, шаря в кухонном шкафчике в поисках сигарет. Где-то точно была еще пачка… вот так и бывает. Тащишь за собой свою беду, как кандалы, как проклятие, – но движешься дальше и не можешь остановиться. Или не хочешь. А какие еще есть возможности? Из чего выбирать? Незамужняя двадцатидевятилетняя корова с раздутым животом и набухшей грудью – что ей делать со своим телом, с собой, со своим стыдом?

For there’s lots of girls beside, I should like to be beside, beside the seaside, beside the sea…[16]

Лишняя девушка… Нет, теперь уже лишняя женщина, одна из двух миллионов незамужних. Но моя-то в чем вина? Разве я отправляла парней на фронт? Разве я хотела, чтобы их поубивали на войне? Разве я хотела видеть блуждающие взгляды и трясущиеся руки вернувшихся? Почему за их странное бормотание, за их костыли и протезы надо спрашивать с меня? Почему я должна быть наказана? Я могла бы выйти замуж и за одноногого, никаких предрассудков. Я не капризна.

Но вместо инвалида нашла себе тридцатидевятилетнего мужчину, прекрасно пахнущего, с оливковой кожей и зеленоватыми глазами. Почему же она ни разу не спросила – как так получилось? Почему он, при таком дефиците мужчин, до сих пор не женат? Как так вышло? Почему у нее даже подозрения не закрались? Подошел как ни в чем не бывало на двух исправных ногах, с твердым взглядом, без всякой тряски, не заикаясь, – и так легко добился своего. Как она, разумная и практичная Рита Гертруда, могла это допустить?

Она повесила за окном мешочек с птичьим кормом, и теперь там мелькали стайки синиц и лазоревок, попадались даже снегири. Вспархивают, нервно поклевывают, косятся на окно блестящими глазками, похожими на прячущиеся в перьях черные жемчужины. А на тротуаре с притворным безразличием прогуливается кот. В любую секунду готовый к прыжку.

Видаль? Наверняка посоветовался с братом. Легко представить, как они сидят в облаке табачного дыма, раздраженные и озабоченные. Рита слышит слова Мориса: Она все это спланировала, нарочно забеременела, завлекла тебя в ловушку. Husband hunter. Во всем, конечно, только ее вина.

Господи, ну никак не отвязаться от этой дурацкой песенки.

Как же ты опростоволосился, сказал брат, и Видаль, конечно, согласился – да. Опростоволосился. Она же немка, мало того – христианка. Эта женщина никогда не будет членом нашей семьи, продолжил Морис. Да Видаль и сам это знал.

Ну нет. Эту женщину зовут Рита, возразил Видаль. Ее зовут не эта женщина, а Рита, и я ее люблю. А Морис, конечно же, так и продолжал называть ее этой женщиной. Видаль, возможно, даже заплакал, но Морис его утешил… Остается вопрос: почему он заплакал? Слезы стыда? Или вдруг осознал, что все кончено? Воссоединение с Ритой невозможно… Плакал о разбитой любви. А может, от стыда.

Рита представила мужчину, с которым она живет, и внезапно накатила волна нежности, открылось тайное убежище понимания. Нет, плакал он вот о чем: отныне он должен жить со своей тайной. Он совершил преступление против своей семьи, против сообщества, против неписаных законов. Законов взаимоподдержки отторженных. Накатила волна и тут же отхлынула. Горько усмехнулась – она же прекрасно понимает, как проходил разговор братьев. Не просто понимает – слышит, как взволнованно они тараторят на своем ладино[17]. Она знает, как важна для них семья. Семья, что бы ни происходило, на первом месте, спайка не может быть нарушена, граница не может быть перейдена. Они не оставляют свой круг и не допускают чужих. Они никогда не примут ее как свою, уж это-то Рита понимала с самого начала. Никогда не согласятся, что она good enough[18].

Морис, без сомнения, согласился поддержать брата, сохранить его тайну, скрыть стыд под маской благородства. Они держались заодно, братья Морис и Видаль. Они всегда держались заодно. Главное, о чем они беспокоились, – честь семьи. Как отнесется община, а самое главное – именем Господа Бога на небесах не проговориться матери, потому что та не простит никогда. Видаль рисковал изгнанием, а может, и проклятием, он остался бы в полном одиночестве – человек, которого следует избегать, плохая компания, изгой, при виде которого переходят на другую сторону улицы. Пострадают дела, дающие им средства к существованию, пострадает репутация.

Но Морис все же на стороне брата. Поклялся молчать. Братья держатся вместе, а что им еще делать? Изменилось настоящее, изменится будущее, но, как бы оно ни менялось, братья всегда плечом к плечу. Aboltar cazal, aboltar mazal, сказал Морис. Меняются декорации, меняется будущее. Меняются правила игры. Перевод примерно такой, объяснил Видаль.

Когда они встретились в следующий раз, их было четверо: Рита и бездна, Видаль и глухое, тягостное молчание.

Рита была главной хранительницей тайны – тайна скрывалась у нее в животе. Она сказала ему все, что могла. Теперь очередь за ним. Он должен обдумать свое решение и сказать ей, до чего додумался.

Get married, have children, settle down – эта идиотская формула звучала в ушах непрерывным рефреном, время от времени прерываясь голосом покойной матери. Глупая девчонка… После всего, что я для тебя сделала, после всех моих предупреждений, после всех молитв, после такой борьбы. Я знаю, знаю – хотела ответить Рита, но в бездонной пропасти, куда она свалилась, слова отсутствовали. Не было слов, не было взглядов, глаза и рот забиты непроглядным мраком. Мрак стекает в гортань, трудно дышать, она превратилась в постоянно растущий бурдюк стыда и тошноты. Барахталась в придонном иле и понимала, что выбраться не по силам.

Она даже не услышала, а увидела – губы Видаля шевелятся.

– Дом, – сказал он. – Я снял дом. В зеленой зоне, за городом. Ради ребенка. Ради тебя.

– Дом, – вяло, с трудом повторила Рита.

– Если хочешь, конечно.

– Мы там будем жить?

– Я приеду.

– Мы поженимся?

Он не ответил.

В Kearly & Tongues она отвечала за бухгалтерские книги и администрацию. Рита знала, что ее тщательность и спокойную добросовестность очень ценят, но такого не ждала. Все – и девушки, и шоферы, и парни со склада, и шеф, и его секретарша – собрали деньги и купили ей в подарок роскошный свадебный сервиз. Ты же теперь миссис, повторяли подруги. Она плакала, они растроганно улыбались. Спрашивали про свадебный ужин, о планах на медовый месяц – Рита отвечала односложно, громоздила вранье на вранье и прятала лицо в носовой платок: вроде как приступ неслыханного счастья лишал ее дара речи. Либо пыталась перевести разговор на другую тему. Тайна тяготила ее, а ложь была попросту невыносима – казалось, все видят ее насквозь. Шеф произнес прочувствованную речь. Конечно, будет непросто найти тебе замену, сказал он, ты замечательный администратор. Для нас большая потеря, но теперь ты нашла мистера Коэнку, а что может быть почетнее для женщины, чем быть администратором собственной семьи? Желаю счастья в новой жизни, желаю поскорее услышать топот маленьких ножек. “Дорогая Рита… или теперь надо говорить миссис Коэнка? – Он сделал паузу в ожидании одобрительного смеха, дождался и продолжил: – Дорогая миссис Коэнка, от всей души поздравляем и желаем счастья”. Cheers![19]

И так она стояла, окруженная подругами по работе. Обычный монотонный рабочий день, но они… они же искренне за нее рады! А может, и не за нее – просто от сознания, что мечты иногда сбываются, что в серую ткань жизни тайно вплетены золотые нити исполняющихся желаний, надо их только заметить.

Начали распаковывать картонные коробки, Рита даже не успела сосчитать, сколько их. Много. Бокалы – по шесть тюльпанов для портвейна и конических – для хереса, три сложенных одно в другое блюда для салата, шесть тарелок, шесть чашек, шесть блюдец, маленький молочник для сливок, большой для молока и, конечно, сахарница – всё из прозрачного стекла, особым образом отшлифованного и преломляющего свет, как призма. В их семье никогда не было столько стекла. Подарок оказался куда роскошнее, чем Рита ожидала. Она могла бы радоваться и гордиться, если бы не одно “но”. Всё, и бутылка недорогого, но мало чем отличающегося от шампанского игристого вина, и поздравительные речи, и подарок, и улыбки, – всё основано на лжи.

А ведь Рита знала: большинство еле дотягивают от получки до получки. И все же решили сделать такой королевский подарок…

Она заплакала. Столько красивых стеклянных вещей, столько причин для радости, столько тайн, которые надо скрывать, – любая заплачет.

Пришлось делать кесарево сечение – 22 сентября 1929 года в Университетском госпитале на Гауер-стрит. И тут же возникло новое созвездие, новая неразлучная семья: Рита, ребенок и Мейбл. Сестры всю жизнь делили пополам и беды, и радости, и печаль, и веселье – почему же теперь что-то должно меняться? Приехал Видаль, подарил цветы и долго всматривался в новорожденную. Темные волосы, кожа с оливковым оттенком – девочка несомненно похожа на него, но он не выказал никаких особых чувств. Что ж… белый персик, в который он влюбился, получил от него дом, а взамен подарил непрошеного ребенка.

– Мне пора, – сказал Видаль.

Ну да – их совместное с братом предприятие само по себе никогда не наберет силу. Они работают по пятнадцать часов в день.

– А как твоя семья? – спросила Рита. – Они не хотят узнать, что ты стал отцом?

– Не начинай…

– А ты уверен, что ты – это ты? Не твой двойник? Ты ведь не женат, а у него ребенок от чужой женщины, в чужом доме? А может, и зовут тебя по-другому, потому ты и должен уходить?

Рита пыталась шутить. Это была игра, они и раньше в нее играли. Игра в доверие-недоверие. Вроде бы она и в самом деле не понимала, как обстоят дела, сомневалась в его надежности и порядочности. Она нуждалась в постоянном подтверждении, что они вдвоем, Видаль и Рита, что он не избегает ответственности за нее и ребенка, принимает как должное и одобряет, что она взяла его фамилию и живет в снятом для нее доме. Пыталась говорить легко и иронично, но улыбка выходила принужденной, а все шутливые нотки заглушал режущий ухо диссонанс горечи и разочарования.

– А переметнуться не хочешь?

И все. Разговор всегда заходит в тупик. Он и раньше задавал этот вопрос. Но у Риты было гложущее чувство, что дело не только в религии. Допустим, она скажет – да, хочу. Изменит ли это что-то в их отношениях?

– Ты же фактически неверующий. Атеист.

– Ты не понимаешь… – сказал он.

И как всегда – разговор на этом закончился, не принеся облегчения ни ей, ни ему.

Видаль прав: она не понимает. Но и он не понимал. Да, она придумала свадьбу, получила подарок, называла себя миссис. Он даже купил ей обручальное кольцо. Предложил ей все – но не брак.

– Расскажи, по крайней мере, матери.

– Нет.

– Я требую.

– Этот вопрос не обсуждается.

– Это твоя дочь, Видаль. Посмотри на нее внимательно.

– Рита… мне надо идти. Скоро вернусь. А сейчас… не хочу ссориться. Пока, персик.

Последние месяцы беременности с Ритой жила Мейбл. Мейбл встречала ее при выписке из клиники, когда она еще не могла шевелиться после операции. Рита с каждой неделей становилась все угрюмее, а Мейбл приезжала каждый день после работы, носилась по дому, щебетала, напевала песенки. Малышка постепенно обретала индивидуальность. Ее назвали Салли. Семья девочки состояла из матери, тети и кошки. Все остальные – случайные посетители.

Сестры обожали Салли. Рано научили читать – она росла умной, быстро соображающей девочкой, к тому же ей очень нравилось учиться. Сестры старательно переучивали ее писать не левой, а правой рукой и утешали, когда девочке казалось, что с ней несправедливо обошлись в школе. Как ни поверни – Салли была главной в доме, центральным и светлым пунктом их существования. Ей даже сшили светло-желтое платье, точно такое, как у принцессы Элизабет на официальной фотографии. Повязали голову подходящей лентой и повели к фотографу – на фотографии Салли выглядит точно как принцесса, хотя та на три года старше.

Довольно часто приезжали Эрни и Элси – забавлялись с Салли, пели песенки, играли и дурачились.

По субботам появлялся Видаль. Иногда оставался на ночь, иногда на две. Это стало ритуалом, совершаемым неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Маленькой Салли он нравился – добрый, молчаливый, вкусно пахнет сигаретным дымом и чем-то еще, совсем уж душистым.

Слово “папа” не употреблялось. Может, иногда оно и звучало, но вряд ли что-то значило. Когда Салли утром спускалась позавтракать, Видаль уже сидел за столом, читал газету и, как всегда, саркастически хмыкал, переворачивая очередную страницу. Как-то раз она сосчитала хмыканья: тридцать два. Этот доброжелательный чужак почти все время молчит. Вот именно: доброжелательный чужак. Не более того.

Летом сестры ездили в Херн-Бэй и каждый день ходили на пляж. Брали с собой корзинки с едой. Иногда приезжала тетя Элси, привозила веселого, в ярких рыжих пятнах терьера Спотти. Замечательные поездки, но Видаль никогда с ними не ездил.

У Риты теперь было все, о чем она мечтала, – дом с садом, ребенок. Ее называли миссис Коэнка – что еще надо? Каждый понедельник, утром, когда Видалю надо было возвращаться на работу и в другой дом, он оставлял деньги на неделю. Рита старалась использовать их максимально экономно, вела тщательный учет – могла представить список расходов в любую минуту, если бы он пожелал.

Все хорошо. Создала семью. Есть муж. Есть ребенок. Ребенок, муж, семья. Она повторяла эту мантру чуть не каждый день. Уже почти поверила, но в глубине души понимала: коротко и исчерпывающе переформулированная правда скрывает глубинную ложь.

Никто ничего не спрашивал. С чего бы? Он не появлялся целую неделю – ну и что? А другие мужья? После работы в паб или на футбол. Никто и никогда не задал ни единого вопроса, но она-то знала: Видаль идет не в паб и не на футбол. Он идет домой к матери, Флоре Коэнке, в большой дом, где кроме них живет еще брат Морис с женой и тремя детьми. Каждое утро, с понедельника по пятницу, Видаль сидит на Мелроуз-Террас, читает газеты и хмыкает за чтением самое малое тридцать раз, и каждое утро его напутствует мать – на ладино, разумеется. Bivas, kreskas, engrandeskas, komo un peshiko en aguas freskas! Живите и размножайтесь как рыбы в чистой воде. Аминь!

Видаль просто не мог рассказать матери о существовании Риты. Ни мать, ни община знать не должны. Никто не должен знать.

– А если бы у тебя родился сын? – как-то спросила Рита. В тот день она была особенно колюча. Ничего не могла с собой поделать. – Уж сыном-то ты наверняка бы похвастался? Или тоже нет?

Видаль, конечно, промолчал, но Рита была уверена: если бы вместо Салли родился мальчик, это стало бы для него смягчающим обстоятельством. Там, в его доме. Не просто смягчающим, а достаточным, чтобы выложить наконец карты на стол. Каждый раз, когда они снова ссорились, когда она снова протестовала против лжи, которой они себя окружили, лжи, отвратительный привкус которой отравлял ей жизнь, – каждый раз ее по-настоящему, близко к приступу рвоты, тошнило. Она проклинала свою мечту выйти замуж, успокоиться и создать семью. Проклинала сад, дом, дубовую аллею, соседей – все, что приходило на ум. Но львиная доля проклятий доставалась Видалю и его семье.

До вчерашнего дня хранила я этот секрет. Нет, не ради себя – ради дочерей. На них, если бы все раскрылось, осталось пожизненное клеймо незаконнорожденности.

Только в этот момент Рита сообразила, что так и стоит с граблями в руке, – и тут же поняла: порядком замерзла. Ажурный рисунок голых веток яблони четко выделяется на фоне сероватой зелени кустов кипарисовика. Лезвия листьев ириса растопырены, как у веера.

Некоторые любят море, озера, непредсказуемую игру красок на воде, их тянет к синему: голубеющие на горизонте горы, серо-сизые туманы, вечно меняющийся спектр земной атмосферы – от льдисто-голубого на рассвете до почти черного ультрамарина ночью. А между ними яркая голубизна дня, синий шатер, раскинутый над миром. Но для меня важнее земная зелень: пышные гортензии, упрямо пробивающийся на свет папоротник с его свернувшимися, похожими на эмбрионы, почками. Символы реальности жизни, я могу потрогать их руками. Шипы роз, колючки ежевики, ковер влажной травы, бутылочно-зеленый настороженный сумрак в лесу… неукротимое упорство. Упорство и настойчивость вечной, передающейся от листка к листку жизни. Это и есть главная сила зелени: упорство. И моя тоже.

Ее всегда удивляло, как легко оказалось сохранить тайну. Рита отнесла грабли в сарайчик, но воспоминания не грабли, от них так просто не избавишься. Со стороны ее жизнь не отличить от жизни любой другой матери семейства. Все вроде бы нормально, если не считать первых лет, когда она воспитывала ребенка одна. Ну, не совсем одна – с сестрой.

– Морис же знает, – время от времени говорила она Видалю.

Нарочно искала причину разозлиться. Горечь скапливалась в душе, как взрывчатка, и, как взрывчатка, стремилась к детонатору.

– Он мой брат и компаньон. Он должен знать. И не забывай – второе поколение. Мать прожила совсем иную жизнь.

Если бы Рита захотела сосчитать, сколько раз слышала этот ответ, получилось бы четырех-, а то и пятизначное число.

– А что за разница между моей Салли и дочерями Мориса?

Херем[20]. Она знала это слово, хотя вслух он его не произносил. Это слово объясняло все, что никак не хотело уложиться в сознании. И даже если бы произнес – все равно бы не поняла.

– Мать… – сказал он задумчиво. – Она хочет с кем-то меня познакомить.

– Хочет, чтобы ты стал двоеженцем?

– Да.

– И кто на этот раз?

– Девушка, которая осталась в Салониках. На днях я видел ее фото.

– Счастливец.

– Все же считают, что я не женат. И мать никак не может понять почему. Говорит, все ее спрашивают, что со мной не так. Может, какая-то физическая причина. Ей неловко.

– А она хорошенькая?

– Кто? Мать?

Пытается отшутиться.

– Ты знаешь, кого я имею в виду. Ты на ней женишься?

– Нет, конечно! Господь с тобой… Худая как щепка и на полметра выше меня. Еще выше, чем жена Мориса.

Ну да, так и есть, макушка брата Видаля едва доходила до подбородка его жены. Это всегда смешило Риту. Засмеялась и сейчас. Морис, косоглазый коротышка, женился на деньгах, но жена его была постоянно недовольна. Недотепа-муж из раза в раз игнорировал самые простые требования, предъявляемые современной цивилизацией. К примеру, забывал спустить за собой воду в унитазе. Грустно, нелепо и смешно. Расстановка фигур на шахматной доске жизни не гармонична, как в шахматах, а грустна, нелепа и смешна. Незамужняя мать по имени Рита. Видаль, постоянно обороняющийся от попыток матери его женить.

Наконец и он улыбнулся.

– И что ты решишь насчет этой тощей девицы из Салоник?

– Как что? То же, что и всегда. Ускользну. Все, что мне надо, – здесь, в этом доме.

Надо же – иногда у Видаля получается сказать именно то, что она хочет услышать. Салли спит в коляске. Воскресная прогулка на этот раз вне угрозы. Рита и Видаль идут рядом и смеются – совсем как раньше.

Иногда, в редкие моменты капризов гравитации, когда Рита не чувствует связи между весом тела и земным притяжением, ей кажется, что исполнилось все, чего она хотела. Она нашла мужа, отличающегося от ее отца, Георга Блица, настолько, насколько вообще могут отличаться друг от друга мужчины. Он почти не пьет, у него даже в мыслях нет поднять на нее руку, не транжирит деньги. Ее дочерям не нужно ложиться спать пораньше, чтобы не чувствовать в животе медленно поворачивающийся кинжал голода. Они живут в доме, где у них отдельные комнаты. Берут уроки игры на пианино и носят лаковые туфельки. Георгу Блицу ни разу не удавалось сохранить работу, и жизнь он окончил в ночлежке. А Видаль с утра до ночи работает на созданном им с братом предприятии М & V Coenca.

Видаль и Морис с детства работали на табачной фабрике. Фабрика была в городе, которого больше не существует, в государстве, которого тоже больше не существует. Они знали все о табачных плантациях, об изменении содержания никотина в разных листьях одного и того же растения. Знали разницу между табаком, высушенным в тепле или на холоде, знали, как выявить и подчеркнуть сладковатый или горьковатый привкус, – короче, знали, как сбалансировать свет и мрак в тлеющем табачном листе. Знали, что земля в Вирджинии отличается от земли в Македонии, что подкормка приводит к изменению уровня нитратов, а изменение уровня нитратов, в свою очередь, влияет на крепость табака. Они знали все про ферментацию, табачные прессы, особенности упаковки. Их руки были темны от табачного сока. Рабочие кашляли, чихали и пели – и братья вместе со всеми кашляли, чихали и распевали особые, табачные песни в облаке дыма и остро пахнущей пыли. И совершенно естественно – именно табак лег в основу новой жизни в Лондоне. После нескольких неудачных попыток импорта сырья они решили заняться аксессуарами, так называемыми fancy goods – модными штучками. К примеру, мундштуки для сигарет – длинные и короткие, тонкие и потолще, черные, белые и разноцветные, но все элегантные. Их можно изящно держать между пальцами, красиво откидывать руку – это придает курению особый статус и шик.

В конце концов затеяли изготовление трубок.

Первые годы братья работали в съемной комнате в Кэмден-Гарденс, но весной 1924 года все переменилось. Флора, их мать, получила значительную сумму денег – они так и не знали, откуда взялись эти деньги. Возможно, наследство, но не исключено, что уговорила кого-то на родине дать ей крупный кредит. За восемьсот десять фунтов она арендовала дом на Мелроуз-Террас, 6. Туда переехала вся семья – Флора с мужем Соломоном, Морис с женой и тремя детьми, Видаль и младшие дети, Ракель и Альберт. Всем нашлось место. Мало того – Флора купила братьям контору для фирмы, которая впоследствии будет кормить всю семью.

Помещение находилось в Клеркенвелле, в центре Лондона, рядом со станцией подземки “Фаррингдон”. На одной из боковых улочек, узкой, похожей на любой из множества безымянных переулков в их далеком родном городе. Шириной чуть больше метра, словно туннель для бегства из осажденного средневекового замка. Собственно, жила тут беднота, именно этот переулок журналисты то и дело упоминали как пример угрожающей перенаселенности города. Случалось, что семья из девяти человек ютилась в двух комнатах и при этом одну из них сдавала шести железнодорожным рабочим. Если бы все эти люди проводили дома больше времени, чем то, что необходимо для сна, они бы все поголовно заболели тифом – так писала “Лондон Сити Пресс”.

Фолкнерс-Элли, по сути, даже не переулок, а проходной двор. Словно бы строители торопились построить свои дома и нечаянно оставили между ними узкую, не предусмотренную архитектором полоску. В этом переулке то и дело ловили несчастных женщин – они приходили, чтобы спрятать тельца мертвых новорожденных. Вот какого рода был этот переулок. Если бы он не был огражден кованой решеткой с французскими лилиями, если бы не название, вычеканенное на жестяной табличке, его никто бы и не заметил. Вряд ли братья могли найти что-либо настолько напоминающее родной город, как этот переулочек. Каждый раз, когда они шли в свою контору, где помещалась и трубочная мастерская, в душе проносился знобкий ветерок памяти о Салониках.

Теперь вместо табачных плантаций в центре внимания Видаля оказался кустарник древовидного вереска, erica arborea. Его интересовал даже не сам двухметровый кустарник и, уж конечно, не скромные белые колокольчики цветков, а корень. Даже не сам корень, а массивный вырост между стволом и корнем, придающий растению устойчивость в суровых альпийских предгорьях. Этот материал открыли случайно, еще во времена Наполеона на Корсике. У французского офицера сломалась трубка, и он попросил местного мастера вырезать ему новую. А у того под рукой ничего не было, кроме куска этого выроста, который впоследствии получил название бриар. Пористая и в то же время очень плотная древесина бриара с роскошной текстурой оказалась к тому же и сказочно устойчивой даже к очень высоким температурам. Но имеет значение и возраст. Видаль уже знал, что для хорошей трубки бриар должен расти восемьдесят – сто лет. Лучше всего собирать его в горах Юра, на границе Франции и Швейцарии. Там, как оказалось, и почва, и климат идеальны для этого замысловатого растения. Твердые как камень выросты срезают, распиливают, варят, сортируют и просушивают. Восемьдесят лет – это минимум, но лучшие трубки получаются, если возраст растения превышает двести. Теперь, после многих лет, ему было достаточно посмотреть на текстуру, чтобы определить возраст бриара. La bruyére, почтительно произносил он на французский манер. Ля брюйер. Самый лучший, самый незаменимый, самый благородный материал для настоящей трубки.

Каждый год Видаль ездил во французский городок Сен-Клод, селился в местном Гранд-отеле и обсуждал деловые возможности с такими же, как он, энтузиастами со всего мира. Пили коньяк, курили и торговались.

Морис на это время оставался в Лондоне – кому-то надо и работать. Видаль свободно изъяснялся по-итальянски, его французский был безупречен, как и, само собой, английский. Помимо этого, он знал турецкий, некоторые арабские диалекты и мог вести переговоры по-немецки. Конечно, основу этих лингвистических познаний составлял его родной язык, ладино, кастильский диалект пятнадцатого века.

Ему очень нравились эти поездки на поезде – Франция, Германия, Италия. Моя дорогая, – пишет он на проштемпелеванной гостиничной бумаге. – Очень скучаю.

Рита читает письма, пожимает плечами и складывает в ящичек, где хранятся несколько брошей со стразами и три темно-синих сверхэлегантных мундштука для сигарет, которыми она так ни разу и не воспользовалась.

Трубки фабрики М & V Coenca состоят из трех частей: мундштуки делают в Германии, декоративные серебряные ошейнички – в Италии, а собственно чашки – в Сен-Клод, во Франции. Все это доставляют в крошечный переулок в центре Лондона, поднимают, минуя контору, на второй этаж. Там трубки монтируют, гравируют название модели, фирменный знак и надпись: Made in London.

Это правда, хотя и не совсем. В Лондоне трубки только собирают и подгоняют. Впрочем, не только: разрабатывают новые, все более элегантные модели.

– Что это со мной сегодня?

Рита задала этот вопрос вслух, включила радио и начала чистить картошку. Красивый, с бархатными модуляциями голос рассказывает о музыке, звучит венский вальс. Трогательные, романтические интонации – тусклый свет в душе, свежий морской бриз в подземелье. Монотонная работа успокаивает, подобно наркотику. Картофельная кожура замысловатыми спиралями ложится в мойку. В конце концов, вчера, 30 ноября 1949 года, она стала тем, за кого себя всю жизнь выдавала. Двадцать лет под фальшивым флагом, за фальшивым фасадом, под чужим, не принадлежащим ей именем. Двадцать лет полной, абсолютной зависимости от желаний и прихотей Видаля, от его готовности поддерживать и разделять эту ложь. Но теперь-то, теперь она и в самом деле жена. Новобрачная пятидесяти лет от роду. Неважно… теперь у нее есть все права. Закон на ее стороне. Место в обществе, титул “миссис” – можно забыть о раздражающе-неопрятной патине многолетней лжи.

– Теперь все хорошо. – Опять вслух. – Все, как и должно быть.

Странно – чем чаще она повторяет эту фразу, тем фальшивее она звучит.

А разве не так?

Миска с картошкой стоит в мойке, вода постепенно становится рыжей от картофельных очистков. Дни, часы, минуты совместной жизни – она не уверена, что хочет их вспоминать, но они выплывают сами по себе, помимо воли.

А ведь он тоже тосковал по своей родине. Рита окинула взглядом бледно-желтую кухню. Тосковал, тосковал, хотя всегда был подчеркнуто лоялен Великобритании. Когда Салли исполнилось четыре года, они всерьез обсуждали планы уехать из Лондона. Планы на будущее семьи Коэнка… Рите никогда не удавалось разграничить планы самого Видаля и планы его семьи. Наверняка обсуждали по вечерам – там, на Мелроуз-Террас, а Рита сидела в одиночестве в пригороде, с маленькой дочкой на руках. Устраивали семейные советы, подсчитывали плюсы и минусы, дебет и кредит, складывали и вычитали. Столько лет прошло, а Рита до сих пор чувствует во рту железный привкус сдерживаемой ярости – так живо, даже по прошествии лет, она представляет себе эти разговоры. Город, где Видаль родился и вырос, изменился настолько, что о возвращении туда не могло быть и речи, уж это-то Рита понимала и тогда. Но в глубине души он мечтал покинуть Англию… Возможно, что-то там с солнцем, но вроде и не с солнцем, а может, с тенью, но и не с тенью – короче, тоска, которую нельзя облачить в слова, но она есть, присутствие ее несомненно и невозможно спутать ни с чем.

Так влияет на душевное равновесие забытый сон или внезапный аромат – иногда очень сильно, но объяснить невозможно.

Что-то такое… необъяснимое и неопределимое. Это что-то пробудило мечту о жизни подальше от лондонского смога, и в его семье начались разговоры. И только после того, как планы одобрила мать, он посвятил в них Риту.

Вступление было невыносимым – длинные витиеватые фразы, экономические выкладки, расчеты… Она выжидала, когда закончится этот поток красноречия, которым он ни с того ни с сего ее удостоил, – и, наконец, главное: семья решила открыть дело на Мальте и он хотел бы, чтобы Рита и Салли последовали за ним. Шел тридцать третий год. Братьям Коэнка удалось получить на острове десятилетнее монопольное право на продажу трубок и мундштуков. Потрясающее будущее, сказал Видаль, но кто-то должен переехать туда и заниматься делами. Семейный совет решил, что более всего для этого подходит Видаль – он же холостяк. Ему и ехать, а Морис с семьей останется в Лондоне.

Рита и сейчас помнит воодушевление Видаля – он строил на будущее самые радужные планы. Он рисовал картины будущего, ему уже виделся дом на побережье Средиземного моря, возможность другой жизни, как он выразился. Только сейчас Рита начала понимать: эмиграция на Мальту казалась ему возможностью сплавить две его жизни в одну. Остров в его представлении был местом, где амбициозный, но небогатый сефард Видаль из греческих Салоников будет выглядеть как опытный английский бизнесмен из самого Лондона. Он же всю жизнь тосковал по детству, по самым простым, казалось, само собой разумеющимся вещам: созревающие на солнце помидоры, баккальяу[21] и стаканчик ракии; тосковал по сладкой череде жары и свежей приморской прохлады. И теперь нашелся ответ: Мальта.

Рита замерла с картофелечисткой в руке. Опять Штраус, еще один венский вальс: томительно сладкий сироп, рождающий в душе приятное волнение и тягу к недостижимому. Вспомнила аргументы Видаля, вспомнила, как ее удивило его неожиданное красноречие – последнее время они почти не разговаривали. А эту Мальту… наверняка они там обсуждали не неделю и не месяц. Вся семейка была вовлечена в дискуссию. Вспомнила, как, несмотря на мягкие, ласковые интонации Видаля, в ней росло молчаливое озлобление, даже ярость. Рита упорно молчала, а когда он закончил свои уговоры вопросом: И что ты по этому поводу думаешь? – она коротко ответила:

– Нет.

– Нет?

– Нет.

Я земля, и утро, и вся расточительно щедрая зелень мира. Я состою из привычек и мыслей, они следуют друг за другом в заведенном порядке, я не хочу их менять. Я – улитка, ползущая по каменной ограде, я – один из жучков с прозрачными крылышками, что живут и умирают в дождевой бочке. Я – позвякивание бутылок в кузове машины молочника и жирное прохладное молоко в этих бутылках, я – черный дрозд, давний знакомец, выковыривающий дождевых червей на газоне, я – подземный ветерок и громыханье телег в туннеле без света, я – ежедневная порция виски в стакане для воды, запах типографской краски от утренней газеты… я – желтая роза у калитки и шум дождя в кроне дуба, я вместе с солнцем разгоняю декабрьский утренний туман, я выросла из эмиграции, потерь и прощаний; я ничего больше не хочу, как запустить мои иссыхающие корни поглубже в эту землю, чтобы никто не мог их вырвать, потому что все это я. Я никуда отсюда не двинусь.

Через два года монополия на Мальте перешла к другому производителю трубок. Рита была уверена, что Морис никогда не простит ей, что именно она воспрепятствовала экспансии семейного бизнеса.

Прошло пятнадцать лет, но Рита все еще чувствует горечь от того разговора. Однако Видаль сумел заставить себя не оглядываться и не корить ее отказом. Как это звучит на его родном языке?

Quien quierre á la roza, non mire al espino.

Тот, кто любит розы, не замечает шипов.

Возможно, все могло бы измениться после смерти Флоры Коэнки. Мать Видаля до последнего дня правила семьей. Ей удалось выдать замуж дочь Ракель с довольно скромным приданым и найти невесту для младшего сына, тихого и послушного Альберта. Видаль и Морис подарили брату на свадьбу деньги – достаточно, чтобы открыть овощную лавку. Обсудили, не стоит ли вместо этого взять его в дело, но у Альберта, по их мнению, был слишком неповоротливый ум. Флора до последнего старалась найти Видалю невесту из хорошей семьи, buena familia, но не успела: 4 июня 1934 года умерла, так и не поняв, почему сын изменил сефардийскому долгу создать семью, – она же так и не узнала, что у сына уже есть и жена, и дочь.

Наконец-то, с облегчением подумала Рита.

Видаль приехал к ней растерянный и несчастный. Ему было трудно представить жизнь без сильной, решительной и властной матери. Упал в объятия своей незамужней жены – и она приняла его, приласкала, легла с ним в постель. Так появилась на свет Ивонн, их младшая дочь. Никакой радости от неожиданного припадка любви она не испытала – смотрела в потолок, вслушивалась в его учащающееся дыхание и думала: Флора все еще у руля, хоть и умерла.

После обязательного года траура Видаль почувствовал себя если не свободным, то, по крайней мере, свободнее. Существование стало не таким тягостным – ему теперь не приходилось так изворачиваться, чтобы держать в секрете их связь. Он был уверен: его братья и сестры сумеют удержать тайну в пределах семьи, община не узнает. Главное, теперь не грозит суд матери, яростный, как проклятие. Если бы она узнала, объяснил он Рите, она бы не только осудила меня и оттолкнула – она сама бы умерла от позора.

Община в синагоге в Холланд-Парк тоже отторгла бы меня как блудного сына. Херем – вот что ждало в таком случае. Уничижительные сплетни преследовали бы меня до самой могилы – кого привлекла бы такая жизнь? Кем бы я тогда стал?

Моим мужем, подумала Рита, а он продолжил, почему-то в третьем лице:

– Видаль Коэнка потерял бы свою честь и достоинство, превратился бы в несмываемое пятно, в ничто, в испанско-еврейскую песчинку на ветру, в ничтожество. Мало того – он похоронил бы всю семью в могиле непростительного позора.

В самые последние дни 1936 года Рита вернулась домой с новорожденной дочерью. Забавно: оказалось, Видалю очень нравится брать младенца на руки. Рита немного удивилась: шесть лет назад, когда родилась Салли, у него и в мыслях такого не было. Тогда все заботы о малышке взяли на себя Рита и Мейбл. Видаль до Салли почти никогда не дотрагивался. Может, все начинает меняться? Может, есть надежда? Это же он, Видаль, предложил имя. Ивонн Коэнка. Звучит как дома, сказал он. Очень распространенное имя на моей родине.

Так и решили. Ивонн.

С рождением Ивонн изменился не только Видаль. Изменилась и Салли. Ей, по-видимому, было трудно примириться с новым членом семьи. Избалована, решила Рита. Попросила Мейбл быть с девочкой построже. Нечего без конца ее тискать. Сказать-то сказала, но не без оснований подозревала, что Мейбл игнорирует просьбу. Так и росла Салли под перекрестным огнем различных представлений сестер о воспитании детей. Мать черствая, а тетка ласковая и смешливая. Салли можно понять: шесть лет она была одинокой звездой на сцене, где благодарными зрителями были не только мать с теткой, а все семейство Блисс. И теперь, когда услышала восторженные охи и ахи теток и дядьев, пришла в ярость.

Привыкнет, повторяли все в один голос. Это пройдет. Но дело было не только в появлении соперницы.

Видаль переехал к Рите.

Салли было трудно переварить произошедшие перемены. Девочка, наверное, рассчитывала: вот мама вернется домой похудевшей, и все пойдет по-прежнему. Но, оказывается, маме надо больше отдыхать, а Салли велено вести себя потише. К тому же в доме появился пусть и приветливый, но все же почти незнакомый человек, которого она теперь называла не иначе как “отец”, и то с трудом. И этот чужак никуда не собирался уходить. Каждое утро сидит в кухне с газетой, а вечером возвращается как ни в чем не бывало. Салли, вокруг которой раньше плясали все, и домашние, и гости, внезапно лишилась внимания. У матери вечно нет времени, все внимание уделяется этому орущему младенцу, а на нее никто и не смотрит, и отец так никуда и не уходит.

Значит, он поселился у них только из-за этого ребенка? Это из-за него он каждый вечер приходит ужинать? Этому спеленатому существу, которое даже и говорить-то не умеет, удалось то, чего Салли так и не смогла за шесть лет. И почему? Что в этом ребенке такого привлекательного? Мягкие щечки, белая кожа, огромные, хотя и без всякого смысла, голубые глаза?

Мама очень устала, сказал чужак под названием “отец”. Иди и почисть зубы. Поешь. Убери со стола. Вообще-то все то же, что говорили и мать, и тетя Мейбл, но он-то тут при чем? Он-то какое имеет право командовать? Не появлялся годами, а теперь приказывает. “Девчонка избалована”, – сама слышала, как он это сказал. А мама согласилась! Да, мол, избалована…

Салли кипела от гнева.

А главное, ни у кого нет на нее времени, кроме тети Мейбл. Тетя приходит, занимается уборкой, бегает в магазин. А по субботам берет Салли за руку, другой толкает коляску, и они идут на прогулку – маме надо отдохнуть.

Лето тридцать шестого выдалось сказочно теплым и зеленым. Девочка в коляске мирно спала, а Салли рассказывала Мейбл про школу, как проходят уроки, про подружек. На физкультуре ее очень хвалили – и она старалась как могла. Салли всегда хотела победить. Бег, сам процесс бега никаких трудностей для нее не составлял. Огонь нетерпения в ее душе легко и полноценно преобразовывался в кинетическую энергию и гнал вперед, к финишу. Медлительные и неуклюжие одноклассницы отставали одна за другой. Тяжелое дыхание, раскрасневшиеся потные лица, напряженно суженные, страдающие глаза. Салли же была как стрела, выпущенная из лука. Как молния, как богиня победы пролетала она финишную черту – и ее переполняло чувство гордости и превосходства. Учитель гимнастики выставлял ее на соревнования. Ей было неважно, что за соревнования, бег на шестьдесят ярдов или эстафета, – важно победить. Салли жаждала только победы. Победа – лучшая награда, награда из наград.

На прогулках с тетей Мейбл они развлекались тем, что ставили отметки домам. Цвет, размер, розы в саду, сорняки на газоне – разработали целую систему оценок. Шли усадьбы. И вот, наконец, Айви-Хаус – кульминация прогулки, магический, окруженный мифами дом великой балерины Анны Павловой. У Мейбл и Салли этот дом всегда получал самую высшую оценку.

На стенах, окружающих Голдерс-Парк, кто-то намалевал черные надписи. И не только на стенах – на сарайчиках, скамейках, на заборе. Огромные буквы похожи на орущих людей, подумала Салли. Ей захотелось присесть на корточки и закрыть голову руками. Посмотрела на тетю Мейбл – неужели она не слышит злобный рев? Нет. Похоже, нет – так же весела и беззаботна, как всегда. Мейбл очень нравится катать коляску по посыпанным песком дорожкам парка. Или присесть на скамейку и кормить Ивонн из бутылочки. Салли хотелось поскорее уйти. Но она молчала. Ей было страшно, казалось, за подстриженными кустами мелькают опасные тени, кто-то там прячется. Буквы уставились, как глаза со старинных портретов, – куда бы ни отошел, всегда смотрят на тебя. Салли понимала, что эти черные слова обращены к ней и ни к кому другому. Она – цель. Не просто цель – мишень. А тетя Мэйбл – нет. Она из другой породы. Салли уже успела понять простую истину: кому-то бояться нечего, а другим – есть чего. Потому что эти другие – дичь, предмет охоты. Как в школе. Какао – называли Салли другие девочки. Ее фамилия из Коэнка превратилась в Какао. Салли ненавидела эту кличку, ненавидела этих девчонок. Ненавидела и страстно хотела быть в их компании, играть с ними. Но и игры она ненавидела, потому что ее не принимали. А больше всего ненавидела золотисто-оливковый оттенок своей кожи, темный пушок на руках – остальные были беленькие и чистенькие. Ненавидела свои прямые темные волосы – у остальных завивались локоны, как у принцесс. И все, что она ненавидела, унаследовано от отца: имя, цвет кожи, цвет волос, обособленность, если не сказать отторжение, – всё. Каждое утро шла в школу со страхом – что скажут девчонки, не станут ли опять смеяться. Малышка мисс Какао, ты же черномазенькая.

В парке Салли читает надписи на стенах, на досках сарая и скамейках, и сердце колотится так, будто в груди поселился дятел. Она дочь Видаля Коэнки, а это проклятие, эти уродливые буквы визжат, воют, они различают ее в массе прохожих и шипят: никуда не денешься. ЖИД – написано на каменном заборчике. Вопль со стены сарая, где садовники хранят свои мотыги и грабли: GO HOME! DOWN WITH![22] – на спинке скамеек. И везде, крупно и уродливо: THE JEW.

1936 год. Год триумфа лидера британских фашистов Освальда Мосли. Число его сторонников растет с каждым днем. Молодые парни бреют виски, оставляют только тщательно зачесанные назад длинные волосы на темени. Прическа, символизирующая непоколебимую целеустремленность. Никаких сомнений, никакой амбивалентности – ни под каким видом. Весь их облик подчеркивает: никаких сомнений и никакой амбивалентности. Но и люди с традиционными прическами, те, кто до поры до времени складывал радикальные помыслы в конторские портфели, охотно принимают участие в фашистских манифестациях, демонстрируют поддержку – умеренные, чистоплотные, с мозгами, не тронутыми коммунистической отравой, одобрительно кивающие на каждое слово Мосли.

Мосли поначалу вовсе не интересовался еврейским вопросом – наоборот, относился к антисемитской одержимости лидера немецких фашистов Адольфа Гитлера с презрением. Он вообще считал Гитлера примитивным и вульгарным. Но потом сменил позицию. Никто не стал бы отрицать: примитивный и вульгарный Гитлер делает гигантские успехи, народ его поддерживает. Хотя Мосли прекрасно понимал, что популярность Гитлера, как и многих успешных лидеров этого типа, зависит именно от его примитивности и вульгарности, от умения играть на самых подлых струнках народной души. Да, понимал и даже осуждал; беда только в том, что он и сам страстно желал того же. Никто не станет отрицать: Гитлер за очень короткий отрезок времени приобрел огромную власть, о которой Мосли мог только мечтать. Возможность запрещать оппозиционные движения, объявляя их агентами международного заговора коммунистов и евреев, определять, что можно высказывать, а чьи глотки лучше бы заткнуть. Власть над белыми и власть над черными, ни под каким видом не смешивая тех и других, власть, исключающая серые зоны, власть, исключающая расовую и религиозную неразбериху. И такая власть достижима. Мосли и его приверженцы уверены, что она в недалеком будущем сама падет им в руки, надо только дождаться очередных выборов – и все будет, как в Германии. Ну, может, не на этих выборах, но на следующих – точно. И, как это ни претило Мосли, Гитлер нашел формулу успеха: объединил немецкое общество против евреев. Сам Мосли иногда в кругу приближенных усмехался: Какое там общество? Плебс… Но именно еврейский вопрос превратил немцев в пластилин, из которого можно лепить что угодно.

И после недолгих раздумий Мосли сменил курс. Он ввел в политику новые элементы: уличные собрания, где обсуждались местные проблемы – это раз. И ненависть к евреям – это два. Гитлер доказал: ничто так не объединяет массы, как ненависть, надо только ткнуть пальцем в тех, кого полагается ненавидеть.

В октябре 1934 года Мосли произносит речь в Альберт-Холле, где впервые атакует жидо-финансы и жидо-коммунизм. И желанный эффект достигнут! Чем больше антисемитизма на фашистских собраниях, тем больше случаев насилия. Чем больше насилия, тем больше и больше людей вовлекаются в политические бои – поначалу словесные, но все чаще кулачные. И чем больше вовлекаются, тем больше у Мосли сторонников. Через два года фашистов можно было видеть в Лондоне на каждом углу.

Осенью 1936 года Салли исполнилось семь. Как всегда, они с тетей и пятимесячной сестренкой гуляли в Хендоне и Голдерс-Парк, и она впервые увидела парней в черных куртках военного образца, с их одинаковыми прическами, – они шли строем, в ногу, печатали шаг, по трое в ряду и выкрикивали лозунги. Потом она видела их каждое воскресенье, ровно в три часа. И как-то раз, когда пришли всей семьей, разобрала, что именно эти парни скандируют.

We gotta get rid of the Jids! Roll on the pogrom! We want Jewish blood[23].

Салли заметила, как по лицу матери пробежала тень, как отец опустил глаза и, кажется, даже перестал дышать, словно притворился неживым. При появлении чернорубашечников он внезапно поменял направление, и они двинулись в другую сторону. Недвусмысленный испуг отца напугал и ее, а главное, она почувствовала себя униженной. Салли было семь, и она все прекрасно понимала. Горькие школьные уроки не прошли даром. Фашисты вынудили и ее умерить телодвижения и искать обход. Она уже научилась делать вид, что ее не касается враждебность одноклассниц, но и спокойствие было ложью: за ним скрывался страх. Она вполне сознавала, что именно ей, семилетней Салли, от этих людей ничего хорошего ждать не приходится – несмотря на то что она всю жизнь провела в семье Блисс и ходила в лютеранскую церковь по воскресеньям. Слово жид напоминало удар ножа исподтишка, в спину. Оно было направлено не против кого-то, а против нее, Салли, – и сомнений у нее не было: во всем виноват отец.

В те долгие дни, что Рита оставалась дома, она заходила в комнаты дочерей, открывала ящики комодов, шкафчики, листала дневники и обшаривала карманы одежды. Теперь комната Салли опустела – что ж, как есть, так есть. В доме спокойнее, хотя и заметно более одиноко.

Уехала в Швецию преподавать английский. С чего ей взбрела в голову такая идея? Может, и правда влюбилась в какого-нибудь шведа и он уговорил ее уехать с ним на север? Неизвестно… Зато она очень хорошо представляла Салли в засыпанной снегом заполярной деревушке, танцующей… как она это называла? Енка?

Рита никогда не понимала дочь.

Во время войны четырнадцатилетняя Салли уже покуривала, потихоньку пользовалась материнской помадой, а по ночам ускользала из дома танцевать с солдатами. Рита обнаружила это не сразу: Салли притворялась, что идет спать, даже зевала, прикрывая рот рукой, – а потом быстренько красила губы, вылезала в окно и бежала на ближайшую танцплощадку. Возвращалась под утро и промокала губы о шторы с орнаментом из маленьких красных парусников. Видимо, посчитала, что никто не станет считать красные яхты. Одной больше, одной меньше – не заметят.

Когда-то они принадлежали друг другу, Рита и Салли, связь между ними была прочной и неразрывной. А сейчас на душе у Риты так же пусто, как в кажущейся нежилой комнате Салли. Я – новобрачная, сказала она вслух и тут же добавила: и идиотка. Потому что только идиоты разговаривают сами с собой. А раз идиотка, то вот, пожалуйста, с выдохом:

– У меня никого нет…

Даже от малейшего колебания в воздухе начинают плясать мерцающие в свете декабрьского солнца пылинки, поднимаются и опускаются, каждая из них жадно поглощает полюбившийся ей обертон. Голос звучит пусто и глухо, звуки умирают, едва дождавшись произнесения.

Надо вытереть пыль.

И тут же поняла: она не хочет вытирать пыль. Ничего не хочет. Ей все равно. И от этого понимания стало совсем одиноко.

Рита присела на кровать Салли и закурила. Надо вытереть пыль, надо пришить пуговицу к блузке Ивонн, вымыть пол в ванной… Не хочется делать ни то, ни другое, ни третье. Голова тяжелая. От груза пережитого, сделала Рита попытку самоиронии, но даже не улыбнулась дурацкой формуле. Потому что так и есть – от груза пережитого. От груза дней, месяцев и лет. Они – каждый из них, каждый день, каждый месяц, каждый год – постоянно напоминают о себе. Требуют, чтобы я оценила их или переоценила, пережила заново. Их хочется сохранить, потому что они и составляют мою жизнь, но еще больше хочется забыть поскорее. Забыть, потому что воспоминания рождают странные и неопределенные чувства, наполняют душу тревогой и мраком. И теперь она уже понимает: безнадежно. Никуда от них не деться.

Прочистить слив в кухне? Поменять сгоревшую розетку? Вытереть пыль в столовой? Привычные дела, неделя за неделей. Но сегодня… сегодня не хочется. Ничего не хочется. Странное чувство: будто она всю жизнь падает в колодец, безуспешно цепляется за скользкие от водорослей стены, летит вниз, к мраку и пронизывающей сырости. Можно кричать сколько захочешь – свет сюда не проникнет. Да, за какие-то дни жизни можно зацепиться, попробовать забыть другие. Но забыть все, избавиться от воспоминаний не удастся никогда.

Рита мечтала забыть не только вчерашний день, день так называемой свадьбы. Было и другое. Всего несколько лет назад, в самый разгар войны, их совместная жизнь закончилась. По крайней мере, ей тогда казалось именно так: закончилась. Тысяча девятьсот сорок второй. Annus horribilis[24]. Внезапно поняла: больше она не выдержит. Жить с постоянной ложью, с позорной тайной, с молчанием, которое постепенно заполнило их жизнь, – ну, тут-то приложили усилия оба. И она, и Видаль. Молчание стало членом семьи. Чувство одиночества копилось годами, и в один прекрасный день плотину прорвало. День, разделивший их жизнь на до и после. Прошло уже семь лет, но Рита помнит каждую мелочь, каждую нотку разговора, который она бы охотнее всего забыла. Мысли кружат, как стервятники над падалью. И она виновата, и Видаль, и Салли… Девочка вообще не из тех, кто легко забывает несправедливость. Салли тогда постоянно казалось, что ее хотят унизить, в каждом слове она видела оскорбление и покушение на ее достоинство. Ее раны обладали удивительным свойством никогда не заживать. Вулкан извергается на каждого, кто когда-то или как-то ее задел. А то, что произошло в тот день в сорок втором, кажется теперь источником, праматерью всех последующих нелепостей. Салли обозначила событие одним словом: непростительно. С тех пор Рита так и живет – не прощенной. Рита считает, что это несправедливо, но молчит. Салли тоже молчит, и Видаль молчит – так и будет продолжаться. Если не можешь найти нужные слова, молчи.

Но Салли же так не считает! Она плевать хотела, что жена должна поддерживать мужа, – а ведь Рита всего-навсего исполнила свой долг. Что она знает, Салли… и вообще, известно ли ей слово “долг”? Салли, которая никогда не слушает, что ей говорят другие, поступает, как считает нужным, – одним словом, своевольничает. Неуправляемая Салли. Для нее же хуже – она, как соломинка, возомнившая себя деревом, не хочет гнуться – как бы не сломалась. Так было тогда, когда ей было тринадцать, и с тех пор мало что изменилось. Салли остается прежней.

В школе Салли изнывала от тоски. Ненавидела тесный класс в женской Уэссекс-Гарденс, где ее фамилию изуродовали и превратили в Какао, где одноклассницы гордились постепенно проявляющимися женскими округлостями и смеялись над ее худобой, не забывая отметить темный южный пушок над верхней губой. Мисс Какао… поздравляю с усиками. Очень идут… Только и мечтала вырваться за пределы безобразной, ржавой решетки школьных сплетен и пересудов, где чувствовала себя выставленной напоказ. Она не могла защитить себя от критических взглядов и насмешек, но была готова в любой момент ринуться в драку с обидчицами.

Рядом была еще одна школа, мужская. Салли каждый день проходила мимо, хотя никто не мешал пойти другой дорогой, покороче. Выбирала самых красивых мальчиков в стайках учеников на переменах и старалась привлечь их внимание. Притворялась увлеченной беседой со случайной попутчицей, бегала, прыгала, преувеличенно громко смеялась, встряхивала головой – пусть все видят, как красиво развеваются волосы, поблескивая на скупом британском солнце. Но как только подмечала, что кто-то из мальчиков на нее смотрит, тут же отворачивалась – подумаешь!

Каждый год мужская школа устраивала бал, и каждый год рассылались приглашения девочкам из Уэссекс-Гарденс. Многим, но не всем. Некоторых выбирали, других нет. Девочки, получившие напечатанные пригласительные открытки, пускали их по кругу. Тем, кого не пригласили, тоже позволяли разглядывать эти плотные карточки (“а руки ты мыла?”). Салли казалось, что получить такое приглашение – будто тебе вручили ключ от рая. Врата в иной, неизвестный мир – мир, где угощают тортами, где играет настоящий, живой оркестр. Сверкающий атласными шелками и радостными улыбками мир.

Но Салли не пригласили ни разу. Она мучительно пыталась понять – почему? Откуда им там, в мужской школе, знать, кто из девочек заслуживает короны принцессы, а кому следует присвоить второй сорт и забраковать? Кто определяет и на каких основаниях? Кому принадлежит решающее слово? Салли очень хотелось пойти на этот бал. Если бы ей предложили выбирать: с одной стороны – ее несомненные успехи в спорте, восторги тренера, матери и тетки, радость победы, а с другой – этот бал в мужской школе, она бы выбрала бал. Ни секунды бы не сомневалась.

Но, оказывается, чудеса случаются. Иной раз на сухом посохе безнадежного ожидания расцветают нежные бутоны счастья. Вечером Салли вернулась из школы и увидела на кухонном столе письмо. Мать аккуратно приставила его к солонке – и сливочно-белый конверт мгновенно превратился в центральный пункт не только кухни, но и вселенной.

Салли получила приглашение на бал.

Должна ли я была что-то предчувствовать? – спрашивала себя Рита потом. Но кто же мог догадаться? Конечно, она очень радовалась за Салли. Наконец-то! Начали обсуждать платье, украшения, что делать с волосами, стоит ли завиваться или оставить все как есть – у тебя же замечательные волосы. Может, немного румян? А губы? Даже планы и подготовка – огромная радость. Салли была буквально наэлектризована, от нее чуть искры не сыпались. Завтра же возьмет приглашение в школу, пусть полюбуются!

Мне пятьдесят лет и два месяца. Сколько же это дней?

И посчитала в уме: восемнадцать тысяч триста шесть, не больше и не меньше. Цифры точные, отражают ее жизнь. Сухо и беспристрастно, без чувств и нюансов. Почти двадцать тысяч дней… и как понять, какой из них может стать переломным?

И вот она сидит за тем же столом, а на столе – та же солонка. И кухня та же, и бледно-желтые стены, которые ей когда-то так нравились, и пол, и плита, и шкаф, и буфет – все то же. Как же может так получиться, что один-единственный вечер изменяет цвет будущего? Кто может объяснить?

Тринадцатилетняя Салли схватила конверт и отнесла наверх, в свою комнату, чтобы, как только проснется, сразу его увидеть. Тут же спустилась опять, размахивая приглашением, потом хлопнула себя по лбу и вновь взлетела по лестнице, искать кулон в виде золотого сердечка. Опять сбежала вниз, взлохматила голову младшей сестренке, на которую обычно не обращала внимания, убежала к себе и стихла.

Рита и сейчас помнит внезапно наступившее молчание. Сначала она удовлетворенно кивнула – должно быть, Салли решила почитать или сделать уроки. Очень хорошо. Завтра урок музыки, надо позаниматься на пианино. Но тишину внезапно нарушили странные звуки и глухие удары.

Рита пошла наверх посмотреть, что происходит.

Ее дочь рыдала.

Что случилось? Салли ничего не могла объяснить – ее душили слезы. Постепенно выяснилось: она читала приглашение, много раз, и каждый раз чуть не подпрыгивала от радости, но потом что-то показалось Салли подозрительным. Что-то не так. Сначала не могла понять, что именно, – какое-то отклонение, мелочь, какая-то странная деталь. Прекратила смеяться, стала всматриваться и поняла: почерк. Странный блеск букв. Поднесла поближе к лампе, повернула под углом и поняла: текст приглашения не настоящий. Буквы не напечатаны типографским способом, как всегда на этих приглашениях из мужской школы, а написаны от руки. Очень красиво, прекрасно сформулировано, почти неотличимо – но от руки. То есть фальшивка. Кто-то – и она даже догадывалась кто – хотел, чтобы она, раздуваясь от гордости, пришла с этим приглашением в школу, и эта гадина раскрыла бы обман. И она стала бы посмешищем. Или еще хуже: нарядилась в выходное платье, нарумянила щеки, явилась на бал – и получила от ворот поворот. Все будут проходить мимо, а она останется стоять у дверей, оплеванная и осмеянная.

Салли рыдала безутешно. Швыряла книги на пол, билась головой об стену и выкрикивала что-то невнятное.

Прошло много лет, но Рита помнит: ярость Салли передалась и ей. У нее тоже навернулись слезы на глаза. Прикуривала одну сигарету от другой, потрясенная и возмущенная изощренной подлостью одноклассниц дочери. И ее дочь должна и дальше учиться в этой школе, смотреть в глаза этим мерзавкам… Сошлись на том, что обидчицы должны быть наказаны.

Салли, нарыдавшись, выпила стакан теплого молока и лежала у себя в комнате. Рита до прихода Видаля топталась в кухне, не находя себе места от оскорбления и жалости к дочери.

Явился Видаль, и Рита, не дав ему снять пальто, рассказала всю историю. Довольно бессвязно, но он понял. Школа обязана отреагировать, ректор должен принять меры. Салли знает, кто стоит за этой гадостью.

– Салли! – крикнула Рита. – Принеси приглашение!

Салли спустилась вниз. Отец долго сидел, изучал письмо, Салли назвала фамилию зачинщицы. Опять заплакала, и Рита достала очередную сигарету. Надо написать письмо ректору, повторяла она каждую минуту, надо написать в школьный совет. И опять, с нажимом: надо написать письмо ректору. Не горюй, Салли, папа напишет письмо ректору, они будут наказаны. За такие вещи надо из школы выгонять. Они у нас увидят…

– Пусть попросят прощения, – вставила Салли.

– И попросят прощения.

– Перед всеми!

– Перед всей школой.

– Никаких писем я писать не буду, – твердо сказал Видаль.

Рита и Салли уставились на него – обеим показалось, что они ослышались, настолько непостижимым было сказанное. Рита даже перестала курить, пепел на сигарете рос с каждой секундой, вот-вот упадет.

– Но…

– Евреи так не поступают, – прервал ее Видаль. – Скандалить не в наших традициях. Если хочешь решить проблему, не создавай новую.

Встал и пошел на второй этаж в ванную, бросив через плечо:

– Приготовь мне ножную ванну.

Рита пошла за ним, достала таз и лавандовую соль. Хотела было вновь описать событие: возможно, Видаль не понял, какая злая и преступная воля стоит за этим розыгрышем, если его можно так назвать. Но он все понял. Поднял руку и повторил:

– Никаких писем.

Рита спустилась вниз. Салли смотрела на нее широко открытыми глазами.

– Ты слышала, что сказал отец.

Салли зависла в свободном полете… нет, провалилась в открывшуюся в полу бездонную яму. Не просто несправедливо – непостижимо. Каких-то несколько секунд назад мать была на ее стороне, плакала и возмущалась. Весь день они были вместе, равно униженные, оскорбленные и решительные, равно готовые отомстить. И что? Одна-единственная фраза, брошенная Видалем, – и мать от нее тут же отвернулась! От Салли потребовалось огромное усилие даже просто понять, что произошло. Сначала жестокая шутка одноклассниц, а теперь и мать ее предала. Объединилась с Видалем. А самое главное вот что: он, ее отец, не собирается даже пальцем шевельнуть, чтобы ее защитить, и все потому, все потому, что он тоже… из этих… Тройное предательство.

За молчаливым ужином Салли сделала еще одну попытку, обратилась прямо к отцу. Но Видаль был непоколебим.

– Травинка гнется под ветром, но не ломается, – вот что он сказал.

В этот вечер с Салли произошло нечто такое, что она даже усилием воли не сможет забыть и вряд ли сможет объяснить.

Евреи так не поступают.

Эти слова будут преследовать ее всю жизнь, навсегда связанные именно с тем днем. Она отказывалась согласиться. Это ее не касается. Она записала слова на бумажке и разорвала в клочки. Меня это не касается.

У нее нет ничего общего ни с отцом, ни с матерью. Она, разумеется, продолжала жить в доме – но жила своими буднями. Страстно желала другой жизни, другого дома, других родителей, внутренне протестовала против изоляции, против предательства – но продолжала жить. Ей же было всего тринадцать лет! Пакость, которую попытались подстроить ей одноклассницы, она, как ни странно, понимала. Мало того – не была уверена: а если бы травили не ее, а кого-то другого? Не приняла бы и она участия в травле? Но предательство родителей Салли не могла ни забыть, ни простить. Сидели и как ни в чем не бывало ели рыбу с зеленой фасолью, а она страдала у них на глазах. И все из-за одного-единственного слова: еврей. Слово, которое выкрикивали парни в черном с ненавистью и угрозой… само слово обжигало, как тавро. Все резкие слова, произнесенные в тот вечер в кухне, все демоны и ведьмы разлетелись по своим убежищам, но слово осталось. И осталось упрямое нежелание Салли признать его существование.

С того дня оно преследовало ее неотступно, хоть она и старалась его забыть. Оно зудело, причиняло боль, обозначало сразу два понятия: беззащитность и предательство. Синоним отверженности. Это, естественно, было не ее слово, его произнес Видаль, чему тут удивляться, он и сам был этим словом. Но раз Видаль, значит, и она… Ну нет. Она никогда не будет гнущейся на ветру травинкой. Никогда не признается, что это слово и она имеют что-то общее.

Никогда.

Теперь Салли смотрела на мать и отца с холодным, смешанным с презрением пониманием. Между родителями и девочкой с каждым годом рос ледник, и всем было понятно: растаять ему не суждено.

Через несколько месяцев наступил кризис: Рита решила уйти. Уйти и поселиться с Мейбл, как раньше. Вернуть фамилию Блисс и найти работу. Посмотрела на сбегающую по лестнице хмурую Салли и внезапно сказала:

– Если я уйду, ты уйдешь со мной или?..

И Салли, несмотря на все, что произошло, не думала ни секунды. Даже доли секунды не думала, не удивилась, ответила сразу:

– Уйду с тобой.

Наконец-то семья вернется на исходную позицию: Салли, Мейбл и Рита! И Ивонн, конечно. Никаких мужчин. Все будет как раньше, славный любовный треугольник: две сестры и дитя. Нет, теперь уже квадрат – детей стало двое. Все равно неплохо. Как в первые годы. Счастливые первые годы.

Но дальше дело не пошло. Рита осталась. Что ей делать в городе? Кто возьмет ее на работу? А как Ивонн? Дочь матери-одиночки – не лучшая судьба в обескровленной войной стране. И где брать деньги?

Better the devil you know than the devil you don’t[25].

Уже начинает смеркаться. Заканчивается короткий бессловесный декабрьский день. Рита присела за кухонный стол и достала тетрадку в мягкой обложке – книга расходов. Фунты, шиллинги и пенсы. Каждый день, каждую неделю, год за годом.

Так она и не ушла. Ни разу не оставляла дом и притворное замужество. И молчание, оно поселилось в тот день и с годами только росло. Молчание с кислой усмешкой наблюдало, как они, Рита и ее муж, расправляют постель на ночь, как раздеваются и ложатся, как он протягивает к ней руку, как она напрягается и застывает. Молчание даже в постели устраивается между ними, расталкивает локтями и поглядывает то на того, то на другого – молчание разочарования, обиды, обвиняющее и карающее молчание.

И что сегодня куплено? Помидоры, рыба, сидр, мелочи… сливы и шоколадный порошок – Ивонн пьет с ним молоко на ночь. В эту неделю ушло на один фунт, двенадцать шиллингов и девять пенсов больше, чем она рассчитывала. Досадливо поморщилась. Опять поднялось раздражение – и что? Он опять будет упрекать ее за расточительность? Не умеет вести хозяйство? Плохая жена?

Делаю что могу, огрызнется она, мяса уже несколько недель не покупаю. Но знает заранее: ссора все равно набросит на них свою черную липкую сеть и они будут барахтаться в ней, скучно и безнадежно. В который раз она узна́ет, что муж не сделан из денег, что он работает ради нее не покладая рук, день и ночь.

Она толкнет к нему эту тетрадку по скользкой столешнице – смотри сам. Могу отчитаться за каждый пенни. Он опять начнет сравнивать ее со своей матерью, а она будет удивляться, почему он давным-давно не бросил их с Салли и не ушел окончательно к своей дорогой мамочке.

И на этом арсенал беседы исчерпан. Опять молчание.

Рита так живо представляет эту вечернюю перепалку, что начинает злиться заранее. Главный лейтмотив злости: оставь же меня в покое, в конце-то концов… Посмотрела на аккуратные колонки цифр, поставила дату – 1 декабря 1949 года, а внизу написала:

Конец Недели Заветного Счастья.

Сделала из этих слов аббревиатуру КНЗС – и написала жирно, как приказ, с тремя восклицательными знаками:

Не думать!!! Р. К.

Когда-то они встретились на танцах в Хаммерсмит-Пале, двое с неправильными именами: Рида и Виталь. Двадцать один год прошел с тех пор. А теперь Рита в полном одиночестве переходит из комнаты в комнату, осматривает свое царство – тут надо вытереть пыль, там пора вымыть окна, снять влажной тряпкой кошачью шерсть с дивана. По лестнице с красной ковровой дорожкой (тоже надо бы почистить) поднимается в комнату Салли. Отсутствие дочери ощущается как присутствие. Как будто Салли оставила вмятину на их жизни, как оставляют вмятину на старом диване. Никого нет, а вмятина – вот она. Дочь все равно живет с ними, хоть и уехала.

Открыла платяной шкаф, поснимала плечики с платьями, жакетами и курточками Салли, посмотрела и повесила на место. По привычке пошарила по карманам. Какие-то бумажки, автобусный билет, в швах, как всегда, скопился неизбежный серый пушок. Аккуратно сложенное нижнее белье и чулки на полках, уютный запах нафталина. Коробка из-под обуви с фотографиями. Она совершенно про нее забыла! Присела на край кровати и вдруг заволновалась, будто получила таинственный и неожиданный подарок. Сняла крышку – снимки за несколько лет. Посчитала – ровно двадцать пять. Салли после танца, все еще в объятиях какого-то парня, Салли танцует, здесь Салли восемнадцать, а вот здесь девятнадцать, двадцать… разные прически, разные платья, но всегда смеющаяся. Или с особой, немного нервной улыбкой, которую почему-то всегда вызывает магниевая вспышка. Блестящие глаза, румяные щеки, счастливое лицо.

Салли с ума сходила от танцев. У нее было несколько излюбленных клубов, но она предпочитала те, куда пускали и иммигрантов. Там ей было веселее, там ее постоянно приглашали, никто не чурался ее оливковой кожи и черных волос, там за ней ухаживали и провожали домой. Рита мало что знала про интимную жизнь дочери, но нетрудно догадаться. Ну что скажешь – принцесса… Как будто смотришь фотографии из жизни какой-нибудь гламурной кинозвезды – какое все это имеет отношение к Рите, к будням, к бесконечным вопросам, которые ставит жизнь и требует немедленного ответа? Салли – чужой человек, живет чужой, неизвестной ей жизнью. Когда же, когда они так отдалились друг от друга? Рита раз за разом всматривалась в потное от танцев, счастливое лицо этой молодой женщины, ее дочери. Ей не нравится опасная близость тел Салли и ее кавалеров, даже думать про нее не хочется.

Мужчины…

Рита сняла очки. Подносила фотографии чуть не к самому носу и разглядывала по нескольку минут: а вдруг что-то осталось незамеченным, вдруг выпуклые линзы очков обладают свойством скрывать малоинтересные для них детали? Красивые маслянистые блики на перманенте… Салли всегда смотрит прямо в объектив, а мужчины, те, кто держит ее в объятиях, уставились на нее так, будто им достался экзотический трофей, будто не верят своим глазам – надо же, какая птица оказалась в моих руках…

Сложила фотографии в коробку, надела очки и спустилась в прихожую. Там, в шкафу, лежало наследство ее матери – ящик со швейными принадлежностями. Нашла ножницы, опять поднялась наверх и аккуратно, по контуру, вырезала всех партнеров Салли по танцам. Один за другим падали они на пол, покачиваясь в воздухе, как парашютисты. Наконец работа закончена, Салли осталась в гордом одиночестве на всех фотографиях, если не считать чьего-то белого носа на щеке или оставшейся руки на талии. Рита, довольная собой, сложила все снимки в коробку и поставила назад в шкаф. Аккуратно собрала с пола плоские мужские фигурки, спустилась вниз, положила ножницы на место, вышла во двор и выкинула всех мужчин в мусор.

Почему ей так важно было взять не первые попавшиеся ножницы, а именно ножницы матери? Вряд ли она смогла бы ответить на этот вопрос.

Вернулась в дом, и первое, на что упал взгляд, – конверт с имитирующей каллиграфический почерк надписью: Мистер и Миссис Коэнка. Впервые за два дня открыла. Да, их супружеские отношения удостоверены в районе Вуд-Грин, Миддлсекс, Лондон. Брак зарегистрирован 30 ноября 1949 года в конторе Энгфильд, в присутствии двух свидетелей. Жених – холостяк Виталь Коэнка (59 лет), невеста – Рида Блисс (50 лет). Фигурная сургучная клякса символизирует незыблемость союза.

Имена, как всегда, написаны неправильно.

Я РОДИЛАСЬ 29 апреля 1965 года, и с моим рождением объединились две линии людей, в чьем генофонде заложены все болевые и взрывоопасные точки человечества.

Мой отец узнал о своем происхождении случайно, когда играл во дворе своего дома. Какой-то чужой дядька назвал его büdös zsidó, вонючий жиденок. Ему было тогда пять лет, и жил он в Будапеште, в Венгрии. Если кому-то интересно, вот адрес: Эндреш Дьордь тер, дом семь. Шел 1941 год.

Через полтора года его отец и бабушка сгорят в печах Холокоста. А мальчик, которому суждено было стать моим отцом, и его мать переживут войну. Хотя война – не то слово. Правильней было бы сказать вот так: они, Дьордь и Лилли, пережили бесчисленные попытки их убить. Они пережили концлагерь, Будапештское гетто, голод и дизентерию. Его, восьмилетнего мальчика, должны были посадить на поезд в Польшу, но матери удалось его спасти. Как это произошло? Если есть на земле непонятные события, то это – самое непонятное из всех непонятных.

Отец никогда не сажал меня на колени, не говорил: ты должна про это знать. У него не было времени оглядываться на прошлое, ему хотелось строить будущее, а не вспоминать прошлое. Хотелось отблагодарить, а не требовать компенсации. Он прибыл в Швецию в 1956 году как беженец, выучился на врача и всю жизнь работал в государственной больнице. Невозможно найти слова, чтобы описать пережитое моим отцом. Что-то я знаю, но такое чувство, что не знаю ничего.

А моя мать? Как описать ее отчаяние и беззащитность при виде этих молодчиков в черных куртках? Как описать пыльную июльскую зелень, белые полевые цветочки на газонах в Голдерс-Хилл-Парк – и граффити, корявые черные надписи полуметровыми буквами? На стенах, на лавках, на сарайчике, где садовники хранят свой нехитрый инвентарь? Как обожгли эти слова девочку с испанской фамилией, которая вышла погулять со своей тетей? Айда на погром. Как понять и почувствовать охвативший ее страх, который то усиливался, то ослабевал, но никогда не уходил?

Много лет спустя они встретились в комнате ожидания в британском консульстве в Гётеборге, мой отец и моя мать. Встретились и полюбили друг друга, хотя никогда раньше не встречались. На свадебной фотографии у них такой счастливый вид, что у меня до сих пор закипают слезы.

Что у них общего? Что нельзя прочитать на этом снимке?

А вот что: опыт страха, ощущение непреходящей угрозы, различный опыт преодоления, объединяющее чувство отторжения. И это чувство, чувство отторжения, в нефильтрованном виде просочилось в сознание их единственного ребенка. В мое сознание.

Салли и К

Стокгольм, 24 марта 1976 года

Древесные стволы, пожелтевшая хвоя под ногами, колючие еловые лапы – и никого. Почему-то очень страшно уколоться. В траве мелькают блестящие глазки черники, а кот исчез. Лес расступился, обозначил тропинку – что делать? Надо идти по тропинке, кота же нигде не видно. Воздух уплотнился, стал темнее, кроны деревьев нависли, как тучи, голоса отдаются невнятным, как далекая гроза, эхом и тут же умирают. Это, наверное, не сосны, а настоящие тучи. А кот? Он же только что был здесь… черная спинка, белый животик, своевольный кот с умопомрачительно шершавым языком. Сбежал куда-то по этой тропинке под сизыми еловыми тучами.

Голоса все ближе, теперь их два, сливаются – как дальние раскаты грома, только зарниц не хватает. Все, до чего ни дотронешься, кажется холодным – хвоя, мох, ветки. Даже черника. Пауки над головой перебегают с дерева на дерево. Надо повыше поднимать ноги – а вдруг им придет в голову бегать по ногам? Странная тропинка – идет дугой, как линии на пальце. Тучи над головой заколебались, одна опять ворчит, а другая молча растет, наливается свинцом, разрывается раскатом – и опять приходит тишина. Можно идти дальше – надо же найти кота…

…но вот же она, туча! Падает в ее постель, лежит рядом и дышит. А откуда грохот? Открывается дверь, вползает вторая туча, молит о прощении, а туча в постели вздрагивает, выкрикивает обвинения и проклятия… Комната заполняется дождливым туманом, и она, с перепачканными черникой руками… что делать?!

Кто-то осторожно ее поднимает, дождь тут же прекращается. Тучи продолжают время от времени рокотать, но уже на расстоянии. Ее несут в другую комнату – там совсем другая ночь. Сестра, старшая сестра, ложится рядом.

Прежде чем уснуть, К успевает заметить кота. Нашелся! Соорудил колыбель из собственного хвоста и спит на ковре.

Ее имя – Катрин, Catherine по-английски, но шведы не любят длинных слов и, вместо этого товарного поезда из букв, называют ее попросту К.

К сортирует слова. В голове два склада, один для Безопасных слов, другой, соответственно, для Опасных. (Вообще-то К ненавидит все, что обычно идет за словами “соответственно”, “следовательно” и так далее. Потому что и так знает. Ее загоняет в тоску все, что можно предсказать. Но при этом слово ergo[26] ей почему-то нравится.) Итак, два склада и еще сейф из пуленепробиваемого металла с надежным замком. Там хранится одно-единственное слово. Произнести его – как свалиться в бездонный мрак кастильской пропасти. Или, к примеру, прыгнуть в огонь. Опасно для жизни. Это не шутка. Даже думать о содержимом сейфа и то тревожно: кружится голова. Поэтому она старается вообще не думать про этот сейф, хотя знает о его существовании.

Сегодня воскресенье. Ей еще десять, но совсем скоро будет одиннадцать. Прошло три года с той ночи, когда непогода ворвалась в ее спальню, три года, как она гладила сбежавшего кота. Она всегда думала, что это ее кот, но ошиблась. Сестры вернулись к своему отцу в Гётеборг, и кот уехал с ними. К скучает по коту, неважно, что он был вредный: любил прятаться под кресло и ни с того ни с сего вцепляться в ногу. Даже когти выпускал, хотя если и царапался, то как бы в шутку. И по сестрам она скучает, она их так любит, что иногда даже щемит что-то в груди. Она хотела бы, чтобы сестры принадлежали ей, но ни кот, ни сестры ей не принадлежат.

К тому же обладать такими сестрами – дело непростое. Они все время проводят границу: это тебе можно, а это нельзя. Иной раз впускали в комнату, а в другой – запирали дверь, и никогда не знаешь, что у них на уме, какие правила действуют сегодня, а какие завтра. Иногда принимали в игру, но только при условии, что будешь водить пальцем по голой руке то у одной, то у другой, пока не начнут вздрагивать и зажмуриваться. И вообще они держались на расстоянии – у них все свое, хотя жили в одном доме. Трудно объяснить, но так и есть. Они только друг дружку и видели: то обнимаются, то дерутся, заняты собой, будто К вообще не существует. А может, они и правы. Нет, не то чтобы совсем не существует, иногда они ее замечали, но случайно, когда попадала в поле зрения. Ну и ладно – она и так знает, что нужна сестрам. Даже нужнее, чем они ей, пусть они сами того и не понимают. Они же жили все вместе, и К только и делала, что старалась защитить их от гнева матери и друг от друга. Вечно надо кого-то защищать, следить, чтобы все было справедливо. Если К сегодня поддержала темненькую сестру, в следующий раз приходила очередь светленькой. Но ссоры возникали то и дело, не всегда удавалось запомнить – кого же она защищала в прошлый раз? А еще ей нравилось лежать на коленях у сестер на заднем сиденье. Но и тут надо быть справедливой: той, которой в прошлый раз доставались ноги, на этот раз получала голову. Когда им по субботам вручали большой пакет “нонстоп”[27], надо разделить точно поровну. А красненькими линзочками, как оказалось, можно красить губы.

К ведет дневник. Записывает сны. Вот, к примеру: вышла на улицу в одном белье и проснулась, сгорая от стыда. Или вот: невероятное событие. Внезапно ночное небо вспыхивает бледным, льдистым светом. Кто-то с удивлением объяснил: ты видела во сне полярное сияние. Список любимых фильмов и театральных спектаклей. А на пустых страницах – все, о чем она мечтает. Тоска по отцу занимает целую библиотеку книг с неисписанными страницами. Об этом она никому не рассказывает. К тому же зачем записывать? Записывать надо то, о чем можно забыть.

В таунхаусе они жили все вместе – мама, папа, две сестры, К и кот. Есть особые места – скажем, под письменным столом. Или можно нырнуть в крипту между стеной и изогнутым диваном; впрочем, слово “крипта” пришло позднее, тогда она называла ее “уныркой”. Или под лестницей. Короче, везде, где может спрятаться только она, самый маленький член семьи. Но у любимой, у самой любимой унырки стен не было. Пространство создавалось только ею самой и тучкой, у которой было имя: папа. Папа играл на маленьком кабинетном рояле почти каждый день. Не просто играл, сначала готовился. К всегда успевала заметить приготовления – это сигнал: бросай все занятия и следуй за мной.

Сначала папа тщательно мыл руки, чтобы не дай бог не испачкать белые, с еле заметной, живой желтизной клавиши. И хотя на черных, приподнятых, грязи не видно, им тоже, наверное, приятно. Потом надевал кофту – из-за так и не разоблаченной прихоти циркуляции воздуха там, где стоял рояль, всегда прохладно. Долго усаживался, передвигал табурет то вперед, то назад, поднимал и опускал сиденье. К устраивалась на полу, рядом со сверкающими латунными педалями, и ждала. Слушала, как он нетерпеливо перелистывает ноты, будто раздражается – как это ноты не могут сами прочитать его мысли и открыться на нужном месте, без перелистывания.

Потом вглядывался в ноты и начинал играть. К иногда рассматривала старые нотные альбомы с замахрившимся обрезом. Черные непонятные загогулины на белой бумаге, замысловато изогнутый скрипичный ключ, маленькие флажки и дуги над черными, то густыми, то разбросанными точками. Надписи на непонятном языке. Тайные знаки, их понимают только немногие, и ее отец – один из них. Она сидела под роялем и пыталась понять, как под его руками бессмысленные значки превращаются в точные указания, какую клавишу нажать и какую отпустить, сразу или через какое-то время, как они превращаются в музыку. И она, К, тоже участвует в этом процессе. Звуки падают, как капли после дождя, свет в душе удерживается невидимыми колоннами… а над головой голубое небо с белыми, прекрасными, немыслимо сложной лепки облаками.

Имя этому небу – Бах.

И в один день все изменилось. Уехал папа, уехал рояль. Вроде бы шутка – как такое возможно? Одиночество, тишина, опустевшие комнаты: часть мебели вывезли. Раньше в кроватях квартировали два знакомых облака – папа и мама, а теперь исчезло не только одно из облаков, но и кровать. Конечно, смешно – К рассказывала Вивеке, девочке из дома напротив, и смеялась. И ее маме рассказывала – тоже со смехом. Сидела у них на кухне на полу, прислонившись к стене, – и смеялась. И Вивека была там, и ее мама – то у плиты, то у мойки, громыхала посудой, мыла, ставила в шкаф, доставала из шкафа. Когда К закончила свой веселый рассказ, мама Вивеки строго на нее поглядела выпученными глазами и сказала:

– Не над чем тут смеяться. Ничего смешного.

К уже знала, что глаза у нее такие из-за болезни под названием “струма”, хотя понятия не имела, что это такое – струма.

Если бы у К за спиной не было стены, она бы упала. Она и так упала – лицом вниз, только никто этого не заметил. До нее внезапно, как удар грома, дошло: мама Вивеки права. Смеяться не над чем. И больше уже не смеялась.

– Девять часов, пора вставать. – Мамин крик из кухни.

Но лучше бы еще немного полежать. Интересно, нашла ли мама записку на столе? I love you. Наверняка нашла. И написала, как обычно, на той же бумажке: I love you too.

К раскладывает такие любовные признания по всему дому. Видела в каком-то фильме, как шпионы оставляли друг другу записки под условленным камнем. Они, может быть, никогда друг друга не видели, но знали, что другой существует и он от него зависит, так же как тот, другой, знает, что зависит от этого.

К медленно поднимается с постели и набрасывает халатик. Вставать неохота, завтракать неохота – вообще ничего неохота. Она не любит воскресенья. В марте особенно. Мартовские воскресенья почему-то всегда бесконечно серые, будто договариваются между собой. Серость укутывает дома, улицы. Деревья стоят неподвижно, им тоже скучно. Все, на что она любит смотреть, выглядит бледно, безжизненно и некрасиво. К тому же воскресенья по какому-то неписаному закону – самые длинные дни. Скорость света, подчиняясь всеобщему занудству, сокращается раза в два, каждая минута утверждает свое право на вечную жизнь. К не любит месяц март, не любит религию, не любит скуку. Открывает шторы, и комната заполняется холодным бледным светом, мгновенно, как отравляющий газ, убивающим ласковый уют ночи.

Память. Линии раздела, тактовые черты времени. События уже произошли, что-то случилось, но понять, что именно, можно только потом. Как будто она опять проснулась раньше всех.

Это большое разочарование – проснуться раньше всех. Мир пуст, непонятно – существует ли он или уже нет. Никаких звуков, никакого движения. Никто не предложит чашку чая, поговорить не с кем. Четыре неподвижных тела рассованы по разным комнатам, никто не шевелится, глаза закрыты.

Берет плюшевого медвежонка и выходит в коридор. За окном палисадник, за палисадником улица, а на той стороне многоэтажный коричневый дом. К побаивается этого дома. Рассказывали, там одна девочка выколола мальчику глаз. Вилкой. И на улице тоже небезопасно: вдруг попадется навстречу какой-нибудь злодей с вилкой. Злоумышленник, как говорит папа.

К слегка приоткрывает дверь и заглядывает в спальню. Две кровати составлены вместе, получилась одна широченная (прыгать на ней запрещено). Ничего особенного… но именно этой картинке суждено стать главным детским воспоминанием, оно будет посещать ее годы и годы спустя. Их волосы вообще-то не черные, но кажутся черными на фоне белой подушки. Оба, и мама и папа, спят почему-то на животе. Он отвел правую руку, она – левую, и они держат друг друга, будто боятся, что другой убежит…

Это было три года назад. Но она будет возвращаться и возвращаться к этой немой сцене, мысленно изучать ее, стараться понять… Так потерпевший кораблекрушение обследует остров, на который его выбросила буря. Она вспоминает эту сцену, потом память об этой сцене, потом память о памяти. Видит себя со стороны: ребенок заглядывает в дверь спальни, там спят родители, и никаких сомнений: они любят друг друга.

Она довольно долго стояла и смотрела в щелку. Похоже на фильм, фильм с сильно приглушенным звуком, ничего не происходит, два неподвижных тела лежат и дышат. Короткий вдох и долгий, протяжный выдох. Тихий концерт, музыка живого дыхания.

Вот так: жила-была девочка в Стокгольме с мамой, папой, двумя сестрами и котом. Потом папа исчез, мама выпила кучу таблеток, а девочка посылала в больницу оранжевые рисунки, потому что оранжевый цвет ей нравился больше других. Мама вернулась, ей нужно было все время помогать, и девочка помогала чем могла. Вот и все, больше сказать нечего.

С тех пор как все исчезло, прошло три года. Остались только К и мама. От мамы постоянно пахло слезами. Почему-то у нее стало отекать правое запястье. Кисть не сгибалась. Она плакала от боли, но ни один доктор не мог понять, в чем причина. Каждое утро К приходила к ней в спальню и снимала эластичный бинт с запястья. Отстегивала застежку и начинала сматывать серую пружинистую ленту. Одно круговое движение, другое, рулончик в ее руке становился все толще с каждым слоем. Мама вставала и шла в душ. Возвращалась, и все начиналось сначала: один оборот вокруг нижней части кисти, потом перехлест через большой палец, потом вокруг сустава; не слишком туго, но и не слишком слабо – в самый раз. Под конец в руке остается лишь рулончик, похожий на серого съежившегося зверька или ракушку, в таких прячутся раки-отшельники. Когда бинт кончается, надо его застегнуть на ту же металлическую пряжку с острыми углами. Каждое утро, каждый вечер. Приносила маме таблетки от боли, а может, и от чего-то другого. Они шли в кухню, где уже не ссорились сестры и не мяукал, выпрашивая еду, кот. К намазывала маме подсушенный хлеб – у мамы не получалось: то хлеб уронит, то ложку с мармеладом.

Так шли бесконечные и бессвязные дни.

Тогда, раньше, был день рождения, К исполнилось семь. Кто-то сфотографировал, снимок положили в ящик комода. К в синем платьице, рядом Вивека и еще несколько подружек. К улыбается. Круглые щечки, и сама кругленькая. Она то и дело бегает к холодильнику, когда не видит мама. Холодная вареная картошка с маслом. Интересно жевать сырой бекон: соль исчезает, и во рту остается нежующийся слизистый комок. Отыскивает в буфете спрятанный кекс, отрезает так, чтобы мама не заметила. Вивека на снимке худенькая и маленькая, раньше и К была такой, но К теперь и выше, и толще. Голубой пузырь в чулочках и черных башмачках. Совсем не узнать ту, прежнюю К. Стоит и благодарит фотографа улыбкой. Спасибо за голубое нейлоновое платье, спасибо, что устроили мне праздник, побуду для вас пузырем на ножках. А потом исчезло все – Вивека, другие дети, таунхаус, улица…

К раньше любила улицу. Может, потому, что ее и улицей-то назвать нельзя. На настоящих улицах есть тротуары. А эта никуда особенно не ведет, а после дождя пахнет весной. Папа научил ее кататься на велосипеде, она ездила по мокрому асфальту под дождем и хохотала, будто ее щекочут. А теперь они исчезли – и велосипед, и улица. Да и были ли они?

Теперь они с мамой живут в квартире. Переехали в конце дня. В окна без штор широким потоком лились сумерки, они заполняли и заполняли пустую комнату от потолка до паркетного пола, пока не стали ночью. Карманный фонарик повел себя странно: узкий снопик света делал тьму еще более непроницаемой. Рыскал от стены к стене, ему словно не на чем было задержаться. Стены, пол, потолок, в лучшем случае батарея отопления. А там, куда он не попадал, становилось все темнее и темнее.

Большая комната не просто большая, она очень большая, с двумя окнами на улицу. И целое озеро паркета. В углу неработающий камин. Мама тут же взяла с К обещание, что она не будет пытаться его растопить. Лампа только в кухне – единственное напоминание, что здесь раньше кто-то жил. Мама начала прибираться, хотя прибирать было особенно нечего, разве что достать из встроенного шкафчика в кухне забытые консервы и пачку крекеров. А К сидела на подоконнике и смотрела на чисто вымытые окна дома напротив. Там сидели и ходили люди, и по всему было видно: им хорошо вместе.

Воскресенье как воскресенье, такое же, как и все прочие воскресенья. Мама сидит на кухне в красном халате, пьет чай с поджаренным хлебом и просматривает газету. Музыка по радио. Мама уже приготовила мясное рагу, разделочная доска слабо пахнет луком. Они рассказывают друг другу, кому что снилось. В общем, обычное воскресенье, можно даже назвать уютным, если б не было так отчаянно скучно.

По радио заливается итальянский тенор. Ах, никогда я так не жаждал жизни… Сейчас мама немного поплачет – вот, уже плачет. А сейчас скажет: я плачу, потому что это так прекрасно.

– Я плачу, потому что это так прекрасно, – говорит мама и улыбается сквозь слезы.

Что-то такое предстоит, иначе мама не стала бы готовить овощное рагу спозаранку. Одевайся потеплее, сейчас мы поедем на дачу. – А зачем нам ехать на дачу? – Поторопись.

Они живут в квартире, мама и она. Вдвоем. У них никого нет, кроме друг друга. Сестры уехали, ее собственный папа тоже неизвестно где, к тому же имя его нельзя произносить вслух.

Как-то папа взял ее на прогулку в Хелласгорден и все объяснил. Якобы он оставался с мамой сколько мог, но ссоры становились все более бурными, дисгармония все более дисгармоничной. Ему больше не выдержать, жить стало невозможно. Но я твой папа, сказал он, и останусь им, что бы ни случилось. Я тебя очень люблю, К.

Лучше бы он умер, сказала мама.

К подошла к окну. Там парк, улица, город… продольные и поперечные полоски между плитками тротуара, К очень любит наступать на эти швы, хотя иногда приходится укорачивать или удлинять шаг. Похоже на игру. Каждый день она едет домой из школы на автобусе. Он красный, как кровеносный сосуд, а она – кровяной шарик, автобус переносит ее из одной части тела Стокгольма в другую. Подвыпившие и шумные дядьки на заднем сиденье ее пугают. И громогласные подростки пугают – ничего хорошего не жди. И Рикарда, мальчика из ее класса, тоже побаивается, у него голос громкий и противный.

– Мама, а что такое шалава? – спросила она как-то маму. – Он меня назвал чертовой шалавой.

А еще как-то Рикард сказал, что можно захлебнуться чайной ложкой воды и что лужи на мостовой тоже очень опасны: можно утонуть. Теперь каждый раз, когда она видит дождевую лужу, всегда вспоминает: можно утонуть.

А вот собак она любит. И очень любит подружку Хелену с Хантверкаргатан, 44[28]. Как может быть простой адрес таким звонким, интересным и загадочным? Вся эта длинная красивая улица – как продолжение самой Хелены. Будто воздух тут соткан из ее дыхания, а пыльная одежда на распродажах побывала в ее руках, ну если не в руках, то рядом. Шоколадные волны норковых шкурок в витринах меховых магазинов очень похожи на волосы Хелены – хозяева наверняка косились на проходящую Хелену, когда раскладывали шкурки для привлечения покупателей. Хелена… маленькая и юркая, как белка, самая красивая белка в мире. Лучшая подруга.

Чтобы попасть к ней домой, нужно пройти через арку, через двор и подняться по лестнице. Они пьют шоколадный коктейль и слушают музыку. Хелена обожает “Битлз”. Они переодеваются и красивой походкой прогуливаются под музыку по квартире. К вообще-то больше всех нравится Джордж Харрисон: он выглядит таким печальным. “Битлз”, конечно, немного устарели, но они ей тоже нравятся, как и Хелене. И о чем-то напоминают. Никак не может вспомнить о чем, но потом доходит: о сестрах.

Дома К не говорит о сестрах ни слова. Запретная тема. Их имена помещены в склад Опасных слов, Слов-Которые-Нельзя-Произносить. У матери мгновенно темнеет лицо, когда она их слышит. Лучше не называть сестер по имени, тем более что их нет рядом. Мир стал другим, и в этом новом мире нет никого, кроме К и ее мамы. К изо всех сил старается, чтобы не только она, а вообще никто не произносил их имена, но когда кто-то говорит про сестер, мама всегда отвечает: “Они меня предали”. И добавляет: “Как раз тогда, когда я была на грани смерти, когда мне больше всего нужна была их помощь, – как раз в те страшные дни они меня предали”.

Но когда К в гостях у Хелены, все это мгновенно забывается. И склад Опасных слов словно бы уже не существует, можно говорить о чем угодно, не боясь криков и рыданий. И да, конечно, она прекрасно помнит – сестры всегда слушали “Битлз”, давным-давно, так давно, что это время, возможно, уже и не существует. Тогда они все жили вместе… у старшей сестры был синий пластмассовый проигрыватель, откидываешь крышку, и она превращается в колонку. К до сих пор помнит загадочное слово “карборунд”. Карборунд – нечто очень острое и прочное, из него делали иглы для проигрывателей. То время уже не существует, но К прекрасно помнит картинку: сестра сидит на полу рядом с этим синим проигрывателем и, закрыв глаза, покачивается под музыку. Help. I need somebody. Help. Not just anybody. Help. I need someone.

А Хелене с Хантверкаргатан больше нравится другой лот: Ob-La-Di, Ob-La-Da. Ну и что, и правда другой, но тоже хороший. А еще она показала, как смешивать на дне стакана какао с сахаром и сливками, получается жирный и вкусный крем. Они едят его ложками, хотя мама сказала К: тебе нельзя толстеть. Но шоколад со сливками такой шоколадный, а сливки с шоколадом такие сливочные, а Хелена так уговаривает – устоять невозможно. Плохо только, что в Хелену влюблена еще одна девочка в классе. Никогда не знаешь, с тобой Хелена или нет. Приходишь в школу – а она уже щебечет с той, другой. Одна победительница, другая проигравшая. Одна счастливица, а другая отходит с понурым видом. И так всегда. Каждая минута в обществе Хелены – блаженство, музыка, шоколадные сливки, тепло и покой. В те дни, когда Хелена выбирает К, никто пусть и близко не подходит.

У мамы много разных голосов. Есть голос, который означает “невыносимо болит голова”, хотя слова не произносятся. Есть “тяжелый день на работе, очень устала”, но есть и “сегодня я горы могу свернуть”. А иногда, особенно после стакана вина, голос расслабленный, в любую секунду может прорваться смех. Этот голос самый лучший. А вот если “очень устала” и “болит голова” – это опасные голоса. Всё на ниточке: не приведи господи сказать или сделать что-то не то – сразу появляется еще один голос, и он произносит уже вслух: “Я не хочу больше жить”. Не успеет мама возникнуть в дверях, К уже знает, что за вечер предстоит.

Что такое туча? Никто не ответит на этот вопрос, даже она сама. Откуда туче знать, кто она такая? Облако, туча… то ласковая и уютная, то насупленная и мрачная. Из чего-то она состоит, а вроде бы и ни из чего. Никогда не знаешь, что от нее ждать – тихой радости или внезапного мрака, разрешающегося парализующим ударом грома. Туча может сгущаться или рассеиваться, лететь или торжественно плыть по небосводу, но сама-то не может даже различить внешнюю и внутреннюю сторону. Сверкает молниями, сама не зная зачем, громыхает или начинает лить слезы – и ничего не видит вокруг, кроме колеблющегося тумана самой себя.

Вы – туча, Ваше Величество. Я – Ваш постоянный синоптик.

К одевается потеплее – предстоит воскресная поездка в деревню. Берет пакеты с едой, термос, канистру для воды, мамины сапоги, оттаскивает все к лифту и спускается. Там еще несколько ступенек – к двери подъезда. Потом опять наверх – взять, что осталось. Сносит вниз и уже мечтает о возвращении домой.

Мама идет в подземный гараж и подгоняет красную машину. Они грузят все в багажник, и К запрыгивает на пассажирское сиденье. Раньше, когда у них была семья, когда у нее были две сестры, кот и отец-чье-имя-нельзя-упоминать, она даже мечтать о таком не могла. А теперь их только двое. Мама и К. И никого больше.

К никогда не надоедает смотреть на мать. Ее взгляд постоянно меняет выражение, мрак внезапно светлеет, свет темнеет, потом все повторяется – но тревога не исчезает никогда. К не понимает – ведь она уже знает, как устроен глаз: глазное яблоко, стекловидное тело, хрусталик, ирис, радужная оболочка. Но скажите, как вся эта анатомия способна излучать нежность, гадливость, любовь и раздражение? Клетки, кровеносные сосуды, кислород, водород, углерод… набор атомов – как они вообще способны что-то выражать? Понять невозможно. Но ведь это так! Один взгляд может взбодрить, другой – привести в уныние и даже довести до слез. Серый цвет глаз переходит в зеленый, потом опять в серый и опять в зеленый; взгляд как прикосновение, иногда мама будто хватается за нее этим взглядом, как за спасательный круг, в нем в равных долях смешана проницательность и мольба о помощи.

Вот такая она, мама. Вот таков ее взгляд на мир, на себя, на К – луч темного света, его нельзя ни выключить, ни хотя бы приглушить, сделать не таким пронзительным. Тот, на кого она смотрит, может не сомневаться: он существует.

Большинство людей не понимают космос. Даже что такое Млечный Путь не понимают, хотя в нем всего-то несколько миллиардов звезд, подумаешь – небольшая галактика среди двух тысяч миллиардов других. А может, галактик и больше, но пока насчитали двести миллиардов. А еще трудней понять вот что: ну хорошо, пусть двести миллиардов галактик, добрались до последней – а дальше что? Что за пределами Вселенной? Там граница постижимого, то есть за этой границей нет ничего, что может представить человек. То есть это вообще никакая не граница, ее не видно. Нельзя ткнуть пальцем – мол, вот она, граница. Но она есть, эта граница, а за ней – небытие и беспамятство. Вот так и мама. Мама и есть Вселенная – за ее пределами нет ничего, что можно понять. Впереди ее черная безмолвная пустота, и позади черная безмолвная пустота. Вот и все.

К сидит в машине рядом с мамой, на точно таком же сиденье, как будто они равные. Переключает каналы радиоприемника, спрашивает, отвечает на вопросы. Мелкие дела, но за ними прячется большая цель: поддерживать в маме жизнь. Мама может умереть, и К не должна это допустить. Поэтому место рядом с мамой на пассажирском сиденье означает только одно: ей выпала честь исполнить главное задание. Не допустить. Высокая привилегия ответственности.

Как-то раз мама принесла домой длинный список фамилий из бюро регистрации. Они долго сидели и пробовали разные фамилии. Это было очень интересно: придумывать себе новое имя. Уже сегодня знать, как тебя будут называть завтра в школе. Мама хотела взять фамилию, которая звучала бы приемлемо и для англичан, и для шведов, но с обязательным условием: должна начинаться на одну из первых букв алфавита. К читала вслух длиннющий список фамилий на букву “Б”.

Билльстам, Биркё, Бьюрнес.

Бьоркбу? Ну нет. Бьоркхаге, Бьоркшер, Бьоркё, Бладхольм, Блакснес… Есть ли во всем мире хоть один человек, который захотел бы носить фамилию Блакснес? Почему-то это показалось К очень смешным, она хохотала до слез.

Дорандер, сказала мама, пробежав глазами список фамилий на “Д”.

К Дорандер. Салли Дорандер. До-ран-дер. Звучит неплохо.

Примерно через месяц мама вернулась домой и с торжествующей улыбкой сообщила: все в порядке. С этого дня они с К – единственные во всей Швеции с фамилией Дорандер. А может, и во всем мире. Никаких однофамильцев, никаких родственников. Теперь К должна немедленно перестать подписываться фамилией отца и приучиться использовать новую.

В машине есть магнитофон, и они часто слушают мамину любимую запись: Артур Шнабель[29] играет Пятый концерт Бетховена. Каждый раз, когда они едут в свой загородный домик, купленный после продажи таунхауса, слушают эту удивительную музыку. Слушают и понимающе улыбаются друг другу. Это их музыка, их концерт. Не чей-нибудь, а их Бетховен, их Шнабель, это ради них его волшебные руки колдуют над клавиатурой рояля, это ради них играет Лондонский симфонический оркестр под руководством дирижера с прекрасным именем, которое К любит повторять: Малколм Сарджент.

Еще совсем рано. Серо-рыжий пейзаж за окном машины. Почему-то именно по воскресеньям, невзирая на время года, все выглядит так, будто за окном март. Блеклое, болезненное небо, пустые тротуары, скрюченные ветви деревьев. Между домами капризно, без всякого плана гуляет холодный ветер, а Артур Шнабель играет ясно и уверенно, каждая нотка – как жемчужина, выкатывающаяся из круглых шумовок автомобильных динамиков. Красный “моррис” заполнен этими звуками, они то скапливаются воедино и висят в воздухе, как сверкающая хрустальная люстра, то разлетаются и звонко ударяются в стекла.

Выезжают за пределы города, на шоссе. За окном тот же не успевший очнуться от зимней спячки пейзаж, но у них, в закрытом салоне, ликующий бетховенский рай. После каждого безукоризненного пассажа, после каждой то угасающей, то звенящей трели, после каждого освежающего, как глубокий вдох, арпеджио мать и дочь косятся друг на друга: надо же убедиться, что и другая чувствует тот же сладкий, дурманящий восторг совершенства. Триумф, ликование, нежная мощь.

Мама ведет машину очень быстро и нетерпеливо, ругает сквозь зубы нерасторопных автомобилистов. Чертовы воскресные водилы – любимое прозвище, хотя К долго не понимала, чем воскресные водилы отличаются от вторничных водил или пятничных. Потом сообразила – неопытные водители, выезжающие только по воскресеньям. К внимательно следит, нет ли на дороге полицейских машин, и как только заметит, предупреждает маму – снизь скорость. Мы с тобой оппортунисты, приспособленцы, смеется мама. Именно поэтому К единственная в классе, кто смог правильно ответить на вопрос учительницы, что такое оппортунизм.

Концерт, который почему-то называют “Император”, заканчивается строго одновременно со съездом с трассы. Последние четверть часа они едут в молчании. Довольно широкая асфальтированная дорога переходит в тоже асфальтированную, но поуже, а потом и в проселок. С проселка мама въезжает на лужайку и выключает мотор. С одной стороны – терновник, с другой – орешник. Замечательно. А прямо перед ними – их дачка.

Осталось только прожить день.

Список Опасных слов длиннее самого себя, потому что состоит не только из Слов-Которые-Нельзя-Произносить, но и из тех слов, которые могут так или иначе намекать на эти опасные слова или порождать опасные ассоциации. Он, этот список, похож на зыбучие пески: постоянно меняет форму и длину. Можно как угодно тщательно проверять и обдумывать его содержание, ограждать самые опасные места частоколом запретов связанных с ними словечек – не помогает. Иной раз слово, на первый взгляд ничего общего с Опасными словами не имеющее, оказывается ловушкой: если произнести вслух, оборачивается катастрофой, пропастью, из которой долго не удается выбраться. И это ее вина, вина К: над списком надо работать и работать.

Зыбучие пески начинаются со слова папа. А от него, как волны, расходятся другие, не менее опасные. Следующее опасное слово: врач. Но не только. Все, связанное с профессией, опасно: медсестра, операция, больница. Все заносится в список. Слова диплом, дипломированный – ни в коем случае: они стоят в связке со словом врач. Хирург – немыслимо. Белый халат… казалось бы, что такого, домашняя тряпка белого цвета, – невозможно. Скорая помощь, приемный покой, наркоз – зона неприемлемого риска. И так далее. Жить с мамой – бессменная вахта, любым опасным словечкам от ворот поворот. У докторов это называется дежурство, но ее дежурство не кончается никогда.

И радио, и телевизор… они там, эти ведущие, как назло, то и дело употребляют Слова-Которые-Нельзя-Произносить. Или другие, хоть как-то с ними связанные. Вроде бы ничего особенного, но слова эти, как шахиды, обмотаны невидимым на первый взгляд поясом со взрывчаткой. Все время настороже, надо оценить каждое следующее предложение быстро, чтобы не взорвалось прямо в лицо. Догадаться, какой будет следующая реплика, вылавливать ключевые слова. Допустим, диктор по радио говорит: “Теперь перенесемся в Будапешт” – немедленно переключить канал, но не судорожно, а беззаботно, чтобы мама ничего не заметила. Чтобы все выглядело так, будто К устала слушать одно и то же, – ах, надоело, давай послушаем что-нибудь другое. И крутит ручку приемника, то и дело взрывающегося неразборчивым шумом, и опасные слова не успевают вызвать катастрофу.

Еще один прием: внезапный приступ кашля.

К запрещенным словам можно отнести и другие. Любовь. Брак. Развод. Счастье. Венгрия. Венгерская кухня. Венгерская музыка. Венгерские друзья. Все венгерское. Концертный зал. Концерты. Опера. Бах. Таунхаус. Хегерстен. Мужчины.

Даже направление маминого взгляда имеет значение. Если, к примеру, мимо проходит, взявшись за руки, пара – вполне достаточно, чтобы разверзлась пропасть. Хватит даже картинки в газете с символическим рукопожатием или случайно оброненной по радио шутки про “ложе любви”. И если К не успеет отвлечь мамино внимание, тут же лопается тонкая оболочка, удерживающая яростный водоворот слов: он, отец К, предатель, предал жену, предал дочь, он предал их обеих, он ушел, он мужчина, он сказал что-то непростительное, он сделал что-то непростительное – и туча прямо на глазах растет, наливается свинцом… Невыносимое, не знающее кульминации крещендо, с невыносимыми деталями: как они занимались любовью, что он в эти моменты говорил и делал, длинные периоды – как она любила и как была счастлива тогда, как несчастлива и исполнена ненависти теперь; ускоряющийся поток, заканчивающийся фейерверком яростных обвинений.

– Иди к отцу! – Туча заняла полнеба. – Можешь меня тоже бросить, как бросил он. Я тебе расскажу, как твой бесценный папаша предал тебя. Ты наверняка уверена, что он такой хороший, что он замечательный, – так я тебе расскажу, что он сделал. Иди же, иди. – Голос звучит, как церковный орган, даже чашки звенят. – Уходи! – Мать кажется огромной в своем красном халате. – Уходи, ты же так его любишь! Он-то, разумеется, куда лучше, чем я. Иди, иди… тебе там будет уютно. С его. Новой. Женой. В Новой. Замечательной. Семье!

С каждым словом с ее губ срывается фонтанчик слюны. С ее прекрасных, коралловых губ, которыми все так восхищаются. Капли долетают даже до К и жгут, как серная кислота.

Самое разумное – не шевелиться. У мамы теперь рост, наверное, не меньше пяти метров, ей приходится сгибаться, чтобы не уткнуться головой в потолок. И такая широкая, что К ничего не видит, кроме ярко-красного халата.

– Уходи, будь таким же дерьмом, как и он. Почему бы нет?

К не двигается с места. Она понимает: у нее важная роль. Роль все понимающего слушателя, громоотвода, живого существа рядом с мамой. Нет никого, кроме нее, кто бы мог взять на себя эту роль. Если не она, то кто? Никогда она не покинет маму, никогда и ни за что, они всегда будут вместе.

Гроза заканчивается, туча разражается проливным дождем слез. Туча хочет умереть. А кто тогда позаботится о К?

Чем дольше мама плачет, чем больше бумажных носовых платков на полу, тем ярче разгорается надежда. Худшее позади.

Но только когда мама идет к телефону в прихожей, К вздыхает с облегчением и тоже покидает кухню. Задание выполнено. Теперь поток жалоб захлестывает кого-то на другом конце провода. Серый телефон лопается от обвинений, он уже полон слезами, электроника вот-вот откажет. К тихо уходит к себе, к своей музыке, к книгам, к стихам.

Не отец, не наследник,

Не родня, не знакомый кого-то.

Я такой же, как вы, —

Случайный, на час, собеседник.

Я, как вы, полон загадок и тайн,

Как полярные сполохи,

Как огни над трясиной болота.

Я велик и ничтожен, как вы…

Но ведь так продолжаться не может!

Одиночество давит и гложет.

Смотри же, смотри, кто имеет глаза:

Я такой же, как вы,

Я такой же, как вы.

Я в муках пишу эти строки,

И глаза мои жжет слеза:

Я хочу, чтоб меня полюбили.

Я хочу кому-то принадлежать,

Я такой же, как вы.

Одинокий[30].

К прочитала стихотворение несколько раз и спрятала книгу на полку позади других. Этот сборник венгерского поэта подарил ей отец, нельзя, чтобы увидела мать. Боже, как это трудно – все время быть начеку… К очень устала, но в том, что она делает, есть смысл. Мама часто говорит, что не хочет жить. Я не хочу больше жить, говорит она. Иногда за завтраком, иногда за обедом. Только ты, говорит она. Проще всего выпить пачку снотворных, но у меня есть ты. Только из-за тебя я этого не делаю. Единственный смысл жить – это ты.

Вносят пакеты с едой и воду в домик, пахнущий плесенью, мышами и еще чем-то неопределенным, запах тут же въедается в волосы и одежду. К уже проголодалась, но они же только что приехали. Мама включает обогреватель в единственной комнате, надевает резиновые сапоги и идет в сад.

Она работает молча. Лопата, секатор, грабли, что-то пересадить, тут прополоть, там подрезать, сгрести прошлогодние листья и сжечь. К пытается помочь, но тут же натирает мозоли, к тому же ей скучно. Жечь костер куда веселее, но не всегда можно: время от времени, когда сухо и есть опасность пожара, на сжигание мусора вводится запрет.

Холодное, серое мартовское воскресенье. Можно, конечно, прибраться в ее крошечном домике два с половиной на два с половиной метра. Она любила там играть, когда была поменьше. Дверь рассохлась, еле удалось открыть, в игрушечной плите свили гнездо мыши. Да она уже и выросла из таких игр. Вернулась, попробовала прилечь с книгой, но дом еще не прогрелся. Замерзла и пошла погулять.

Мама работает в саду, молча, с остервенением, даже на вопросы не отвечает. День длится и длится, конца не видно. К пошла на другую сторону участка. Подальше от дома, от колючего терновника и ласкового орешника, от яростно работающей мамы. Перешагнула канаву, отделяющую их собственность от леса, которым не владеет никто, – и в ту же минуту все, что осталось за спиной, растворилось в серой мгле, как что-то полузабытое, как смутное воспоминание о полном загадочных событий сне.

Лес принадлежит тому, кто в него зашел. Кто угодно может в него зайти, со всех четырех сторон света, уже этим он огражден от остального мира. Огражден, но и он тоже часть чего-то. Внезапно появилась косуля – глянула внимательно и робко ласковыми черными глазами и исчезла. Совсем рядом в прошлогодней листве прошуршал еж, но найти его невозможно. Найти невозможно, но точно еж. Змея так шуршать не может. А когда весна наберет силу, появятся прекрасные, темно-розовые в клеточку, лесные лилии. Фритиллярия, вспомнила она наставительную папину интонацию. Шахматный рябчик.

К постояла на опушке и оглянулась – заметила ли мама ее исчезновение? Нет, по-прежнему согнута над очередной грядкой, руки перепачканы землей.

Вошла в лес с чувством, что оставляет все позади. Здесь, в лесу, одиночество такое, что уже и одиночеством не назовешь. Не одиночество, а исчезновение. Растут деревья, в кронах пробегает капризный ветерок, открываются забытые поляны.

Можно пройти по следам неизвестного зверька. Можно поискать перезимовавшие ягоды шиповника. Надо убедиться, что камни лежат так же, как и лежали, что сучья не поломаны, что тропинка бежит так же, как и бежала прошлым летом. И надо найти любимую елочку, Fenyö, там, в левом углу леска. Пол из рыжей прошлогодней хвои, потолок и стены из зеленой, капли прозрачной смолы на стволе. Она выкапывает свой клад: прозрачный мяч из монолитной резины, два стеклянных шарика и раковина без улитки. Какой там клад, мелочи, – но для нее важно другое: это она принесла их сюда, она их закопала. Несомненное подтверждение: это ее елка, под этой елкой, Fenyö, – ее дом, ее пространство, елка обнимает своими зелеными лапами только ее и никого больше. Fenyö — ель по-венгерски, это фамилия ее отца, и К тоже Феньо, и земля между корней тоже ее, в ней можно похоронить тоску по отцу – а можно и воскресить.

К перебирает неважные, но все равно очень важные пустяковины. Какая разница – форма, цвет шариков, прыгучесть мяча или изысканные изгибы раковины; важно другое: она была здесь раньше и будет потом; все, что было, никуда не делось.

Сидеть под роялем, пока папа разучивает Баха. Гулять по Хелласгордену. Бесстрашно катить на велосипеде: папа же бежит сзади, придерживает багажник… а он давно его отпустил, и она едет сама. Можно сидеть у него на плечах, вцепившись в волосы. Стоять в саду и звать папу по имени, хотя еще не научилась правильно произносить Дьордь. Получать в подарок книги на день рождения – Нильс Ферлин, Карин Бойе[31], венгерские стихи в шведском переводе. И, придя из школы, брать трубку – папа звонит, только когда точно знает, что К дома одна. Как ты себя чувствуешь, ты же знаешь – я тебя очень люблю. Она знает, конечно, но ни о чем не может думать – а вдруг мама узнает про этот звонок? Если начнет просматривать счет за телефон – там же все разговоры записаны! Тогда опять в преисподнюю… ее парализует страх. Она молчит.

И этот спрятанный клад тоже должен остаться тайной. Она аккуратно закапывает все в землю и присыпает хвоей. Мать ничего не должна знать про Феньо. Полная тайна, абсолютная тайна, тайна тайн. Помоги мне Бог.

Пора возвращаться. Никаких изменений: рыжая увядшая трава, голые ветки, старые мертвые листья. Мама в той же позе, как будто за все это время ни разу не разогнулась.

Этот день не кончится никогда.

А потом и этот, и другие дни выветрятся из памяти. Останутся только моменты, эпизоды, вырванные из потока времени. То яркие, пронизанные светом и ароматами, то нерезкие, как старинные кинофильмы. К помнит, как они хохотали, она и мама. Как менялась комната, когда мама входила… мама была центром мироздания. От нее веяло таким сладким, таким томительным жаром жизни, что и К словно просыпалась, у нее появлялись тело, сила и желания. Мама была как старинный замок с резными башнями, тюремными застенками, привидениями и вековыми проклятиями. Прекрасная и капризная королева, в чьем взгляде грозный опустошающий мрак за долю секунды сменяется аркадами туманного золотого сияния с ангелами под потолком. К помнит, как она любила маму, но как об этом рассказать? Слова кажутся сухими и тонкими, как рисовая бумага. Любить, любовь… бессмысленные, трескучие слова, если надо описать происхождение Вселенной. Мама и была Вселенной. Огненные протуберанцы, черные дыры и солнечные зайчики – все произошло от нее. Ядовитые наконечники стрел, боль, незаживающие раны, счастье, опьяняющая радость – тоже от нее. Без нее ничего бы не было.

С течением времени большинство картинок исчезает. Может, она вспоминает не те дни? Были и другие? Как можно заранее знать, какие особые моменты или какие особые чувства превратятся потом в воспоминания? Может быть, те, что чаще возникали и повторялись и поэтому навсегда остались в коре мозга? Но нет, кора головного мозга не похожа на древесную кору. На ней не остаются на десятки и даже сотни лет давным-давно вырезанные надписи. “К + С” и обязательное сердечко. А если наоборот? Часы, чувства и переживания остаются в памяти, потому что они необычны, чем-то отличаются от будничных? Что помнит К? Обычное или необычное? Боль или счастье?

Обычный день: грозовая туча уплывает на работу и возвращается около шести. Готовит еду, они ужинают. Смотрят новости. Иногда мама задремывает на диване, К кладет голову ей на колени и слушает, как у мамы тихонько бурчит в животе, ее это радует и смешит. Потом мама открывает глаза, недоуменно встряхивается и идет работать со своими переводами. Закрывает за собой дверь с матовым рисунком в виде морозных узоров: ни в коем случае не беспокоить. К идет в свою комнату, отсюда хорошо слышен стрекот электрической пишущей машинки. Машинка стрекочет длинными очередями, потом наступает тишина: мама обдумывает фразу или роется в словарях. Иногда командует: пора на боковую, но чаще К укладывается сама, но и тогда мама заходит к ней, садится на край кровати, желает спокойной ночи и обнимает. К быстро засыпает под короткие взрывы клавиш – и просыпается от плача.

Стена, еще не отпустивший сон, ночь – а К все равно слышит и видит, как мама плачет в прихожей. Сжимает в руке трубку серого телефона и плачет, плачет… жалуется, обвиняет и плачет. И нет слезам конца, взрывы плача как телефонные провода из окна поезда: то опускаются, то снова взлетают на столбы.

Неизвестно, с кем она говорит. Найденный в каталоге священник, кто-то из подруг, психолог – неизвестно. А потом все повторяется. Другой священник, другая подруга, другой, получше, психолог. Многие исчезают и никогда не возвращаются. Наверное, те, исчезнувшие, не так хороши, не так настроены, не так лояльны. Наверное, во всем свете только одна К знает, как обращаться с тучей, готовой то разразиться грозой, то пролиться безудержным ливнем слез. Осторожность и терпение, терпение и осторожность. К слушает. Она слышала все это много раз, но всегда готова выслушать опять. Мама всегда возвращается к ней. Другие приходят и уходят, а К всегда тут.

Ей почему-то жалко телефон, жалко тех, на другом конце провода, они вынуждены впитывать потоки слез и желчи, и очень жалко маму. Она сидит с трубкой в одной руке, с пачкой бумажных носовых платков в другой, и на лице ее такое страдание, будто она неизлечимо больна.

Под полную диссонансов и фальшивых нот симфонию жалоб и обвинений К засыпает. Просыпается на рассвете, идет в мамину спальню, открывает дверь с морозным стеклом и ложится рядом. Мамино лицо опухло от слез и снотворных. К массирует мамины плечи, мама это очень любит. И начинается спешка: маме на работу, К запихивает в ранец тетради и учебники и бежит в школу, и все повторяется: мама возвращается в шесть вечера, ее усталость, торопливый ужин, диван, новости, короткий сон на диване, вечерние переводы за закрытыми дверьми, размокший от слез телефон – и К, которая каждое утро спрашивает маму, не помассировать ли ей плечи.

– Помассировать, – отвечает мама. – Конечно, помассировать.

Очень любит массаж.

К терпеть не может “Звуки музыки”. Дети с наклеенными улыбками, смехотворная беготня по горным склонам, обожающие друг друга сестры и братья… Стеклянная банка со сладостями, вкус которых ей недоступен. Но она видела фильм и по ТВ, и в кино, а от сестер осталась пластинка с белозубой Джули Эндрюс на наклейке: приторно-сладкие мелодии, к тому же еще и невыносимо прилипчивые, их невозможно выкинуть из головы. А иной раз, что раздражает еще больше, возникают новые тексты и ложатся на эти мотивчики…

Эбельтофт, Эбельтофт, бело-зеленый город, Эбельтофт, Эбельтофт, белый, прекрасный Эбельтофт.

Крошечный городок Эбельтофт и в самом деле белый и зеленый, но он остался в памяти К как тюремный изолятор. Что было до Эбельтофта, что было после? Неизвестно. Городок в Дании, она там была. Деревья, кусты, низкие фахверковые домики, по стенам карабкаются плети роз. Они приехали туда на своей красной машине, на пароме поиграли в карты, прибыли в Фредриксхавн.

Адрес записан у мамы на бумажке. Они ехали по узким извилистым улочкам, вглядываясь в таблички с названиями. Все домики с высокой коньковой крышей. Странные окна: стекла внизу толще. Она уже знала почему. Гравитация, объяснил К стеклодув в Скансене, стекло продолжает течь даже в холодном виде. Медленно стекает вниз и так застывает. Как это может быть, она так и не поняла. Кого ни спроси – оконные стекла совершенно неподвижны.

В конце концов они нашли нужный дом. Постучали в дверь, открыла женщина и дружелюбно улыбнулась. Она говорила по-датски, ее муж говорил по-датски, двое детей – тоже по-датски. К тому же у хозяйки гостила сестра. Она тоже говорила по-датски, сидела на диване и курила трубку. К никогда раньше не видела женщину с трубкой. На нее это произвело огромное впечатление, она тут же влюбилась в эту даму, но та не обращала на нее ни малейшего внимания.

Хозяйка принесла кофе, детям налили яблочный сок. К почти ни слова не понимала. Переделанная на мотив “Эдельвейса” песенка про город Эбельтоф по-прежнему свербила в голове, но К все равно было весело и приятно, настолько доброжелательными были хозяева.

Мама попрощалась и уехала, а К осталась.

Ласковая женщина показала ей кровать, на которой она будет спать. Ласковая женщина открыла сумку и начала перекладывать вещи К в заранее освобожденный ящик комода. Очень добродушно, улыбаясь и покачивая головой, приговаривала что-то непонятное, но несомненно одобрительное. Наверняка что-то вроде “ах, какая прелесть”, но К было очень не по себе. Белый плюшевый мишка – не забыли. Ее одеяло – вот оно. Все тряпки и игрушки, что женщина доставала из сумки, принадлежали ей, никаких сомнений. Но когда они ложились в ящик комода в чужом странном домике, с чужими странными стеклами, на чужой и странной, вымощенной брусчаткой улице – они, ее родные вещи, сразу становились если не совсем чужими, но тоже очень странными. В голове по-прежнему жужжали отвратительные звуки музыки, хотя ей очень хотелось, чтобы они наконец стихли.

Вечером она легла спать и проснулась уже утром. Играла с датскими детьми, выучила несколько датских слов. Lad være[32], кричали детишки, разозлившись. Хорошее слово, К тут же научилась. Лавер, лавер, верещала она вместе с остальными.

На следующую же ночь проснулась и заплакала, потому что не могла понять, где находится. Ласковая женщина по имени Анне взяла ее на руки и отнесла к себе в постель, но К продолжала плакать. А можно позвонить маме? Нет, моя девочка, в Сингапур позвонить нельзя. А когда она вернется? Через три недели.

Когда же они закончатся, эти три недели…

Утром Анне положила в корзину бутылки с соком, ржаной хлеб и кексы. Сели в машину и поехали к морю. Поднялись по узкой, обозначенной зарослями камыша тропке на песчаную дюну, и К поразила и восхитила величественная красота открывшегося вида. Бескрайний песчаный берег, бескрайнее море, бескрайнее голубое небо, заштрихованное редкими тонкими линиями перистых облаков. Если прочертить борозду, в нее тут же стекает ручеек мелких песчинок. Идешь по горячему, обжигающему подошвы песку, а стоит зайти в тень, он становится влажным и прохладным. К тоже купалась, но боялась заходить так далеко, как другие. Лучше всего было лежать с книжкой на расстеленном на песке одеяле и читать. Анне устраивалась рядом и тоже читала – под аккомпанемент детского визга, мягких шлепков добродушного прибоя и шипения откатывающихся волн. А интереснее всего набрать в горсть песок и медленно высыпать, понимая, что это не просто песок. Одного слова мало. Мириады то тусклых, то посверкивающих зерен. Искрошенные временем ракушки, янтарь, известняк, гранит, а может, даже метеориты. Песочные часы, отсчитывающие не минуты, а тысячелетия и, как она недавно узнала, геологические периоды и эпохи. Они измеряются даже не тысячами, а миллионами лет.

А по ночам по-прежнему плакала, и Анне по-прежнему брала ее к себе и утешала. Сколько же осталось? Две с половиной недели, потом две, потом полторы. К читала книги, проглядывала датские комиксы для детей. Бегала вдоль ручья с другими детьми, хотя по-прежнему не понимала ни слова; странно, но в написанном виде она понимала почти все. Как-то их отвезли в пасторскую усадьбу по соседству – Анне с мужем пригласили на какой-то званый ужин. Там другие тети, тоже очень ласковые, уложили К в постель и накрыли одеялом, которое и одеялом-то не назовешь – целое облако пуха. Спала она замечательно, но утром опять начала плакать.

Всего неделя осталась. Четыре дня. Три.

И наконец туча-мама появилась – будто ничего и не произошло. Пустились в обратный путь – до Фредриксхавна, погрузились на паром, опять играли в карты, доехали домой. Мама привезла из Сингапура игру маджонг. Правила они так и не поняли, да и не могли понять, правила были написаны иероглифами. Но сами костяшки необыкновенно красивы: бамбук, драконы, цветы, деревья под ветром. К получила подарок: прозрачная пластмассовая банка, а в ней неподвижная кукла в неподвижном платьице. Играть с этой куклой невозможно, но красивая – глаз не отвести.

Все как всегда. Сингапур, сказала мама, тоже очень красив, но представить Сингапур К так и не удалось.

Наконец мама проголодалась. Они пошли в дом и поели. Остаток дня К читала на диване, закутавшись в одеяло: домик так и не прогрелся.

Начало смеркаться, работать в саду стало невозможно. Погрузили в багажник пакеты, резиновые сапоги, канистру и поехали домой. В машине тут же, как по мановению руки, появляются все запахи летнего дома, они впитались в одежду – и плесень, и мыши, и еще какой-то грустный осенний аромат, хотя на дворе весна. К мерзнет, но машина тут ни при чем. “Моррис” – старый верный друг, он дал слово, что серо-рыжее дачное одиночество скоро сменится домашним уютным вечером. И конечно, запись: лучшее от Саймона и Гарфанкела, Hello, darkness, my old friend[33]. Пошли знакомые улицы, и парк никуда не делся, разлегся именно там, где они его оставили, и “Консум”[34] на месте. Покупают на редкость душистую “маринару”, заходят в квартиру и нарушают неписаное мамино правило: приносят пиццу в гостиную, включают телевизор и едят, подхватывая из пластиковой банки горсточки полагающегося к пицце соленого капустного салата. И одиночество будто растворяется в мерцающем голубоватом отсвете экрана.

Много позже она узнает, что отец считал часы, дни и недели между их свиданиями. Увидела дневник, где он отмечал каждую встречу, и поняла, что и он увековечил возникшую между ними пустоту на сотнях страниц невысказанных слов и в томах никогда не рассказанных историй. Узнала, что он даже ходил к адвокатам, хотел положить конец своему одиночеству и тоске по младшей дочери. Много позже прочитает она эту юридическую переписку. Там адвокат матери пишет, что, оказывается, сама К не хочет видеть своего отца. Много позже будет она читать приписываемые ей слова, которые она никогда не произносила, и понимать, что катастрофу, искалечившую ее жизнь, можно было предотвратить. Много позже она будет рыдать, читая эти лживые и заковыристые фразы. И осознавать: ничто уже не вернуть, потому что читает она все это много позже.

Но 1 марта 1976 года К еще ничего не знает об этой переписке родительских адвокатов. Она вообще ничего не знает сверх того, что полагается знать десятилетней девочке: клетку золотистого сирийского хомячка нужно чистить каждый день, ни в коем случае не вступать в разговоры с пьяными, мамины снотворные лежат в верхнем ящике комода в прихожей. Иногда К их пересчитывает.

В один прекрасный день К пишет завещание: пусть все, что у меня есть, достанется маме.

Окно в ее спальне выходит во двор. Вишня и колючие кусты барбариса сверху кажутся маленькими и ручными, будто и план был такой: пусть люди поглядят на свой двор и будут довольны или, по крайней мере, спокойны. Но там почти никогда никого нет; К тоже во двор не выходит. Пустой, совершенно пустой двор. Деревья, пара скамеек, на которых никто никогда не сидит, и гравийные дорожки – их не надо выравнивать граблями, поскольку по ним никто никогда не ходит. В доме напротив живет женщина, она очень любит танцевать. Ее платье (а иногда просто намотанная на голое тело простыня) тоже танцует – свой собственный, похожий на водоворот танец. На первый взгляд ничего общего с ритмом не имеет, но чудесным образом оттеняет красивые движения тела.

Наверное, эта женщина очень счастлива.

В школе говорят о своих семьях. Классная руководительница, молодая женщина с лунообразным, приветливым и улыбчивым лицом, просит нарисовать своих родственников. Один за другим дети хвалятся своими богатствами. У меня восемь двоюродных братьев и сестер. А у меня двенадцать! Тут же начинается соревнование: у кого больше. А троюродные считаются? Считаются. Выигрывает мальчик с восемнадцатью двоюродными и троюродными.

К не говорит ни слова. Ей даже понять трудно – кузен. Кузина. Родственник. Слова красивые, ей кажется, что у них есть присущий только им, особый шик. Она видит подземелье, куда спустился Аладдин и увидел россыпи драгоценных камней. Сияют так, что и без всяких львов и змей ясно: недоступны.

Бабушка Рита и тетя Ивонн. Живут в другой стране. Тетя иногда пишет письма, и, когда К открывает конверт, оттуда выпадает несколько фотографий. Это моя кошечка, это стена, я ее сама перекрасила, это моя другая кошечка. Тетя наверняка хочет, чтобы К ей написала, но она просто не знает, что на это ответить.

К стоит у окна, смотрит на пустой двор. Хорошо бы иметь людей, которые так или иначе принадлежат ей, а она принадлежит им. Стаю, и все в этой ее стае прыгали бы от радости, едва ее завидят.

Она смотрит на танцующую в вихре собственных одежд женщину и представляет на ее месте тетю Ивонн. К скоро исполнится одиннадцать, и она ощущает себя древней старухой, морщинистой и серой, как выловленная из реки коряга.

Запас опасных и запретных слов все время пополняется – она ловит их сачком, как бабочек, и прячет подальше. Очень многие слова нельзя произносить при матери, их становится все больше. Все просто не упомнить. А список вроде бы не таких опасных, но косвенно ведущих к опасным, вообще необозрим. Рассуждая логически, работа по сортировке слов со временем должна становиться проще. Список запрещенных становится длиннее, но из этого следует, что список разрешенных укорачивается. Рассуждая логически, повторяет К, рассуждая логически, сумма разрешенных и запрещенных должна составлять постоянную величину. Возможно, это и так, но перекладывание слов из одной ячейки в другую, взвешивание, измерение, поиски вредных или просто ненужных связей отнимают почти все время.

А одно слово настолько радиоактивно, что лежит отдельно, в железном шкафу, законопаченное проклятиями, сердцебиениями, приступами паники.

Как она определяет, какие именно слова никогда нельзя произносить вслух? Вряд ли К может ответить на этот вопрос. Она даже не уверена: а этот стальной пуленепробиваемый сейф… а он и в самом деле существует? Хорошо бы его не было. Все, что в нем хранится, давно умерло. О нем нельзя говорить, предупреждает мама-туча и добавляет: никогда. Никому. Секрет в твоем имени, в темных волосиках над верхней губой. Отбели их пергидролем. Никто не должен знать. Никому – надеюсь, ты поняла? Никому нельзя верить. Они начеку. Они очень хитры: им ничего не стоит сложить два и два, и если не поостеречься, все твои тайны вылезут на свет. И тебе будет негде скрыться, это я тебе гарантирую.

Все понятно и в то же время ничего не понятно. Ну есть такое слово. К знает это слово, понимает, что оно относится к ней, поскольку она и есть это слово, но как произошло, что она связала его с собой, остается тайной. Она и сейчас не знает. Нечаянно оброненное замечание, презрительный взгляд, внезапное молчание или пауза в разговоре, тихая неприязнь, тайные сигналы и подмигивания. Азбука Морзе страха.

Кто-то снял любительский фильм. Этому кому-то день показался особенным. Этот кто-то решил, что именно этот день достоин быть вырванным из череды сменяющих друг друга дней и так же исправно сменяющих друг друга ночей, из всего того, что мы привыкли называть жизнью. Но вот какому-то дню надоела эта тоскливая череда, и он решил сам: меня надо выделить. Хочу похвастаться золотым октябрьским убранством. Пусть запомнят, они такого не видели. Хочу остаться памятью. Наверное, так и было, – но К не запомнила этот день. А могла бы запомнить: вот же она сама, в главной роли. Фильм снят ради нее. Он существует только потому, что существует она. Не было бы ее – не было бы и фильма. Но чувство такое, что она старается выпросить что-то у этого коротенького сюжета, взять взаймы, – потому что К ничего не помнит про этот день. Но ей кажется: если она пополнит свои воспоминания, то поймет еще что-то, чего до сих пор не понимала. Может что-то произойти. Что-то, сама не знает что, но что-то может в ней надломиться или, наоборот, склеиться. Как бы там ни было, это ее день, ее солнечный свет, ее октябрьские листья – золотые медали за терпеливое одиночество. В фильме они так и висят на березах, и в памяти они висят на березах, им не суждено упасть никогда. И день тоже замер, перестал вечереть, перестал торопиться к следующему такому же дню – к целому ряду таких же дней, беззвучно торопящих старость.

Двадцать четвертое октября 1965 года. День сохранился навсегда, можно его смотреть и пересматривать – правда, недолго. Три минуты и сорок пять секунд – К несколько раз делала хронометраж.

Неизвестный оператор начинает с парковки. Две машины. Камера перемещается, по лаку скачут солнечные зайчики. К ясно представляет, как тот, кто снимал, прижимает к глазу небольшую восьмимиллиметровую камеру и медленно, стараясь не потерять равновесие, поворачивается. Вот еще одна машина, “сааб”. По экрану плывут деревья в осеннем уборе. Появляются ярко-красные буквы на белом фоне: ESSO. Очень красиво, каждый раз отмечает К. Очень, просто потрясающе красиво. Даже не скажешь, что снимал любитель, – умение видеть необычное в обычном, как у настоящего профессионала. А эти медальоны березовых листьев на асфальте! Оказывается, некоторые все-таки не удержались, упали. Крупный план – сердце сжимается. Сияют золотом так, будто убеждены, что это и есть их главная жизненная роль – сиять.

Камера, не выключаясь, сдвигается на ведущую к заправочной парковке улицу. Тихо стрекочет старинный проектор. Общий план: две женщины поодаль, чуть поближе двое мужчин, один в берете, другой в шляпе, но они уходят, видны только их спины.

Вся эта секвенция занимает ровно семнадцать секунд. В следующий раз мы видим другой тротуар на другой улице. Только что прошел человек. Крупный план: вывеска “Уход за ногами”. Рядом еще одна, совсем лаконичная, – “Кожа”. Еще две машины. “Фольксваген-жук” и “ситроен-жаба”. Плавная панорама направо и вверх – высокая кирпичная церковь. Эту улицу К помнит, и церковь тоже: английская церковь в Гётеборге. Наверняка и сейчас стоит на том же месте. Боковая стена нефа ярко освещена солнцем, двойные тяжеленные дубовые двери в тени, над ним фигурный застекленный проем. Стекло в тени кажется голубым.

Неоготика, отмечает нынешняя К. Стрельчатые проемы, контрфорсы.

И вот уличные зарисовки кончаются. Из машины выходит веселый человек, смотрит на оператора, улыбается, неритмично открывает и закрывает рот – что-то говорит, взмахивая рукой. С другой стороны выходит женщина. К их знает – добродушные, румяные гуляки, любители сигар и виски.

Оба давно умерли.

Энергично мигая правым подфарником, подъезжает еще одна машина, “вольво-амазон”. Весельчак, ускоряя шаг, идет навстречу. Откуда-то взялись еще люди, движутся хаотично, перекрывают и камеру, и друг друга, лица различить невозможно. Но вот опять камера выхватывает веселого дядьку. Он подчеркнуто торжественно открывает дверь “амазона”, и с заднего сиденья выскакивают две коротко стриженные девочки.

Сестры. Непонятно почему, но до сих пор щемит сердце. Хорошенькие, радостные, видно, что полны ожиданий. Но неведомый кинолюбитель не стал задерживать на них внимание – сестры исчезли и больше не появились. Исчезли из фильма на три с половиной минуты или вообще? Можно только гадать. Сейчас пропадут, но пока вот они, ее сестры. В одинаковых синих анораках.

Но почему при виде их так щемит сердце?

А вот еще: с заднего сиденья появляется немолодая, но очень стройная улыбающаяся женщина в шляпке. Бабушка Лилли. Приехала из самого Будапешта. И опять пароксизм тоски, но по-другому. Как бы мне хотелось узнать тебя поближе.

Выходит водитель, молодой человек, отец К, а потом и она. Папа подает ей руку, помогает выйти из машины. Она стоит вполоборота к камере, но видно, как она улыбается. Как можно назвать такую улыбку? Наэлектризованная? Даже представить невозможно, чтобы папа не улыбнулся в ответ так же электрически. На ней светлая шубка с шалевым воротником, черная шляпа, а на руках ребенок.

Видно, что малышку пытались причесать, но волосы все равно разлохматились. Проборчик можно разглядеть, только если знаешь, что он был. Чисто вымытая румяная мордашка, белое кружевное платьице, завернута в белое же одеяльце. Оператор подошел поближе: мама и крошечная дочь улыбаются друг другу. А вот и папа: повернулся лицом к камере, тоже никак не может совладать с улыбкой.

Одна минута десять секунд. Осталось две с половиной.

Еще одна секвенция: мама, не прекращая улыбаться, с кем-то разговаривает. Она стоит в центре… нет, вроде бы и не в центре, но такое ощущение, что в центре. Мама улыбается и время от времени гордо и нежно поглядывает на ребенка на руках. Видно, что она обожает эту малышку, видно, что ей не привыкать к вниманию, видно, что ей приятно, когда ее снимают. Короче: видно, что она счастлива. И день кажется счастливым: несколько человек собрались возле неоготической церкви. Две сестры, которые почти не появляются на экране, папа и она. А на руках у нее К.

Много позже пересматривает она любительский фильм собственного крещения. Особое сокровище. По крайней мере, этот день, сохранившийся в стрекоте проектора и шуршании старых бобин, отличается от других – другие дни бесшовно, аморфной массой уплывают во мрак и тонут в хаосе забвения. А этот день останется – но не как трогательная реликвия, которую время от времени вынимают из шкафа, чтобы воскресить память о начале христианской жизни или как доказательство семейного счастья. Нет – у этого дня, упакованного в три минуты сорок три секунды, совсем другой смысл. Отвлекающий маневр, иллюзия достойного, пользующегося всеобщим одобрением ритуала, мера предосторожности. Главное – не произносить то слово за стальной пуленепробиваемой дверцей. Из страха, что тебя распознают, отделят, запрут, выгонят; страх гетто и акций, прячущаяся в одежды счастья надежда – а вдруг христианский обряд может все это предотвратить. Заклинание и доказательство. Завернуть малышку в невидимую мантию христианства и отогнать демонов, уже изготовившихся вонзить в нее когти.

Затхлый запах выстуженной дачи никак не выветривается из волос. Мама вымыла посуду, ушла в спальню и попросила не беспокоить.

К устроилась на широком подоконнике, хотя ей это запрещено. Сидит и дирижирует вечерними событиями. Погасила все лампы – пусть никто не знает, что она сидит на окне и смотрит. В комнате совершенно темно, но она и так знает, где что стоит. Стол, книжные полки – далеко от стены или близко. Представляет, как приятно почувствовать едва заметное и словно живое сопротивление, когда ведешь пальцем поперек рубчиков обтянутого зеленым вельветом дивана. Как тяжелы бронзовые подсвечники, как приятно пахнут мамины сигареты “Данхилл” в квадратной винно-красной с золотом коробочке. Она видит комнату, но комната не видит ее. Никто ее не видит. К любит темноту: чернота за окном смешивается с чернотой в душе, границы между двумя чернотами размываются, как на влажной акварели. А главное вот что: если все черно, то ничто уже не кажется таким уж черным. И она сама – часть этой не такой уж черной черноты.

А квартира постепенно становится частью ее самой. Квартира всегда будет обставлена именно так, как в это мартовское воскресенье 1976 года; всегда можно побродить по комнатам, приоткрыть и закрыть дверь, выглянуть в окно. Память в памяти. Прячущиеся в углах тени никогда не рассеются, мамины снотворные так и будут лежать в верхнем ящике комода в прихожей, с левой стороны. В холодильнике всегда будет стоять зеленая глянцевая баночка с желтым сиропом, который К разрешено пробовать только в особых случаях – иначе разжиреешь. И женщина в окне напротив всегда будет продолжать крутиться в вальсе, как будто вращения целой Земли недостаточно, чтобы развеять ее грусть.

К будет возвращаться сюда всю жизнь. День за днем, ночь за ночью. И всегда она будет сидеть на широком подоконнике в темной квартире, сидеть и наблюдать людей в окнах. Вот они беззвучно переходят из комнаты в комнату в своих освещенных теплым абрикосовым светом квартирах.

Близкие и недоступные.

Я ищу и собираю сведения о моей семье, но почти ничего не нахожу. А иногда нахожу, но… это как идти зимой по болоту. Земля покрыта снегом, белая, подмерзшая, – и вдруг нога проваливается, сапог заливает ледяная жижа. Если знать – можно обойти. Поэтому лучше всего перепрыгивать из одного квадратика памяти в другой. И осознать наконец: между ними пустота.

Итак, мою маму звали Салли Коэнка. Салли Коэнка, дочь Видаля Коэнки.

Фамилия деда объясняется просто: оказывается, был в Испании такой маленький городок Куэнка. Там когда-то жили наши предки. Но в 1492 году король Фердинанд и королева Изабелла решили выгнать из Испании всех евреев. Когда я росла, эта необычная для Швеции фамилия звучала как дурацкий припевчик из детской песенки. Или заклинание. Я пыталась узнать у мамы, но она каждый раз раздражалась. Она раздражалась не только при упоминании имени моего деда, своего отца, а и когда речь заходила о родственниках с его стороны. Я не понимала почему. А когда повзрослела, спросила – почему? Потому что эта фамилия означает отторжение. Странно: будто мама живет на краю пропасти и каждую минуту заглядывает в бездну, а там течет ледяная река с торчащими острыми камнями. Один неверный шаг – и конец.

Ей конец – значит, и мне конец.

Я начала читать книги. Надо же узнать, что это за год – тысяча четыреста девяносто второй? Писала письма ученым, историкам и теологам. Никто не ответил; все то же замерзшее болото со скрытыми промоинами. Попробовала, чувствуя себя полной идиоткой, несколько сайтов с поиском родственников: есть ли в мире еще кто-то с фамилией Коэнка?

Ответ пришел из Лондона. Некто Джой. Возможно, он может мне чем-то помочь.

А ваша фамилия Коэнка? – Нет, но я был женат на женщине с такой фамилией.

Мы обменялись мейлами.

Я собираюсь приехать, хочу разобраться. – Разумеется, чем могу, помогу.

Ничего не произошло, никуда я не поехала. Работа, дети, развод. Но заноза осталась.

Как-то я спросила маму: где похоронен Видаль Коэнка? Не помню, я была там только один раз. – Когда? – В тот раз. – В какой тот? – Когда его хоронили. Они там все были, несли его гроб. Они мне чужие, не хочу иметь с ними ничего общего.

Написала этому лондонскому Джою, но он не ответил. Снова начала перебирать сайты с поиском – выяснилось, что у него есть сын в Калифорнии. Ваш отец Джой, как его найти? – Он умер.

Возможно, мы родственники, написала я, хотя не уверена.

Ответ пришел мгновенно.

У меня в Лондоне живет кузина. Она готова вам помочь.

И электронный адрес.

Так я встретилась с Линдой.

С родственницей.

Она мне понравилась с первого взгляда. Линда отвела меня на кладбище Хуп-Лейн[35] в Лондоне. Семейная могила. Там похоронены мой дед Видаль Коэнка и его брат Морис Коэнка, их сестры с мужьями. И их родители, Флора и Соломон, мои прабабушка и прадедушка. Настоящая семейная могила.

Семья. Моя семья. А я никогда не знала, где и когда они жили.

Впервые в жизни я видела сефардское кладбище. Длинные ряды плоских надгробных камней из доломитового мрамора – крыши последних домов умерших. Горизонтальные, как море, горизонтальные, как движения пальцев Линды, – она водила по строкам надгробных надписей на иврите и ладино, будто они были высечены шрифтом для слепых. Любимый муж. Любимая, вечно оплакиваемая жена.

Разумеется, пошел дождь. Опытная Линда раскрыла синий в белый горошек зонт. И так, под зонтом, мы переходили от могилы к могиле, пока не дошли до матери Линды, и тут она заплакала. Все эти люди мне были совершенно неизвестны, но она-то разговаривала с ними, сердилась, спорила и соглашалась, раздражалась. И молилась на испанском языке пятнадцатого века. Я посмотрела по сторонам – действительно, горизонтальны, как море. Море с серыми мраморными волнами.

Мы ушли, прячась от дождя под синим зонтиком в белый горошек.

Воительница утраченной памяти

Фессалоники, 29 апреля 2019 года

Катрин проснулась 29 апреля в Фессалониках. Что делает этот город со своей тенью? Забывает про ее существование или делает вид, что забыл? Не замечает или намеренно прячет, не желая признавать?

Она еще не открыла глаза, но уже почувствовала, как мимо открытой балконной двери с нервным свистом проносятся стремительные, отточенные стрелы стрижей.

Место чужое, но она чувствует себя как дома.

Мера забвения. Как ее определить? Как определить то, что необходимо забыть и не нанести при этом вреда хрупкому пространству жизни? Привычные действия – отмерить растворимый кофе, почистить зубы, пока закипает электрочайник. Помнить все нельзя. Память, если ей тесно, может взорваться, как шары урана в бомбе. Памяти нужны провалы. В математике памяти всего два действия: выбрать или отвергнуть. Сито золотоискателя. Мы не хотим признавать то, с чем нам трудно было бы жить. Но можно ли назвать это забвением? Бывает, какая-то мелочь всплывает из глубин памяти, куда ты ее вытеснил, – и невольно вырывается стон стыда, боли или отчаяния.

Она вышла на балкон, посмотрела на прямоугольник пронзительно-синего неба, ограниченный крышами окружающих домов. На перилах соседнего балкона голубь, картинно растопырив перья, воркует что-то перепрыгивающей с места на место, но не удаляющейся голубке. Над головой свистят стрижи, а снизу доносится неумолчный басовый контрапункт уличного движения; трезвучие Фессалоников. Стрижи – голуби – уличный гомон.

У каждого города своя партитура.

Катрин пытается представить, как выглядели и как звучали Салоники больше ста лет назад, в детстве Видаля Коэнки. Северная, продуваемая горными ветрами часть города принадлежала туркам, греки-христиане селились вокруг ипподрома, а в тесно выстроенных белых домиках у моря, в переулках таких пыльных, что каждый солнечный луч оставляет отдельный светящийся след, селились евреи. Испанские евреи.

Видаль.

Она сидит на балконе с чашкой кофе и поглядывает на кота в соседнем дворе. Потянулся, прогнул спину, чихнул и начал кататься по земле. Скоро идти в город. В пол-одиннадцатого надо быть в архиве еврейской общины. Потребовалось подтверждение ее личности независимым свидетелем, несколько раз повторили: больше чем три человека одновременно в архиве находиться не могут. Ничего, она хорошо подготовилась, вопросы структурированы в приоритетном порядке, блокнот, ручка – все наготове. Впрочем, кого именно она должна искать, представляется довольно смутно. Кого-то, кто имеет отношение к ней, к Видалю… но какое отношение? Корни, начало, история семьи… что-то в этом роде.

Слово “архив” происходит от греческого arkhe, происхождение, начало. Отсюда же слово “архаический”. Катрин нравится докапываться до внутренней сути слов. Архаический… самый первый период в истории человечества, когда его и человечеством нельзя было назвать. Скорее колыбель. Колыбель человечества. Гортань, язык и голосовые связки грудного ребенка еще недостаточно развиты, дети не могут переводить ощущения в слова. И что? В глубинах памяти сохраняется все: каждая минута голода, молчания, каждая песенка, каждый взгляд – устремленный на тебя или отведенный. Здесь формируется первая память, первопамять… архаический опыт. Когда появляется язык, все меняется. Словесная память накрывает бессловесную, чувственную, та тонет и лежит, как ил на дне. Слой памяти под памятью, память, о которой мы не имеем ни малейшего представления.

Катрин берет блокнот и записывает два слова: arkhe и psyche.

В ее номере пачка книг. Часть взяла с собой, кое-что купила здесь. Старые времена в древнем городе с древним названием – фрагментарное, с заметными невооруженным глазом пробелами повествование. Разрозненные факты, среди которых наверняка больше половины из каких-то неизвестных ей мифов. Но она упрямо их сортирует, сопоставляет, меняет место и время, пробует новые сочетания. И крепнет ощущение: то, что она ищет, лежит где-то между, в расщелинах чьих-то недостоверных припоминаний.

У города, устроившегося между горами и морем, города, который раньше назывался Салоники, три сердца.

В Ano poli, Верхнем городе, довольно широкие, прохладные улицы. Там жили османские господа. Вместительные, утопающие в зелени дома с кустами роз и журчащими родниками в садах. Женщины почти не выходили из дома, а если и выходили, только в парандже. Мужчины носили фески. Множество мечетей, почти столько же, сколько и синагог, но гораздо вместительнее. Богато украшенные цветной мозаикой, с позолоченными полумесяцами на куполах. Изнутри слышится легкое постукивание перебираемых четок. Всего девяносто девять камней, allahu akhbar, один камушек для каждого имени Бога.

Христиане жили в восточной части города, вокруг древнего ипподрома. Несколько более чем тысячелетних византийских церквей. Давно не обновляемые фасады, всего по нескольку окон, узкие врата. Снаружи не видно, как множество горящих свечей разгоняют царящий под куполами мрак, как пламя каждой свечи отражается колеблющимися бликами в каждом из тысяч фрагментов мозаики, изображающей Деву Марию в золотом нимбе, с Младенцем на руках. Воздух тяжел и густ от молитв и курений.

И третье сердце Салоников – между Виа Игнация и причалом. Тесно населенный квартал, где жили евреи, los djudios. В одном из этих домов провел детство Видаль Коэнка. Здесь почти не ощущались классовые различия, состоятельные горожане жили стена к стене с ремесленниками, носильщиками, рыбаками и уличными торговцами. По мере того как росло еврейское население, дома надстраивали. Пристроенные верхние этажи шире нижних, и в узких переулках почти никогда не появлялось солнце.

Конструкция домов такая же, как в Толедо, – с внутренним двориком, cortijo. Если не знать, что ты в Фессалониках, – вылитая Испания. Балконы и веранды все выходят во двор, а на улицу обращены всего несколько узких, всегда закрытых деревянными решетчатыми ставнями окон.

Как здесь было тогда? В доме, как правило, жили по нескольку семей, почти всегда многодетных. С улицы las casas djudios[36] выглядели довольно непритязательно, но во дворах рос инжир и гранат, веранды были увиты виноградной лозой, пахло жасмином и розами. Почти все темные, запутанные переулки выходили на небольшую площадь, la placeta. Пахло выделанной кожей и мокрой шерстью из красилен.

Мать говорила: не то что я не люблю евреев, просто не хочу иметь с ними дела.

Еврейский квартал в Салониках… Люди держались друг за друга, помогали друг другу, что во многом было результатом политики властей: можете верить во что хотите, но если вы не мусульмане, платите налог. То же самое, кстати, касалось и христиан.

Поэтому община была центром жизни. Там собирали тот самый налог, искали место для школ и больниц, раввины разрешали споры, судили и наказывали тех, кто не следовал строгим правилам выживания. Все в полном соответствии с мусульманской политикой: даже небольшим этническим группам было предоставлено право самоуправления. Без общины нет спаянности, без спаянности нет порядка.

Те, кто нарушает порядок, перестают существовать. Община их отвергает.

Катрин сделала несколько снимков кота, прикорнувшего на освещенном солнцем пятачке, и тут же стерла. В чашке осталось несколько капель горького кофе – забыла купить молоко.

Скоро надо идти. Время словно поторапливает ее искать трещины и провалы в самой себе.

Надежды мало. Архив общины существует недавно, никаких документов до 1917 года. Катрин почти уверена, что ей не удастся найти хоть что-то о Видале Коэнке. С другой стороны, тот, кто не ищет, никогда не найдет ничего, даже в архиве времен первых христиан. Которые, кстати, тоже были евреями. Новая память – тоже память, подумала она и тут же вспомнила, где прочитала это мудрое изречение, – на прилепленном к дверце холодильника магнитике.

В этом городе родился Видаль Коэнка. Здесь он вдыхал соленый воздух с Эгейского моря и ежился от холодного ветра из Македонского ущелья, стоял у Белой башни. Не исключено, что Катрин за этим и приехала: дышать тем же воздухом, смотреть на то же море, вытирать со лба пот на том же палящем солнце, пройтись по той же набережной с пакгаузами и кафе с одной стороны и ослепительной голубизной моря с другой. Вот она стоит и смотрит на покрытый снегом Олимп по ту сторону залива Термаикос – наверняка и Видаль точно так же стоял и смотрел на овеянную мифами гору. Она смотрит на Олимп каждый день, и он всегда разный. Иногда тяжелый и мрачный, как пожизненный приговор, а в другие дни почти прозрачный, еле различим в морской дымке, облако, прячущееся среди облаков. Архаическая память.

Вся затея выглядит безумной – попытаться поближе узнать Видаля Коэнку, побывав в городе, который он покинул.

В душе поднимается гнев. Покинул…

Да, она в его городе, что правда, то правда. Но город этот – не его. Название изменено, улицы поменяли места, замок исчез. В то время здесь было самое малое двадцать белоснежных минаретов с черными башенками наверху, откуда муэдзины меланхолично выпевали призывы к молитвам. Они будили не только мусульман, но и христиан, и евреев. Сейчас уже никто не призывает молиться Аллаху на рассвете. И минаретов нет. Исчезли безымянные кривые переулки, тенистые уголки под нависающими этажами, темная шевелящаяся масса ремесленников, торговцев, нагруженных осликов, пугливых уличных кошек – все исчезло. Снесли душные крытые базары, исчезли крошечные кофейни, где, помимо сваренного на раскаленном песке турецкого кофе, предлагали кальян; можно было развалиться в углу и насладиться… как он назывался, этот особый, пахнущий земляникой табак? Муазель? Уже не увидишь могучих полуголых носильщиков в гавани. Или женщин, вывешивающих на солнце затейливые гирлянды табачных листьев. Их нет, они больше не существуют. Нет городских сплетников, переходящих из дома в дом с последними новостями, нет статей в бесчисленных газетках, повествующих о свадьбах, крестинах или похоронах, нет знаменитых сводниц. А когда-то было время, когда мусульмане, христиане и евреи приглашали друг друга на свои праздники, нанимали тех же музыкантов. Все они умещались в этом городе, прижатом горами к морю, под ярким фарфоровым небом. Так и было, когда здесь жил Видаль Коэнка. А теперь его родственники, соседи, друзья и недоброжелатели исчезли. Все до одного.

Исчезли, примеряет Катрин проклятое слово.

Умерли. Умерли и исчезли.

I’m sorry. I thought you were greek[37], извинился вчерашний незнакомец. Мраморно-белая брусчатка на площади Аристотеля, белые отели – такими белыми могут быть только отели. Даже зонты в кафе у входа тоже белые. Нигде, кроме как в отелях, не найти таких белых зонтов. Она вслушивалась в журчащий поток незнакомых слов и кивала. Довольно долго, пока мужчина не сообразил, что она не понимает ни слова.

I could have been greek. Я могла бы быть гречанкой. И, между прочим, была бы, если бы Видаль Коэнка остался в Салониках, которые теперь называются Фессалоники.

Какая чушь. Если бы Видаль Коэнка остался в Салониках, меня бы вообще не было.

Через несколько дней после ее приезда наступила Страстная пятница по календарю греко-православной церкви. С наступлением сумерек улицу Эрму, ведущую к византийскому храму Айя-София, заполнила двигающаяся очень медленным, почти похоронным шагом процессия. Священники в черных рясах несли символический гроб под щедро увитым цветами балдахином. Они шли в окружении сотен, если не тысяч прихожан, прикрывающих ладонями пламя свечей. Многие беззвучно плакали. Движение прекратилось, в ночном небе проносились тени птиц. Даже те, кто просто остановился посмотреть на необычное зрелище, тоже молчали, внезапно накрытые волной памяти о человеке, принявшем смерть за веру две тысячи лет назад. Если, конечно, можно назвать Иисуса человеком…

Вернувшись из архива, Катрин взяла камеру и пошла в город – искать знаки минувшего. Тротуары у Королевского театра, каменные заборы вилл в богатом пригороде Панорама – повсюду прекрасный белоснежный мрамор. Что она ищет? Неизвестно… Надписи, орнаменты, годовщины, следы имен. Они где-то есть, она знает, что они есть, и она их найдет. В разгар дня, когда нещадно палит солнце, она будет стоять на площади Свободы и думать о нем, о Видале, больше ста лет назад оставившем ныне уже не существующий город. Она будет думать о тех десятках тысяч, кто остался и встретил страшную смерть. А кто помнит о них? Катрин ни разу не видела никаких памятных шествий, не видела колеблющихся огоньков зажженных свечей. Ну нет. Она здесь не просто турист, она Воительница, она ведет долгую и кропотливую битву за утраченную память. Не в сумерках, не на восходе солнца. Ничего похожего – не скрываясь, в ярком свете дня она сражается против тягостного молчания, против оскорбительного беспамятства белого полированного мрамора.

Катрин вышла из дома. Совсем раннее утро, такое прозрачное, будто никто им еще не успел попользоваться. Свет и ночные тени никак не могут поделить пространство, пытаются отстоять свои территории, и на короткие мгновения наступает шаткое равновесие. В углах все еще прячется ночь, а силы света уже заняли позиции у пирса.

У бесхитростного подъезда ее отеля – уличное кафе в тени раскидистого платана. Можно выпить чашку эспрессо. По утрам здесь собираются городские полицейские. Иной раз кажется – чуть ли не все. Свалка мотоциклов и шлемы на столе, похожие на сложенные в пирамиду белые пушечные ядра. Рядом с кофейными чашечками шлемы кажутся огромными, а полицейские, хоть и стараются выглядеть дружелюбными, впечатление производят, скорее, угрожающее. Будто все время начеку. В боевой готовности – к чему? Все время переглядываются… Впрочем, ей-то что? Кто она здесь? Туристка из тех, что читают английские книги на пляже. Они не обращают на нее внимания, и поэтому есть возможность за ними понаблюдать. Ходят слухи, что полиция как-то связана с правоэкстремистскими группами в городе. Правда или сплетни – откуда ей знать? Полицейские пьют свой кофе, а Катрин идет по городу. Городу не просто что-то забывшему, а забывшему, что ему есть что вспомнить.

С сегодняшнего дня ей пятьдесят четыре года. Как длинна жизнь, как богата событиями и до смешного коротка. Идет по чужому городу, где она тоже чужая, по городу, который легко ее отторгнет, даже не заметив. Отторжение – ее единственный постоянный адрес.

Длинный белый причал. На горизонте несколько силуэтов военных кораблей. Ее охватывает электрическая радость – идти по солнцепеку, печатать шаг по горячей белой брусчатке. Прожить так много дней и получить в награду еще один. Есть дни, есть ночи, есть эта невесть откуда взявшаяся эйфория, есть горизонт, есть военные корабли на горизонте и контейнеровозы у пирсов. Есть симпатичные бездомные собаки и апельсиновые деревья. Есть дети – взрослые и самостоятельные. Они не знают, что каждый ее шаг – это привет им, не знают, что они снятся ей по ночам, что она держит их за руки и ведет разговор о жизни и смерти. Не знают, что пока она пишет свои книги, ей чуть не каждую ночь снятся роды… значит, ее книги – их братья и сестры.

У Катрин больше нет иллюзий. Если когда-то и были, давно с ними рассталась. Когда она умрет сама, умрет и память о ней. Таково главное условие существования: время, отпущенное на жизнь, в миллионы раз короче времени бывшего и предстоящего небытия. По случаю ее смерти не будет сказано никаких особенных слов, она знает это и знала всегда. Она родилась в глубокой крипте времени, в ней и осталась. Пыталась барахтаться, сопротивляться, но побеждена. Побеждена с момента рождения.

То и дело в сумочке вскрикивает телефон – скорее всего, кто-то шлет сообщения, хочет ее поздравить. Потом, потом… а сейчас только насладиться этим жарким утром, послушать мягкие, протяжные удары прибоя и почти эротические выдохи потревоженного песка. А попозже пойдет в город, где когда-то жили ее предки, закажет тушенный с чесноком шпинат, греческий салат с брынзой, выпьет простого красного вина – как ее предки. Ей пятьдесят четыре, она чувствует себя одновременно древней старухой и новорожденной, каждый шаг – вспыхивающий в черной ночи ликующий свет.

Кассандрос – так его звали. Того, кто основал этот город. И дальше что? Какой-то из помешанных на власти генералов в войске Александра Великого, которому пришло в голову сделать этого самого Кассандроса царем Македонии. Катрин он вовсе не интересен. А вот его наследие – другое дело. Овеянный мифами город, названный им в честь жены. Лучше места не придумать. Лес, зелень пышнее, чем даже в Афинах. Гора Хортиатис защищает от внезапных набегов, мирное Эгейское море открыто для торговых кораблей, а по другую сторону большого залива – сам Олимп, место обитания повелителя туч Зевса, и Геры, и всего сонма богов. Тут зреют персики, тутовницы заманивают червячков-шелкопрядов, апельсиновые деревья надевают белые пышные подвенечные платья. Через город проходит один из важнейших торговых путей Рима, соединяющий Рим и Константинополь, – Виа Игнация, прямое продолжение знаменитой Аппиевой дороги.

Со дня своего основания город стал местом сходящихся и расходящихся потоков. Религиозных и философских, но не только. И более приземленных: беженцев, солдат, купцов и искателей счастья. В этом месте сходились горные тропы, нахоженные дороги, морские пути и ветра; они меняли образ и переходили друг в друга, как греческие боги. Те, как известно, легко принимали любой облик – человека, лебедя, быка. Изменения вечны и неотвратимы. Банальная и хорошо известная истина может поменять обличье и выглядеть как свежая, только что открывшаяся.

Представьте: кто-то идет с юга, направляется с Ближнего Востока на север, скажем, на Балканы, – никак не миновать Фессалоники. Пришельцы с запада, с Адриатического моря по дороге в Константинополь, – будьте любезны. Обходных путей не было – да никто к ним и не стремился. Так тысячи течений объединялись в одно. Здесь можно было услышать все известные языки, увидеть товары со всех концов света, в ходу были монеты всех стран – и, конечно, бесчисленное множество верований и способов возносить молитвы. Апостола Павла тоже принесло одним из этих потоков. Он проповедовал в одной из синагог и убедил многих евреев принять христианство. Написал здесь два письма, убеждая отречься от старой веры.

…Убили и Господа Иисуса и Его пророков, и нас изгнали, и Богу не угождают, и всем человекам противятся, которые препятствуют нам говорить язычникам, чтобы спаслись, и через это всегда наполняют меру грехов своих; но приближается на них гнев до конца[38].

Фессалоники… перекресток всех перекрестков, точка преломления всех преломлений, заманчивая добыча для варваров. Здесь побывали и викинги, и булгары, и арабы; римляне и венецианцы тоже косились на этот удивительный город. В 1430 году город с большой кровью захватил османский султан. С тех пор он принадлежал туркам и получил название Селаник. И если кто-то спросит, где встречаются Восток и Запад, то ответ будет очевиден: здесь.

И в этом городе 2 марта 1890 года родился Видаль Коэнка, житель Османской империи. Родился и жил с матерью Флорой, отцом Соломоном, старшим братом Моисеем, младшей сестрой Ракель и совсем маленьким Альбертом – так выглядела семья на рубеже столетий. Отпечатки их жизни обратились в прах, провалились в забвение, и теперь, больше чем сто лет спустя, ничего восстановить нельзя. Катрин добросовестно пытается найти следы, но небогатые люди, как правило, следов не оставляют. Никаких передаваемых по наследству живописных полотен, ни проданных, купленных или перестроенных домов. Никакие ниточки не найти, потому что их, этих ниточек, не существует и не существовало. Не сохранилось ни фотографий, ни писем, ни дневников – ничего. Жизнь небогатых людей, наверное, можно прочитать по каким-то случайным знакам и совпадениям, но она все равно останется такой же загадкой, как наскальная живопись в пещерах. Потомки тщетно пытаются ее истолковать, но ни одна из теорий не имеет больше прав на существование, чем другая, даже противоположная.

Смотрите – что это? Праздник? Охота? Ритуал? Молитва?

Неизвестно…

Все родовое наследство состоит из слов, из обрывков предложений, каждый раз меняющих смысл при пересказе. История семьи – испорченный телефончик, история перешептывания поколений. Определить, что правда, а что вымысел, – невозможно.

Невозможно.

Катрин вышла из отеля и направилась по улице Эрму. В архив. Она остановилась у цветочного магазина – хозяин как раз поднимал ярко-красную маркизу с большой белой надписью ΛΟΥΛΟΥΔΆΔΙΚΑ. “Цветы”. Наклонилась подышать неназойливым, сладковатым запахом мимозы, выставленной перед входом в пластиковых ведрах с водой. Список мест, которые она должна посетить, не просто длинен, он еще разделен пополам на две колонки. Слева – улица, базар, площадь. Справа – воображаемая картина: как все это выглядело тогда.

Ее прабабушка Флора Маисса вышла замуж за Соломона Коэнку и родила от него мальчика, которого назвали Видаль. Ее родовое имя прослеживается до начала шестнадцатого века. Катрин уже знает: Моисей Маисса похоронен на сефардском кладбище 1 января 1508 года. Что это значит? Это значит вот что: она, Катрин, ведет свой род от одной из самых древних испанско-еврейских семей в городе. Но кто знает? Кто и что может знать теперь? Флоры давно нет, данных переписи нет, архивы еврейской общины пропали или уничтожены. Могила Моисея Маиссы? Ее тоже нет.

Катрин видела одну-единственную фотографию Флоры. Флора в черном платье на фоне каких-то кустов держит за руку дочь Ракель. Что-то отвлекло ее как раз в момент срабатывания затвора – смотрит куда-то вбок. Может, кто-то что-то спросил или выкрикнул. Но все равно: она доминирует. Что-то в ней есть. Четко очерченные скулы, миндалевидные глаза, поза – все излучает силу и упорство. Когда такая женщина входит в комнату, она не может остаться незамеченной. Все посмотрят в ее сторону.

Ага, вот и она.

А много позже Видаль будет пытаться ускользнуть от недреманного ока матери. Будет скрывать любовь, дочь, вторую жизнь. Наверное, не только из страха перед ее грозным проклятием, но и из жалости: для нее это было бы страшным ударом.

Много позже.

Если бы Флора родилась в более обеспеченной семье, наверняка и замуж бы вышла гораздо раньше, совсем юной девочкой, как принято у испанских евреев. Но она родила первого ребенка, когда ей было уже двадцать семь, от мужа старше ее на двенадцать лет. Почему так поздно? Скорее всего, не было приданого. Общеизвестно: чем больше приданое, тем богаче жених. Маленькое приданое – жених победнее, а если вообще нет приданого – нет и жениха. Возможно, она работала прачкой или сидела дома во дворе и крутила сигареты по заказу табачных фабрикантов, копила себе на приданое. А может, и вовсе не собиралась выходить замуж, не хотела подчиняться мужу. Тоже не исключено, если вспомнить, какой сильной и несгибаемой волей обладала Флора. И только когда в ее жизни появился рассудительный, намного старше ее, Соломон, решила поскорее выйти за него замуж. Все может быть правдой – и первое, и второе, и третье.

Первенца назвали Моисеем – имя, вмещающее и целое море, и возможность приказать ему расступиться. Второго сына не стали обременять такой исторической ответственностью, зато дали ему имя, обозначающее саму жизнь: Видаль. Испанские евреи нередко меняли имена после тяжелого жизненного кризиса, особенно если удалось счастливо избежать очередной опасности. Женщин в таких случаях называли Вита, а мужчины получали имя Видаль. Почему? Родился ли Видаль слабым и беспомощным? Может быть, перенес в младенчестве болезнь, поставившую его на грань смерти? Но что бы ни стояло за этим решением, мальчик получил имя Видаль. Видаль Соломон Коэнка. Защищающее, изгоняющее демонов, укрепляющее семейные узы, древнееврейское и испанское.

Всегда что-то испанское.

Можно изгнать евреев из Испании, но невозможно изгнать Испанию из евреев.

Мой дед Видаль родился в атмосфере тревожной и небезопасной. Быть испанским евреем в Османской империи все равно что пытаться создать семейный уют в лагере беженцев, сохранить свое в чужом. С первого дня жизни Видаль принадлежал стране, где он никогда не был. Он был испанцем. Самое главное жизненное правило сефардов, ядро их мировоззрения: имена, язык, традиции еды и поста, похоронные ритуалы, обустройство дома, молитвы – все принадлежит стране, изгнавшей их несколько столетий назад.

Впрочем, город Салоники представлял некоторое исключение в Османской империи – империи, управляемой исламом. Еврейский город. В детстве Видаля Коэнки суббота была общим для всего города выходным. Евреи отмечали субботу, а город затаивал дыхание, боясь помешать. Рынки пустели, в гавани замирала работа, таможенные службы и почта закрывались. Даже власти города, мусульмане, воздерживались от работы. Даже христиане следовали общему примеру.

Наверное, в городе не было ни одного человека, кто не говорил бы свободно на трех языках. Ладино, турецкий и греческий составляли гармоническую тонику, а в нее вплетались подголоски болгарского, албанского, французского, итальянского, арабского и русского. Языки перетекали друг в друга, оставляли слова и выражения, обогащали друг друга, как море обогащает берег диковинными раковинами, а берег платит долг забытыми на пляже детскими игрушками. Оптимисты утверждали, что это идет языку на пользу, а грустные педанты сетовали на его загрязнение. В школах учили Алиф-ба, турецкий алфавит. Прижилось русское слово “бабушка”, время от времени заменяемое болгарским “бабу”, голодные дети требовали еды на ладино. Городские евреи называли муэдзинов turkitos, турчата, а турки называли христиан гяурами, неверными. Языки тасовались как игральные карты. Но ключом, открывающим все двери, все же был ладино, язык испанских евреев. Тетушка из Болгарии, торгующая шелковыми тканями, турок-вагоновожатый, грек-официант, цыган, чистильщик обуви – все говорили на языке, на котором Сервантес написал “Дон Кихота”. А точнее – на кастильском диалекте пятнадцатого века. Его сохранили только изгнанные из Испании евреи. В Испании язык не сохранился.

Camina con buenos, te baceras uno de ellos.

Дружи с хорошими, и сам станешь хорошим.

Османские правители приняли под свое крыло тех, кого христианский мир хотел уничтожить. Салоники накрывала одна волна беженцев за другой. И первое, что делали вновь прибывшие, – строили свою синагогу и основывали свою общину. Во времена юности Видаля Коэнки в городе было множество синагог и столько же общин. Катрин добросовестно их выписала.

Геруш Сефард – для тех, которые первыми прибыли из Испании.

Четыре синагоги для евреев из Калабрии.

Две – для евреев из Апулии.

Синагога Миграбиш – для североафриканских евреев.

Две – для евреев с Майорки.

Три – для сицилианских евреев.

Прованс – для пришельцев с юга Франции.

Пять синагог для евреев, изгнанных из Португалии.

Одна – для евреев из Арагонии.

Одна – для евреев из Каталонии.

Одна – для евреев из Кастилии (скорее всего, Видаль молился именно в этой).

Синагога под названием “Древо жизни” – для евреев, которые жили в городе со времен Римской империи.

И еще десять.

Около сорока.

Не осталось ни одной. И языка, на котором говорил Видаль, уже не существует.

Катрин сделала несколько шагов, остановилась, вернулась к цветочному магазину и опять наклонилась над ведром с мимозой. Почему-то ей показалось, что это запах даже не мимозы, а того времени, времени Видаля. Город Фессалоники открыт для нее и застегнут на все пуговицы, смотрит на нее с холодной улыбкой отторжения и чарует. Каждый шаг по его закоулкам провоцирует встречный шаг в закоулки ее души. Она сама становится частью жаркого, давящего дыхания южного солнца и освежающей и освобождающей ночной прохлады. Город провоцирует нежность и почти наркотическую зависимость. Она совсем недавно приехала, скоро надо уезжать. Но, еще не уехав, ей уже хочется сюда вернуться. И… невозможно унять приступы гнева и отчаяния, невозможно привыкнуть к мысли, что под той улицей, на которой она стоит, была другая улица. А на месте этих домов были другие дома, где играли другие дети, – и все это оказалось стертым с лица земли за какие-то восемьдесят лет. Забыты и жизнь людей, и их смерть. Оттого и бессильный гнев – любое название улицы не более чем повязка на глазах при игре в жмурки, а людям уже не слышны томительные и страстные стоны звучавших здесь когда-то испанских мелодий.

На полпути к архиву у Катрин внезапно возникло ощущение: она тонет. Странное, удивительное, но и само собой разумеющееся чувство: началось погружение в пучину, а глубина неизвестна. И что она там, в этой бездне, найдет – тоже неизвестно. Тонет? Да, тонет… Но поймет ли это случайный прохожий, если она попадется ему на глаза? Вряд ли он что-то увидит. Ну и что? Женщина куда-то спешит, ускоряет шаг. Или никуда не спешит, просто увеличивает нагрузку в целях окончательного оздоровления организма. Или просто добирается из пункта “А” в пункт “Б”.

В каком-то смысле так и есть. Вот она выходит на площадь, выложенную белой и красной плиткой в виде рыбьего скелета. Мрамор все еще хранит утреннюю прохладу, чувствуется даже через подошвы сандалий. Ее передвижения строго горизонтальны, было бы ложью утверждать что-то иное – и все же она тонет. Нетерпеливые водители, кричащие витрины, гудки, выкрики, скутеры, ловко виляющие в автомобильных пробках, – а она тем временем делится пополам. Обычное утро в обычном греческом городе, обычная женщина – но и кто-то еще, доселе неизвестная ей личность. Неизвестная эта личность к тому же одержима, ее обуревает жадность; одержимость и жадность гонят ее в забытые крипты давно забытых событий. Чем она занимается? А вот чем: раскопками забвения. Как назвать это занятие? А вот как: археология памяти. Собрать воедино страсть и ненависть, разбитое и склеенное, рваное и сшитое, памятное и утаиваемое, ночные кошмары, не сказанные слова, не вспаханную землю, швы и прорехи, шаль на чьих-то плечах в прохладный вечер, торчащие из нее кончики ниток, за которые надо потянуть и надеяться, что не оборвутся. Задержавшаяся на века любовь, нежность и хрупкость давно умерших людей…

Уж не сходит ли она с ума? Может, эта ее одержимость поисками утраченного времени – всего-навсего симптом, известный в психиатрии под термином idée fixe, навязчивая идея? К тому же навеянная Прустом?

И что? Есть разные виды сумасшествия. Истинное сумасшествие как раз и состоит в том, чтобы уступить власть забвению. Для тех, кто не хочет помнить, остается только одно: ложь. Ложь, придумываемая политиками в оправдание прошлых и будущих злодеяний. А память и есть истина. И путеводная звезда. Тот, кто на заре человечества сунул руку в костер, так и продолжал бы совать ее ежедневно, если бы не помнил, почему этого делать не следует.

Эту мысль надо вышить крестиком, решила Катрин и оставила пометку в блокноте.

Она дошла до площади, где до сих пор сохранились развалины Иегуди Хамам, еврейской микве[39]. Кирпичного цвета низкое здание с остатками куполообразной крыши, бросающийся в глаза анахронизм среди прямоугольных очертаний высоких современных домов. В пустом бассейне валяются стеклянные бутылки, на стенах следы мочи. Эта баня стояла здесь самое малое пятьсот лет, Видаль Коэнка наверняка приходил сюда с отцом и братом.

Катрин положила ладонь на каменную кладку. Чьи-то руки прикасались к этой стене и сто, и двести, и пятьсот, и тысячу лет назад… хорошо бы, если бы так можно было передать им всем привет. А может быть, время не линейно? Может, оно присутствует постоянно, так же как постоянно присутствует пространство? Для тех, разумеется, кто хочет и способен это заметить.

Подошла женщина с мобильником в розовом с блестками футляре и с заметным русским акцентом спросила, не знает ли она, как пройти к супермаркету.

Катрин пожала плечами – она представления не имела, где в Фессалониках расположены торговые центры.

Женщина почему-то смутилась.

I thought you were Greek.

Наверняка Флора пела маленькому Видалю испанские колыбельные. Старинный кастильский диалект стал языком, на котором он произнес первые слова, – а вместе с языком пришла сефардская гордость. Испанские евреи знали себе цену. Их песни, их молитвы, их ремесленники-виртуозы и непревзойденные книгоиздатели, мудрость сефардских раввинов, их обычаи с многотысячелетней историей – неиссякаемый источник для самоуважения, передающегося из поколения в поколение.

Сотни лет, до изгнания, они были советниками королей, придворными лекарями, великими мореплавателями – на службе как у христианских, так и у мусульманских властителей на Иберийском полуострове. Власть захватывают то одни, то другие, передают из рук в руки и разоряют собственные владения – все с теми же идиотскими заклинаниями: огнем и мечом! Во имя Господа нашего Иисуса Христа! Во имя Аллаха! Знамена с полумесяцем и крестом сменяли друг друга – но испанские евреи уцелели. И поскольку они в большинстве свободно владели арабским, то завязали отношения с El-Andalus, Андалусией, той частью полуострова, которой владели мусульмане.

Испанские евреи продолжали печатать книги – на латыни, иврите, ладино и арабском.

Когда их изгнали из Испании, им не позволили взять с собой ничего, но главного отнять не могли – их обширных знаний[40]. Знания не требуют места, не требуют носильщиков и телег, их нельзя украсть или отнять. История испанских евреев – история изгнаний и преследований, история их боли, их слез. И все же, несмотря на боль, несмотря на слезы и гонения, сефард всегда остается сефардом. Испанская гордость не позволяет сефарду гнуться под ударами судьбы.

Видаль Коэнка очень рано научился презирать los todescos – евреев не-сефардов. Жениться на todesco – немыслимо. С детства ему внушали опасность смешения с другими группами. В его окружении не было никого, кто решился бы на такой шаг.

Нарушившие этот закон – отщепенцы. Потеряны для общины.

Но и среди испанских евреев существовали серьезные различия. Вести свой род от первых евреев, изгнанных из Испании в конце пятнадцатого века, считалось куда более почетным, чем от тех, кто прибыл в Салоники позже. Успех и богатство, конечно, кое-что значили, достоинство и праведная жизнь тоже принимались в учет, но решающую роль играло происхождение. Происхождение – это все. Даже фамилии доказывали высокое происхождение. Например, Альтерак происходит от испанского alter raza, высокородный. Выражение una buena familia – своего рода знак качества. Она (он) из хорошей семьи. Как, например, Флора. Бедность никак не умаляла ее средневековую гордость. Деньги, собственность… несмотря на их отсутствие или скудость, она была горда и надменна, как испанская королева.

Гордость, переходящая в надменность, передается по наследству. Коэнка… от Флоры к Салли, от Салли – к ней самой, к Катрин. Иначе она не называла бы себя Воительницей, не декларировала бы самой себе так пышно свои воинские подвиги, не сражалась бы так яростно против забвения, не пыталась бы заставить вековое молчание разразиться потоком событий, слов и упреков.

Я борюсь с забвением, написала она в дневнике, и ее тут же начал разбирать смех. Какая идиотская самонадеянность! История, конечно, знавала самонадеянных полководцев, но не настолько же… Армия состоит из одной-единственной женщины средних лет, и ей поставлена задача: засыпать горстью осколков бездонную пропасть. А что она умеет? Что она знает о стратегии, о военном искусстве? Ничего. У нее другая задача: в воздушных потоках прошлого, в пока неуловимых, но наверняка существующих излучениях душ давно умерших людей найти саму себя. Она ведет оборонительную войну: не дать забвению поглотить их имена, их могилы… Воительница утраченной памяти, вот каков ее воинский титул. Пусть победы видны только ей, неважно; утешает другое – поражения в борьбе с непобедимыми Present, Past, Future не заметит никто. Никто не напишет про них в учебниках истории – ни с сожалением, ни с насмешкой.

Примерно в те же годы, что родился Видаль Коэнка, в Салониках появились новые беженцы: русские евреи бежали от погромов, заполыхавших в России после убийства царя Александра II. Якобы один из этих несчастных стоял у причала, совершенно одинокий, бездомный, и спрашивал всех прохожих: ma shemeha? – как тебя зовут? Очевидно, единственная фраза, которую он мог произнести на иврите. Местные евреи смеялись и показывали на него пальцем. Его растерянность и испуг стали как бы общим образом вновь прибывших, они получили прозвище машемехос. Язык, идиш, тоже стал именоваться машемехским, а синагога получила название Москва.

Как и всем новым эмигрантам в Салониках, им предстояло приспособиться – не столько к обычаям правящих турок, сколько к способу жизни испанских евреев. Они должны были не только выучить язык сефардов. Они должны были пройти сложный процесс ладинизации. Русское еврейство должно было постараться принять облик испанского еврейства образца пятнадцатого века. Короче, русские евреи должны были подчиниться сефардским правилам существования – этот путь до них уже прошли венгерские, польские и французские евреи. Даже говорящие по-гречески, те, что жили здесь со времен проповедей апостола Павла, и те были вынуждены ладинизироваться, хотя сефарды пришли много позже. Постепенно происхождение перестало играть хоть какую-то роль, все присоединились к самому большому, самому влиятельному и самому гордому сообществу. Все заговорили на языке Сервантеса и стали гражданами самопровозглашенной, пусть и неофициально, сефардийской республики, la republica sefardita.

Примерно в то же время, когда родился Видаль Коэнка, в Салониках произошло и другое событие: один из пожизненно заключенных оштукатурил тюремную башню, в которой сидел. Внезапно башня сделалась снежно-белой, она сияла в небе, как минарет или облако, как снег, выпадающий в Салониках в редкие зимние дни, когда дует ветер с Вардара. Невозможно захватить – и невозможно покинуть. Символ неприступности. Злодея, совершившего этот подвиг, выпустили на свободу – посчитали, что он искупил свое злодеяние. А башню без большой фантазии назвали именно так, как она выглядела, – Белая башня.

Белая башня… Ее изображение можно найти на тысячах открыток и миллионах селфи. Катрин отметила, что вряд ли кто в городе знает, что здесь когда-то – и не так давно по историческим меркам – стояли тридцать мечетей, двадцать минаретов и тридцать две синагоги. Все, что было, вырезано из памяти, как вырезают из фотографии изображение бывшего друга, а ныне недруга. Половина твоя, а половина – ничья. Пустота.

Вот поэтому я и тут, записала Катрин. Хочу увидеть то, чего увидеть нельзя. Все, что было, – отторгнуто и забыто.

Подумала и добавила: Отторжение не лечится.

Эту фразу подчеркнула дважды.

Прогулка греческим утром в греческом городе. Книги и камера в сумочке. И вот она, Катрин, вооруженная собственным нетерпением, погружается в забвение, чтобы заполнить его… чем?

Скорее всего, болью и мраком.

По указанному адресу архива нет. Катрин еще раз проверяет записи. Название улицы, номер дома – все сходится. Но никакого архива. По другую сторону улицы, за застекленной дверью подъезда, сидит за столом мужчина в униформе.

Как ему не жарко? Что ж… хоть кто-то, у кого можно спросить. Она вошла в вестибюль и сразу поняла: прохладно. Работают кондиционеры.

– Вы говорите по-английски?

Отрицательный жест. No English.

– The archive?

Может быть, так…

Швейцар, охранник или кто он там энергично махнул в сторону выхода. Он ее прогоняет? Она, оглядываясь, вышла на улицу, но охранник продолжал махать рукой – направо, направо.

И тогда она увидела – вот же. Первая ступенька лестницы, ведущей в подземелье. Архив расположился под домом, под улицей, под городом. На самом дне.

А где же еще?

Лестница неприметная. Такие обычно ведут в кладовки, прачечные или помещения для мусора.

И вдруг поняла: в этом весь смысл. Это не случайность. Еврейский архив не должен и не может кричать во весь голос о своем существовании, это вопрос безопасности. И тут же подтверждение: посередине лестницы массивная чугунная решетка. Мир еще более помешан, чем я, подумала Катрин, оглянулась и повторила вслух:

– Мир еще более помешан, чем я.

Прошла по белому коридору и увидела небольшую, почти незаметную пластиковую дощечку с надписью: Historical archive of the J. C. T.

Дверь заперта, под потолком камера наблюдения. Она нажала на кнопку и представилась. Замок коротко прожужжал.

Женщина-архивариус не обратила на нее ни малейшего внимания. Она разговаривала с другим посетителем, держа на отлете руки с только что покрытыми ярко-красным лаком ногтями. Лишь когда тот ушел, повернулась к Катрин:

– What can I do for you? Чем могу помочь?

Катрин терпеливо повторила все, что уже изложила в электронном письме. Рассказала о Видале Коэнке и его семье. Дама выслушала с каменным лицом, покрутила оттопыренными кистями рук, убедилась, что лак просох, и только тогда взяла ручку и лист бумаги.

– Когда Видаль Коэнка покинул город?

– В тысяча девятьсот двенадцатом году.

– В таком случае у нас ничего нет. А его семья? Когда уехала его семья?

– Не знаю.

– Тоже Коэнка?

– Да.

– Тогда они посещали майорскую синагогу.

– Вот как? Я не знала. А почему вы так думаете?

– Вижу в регистре. Коэнка… они же приехали с Майорки, не так ли?

– Нет. Они приехали не с Майорки. Думаю, они принадлежали кастильской синагоге.

– Такой не было.

– Была. Я видела карту в еврейском музее. Вот здесь, – Катрин протянула ей мобильник с картой Салоников.

– Вот как… Вы должны знать: моя семья – одна из древнейших в городе. Мои предки прибыли сюда сразу после Изгнания. И они принадлежали общине при синагоге Геруш-Сефард. Вы разве не читали текст у нас на сайте? Там все написано.

– Э-э-э… знаете ли… я столько текстов прочитала за последние недели… что именно вы имеете в виду?

– Что я имею в виду? Если читали, знали бы. Там опубликованы все данные.

– Все? Я понимаю… наверное, не успела.

– И это заметно.

– Прошу прощения… но… вам не кажется, что даже в таком исключительном случае вы могли бы мне помочь? – Катрин с трудом сдерживала ярость. – Даже если я не успела что-то там прочитать на вашем сайте.

– Не знаю, не знаю… – Дама внезапно приняла очень усталый вид. – Я же единственный сотрудник архива. И все вот это… – сверкнув алыми ногтями, она развела руки, словно попыталась обхватить бесчисленное количество папок и книг на полках, – все это на моих плечах.

– Вам, должно быть, одиноко.

– Да. Мне одиноко.

– Но… возможно, у вас есть данные переписи за девятьсот семнадцатый год? Они есть в Нью-Йорке, я знаю, но ехать туда все же далековато.

– Нет. В Нью-Йорке их нет.

– Разве? Я уже говорила с YIVO-архивом, и мне сказали…

– Нет. Повторяю: там их нет. К тому же перепись на солитрео. Вам известно, что это такое?

– Думаю, да. Один из четырех видов письменного ладино. Основан на ивритском алфавите, не так ли?

– Нет. Не иврит.

– Так…

– Вы знаете солитрео?

– Нет, конечно.

С ударением на “конечно”. Неудивительно. Солитрео могут читать только три человека во всем мире.

Мысленно Катрин уже прозвала даму с окровавленными ногтями Мадам Нет.

– Понимаю… Значит, у вас нет этих данных? Данных переписи, я имею в виду?

– Нет.

А что еще она могла сказать? На все вопросы один ответ.

– Послушайте, мне очень важно знать, когда именно родители Видаля Коэнки покинули Салоники. До или после семнадцатого года? Может, у вас есть хоть какие-то материалы, которые могли бы дать мне наводку?

– К сожалению. – Мадам Нет украдкой глянула на часы. – Впрочем, я могу показать кое-какие книги, которые могли бы вас заинтересовать.

Она произнесла это с налетом торжественности, словно вручала Катрин прощальный подарок.

– Да, конечно. Спасибо. И еще одно: плиты.

– А что с ними, с плитами?

– Куда делись могильные плиты с сефардского кладбища? Возможно, есть какие-то записи?

– Мы подобными вещами не занимаемся. – Архивная дама ответила довольно резко, но тут же то ли устыдилась, то ли взяла себя в руки, написала что-то на стикере и протянула Катрин: – Вот вам телефон. Позвоните. Этот человек знает.

– Спасибо… А что именно он знает?

– Он, возможно, ответит на ваш вопрос насчет этих… плит. Мне кажется, он говорит по-английски. Если не трудно, оставьте, пожалуйста, запись в книге посещений.

Катрин сформулировала несколько лестных предложений – доброжелательность, готовность помочь и так далее. Кто знает, может, придется сюда вернуться. Прошла по коридору, не без труда открыла тяжелую стальную дверь и поднялась по лестнице, бросив прощальный взгляд на чугунную решетку. Ее встретили жара, стада машин, граффити на стенах. Ощущение раздвоения личности прошло, на его место, как сквозь пробоину в корабле, устремилось нарастающее разочарование.

И за этим она ехала в Фессалоники?

С другой стороны – телефонный номер. Чепуха, конечно, но лучше, чем ничего. Иногда мелочь оказывается важнее, чем куда более значительные и многообещающие на первый взгляд находки.

Двадцать девятое апреля. День рождения Катрин. И к тому же второй день Пасхи по греческому православному календарю. Днем город замер, только старые фессалонийские собаки дремлют в тени. Время от времени обнаруживают себя на солнцепеке и неохотно бредут искать другую тень. Многочисленные церкви битком, оттуда несутся песнопения, их обрывки сплетаются в единый хор во славу Господа. А потом верующих ждут баранья похлебка и ярко-красные крутые яйца, символизирующие кровь Христа. Единственное общество Катрин – ее блокнот и шариковая ручка. Но это хороший способ уклониться от взглядов, а слова, написанные этой ручкой в этом блокноте, – долгая беседа с одиночеством.

Кое-какие рассказы о детстве своего деда она слышала, но понятия не имеет, откуда они взялись. Даже не может окончательно решить, правдивы эти рассказы или нет. Вот этот город, где он жил, тот самый город – и совершенно другой. Когда-то он был примером мирного сосуществования, хотя это выражение появилось намного позже. Иисус, Аллах и Тот-Чье-Имя-Нельзя-Произносить – все получали свою долю молитв. Синагога, мечеть, церковь, мечеть, церковь, синагога – все на расстоянии вытянутой руки. Но, даже несмотря на такую благостную картину, в языке ладино было выражение: он заблудился. Так говорили о тех, кто находится в опасном положении – допустим, близко к ипподрому, где селились христиане.

Судя по всему, евреи в день православной Пасхи предпочитали не выходить из дому. Никому не хотелось повстречаться с процессией, которая несла огромное чучело под названием еврей. Чучело было набито соломой и пиротехническими зарядами. Его приносили на площадь и вешали на специально сооруженной виселице – символическое возмездие Иуде за смерть Христа. А на второй день Пасхи чучело с хохотом и аплодисментами поджигали и смотрели, как одна за другой взрываются шутихи и петарды.

Даже в семидесятые годы моя мать держала в паспорте приличную сумму денег. Всегда готовая к бегству.

Катрин вычитала, что весной тысяча восемьсот девяносто первого, когда Видалю был один год, на острове Корфу исчезла еврейская девочка. Родители забили тревогу. Полиция и добровольцы начали прочесывать остров. Отец и дядя девочки нашли ее тело – их арестовали и обвинили в убийстве. Может, так оно и было, но представленные аргументы показались суду неубедительными, и их отпустили. Тут же среди христианского населения поползли слухи: девочка вообще-то была христианкой, крещеной, родители ее – вовсе не родители. А похитили ее, дабы подмешать кровь к опреснокам; короче, ее убили евреи.

Родители убитой девочки предъявили документы: конечно, она их дочь, о чем вы, вот же свидетельство о рождении, – но слухи уже было не остановить. Дома и лавки евреев разгромили и ограбили. Обстановка настолько накалилась, что полицейские власти на Корфу приняли решение поселить евреев в гетто – “для их же собственной безопасности”. Событие взбудоражило и население другого острова, Закинф. Там жили всего триста евреев, и никогда никаких конфликтов с христианами не возникало. Мало того, Катрин вычитала в старой газете удивительную фразу: “Евреи Закинфа обладают мирным и доброжелательным нравом”. Там на всякий случай тоже устроили гетто, но кончилось плохо: в Страстную пятницу тысячи христиан окружили гетто и попытались прорвать военное оцепление. Положение стало критическим, и солдаты были вынуждены открыть огонь. Несколько человек убиты и ранены. А тем временем в перенаселенном гетто на Корфу люди умирали от голода и жары. Об этих событиях писали газеты во всех странах.

Всем было очевидно, что антисемитские пасхальные проповеди греческих православных священников провоцируют насилие. Даже патриарх это понял, и в 1891 году был издан циркуляр, запрещающий церемониал сожжения чучела Иуды по всей стране.

Катрин присела за столик в полупустом уличном кафе – выпить кофе, съесть апельсиновое пирожное в меду и посмотреть в телефоне новостную ленту. Сейчас другое время, другое столетие, сегодня ее день рождения, а город вымер: Пасха. Новостное бюро AP сообщает: накануне в портовом городе Эрмиони жители сожгли соломенного Иуду. Видео: чучело на отжившей свое лодке в окружении десятков катеров с зеваками, лица освещены костром и вспышками фейерверков. В Гании на Крите сколотили деревянного Иуду и волокли по городу, чтобы дать жителям счастливую возможность молотить его палками. Во Фракии дети, подражая взрослым, тоже сделали чучело Иуды и выпрашивали по дворам сучья и обрезки досок для костра. В некоторых поселках сожгли соломенные чучела на площади, кое-где имитировали расстрел Иуды, стреляли из охотничьего и боевого оружия. Другое агентство сообщает о событиях в старинном городе Монемвасия, там священник лично запалил Иуду и еле успел отбежать: кто-то начинил чучело взрывчаткой. Видео: взрослые и дети с мобильниками наперевес снимают экзотическое зрелище.

Я не всегда была воином. Когда-то я была больше похожа на гусеницу, чем на солдата. Гусеницу бабочки, лишенную способности к ориентации. Была мать, было молчание, была тоска по другой жизни. Но что может знать десятилетняя девчушка о какой-то другой жизни? Не той, которой она живет, а другой…

В доме у мамы, там, где я росла, были запрещены два слова: “еврей” и “папа”. Были и другие опасные слова, они появлялись и исчезали, некоторые переходили в разряд разрешенных, но эти два всегда оставались табу, и я понимала, что между ними есть какая-то связь. Иногда я навещала папу и всегда обращала внимание: он ест так, будто у него вот-вот украдут его обед. И я быстро сообразила, что существует еще одна связь: между отторжением и доверием.

Я слышала рассказы папы о его отце.

Они всегда заканчивались долгим молчанием.

Молчание может быть разным. Молчание зимних улиц и подводных пещер. Молчание может быть белым, как вуаль снегопада. Иногда молчание – многозначительная пауза между двумя нотами или аккордами, но такое молчание тоже музыка. Молчание может быть случайным взглядом, запахом теплой кожи или пота, спиной отвернувшегося человека. А молчание моего папы было полно потерь. В нем заключено то, чего уже нет и что считается забытым. Матрас, который надо взвалить на спину июньской ночью, потому что так велели вооруженные люди. Они выгнали папу из дома, хотя ему всего восемь лет. В его молчании – непрерывное ожидание отца, моего деда, угнанного для рабского труда. Что-то он должен был строить для венгерской армии. Молчание иглы, которой пришивают желтую звезду на курточку как раз над сердцем. Молчание моего отца – это долгие часы стояния во дворе полицейского управления в ожидании погрузки на поезд.

Я была еще ребенком, почти ничего не знала о мире, в котором я живу, – как и все дети. Но одно я знала твердо: в слове “еврей” заключены мрак, колючая проволока, вечная ночь и смертельный туман газа, массовые могилы, панически колотящееся сердце, холодный пот – и готовность к бегству.

Что еще я знала? Очень мало. Но то, что это слово имеет ко мне отношение, я знала твердо, потому что мать настаивала, чтобы я никогда его не произносила. Значит, в нем заключалось что-то постыдное, то, что надо скрывать, и я должна быть на страже, чтобы оно не дай бог не вырвалось. Помимо стыда, в нем заключалась угроза; именно поэтому меня в октябрьский день отнесли в церковь и крестили по христианскому обычаю. После чего мне вручили подарок – золотой крестик, который я должна носить постоянно. Как будто мое окружение состоит из вампиров, как будто сантиметровое распятие может предотвратить все угрозы, как будто святая вода не только благословение Божье, но и заклятье. Как будто я греческий герой Ахилл, а крещение защищает меня всю, в том числе и пятки. Фамилия могла выдать тайну – мама ее поменяла. Темные волосы могли выдать страшный секрет – мама купила в аптеке пергидроль и каждый вечер натирала мне пушок над верхней губой, пока он не стал почти незаметным. Тайну нужно хранить постоянно, иначе она перестает быть тайной. Никому и ничего. Никогда.

“Я ненавижу сионистов, ненавижу Израиль, но некоторые евреи могут быть вполне ничего себе”, – сказал мне парень, когда мне было пятнадцать. И тут же хотел уложить меня в свою узкую студенческую койку.

Я наловчилась молчать, наловчилась скрывать стыдную тайну. Непрерывно работала над строительством брустверов и окопов, воздвигала защитные редуты, ставила у дверей часовых. Но в один прекрасный день все рухнуло. Я прочитала роман о женщине и ее жизни до сентября сорок первого года, когда ее заставили вместе с 33 770 других идти пешком к оврагу Бабий Яр в Киеве. Там ее заставили раздеться догола и застрелили; одно убийство среди 33 770 убийств. И рухнули все редуты и брустверы, все линии обороны. Я лежала на полу в своей спальне и рыдала. Я сорвала с себя крест и поклялась, что отныне с ложью покончено. Никогда больше не буду носить христианские символы, и не только христианские – никакие. Я вышла из Шведской церкви и не прибилась ни к какой другой. Мне не нужны связи и единомышленники, я наедине со своей клятвой, и так будет всегда.

Последующие годы были очень трудными: во мне происходили перемены. Сомнения, ожидания, муки совести. Но перемены оказались неотвратимыми и необратимыми. Я изменилась.

Не то чтобы я не люблю евреев, просто не хочу иметь с ними дела.

Так говорила моя мама.

А нынешняя Воительница ответила вот что: твой отец был еврей. Ты вышла замуж за еврея. И вот она – я.

Катрин думает о Флоре Коэнке, о еще пяти-шести женщинах. О Ракели, конечно, младшей сестре Моисея и Видаля. На дворе тысяча девятьсот четвертый год. Несколько недель назад Флора родила еще одного сына, после чего родня и соседки не оставляли ее ни на минуту ни днем ни ночью. Родильницу нельзя оставлять одну, иначе злые духи тут как тут. Катрин представляет, как эти женщины готовятся к празднику в честь новорожденного. Сначала la viola, торжественный ужин накануне обрезания. На следующий день все соберутся в кастильской синагоге, раввин благословит ребенка, потом обрезание в присутствии всей общины, а после обрезания праздник.

Женщины толкут миндаль, рубят чеснок, баклажаны, груши и яблоки, добавляют яблочный уксус. Они делают бурекас – треугольные слоеные пирожки с начинкой, пирог со шпинатом, альбондигас – мясные фрикадельки в томатном соусе, рагу с нутом, медом и гранатом. Готовят все вместе и поют довольно крикливыми голосами – про старика, который задумал соблазнить молодую девушку, а она смеется ему в лицо. В этих песнях слышна их родина. Андалусия, Арагон, Кастилия. Конечно же, разве можно сравнить испанские страсти, испанскую жару и испанскую тень со страстями, жарой и тенью здесь, в Салониках? Многие женщины носят амулеты – ключи от своих домов в Испании, они передаются по наследству. Ключи от покинутых много столетий назад домов. Поют и об этом. Песня называется “Сны про Испанию”.

Onde esta la yave ke estava in kashun? Mis nonus la trusherun kon grande dolor de su kaza de Espania…

Где же ключ, что лежал в ящике? Где же ключ от нашего испанского дома? Мои предки, страдая, принесли его с собой.

Тем, что утрачено, владеешь вечно.

Без сомнений, Флора считалась хорошей женой – как же, родила трех сыновей. Тогда говорили вот как: дочь – шерстяная пряжа, тоже хорошо, но сын – пряжа из золотой нити. Когда родилась Ракель, никаких праздников не устраивали, община в синагоге не собиралась. Тихо отметили дома, самые близкие. Ни песен, ни ликования. Существовал обычай: рождение дочери встречали минутой молчания. Даже вошло в поговорку. Estash cayados, como ke vos nasiera ija. Тихо, будто дочь родилась.

Все обычаи навсегда утраченной Испании тщательно оберегались. Четыре столетия спустя женщины пекли Pan d’Espanya, особый бисквит, варили варенье из зеленых орехов, dulce de muez verde. Дни отдыха проводили на веранде, ели фрукты и грызли жареные дынные семечки. Фамилии не изменились, они по-прежнему звучали по-испански и навсегда связывали их со страной, откуда изгнали их предков.

Фамилия Канетти, например, происходит от названия деревни Канете в Кастилии. Звучит по-итальянски, да, но когда испанские христиане, назовем их так, развязали массовые убийства евреев, многие бежали в Италию и к их фамилиям добавились итальянские окончания. Род Суисса – конечно же, уроженец провинции Суеса. Множество фамилий происходит от названий городов. Кордоверо – естественно, из Кордобы. Алькала, Наварра, Пинто, Толедо… Ряд родов даже носил фамилию, произошедшую от названия страны, – д’Эспанья. А Видаль Коэнка, произнося свою фамилию, каждый раз намекал на городок Куэнка в предгорьях Кастилии.

Права человека не подразумевают целостность мира. Никто не может быть уверен, что завтра все будет выглядеть так же, как сегодня. К примеру, вот этот уличный торговец, продающий кунжутное масло, – кто знает, появится ли он завтра в тот же час и в том же месте? Или ветерок, пахнущий рыбой и водорослями, – останется таким же доброжелательным, не превратится ли в ураган? Уж это-то Катрин знает точно: такая уверенность – просчет, самонадеянность, миф, не более того. А тот, кто все же верит в такую непостоянную и капризную субстанцию, как земное существование, либо невежа, либо бесконечно глуп. Нет, конечно, мир остается миром, целостность – целостностью, как ее ни рассматривай. Душистый бриз с моря и сметающий все на своем пути ураган явления разные, но и то и другое – ветер. Наводнение, если смотреть с горы, – ничего страшного. Достойный, много работающий человек может не только сохранить жизнь, но и преуспеть, хотя надеяться не следует. Видаль это знал.

И Катрин тоже знает.

Она сидит в уличном кафе, ест утопленное в меду апельсиновое пирожное и пьет кофе. Народу нет – только какая-то немецкая пара. И компания старых греков, мужчины и женщины, – эти наверняка приходят сюда ежедневно. Догадаться нетрудно: официант принес им кофе и сладости, не дожидаясь заказа. И знают они друг друга давным-давно, привыкли к молчанию – все, что можно было сказать, уже сказано. Привыкли к голубям, клюющим что-то под столиками. Они даже не посмеялись над уловкой хитрого воробья – тот с беззаботным видом прыгал по перилам, но не успел немец отвернуться, хищной молнией порхнул к столику и оторвал кусочек торта. А греки то и дело одной рукой ласково поглаживают другую – да, так бывает. Хотят убедиться, что рука на месте, что кожа теплая, что все происходит не во сне, что действительность такая, какой и быть должна. Катрин помнит: бабушка тоже сцепляла руки в замок и крутила пальцами, не отрываясь от экрана телевизора. Вечное движение без всякого смысла.

И вот Катрин сидит в кафе в Фессалониках, вспоминает бабушку Риту в Лондоне и думает о дедушке Видале и унаследованной им фамилии.

В горах Кастилии есть плато, а на плато – городок, где когда-то взорвался мой мир. Куэнка. Он есть – и его нет. Он за пределами памяти. Никто из живущих не может помнить, как жили мои предки в этом городе. Никакой связи – но связь все же есть. Фамилия, которую унаследовала Салли, моя мама. Родина моих пра-пра… надо попробовать сосчитать, сколько именно пра. Это и родина, и антиродина. Место, откуда их изгнали, место, где они чувствовали себя в безопасности, и место взрыва, разбросавшего обитателей Куэнки по всему миру. А результат? Столетия тревоги и неприкаянности.

Испания. Вот оно – Кастильское плато, раскинувшееся под ярко-синим небом, плотно прилегающим к горизонту. Заросли чертополоха. Дороги даже и дорогами назвать нельзя – мятые извилистые полоски, чуть светлее бескрайнего рыжего пейзажа. Стада овец. Хочешь проехать – выбирай места посветлее.

А на берегах рек преобладает зеленый: зеленая тень от камыша, тихая, зеленая с чернотой вода. Журавли издалека выглядят как черно-белые запятые на бутылочно-зеленом фоне.

Городок Куэнка расположен в двадцати километрах к востоку от Толедо, на склоне горы. Надо приглядеться, чтобы вычленить дома среди уступов скал, они словно перетекают друг в друга. Поселение заложили мусульмане в восьмом веке, потом его захватили христиане, мусульмане вернули назад, потом оно опять перешло в руки христиан. Расправа была ужасающей: сотни людей сбросили со скалы. Таково было наказание за истинные и выдуманные преступления.

Много столетий на Иберийском полуострове мусульмане, христиане и евреи жили бок о бок. Золотой век, когда понятия “толерантность” еще не существовало, а толерантность уже была. Никто не сформулировал теорию, хотя бы пару тезисов толерантного общества, никто не принимал официального решения, что-нибудь вроде “отныне мы будем жить в мире и согласии”. Нет, ничего подобного не было. Скорее всего, многолетний опыт показал практические преимущества толерантности.

Но, как выяснилось, до определенного предела. И в городке Куэнка тоже действовал этот неписаный манифест, пока ему не пришел конец. В общих чертах все выглядело так: город попеременно занимали то мусульмане, то христиане, а евреев бросали в пропасть.

Катрин записала в блокноте название города, имя Видаля и свое собственное имя. Больше ей ничего не известно. Это имя носят узкие извилистые улицы на краю обрыва, откуда открывается величественный вид на красно-коричневые горы. Это имя носит и покачивающийся под ветром мост через ущелье, холодная бурливая река на дне обрыва. Даже миндальные пирожные с медом носят это имя: Куэнка.

И массовые убийства, и костры, на которых людей сжигали заживо, – тоже Куэнка.

Почти никаких документов не сохранилось, но факт остается фактом: в один прекрасный день… ну нет, эта фигура речи здесь неуместна. В один страшный день в Куэнке произошло извержение вулкана ненависти. После этого евреев в Куэнке не осталось. Примерно то же произошло и в Валенсии, всего в нескольких десятках километров, и в Толедо, и в Барселоне – в семидесяти городах на протяжении всего-то одного года. Насилие, убийства, принудительные крещения – и на том все закончилось. Евреев в Испании не осталось.

Единственное место, где сохранились записи и свидетельства, – Валенсия. И там, в архиве, Катрин прочитала про 1391 год, страшный год, который продолжался ровно сто лет. Про этот знаменательный год и про своих предков. Стало возможным восстановить все, что произошло в Куэнке, – и, как ни странно, без больших усилий.

Евреи в средневековой Европе принадлежали властителю – что-то вроде крепостных. Платили налог непосредственно регенту, а тот, в свою очередь, должен был их защищать. Когда королю или королеве удавалось захватить новые территории, евреи должны были их осваивать. Их переселяли туда, они становились подневольными пионерами. Это было непременным условием и оправдывало их существование. Образование и знания помогали им быстро создать на вновь завоеванных землях необходимую инфраструктуру, наладить сельское хозяйство и запустить торговлю. При этом им позволялось сохранять веру. Короли, султаны и евреи были связаны тысячью нитей, неписаный договор, который могла нарушить только смерть. Евреев считали привилегированной, но не имеющей никакой власти кастой.

Какое опасное сочетание, подумала Катрин. Занимать ключевые хозяйственные и финансовые посты при дворе – и оставаться при этом крепостными. Скорее всего, именно противоречие и привело к столетию беспорядков, убийств и погромов, начавшемуся в 1391 году и закончившемуся в 1492-м, когда евреев изгнали из Испании с запретом когда-либо возвращаться.

Христианство и зависть, написала Катрин в блокноте, но мысль так и не закончила. Попыталась сделать анаграмму из слова “инквизиция” – первым на ум пришло шведское слово kniv, нож.

Теперь она читает о католическом архидьяконе Фернанде Мартинесе, но никак не может сосредоточиться. В детстве она мечтала стать блондинкой Агнетой из АВВА, хотя понимала, что это невозможно, – а теперь сидит в кафе в греческом городе и мечтает стать кем-то другим. Она не хочет воевать за утраченную память, не хочет стать ни археологом, ни историком. Она хочет только одного: чтобы стих нарастающий грозный гул гнева и отчаяния.

Преследования, золотой век, долгое совместное существование, насильственное изгнание. Никуда не денешься. И яростный антисемит архидьякон Фернанд Мартинес – звено в цепи событий, приведших к тому, что родилась я.

Год за годом, десятилетие за десятилетием натравливал Мартинес жителей Севильи на евреев. Он требовал разрушить синагоги, требовал, чтобы евреев выселили из города и пригородов. Евреи подали на него в суд, просили прекратить его пышущие ненавистью проповеди, но Мартинес утверждал, что его поддерживает сам архиепископ. Возможно, так оно и было. Да, Мартинеса убрали, но через несколько лет он вернулся, и все началось сначала. И когда король Кастилии умер, а трон занял несовершеннолетний инфант и королевство управлялось регентом, Мартинес воспользовался случаем. Двор был настолько слаб, что не сумел защитить даже свою собственность – образованных и трудолюбивых евреев. По приказу архидьякона в Севилье, Сорье и Сантильяне разрушили все синагоги. Первого марта, как раз перед Страстной неделей, начались нападения на еврейские дома, а еще через несколько месяцев еврейские кварталы были сожжены и убито больше четырех тысяч человек. Тех, кто не успел бежать, вынудили принять христианство.

В Севилье не осталось евреев. Ничего удивительного, что первый погром пришелся на Страстную неделю. Забрасывание камнями символических евреев уже давно входило в пасхальный ритуал.

Начался настоящий пожар. На очереди стояли евреи Кордобы, Толедо, Барселоны и Мадрида. Город за городом, поселок за поселком, деревня за деревней. Убивали детей, женщин и мужчин, синагоги громили. Христиане сжигали, грабили и захватывали еврейские дома. Через месяц после катастрофы в Севилье пришла очередь Валенсии. И там нашелся монах, подробно описавший все, что происходило.

Катрин прочитала эту летопись.

Для начала собрали толпу детей со знаменами и крестами. Процессия прошла в еврейский район с криками: “Евреи, креститесь или умрите!” Жители испугались и закрыли ворота в свои кварталы. Тогда пронесся слух, что евреи собираются убить детей. Толпа собралась перед закрытыми воротами, полетели камни. Очень быстро нашли проходы через соседние дома и переулки. Начались изнасилования, убийства и грабежи. Спасались только те, кто соглашался креститься. Епископ Валенсии издал грозный указ: все, кто помогает евреям, будут прокляты. Такой же указ был и в Барселоне, когда уничтожили все еврейское население.

Восемнадцатого июня 1391 года дошла очередь и до Куэнки. Здесь еврейский квартал, el Juderia, был огражден толстой стеной с двумя входами, но и это не помогло. Церковные колокола звонили вовсю, призывая тех, кто еще не принял участие в погроме, присоединиться к остальным. Все, кто отказался принять христианство, были убиты. Женщины, дети, младенцы, молодые люди и старики – все убиты. Либо заколоты, либо сброшены в ущелье. Немногим удалось бежать. Еврейский квартал переименован, теперь он получил название Санта Мария.

Евреев в Куэнке не осталось.

Около ста тысяч евреев, чтобы спасти жизнь, приняли христианство. А семья Коэнка? Что сделали они? Тоже крестились? Под девизом “и это пройдет”? И продолжали жить как христиане, хотя мечтали вернуться в свою веру?

Как сказал Видаль?

Скандалить не в еврейских традициях. Евреи так не поступают. Если хочешь решить проблему, не создавай новую.

Что было дальше? Может быть, они оставили Куэнку, как только представилась возможность? Поселились в Италии или Португалии?

Катрин не знает. Никто не знает. Память стерта из истории. Время взорвано, взорвано пространство. Но, несомненно, настал день, когда все стихло. Рассвет в мертвой тишине. Убитые убиты, те, кто не убит, стали христианами. Стали ли? И как пахло это утро? Как вставало солнце? И как люди пережили эту ночь? В разграбленных домах, на залитой кровью площади? И что они думали, встречая первое утро в их христианской жизни? После того как на их глазах родителей и друзей родителей бросали в ущелье, после того как были разрушены их храмы, растоптаны и сожжены священные книги… Жизнь, для которой они родились, закончилась. Началась другая, совершенно новая жизнь, они вынуждены были выбрать ее под страхом немедленной и жестокой казни.

И что делает человек в первое утро новой жизни? Подходит к обрыву, смотрит на бурлящие пороги и благодарит высшие силы, что остался в живых? Спасибо, что дети живы, что солнце, несмотря ни на что, опять поднялось над горизонтом? И не знает, какого Бога благодарить – старого или нового? Приносит ведро и тряпку и отмывает кровь с камней. Пытается кое-как привести в порядок дом. Вспоминает, что в субботу надо работать, а в воскресенье отдыхать, хотя все должно быть наоборот. Вслушивается в звон колоколов, в их медленный, выматывающий душу гул и постепенно понимает, что отныне именно они, колокола, определяют его жизнь.

Звезды над головой. Мы видим свет даже умерших звезд.

Тут-то астрономы продвинулись куда дальше одиноких воительниц. Звездный свет – всегда Imperfekt. Незавершенное прошлое. Измерять и оценивать этот свет, судить по нему о размерах и состоянии светила – погружение во время. И чем дальше от нас эта уже не существующая звезда, тем глубже погружение.

Следующая запись в блокноте: Есть что-то общее между звездами во Вселенной и страхом. Преследуемые в Испании евреи жили много веков назад, но испытанный ими ужас чувствуется и сейчас. Как дым костра – иногда еле заметен, иногда разъедает глаза, но никогда не исчезает. Она видит их совершенно ясно, людей в Куэнке, в это первое утро, когда над кастильским плато встало испанское солнце, когда замолкло латинское бормотание священников. Насильственное крещение – принесло ли оно им облегчение? Успокоились ли, когда на их плечах оказалась невидимая мантия христианства, защищающая от отнюдь не воображаемых злых духов?

Катрин вздрогнула. Прошли века, но ощущение страха и потери осталось. Вошло в кровообращение и вряд ли когда-нибудь его покинет.

Звезды горя и несправедливости светят вечно.

Насильственное крещение 1391 года потрясло Испанию. Сотни городов и деревень гордо декларировали свою свободу. Свободу от иудаизма. Больше ста тысяч человек вынудили сменить веру – или умереть. Многие тысячи, никто не знает сколько, бежали.

Радовался ли, благостно улыбаясь, Господь, глядя, как дети Его воплощают заповеди о любви, прощении и терпимости?

А христиане – понимали ли они, что их так называемый меч карающий создал новое общество? Что за убийствами и насильственными крещениями последуют драматические перемены в их собственной жизни?

Возник новый общественный слой – los conversos, обращенные. Для них открылись доселе неизведанные миры. Они же уже не евреи! Им стали доступны официальные должности, цеха и закрытые общества, им позволялось делать карьеру на тех же условиях, что и христианам. Еврейский юноша мог даже выбрать карьеру священника, стать крупным чиновником. Им открылся доступ к власти. Los conversos взломали границы, в новом статусе им было позволено то, о чем евреи даже мечтать не могли. Особенно в городах – всего за два-три поколения семьи выкрестов стали самыми уважаемыми и состоятельными. Но женились и выходили замуж они все-таки в своем кругу, и постепенно, хотя и довольно быстро, образовался новый класс – los Cristianos nuevos, “новые христиане”.

Раздражение старых христиан росло. Такого развития событий никто не предвидел. И разумеется, надо было провести границу между новыми и старыми. Никаких смешений. Los Cristianos viechos, “старые христиане”, начали называть себя христианами чистыми, читай истинными – los Cristianis puro. Неожиданно выяснилось, что крещение, самое святое таинство христианства, мало того – действие, призванное освободить евреев от них самих, не так уж много значит. То, к чему евреев вынудили под угрозой немедленной мучительной смерти, теперь рассматривали как их же хитрый ход. Испанцы, обозлившись на успехи nuevos, пришли к решающему теологическому заключению: оказывается, корни истинного христианства гораздо глубже; они не в крещении, а в крови. Эта логика кажется Катрин дикой: кто же не знает, что корни истинного христианства именно в еврейской крови?

Прошло всего шестьдесят лет, и в Толедо разразился новый погром. Теперь его жертвами стали не религиозные евреи (таких уже просто не осталось). На этот раз жертвами стали не иудаисты, а “новые христиане”. В чем их обвиняли? В нечистой крови. Те, кто выжил, вынуждены были оставить работу в судах и других официальных учреждениях. И, чтобы помешать евреям занимать подобные должности в будущем, приняли закон – Limpieza de sangra. Претендентам следовало доказать чистоту крови. Потом подобные законы принимались один за другим.

Многие “новые христиане” постепенно поверили в страдания Иисуса на кресте и в триединство. Кто-то из них даже стал епископом или занял другие высокие посты в церковной иерархии (не те, разумеется, кто принял христианство чуть не на плахе, нет; сменилось три поколения). Образованные люди с незапятнанной репутацией.

Но теперь все они поставлены под сомнение – такие ли уж они христиане, как хотят казаться? Не прячется ли за христианским фасадом их зловредная еврейская сущность? Не бормочут ли они свои молитвы, читая вслух “Аве Мария”? Не угадываются ли тайные знаки насмешки и неприятия, когда они осеняют себя крестом?

А обычные люди? Не теологи, не священники? Необразованные ремесленники, городские нищие и те, кто еле сводит концы с концами? Им внушают, что человек, принявший чужую веру под угрозой смерти, не мог сделать это чистосердечно. А что? Вполне возможно: их религиозность притворна, они только делают вид, что сменили веру, а на самом деле происходит вот что: на глазах у “чистых” христиан совершается чудовищный обман. Испанским властям не давали покоя сомнения в искренности обращенных. Теологи ломали головы весь пятнадцатый век, не спали ночью и нервничали днем.

Этому решили положить конец. Надо провести расследования, слушания и допросы.

Поэт Самуил Уске (тоже “новый христианин”) в сочинении “Утешение скорбям Израиля” описывает эпизод, когда испанский король просит главу католической церкви в Риме прислать им дикое и свирепое чудовище и подробно описывает, каким оно должно быть, по его представлениям. Видом странное и страшное настолько, что боязно даже имя его назвать. Внешность его – смесь железа и яда, тело покрыто стальной чешуей. Оно летает на тысяче черных крыл или шагает по испанской земле на тысяче ног. Все, чем питается это чудище, – огонь, на котором заживо сжигают еретиков.

Инквизиция.

Инквизиторы всегда начинали одинаково. Выбирали место для охоты на неверных христиан, город или провинцию, и давали жителям некоторое время, чтобы признать грехи. Собственно, не любые грехи, а только те, что связаны с исповедованием какой-то иной религии, кроме католического христианства. И даже не какой угодно религии, а именно иудаизма. Катрин выписала список провинностей, по которым легко распознать еврея.

Кто есть еврей?

Тот, кто соблюдает субботу, тот иудей. Тот, кто в пятницу готовит столько еды, чтобы хватило и на субботу, тот иудей. Тот, кто удаляет жилы и жир с мяса, тот, кто не ест свинину, зайчатину, крольчатину, удушенных птиц, угря, осьминога, рыбу без чешуи, как предписывает иудейский закон, – тот иудей. Тот, кто поминает родителей вареными яйцами и оливами, тот иудей. Тот, кто не ест мясо, пока вся кровь из него не вытечет, тот, кто ест мясо во время христианских постов без особого на то разрешения, тот иудей. Кто отмечает праздник шалашей поеданием листьев салата, сельдерея или горьких трав, – тот есть иудей.

Немедленно посыпались доносы. Соседи доложили, что дети Хуаны Нуньес целуют ей руку при встрече, причем целуют “на еврейский лад”, а она кладет им руку на голову и при этом не крестит. В пятницу устроила уборку и принимала ванну с подругами – так поступают только евреи в канун субботы. А в субботу ничего не делала, ссылалась на головную боль.

Очень похоже на тайные иудейские обряды. С Хуаной обошлись довольно мягко: присудили к домашнему аресту, приказали носить позорный колпак и запретили надевать украшения. Поскольку ее муж успел сбежать в Португалию, на костре сожгли соломенное чучело с его именем на груди.

Другая женщина, Беатрис Нуньес, продолжала готовить еду по еврейским правилам, хотя приняла католическую веру. На нее донесла служанка. Инквизиторы составили подробный список улик: баранина, нут, крутые яйца. Решающее доказательство: рагу приготовлено в пятницу вечером. Беатрис Нуньес заживо сожгли на костре.

Именно это блюдо, самое обычное рагу из баранины, адафинан, стало неоспоримым доказательством тайного иудаизма. Как и альбондигос, мясные фрикадельки. Оливковое масло – тоже верный признак, испанцы готовят на свином сале. Именно кулинарные традиции стали центральным пунктом в поисках нераскаявшихся грешников, только притворяющихся христианами, а на самом деле придерживающихся старой веры. Многие “новые христиане” взяли за привычку есть на веранде, чтобы всем прохожим было видно, что они едят свинину. Свинину в самых разных вариантах – жареная, вареная, копченая и вяленая. Таких стали называть мараны (marranos – свиньи).

Чудище инквизиции брело по Иберийскому полуострову, пожирая все больше человеческих жизней. Крестившиеся мусульмане и атеисты тоже пострадали, но главными жертвами стали все те же “новые христиане” – их подозревали, что они втайне исповедуют ненавистный иудаизм.

И вот что странно – тревога не утихала. Инквизиция, как теперь кажется, дала противоположный результат. Чем больше преследовали и казнили, тем больше нервничали власть имущие, тем больше боялись “еврейского влияния”. С каждым сожженным заживо (и в Куэнке тоже горели костры инквизиции, на Plaza Mayor, Большой площади, перед кафедральным собором), с каждым выкопанным и сожженным трупом, с каждым ограбленным и изгнанным “новым христианином” беспокойство властей росло. В конце концов пришли к выводу: евреи не могут стать настоящими христианами. Что-то им мешает, и это что-то – сами евреи.

В стране все еще жило больше ста тысяч евреев, и их существование – так решили придворные теологи – не позволяет достичь желанной чистоты христианской веры. И в итоге королева Изабелла и король Фердинанд решили проблему радикально: повелели изгнать евреев из страны.

Указ был подписан 29 апреля 1492 года. В день рождения Катрин. Евреям было дано три месяца: убирайтесь из Испании или умрите.

Когда Христофор Колумб пустился в свое первое путешествие в августе того же года, ему пришлось готовить экспедицию в крошечном приморском городке Палос – крупные гавани были забиты еврейскими беженцами. Кстати, благословившая его путешествие королева Изабелла попросту не знала, что в море отправляется крещеный генуэзский еврей.

Кто-то попал в Португалию, кто-то в Италию и Нидерланды, некоторые перебрались в Палестину. Многие оказались в Османской империи, там евреев встречали с распростертыми объятьями. Селились в Северной Африке, в Стамбуле, в Смирне, в Алеппо, в Багдаде. В этой волне оказались и предки Катрин – вместе с еще двадцатью тысячами беженцев они очутились в городе Салоники. Все их имущество уместилось в торбы из грубого холста. Там же лежали и ключи от их дома в Куэнке. Дом, сад, ослы и козы, мебель – все, что нельзя было погрузить в эти торбы, досталось испанцам.

Французский дипломат и ученый Никола де Николе, посетивший Салоники примерно через десять лет после изгнания, писал:

Среди них множество искуснейших ремесленников и художников. Прискорбно, что они делятся с турками самыми новейшими изобретениями, в том числе военными. Учат делать порох, пушки и мушкеты, чем, нельзя не признать, наносят изрядный вред христианскому миру. Они также основали гутенберговские печатни, чего никогда не было в этих краях, и теперь издают книги отменно красивыми буквицами на разных языках – греческом, латыни, италийском, испанском и иврите. Это занятие кажется им совершенно натуральным.

Изгнание… Все знакомое вдруг становится чужим, все чужое должно стать своим. Испанские евреи горько сетовали на свою судьбу и закладывали фундамент новой жизни. Жаловались и работали, работали и жаловались. В конечном счете раввины если не приказали, то почти приказали: хватит пережевывать ваши потери. Но Османская империя вела себя благожелательно: пожалуйста, стройте свои синагоги, создавайте общины – платите налоги и молитесь сколько хотите. Когда в 1550 году началось преследование евреев в Провансе, тамошние евреи получили приглашение из Салоник.

Здесь для вас все открыто. Приезжайте и селитесь, друзья, в лучшей из стран! Бедные и нуждающиеся найдут здесь отдых для усталых ног, найдут работу по душе. Ни голод, ни жажда вам не грозят, вас не будет сжигать огонь притеснений, никто не вынудит в изгнание. Бог милостив, он позволил нам сохранить достоинство, найти поддержку и понимание у тех, среди кого мы живем. Турки не желают нам зла.

Сефарды собрались с духом. Их домом стала тоска по дому, а память об утраченной родине, как драгоценный камень в золотой оправе, бережно хранилась и передавалась из поколения в поколение. Работа лечит все. Благодаря умелости и энергии евреев всего через пару десятков лет Салоники стал одним из важнейших средиземноморских портов.

Deshame entrar. Yo me hare lugar.

Дайте только войти, место я найду сам.

Катрин развернула карту Фессалоников. У воинов нет права на отдых – кто же тогда будет воевать с забвением, само-то забвение выходных не берет. Здания разрушаются, дневники покрываются плесенью. Люди умирают, надгробные плиты крошатся в песок. Забвение трудится терпеливо и пугающе неумолимо, месяц за месяцем, год за годом.

Катрин осторожно провела пальцем по линиям и геометрическим фигурам, символизирующим город. На востоке, за городской стеной, – кладбище, там похоронены предки Видаля. Пора туда съездить. Ей сказали, там есть монумент. Но на карте кладбище не показано. Карта сделана для туристов, составители вряд ли полагали, что кому-то придет в голову посетить неприметное полузаброшенное кладбище на окраине. И на GPS-карте тоже ничего.

Что-то здесь не так. Память должна сохраниться. Ночь – память о прошедшем дне. Сны – мусор, остающийся за пределами дневных размышлений, событий и страхов. Город без прошлого существовать не может, как не может существовать день без ночи и ночь без дня.

Но карта молчит. Катрин не стала ее складывать – скомкала и бросила в мусорную урну. Собачонка, прикорнувшая у веранды, дернула ухом, тут же успокоилась и прикрыла глаза.

С чего бы она так разозлилась? Большое дело – на карте не показано памятное место. Кто она такая и чем, собственно, занимается?

Сефардско-ашкеназийская крещеная атеистка. Дон-кихотша, фехтующая с ветряными мельницами забвения.

Вот и ответ. Вряд ли кто-то подскажет, лучше ответить самой:

Ты спятила.

Кладбище недалеко от университета Аристотеля. Это она и так знает, без всякой карты. Сегодня праздник – никаких занятий, вокруг ни души. Черная чугунная ограда окружает светлые корпуса университета наподобие тюремной решетки. Выхлопные газы оставили на фасадах неопрятные черные, даже на вид жирные следы. Дорожки усеяны птичьим пометом. Не просто птичьим, а сорочьим – на деревьях не меньше двух десятков. Сидят, время от времени ловко подкидывают черные, с металлической синевой хвосты и сбрасывают серо-белые бомбы.

Где-то здесь должно быть нечто вроде монумента.

В киоске купила бутылку воды – несколько человек с интересом покосились на ее портмоне.

Надо искать. Заметила юношу и девушку у входа в университетский двор и поспешила к ним. Не могли бы они показать ей старый монумент, он где-то на территории?..

– Мы вас проводим, – сказала длинноволосая девушка.

– Нет, спасибо, только скажите…

– Прикройте бумажник и телефон.

В сопровождении пары студентов, химиков, как выяснилось, она прошла на территорию университета. По-прежнему никого не видно, но лица у ребят почему-то напряженные. Катрин накинула на руку ветровку, прикрыла сумку и посмотрела на девушку. Еле заметно кивнула: не волнуйтесь, в случае чего – убегу. Их настороженность передалась и ей. Чуть подальше группка молодых людей – мешковатые штаны и бейсболки точно такие же, как у тех, кто присматривался к ее кошельку. Отдельно стоят еще двое-трое, то и дело озираются по сторонам – не появятся ли полицейские или конкуренты. Все ясно – торговля наркотой. Особо не стесняются, пакетики и деньги переходят из рук в руки. Тут же на месте дегустируют покупку – иногда отходят со зрачками точно булавочные головки.

– Нас не раз грабили, – сообщил студент спокойно.

– Вас? Здесь?

– Ну да. Часы, телефоны, ноутбуки…

– Но это же ваш университет!

– Да… наш. Тем не менее… не стоит вам здесь находиться, – сказала девушка.

Катрин хотела было запротестовать – как же так, не может такого быть, – но ребята, еле попрощавшись, исчезли, будто их и не было. Посчитали благородную миссию выполненной. Придется действовать самостоятельно.

Где-то там, впереди, ничем не обозначенное и без всяких указателей, – большое кладбище испанских евреев, заложенное больше чем полтысячи лет тому назад. Не меньше полумиллиона усопших. Где-то вырублена на камне фамилия Маисса. И Коэнка, конечно. Здесь похоронены ее предки, именно здесь, в этом странном месте, где сравнительно мирно уживаются наркоторговля и наука, представленная университетом Аристотеля. За одним из зданий Катрин обнаружила тропинку, про которую говорили студенты. Пересекла дорогу и пошла по газону с уже выжженной апрельским солнцем травой. Под кустами, как вещественные доказательства преступления, валяются какие-то полусгнившие тряпки. Пахнет человеческими испражнениями. В тени под деревьями спят, завернувшись в одеяла и надвинув кепки на глаза, какие-то люди. Дунул почти незаметный ветерок. Неподвижная листва зашевелилась, нервно задергалась причудливыми серебристыми бликами и тут же успокоилась.

Это место проклято. На нем лежит проклятие отнятой памяти. Частично отнятой насильно, частично загнанной в черный омут подсознания.

Пришлось перейти еще одну асфальтированную дорогу. И здесь тот же сонный покой. Машины жмутся друг к другу, как жуки при спаривании. Крыши раскалились до того, что над ними стоит дрожащее марево. Под ногами хрустят ампулы. Вон там… две каменные лестницы в несколько ступеней ведут на небольшой холм. Туда ей и надо. Прямо у лестницы спит бродяга, рядом валяются пустые бутылки и пластиковые пакетики.

Монумент – камень на высоком цоколе, как того требует сефардская традиция. Мраморный семисвечник и большая звезда Давида. Вокруг монумента пять могил. Всего пять. Могилы очень старые, с мраморными цветами, шестиконечными звездами и непонятными надписями на иврите. Катрин не знает языка, но эти странные буковки кажутся теплыми и мягкими, почти живыми. Наполовину заросли травой. А чуть подальше, направо, – еще несколько плит. На каждой надпись на пяти языках.

Te topas en lugar santo.

Ты ступил на святую землю.

Скромный монумент поставлен всего несколько лет назад, но уже осквернен, и не раз. Надгробия частично выкопаны, частично перевернуты, на двух или трех спреем намалевана свастика.

Демоны забвения и прах забвения. Настоящее ширится и наступает, как пустыня, пожирает увядающие сады памяти. Город не просто забыл. Город забыл, что забыл. Забыл, что хотел что-то вспомнить. Демоны шагают в форменных мундирах по улицам, патрулируют, несут службу, их вой можно различить в ветре, смущающем покой апельсиновых деревьев, в омерзительном шорохе ассигнаций и пустых пакетиков из-под кокаина. Они забираются под стоящие машины и всаживают когти в пытающегося что-то вспомнить прохожего; демоны осадили город. Никто им не мешает, они уверены в своей силе и безнаказанности, они вооружены и опасны. Даже шум городского дня, даже сияющее солнце им не вредит. Наоборот – защищает. Чем выше солнце, тем короче тень.

Нам достаточно настоящего, мы даже с настоящим справляемся с трудом – наверное, именно так думают жители этого города. Зачем нам все, что похоронено под землей, мы же этого не видим. Нам достаточно сегодняшней пустыни, зачем создавать новую и населять ее привидениями?

Человек под деревом простонал что-то и дернулся – привиделся кошмар. Шелудивая собака с опухшим брюхом проковыляла мимо. Пасть приоткрыта, видны лиловый язык и старые зубы.

Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…[41]

Время идет к полудню. Солнце стоит высоко, а когда солнце в зените, дома, как и весь город, не отбрасывают тени.

Катрин вернулась в центр. Она шла, изредка поглядывая под ноги. Нет, ее-то тень никуда не делась, вот она, под ногами. Маленькая, но тень. Дергается в такт шагам, становится то чуть больше, то вообще исчезает, чтобы появиться вновь. Такое чувство, что наступаешь на собственное сердце. Город пуст. Жалюзи на окнах закрыты, у витрин никого.

Только пекарни и кондитерские открыты – мало ли что, в пасхальные дни, после долгого поста, вдруг кому-то захочется сладкого. Каждый раз, когда открывается дверь, накатывает волна ароматов: мед, шоколад, марципан.

Тень под ногами. Тысячи теней пародируют живое движение мира, передразнивают каждое его движение, но совсем по-иному, не зеркально. Тени живут собственной жизнью, они точны и бесформенны. Тени птиц пересекают шоссе, машины ломают им крылья. Тени прячутся в аллеях и городских тупиках, в чемоданах, в домах, в могилах. Тени мыслей, они оживают по ночам и превращаются либо в волшебные цветы, либо в демонов. Тени между страницами дневника, тени улыбок – единственные тени, исчезающие ночью и возвращающиеся с приходом дня.

Когда родился Видаль Коэнка, понятие “нация” существовало уже лет сто. Оно постепенно завоевывало мир. Власть не должна находиться в руках неких династий, присвоивших право утверждать, что она дана им от Бога. Возникло представление о сакральной общности некоей группы людей на некоей ограниченной территории. Нация – антоним империи и ее заклятый враг. Нация не должна состоять из нелепого сборища народов, не должна говорить на множестве языков, почти не понимая друг друга, не должна молиться разным богам. Один народ, один язык, один Бог. Единый народ должен иметь общую историю на общем языке, а судьба отдельного человека и составляющего нацию народа едины – в прошлом, настоящем и будущем.

Огромные старые империи покрывались трещинами. Больше всего страдала самая древняя и самая большая – Османская. Колосс, правивший огромной территорией почти шестьсот лет. В период расцвета, в шестнадцатом и семнадцатом веке, турки контролировали почти всю Южную Европу, части Центральной Европы, Западную Азию, Кавказ, Северную Африку и Африканский Рог. Тридцать две провинции и множество стран-вассалов. Но понятия величины и монолитности почти невозможно совместить. Внутренние распри, внешние угрозы – под их влиянием Османская империя все больше закрывалась. Власти начали шпионить за своими гражданами, сажать в тюрьму оппонентов и контролировать прессу. И само собой, многих охватила ностальгия по старым добрым временам. Раньше было лучше. Все громче и настойчивее звучало новое понятие – нация. Властители боялись произнести его вслух, его запрещено было упоминать в прессе, но оно, как жук-древоточец, подтачивало и разъедало огромный корабль империи. И в начале девятнадцатого века от Османской империи начали один за другим отваливаться большие куски.

Впрочем, этот процесс начался раньше.

Россия давно знала о слабости турецкой военной машины и еще в 1783 году завоевала Крымский полуостров.

Потом Сербия – она стала свободной после революции 1815 года. За ней последовала Греция: в 1821 году греки объявили о своей независимости. Началась кровавая война. После Греции Османская империя понесла еще одну потерю: к России отошла Армения. Распад продолжался. Идея этнической нации рожала одного за другим истошно орущих младенцев, они получали новые имена: Румыния, Черногория, Болгария. Как только новорожденные открывали глаза, тут же откуда ни возьмись появлялись новые генеалогические деревья и кустики, новые, с иголочки, старинные роды и героические саги.

Империя трещала по швам. Кипр отошел к Великобритании, Босния и Герцеговина – к Австро-Венгерской империи.

Но и турки не устояли, идея нации захватила их тоже. Политическое движение младотурков росло не по дням, а по часам. Поначалу тайно, а потом, когда тайное стало явным, все увидели их несомненное революционное величие. Османская империя в те времена напоминала старика, умирающего медленной и мучительной смертью. Слишком медленной; но рождение нового государства стало неизбежным. Мечта младотурков о счастливом национальном будущем получила название: ТУРЦИЯ.

Катрин задумалась. У Видаля наверняка были собственные планы на дальнейшую жизнь. Возможно, он собирался унаследовать от отца небольшой магазин канцелярских товаров. Может быть, в нем очень рано проснулась деловая хватка? Наверное, иначе бы его не послали учиться в итальянскую торговую школу. Вообще-то это была школа для бедняков, ее основали итальянские миссионеры. Им было трудно отказаться от заманчивой идеи ввести всех евреев в христианство. Не так уж важно, какой именно тайный замысел лелеяли итальянские католики. Важно другое: детей учили бухгалтерии, прививали деловые навыки, и вдобавок ко всему – по окончании школы дети свободно говорили по-итальянски.

Изменения не заставили себя ждать. Медленно, сначала как лижущие песчаный берег едва заметные волны прибоя, потом как постоянный и неотвратимый прилив, который, как известно, тоже не так-то просто обнаружить простым глазом. В воздухе, которым он дышал, в воздухе, так знакомо пахнущем ракией и тимьяном, в воздухе, пропитанном пылью переулков и табачным дымом, – среди этих привычных с рождения запахов стал различаться новый: горьковатый душок перемен.

Дом, улица – все выглядит утром так же, как и вчера. Море там, где и должно быть, минареты, как и всегда, торчат в голубом небе, не покосились, не уменьшились и не выросли. Так же возмущенно орут ослики на улицах, в кафе тот же одуряющий запах сваренного на горячем песке кофе. Но что-то изменилось. Краски мира поблекли, слова кажутся острыми и недоброжелательными. У многих появилось оружие. Трещины там, где их не было и не должно быть. Действительность разрывается на куски, они расходятся и сталкиваются, и столкновения эти, все менее мирные, заметнее с каждым днем.

Катрин нашла работающее кафе на площади у храма Айя София и с облегчением села за столик. Облегчение понятно: почти все кафе и рестораны закрыты. Такой уж день, праздник, и именно на сегодня пришелся день ее рождения. Можно отпраздновать чашкой настоящего кофе – попросить покрепче, чтобы пробрал до спинного мозга.

Все улицы перекопаны, прокладывают кабель широкополосного интернета. Белые многоэтажные дома вокруг. Старые Салоники, город ее деда, безвозвратно исчезли. Но странно: она видит его перед собой так ясно, будто бывала там много раз. Она видит и Видаля: совсем молодой, с оливковой кожей и пронзительным взглядом. Представила, как он пристально на нее смотрит и, не отводя глаз, прикуривает сигарету.

А может быть, Видаль стоял на Platia Elefhterias, площади Свободы, 24 июля 1908 года, когда народ с восторгом встречал младотурков, только что провозгласивших свободу, равенство и братство? О, этот народ… никогда не устает восторгаться и ликовать. Может быть, Видаль своими ушами слышал, как Энвер-паша с балкона гостиницы “Англетер” провозглашает конституцию Османской империи? Как же: все будут равны в правах.

С этого дня, более того, с этой минуты в нашей стране нет более ни болгар, ни греков, ни сербов, ни румын, ни евреев, ни мусульман. Под нашим голубым небом равны все. Мы все как один – гордые османы!

Ликовал ли ее дед тоже? Этого она не знает и никогда не узнает. Ему было восемнадцать лет – вот и все, что ей известно. И это как раз в тот день время, вопреки всем законам природы, повернулось от настоящего к прошедшему.

Ни стосковавшаяся по свободам толпа на площади, ни новые властители (и старые тоже, они внимательно наблюдали за происходящим из своего дворца в Стамбуле) – никто из них не понимал: то, что они приняли за эликсир жизни, очень скоро обернется смертельным ядом. Никто – ни вожди младотурков, ни ликующие испанские евреи, ни восторженные мусульмане, ни христиане. Среди них, между прочим, тоже попадались идеалисты.

Камуфляж оказался настолько безупречен, что даже его авторы не понимали, что это камуфляж.

Первые четыре года пенились всеобщей эйфорией. Образовывались профсоюзы, одна за другой появлялись новые газеты, женщинам дали право на образование, религию попросили вернуться в храмы, мечети и синагоги. Перспектива новых знаний и новых успехов вырисовывалась все яснее. Но на горизонте сгущались свинцовые – в буквальном смысле – тучи: собиралась гроза войны. Младотурки усиливали армию. Христиане и евреи тоже подлежали призыву.

Надо было уезжать. Мир сужался, темнел и упрощался. Лидеры не уставали повторять тезисы Французской революции, мечтали о возрождении Османской, теперь уже Турецкой, империи – еще более могущественной и прекрасной, чем раньше. Их сторонники бродили ночами по городу, возбужденные ракией и верой в будущее – в переменных пропорциях. Одной такой группе попался на глаза старый еврей с коромыслом – весь день бродил по городу, продавал кунжутное масло. Парни, которых с учетом их возраста можно было с полным правом назвать младотурками, расхохотались. Дрожащий от старости и усталости старик напомнил им о старых порядках, о правящем из Стамбула самодуре султане – обо всем, что подлежало уничтожению, обо всем, что следовало забыть как дурной сон. Конец всему этому мракобесию, конец авторитаризму, конец шпионажу за собственным народом, конец цензуре и доносительству! Империя умерла, да здравствует империя! Кто-то толкнул старика, тот упал, масло медленным глянцевым ручьем полилось по тротуару. И они начали бить его ногами, лежачего, кто-то выхватил нож – в те времена молодые люди не выходили на улицу без ножа за поясом. Они ушли, оставив старика лежать на мостовой с проломленным черепом. Видаль нашел его мертвым у дверей их дома.

И вскоре после этого Черногория объявила войну Османской империи. К Черногории присоединились Болгария, Сербия и Греция. Оставаться было бы неразумно. Волна народного гнева, как известно, первым делом смывает инородцев.

Катрин представила, как Видаль стоит на таможне в гавани Салоников. Вот же он: молодой человек двадцати двух лет от роду, просто, но чисто одетый. Наверняка нервничает – никогда не совершал таких далеких путешествий. Пришел проводить отец, положил руку на плечо. Конечно же, Видалю вовсе не хочется быть насильно забритым в армию и воевать неизвестно за что. Рядом с ним не меньше сотни юношей-сефардов – тогда очень многие решились на эмиграцию.

Видаль Коэнка поднимается по трапу на борт корабля. Ему предстоит пересечь Средиземное море, Гибралтар и сойти на берег в Портсмуте. Белый город с красными крышами на склонах горы Хортиатис медленно растворяется в морской дымке.

Такое бывает нередко: казавшиеся несокрушимыми империи внезапно распадаются на куски, и обычному человеку не так-то просто увернуться, чтобы не быть раздавленным этими глыбами.

Всего через неделю после отплытия Видаля в Англию греческие войска ворвались в Салоники. На той же площади Свободы торжественно объявили: отныне город принадлежит Греции. В связи с этим ему возвращено древнее название: Фессалоники.

Так Османская империя лишилась еще одной части себя самой.

В Лондоне его ждал старший брат Моисей, он уже год жил в Англии. Не забывай, мое имя теперь Морис – написал он в письме. Может, и Видалю стоит сменить имя? И как не запутаться? Брат приехал год назад, будучи гражданином Турции. Видаль и все остальные члены семьи Коэнка уехали из турецкого города Салоники – теперь это греческий город Фессалоники. Произошло землетрясение, Османская империя рухнула, а Видаль угодил в одну из образовавшихся трещин. Он оказался без гражданства. В иммиграционном удостоверении, полученном в лондонской полиции, стоит вот что: Spanish Jew from the Ottoman Empire. Испанский еврей из Оттоманской империи.

Поселился в бедной квартирке на Кэмден-Гарденс вместе с Морисом, потом туда же прибыли и остальные члены семьи. Морис нашел испано-португальскую общину и синагогу Бевис Маркс – хорошо знакомый остров в мутном и бурном море Лондона.

Семейные связи стали еще крепче. Казалось, это невозможно – куда уж крепче? Морис и Видаль выбивались из сил, искали работу – наверное, только эмигрантам знакомо, каково это: волны надежды выносят тебя к свету, вот оно, наконец! – и тут же проваливаешься в омут отчаяния и безнадежности. В конце концов Морис устроился на сигаретную фабрику, а Видаль нашел применение знанию языков и получил работу переводчика в страховой компании.

Катрин держит в руках фотоснимок Видаля. Он только что прибыл в Лондон и, наверное, решил сфотографироваться и послать Флоре и Соломону. А может, и не так; поступил, как поступают почти все хотя бы раз в жизни. Идут в фотоателье и принимают наиболее выгодную, как им кажется, позу. Фотограф возится с лампами, устанавливает белые щиты-отражатели, потом идет в лабораторию, задергивает темные шторы, и – вуаля! – темнеют и складываются в изображение одно зернышко хлористого серебра за другим. И вот он, результат: красивый молодой человек на фоне притворно-небрежной драпировки. Одна рука на витой спинке стула, другая прижата к телу. Круглое серьезное лицо. Со светом в те времена работали так себе – контуры фигуры сливаются с фоном. На оборотной стороне – каллиграфический, с завитушками штемпель фотостудии. USA studios, Holloway road, London. Значит, Видаль шел сюда из Кэмден-Гарденс. Заранее расчесал волосы на косой пробор, пристегнул целлофановый или очень туго накрахмаленный воротничок, завязал однотонный галстук и заправил под жилет. Поверх жилета пиджак.

Обычная постановочная фотография. Ровным счетом ничего не сообщает о жизни молодого мужчины в совершенно чужом ему мире. Небогатого – не видно ни запонок в манжетах, ни цветка в петлице, ничего незаурядного, что подтверждало бы уверенность человека, не озабоченного размышлениями о завтрашнем дне. Только пристальный взгляд светлых миндалевидных глаз.

Иммигрант, беженец, пришелец, чужак. И все же, все же… что-то есть в этом изображении на куске картона, покрытом светочувствительной эмульсией. Наверное, сам штемпель. Более чем очевидное доказательство: он перебрался в Лондон. Для Видаля Коэнки судорожное течение жизни, без сомнения, представлялось хаотичным и неудобным. Каждый день – прощание с прошлым и попытки примириться и обосноваться в настоящем. Земля под ногами в постоянном движении. Все, что он мог, – попытаться синхронизировать свое существование с этим движением, постараться двигаться в том же, каждый раз с трудом угадываемом направлении.

Он только кажется неподвижным на этой выцветшей фотографии. Он в очередном прыжке в неизвестность – одном из многих.

В 1916 году Флора сосватала старшего сына, Мориса, к состоятельной девушке из Салоник. Та переехала в Лондон. Молодожены сняли квартиру, и вскоре родился ребенок. Флора искала невесту и для Видаля, но он попросил повременить. Пока мы не в состоянии прокормить такую большую семью.

Тосковали ли они по дому? Была ли османская нищета не такой удручающей, как английская? Скорее всего, наоборот. В Лондоне то и дело подворачивались возможности, и братья Коэнки брались то за одно, то за другое. Видаль предпринял попытку основать собственное дело. Через знакомых купил в Салониках несколько мешков душистого турецкого табака, их переслали в Лондон. Для перепродажи. В телефонном каталоге за 1917 год остался след этой попытки.

Tobacco importer Solomon Coenca, Gunthore street 89, Whitechapel.

Дела пошли так себе. Видаль был способен к языкам. Он быстро выучил английский, догадался, что британцев может насторожить его фамилия, и начал новое дело. На этот раз его компаньоном оказался египтянин. Компания теперь называлась вот как:

С Vidal business. Fancy goods and cigarettes. Экзотические товары и сигареты.

Но и на этот раз успеха он не достиг. Третья попытка. Вместе с братом они зарегистрировали фирму M & V Coenca. Работали из дома, никаких контор снимать не стали. И тут дело пошло. Со скрипом, но пошло.

Первого августа 1917 года Видаль прочитал в газетах о большом пожаре в Салониках и заплакал. В субботу в синагоге только об этом и говорили. Все, что они знали и любили, сгорело. Их переулки, их базарчики, кастильская синагога, где они молились, – и еще самое малое двадцать пять синагог. Третья часть города превратилась в пепел и головешки. Сгорела самая большая в мире библиотека еврейской литературы, сгорело издательство, выпускающее школьные учебники. Мало того – сгорел сефардский архив со всеми документами. Дом, где они жили. Даже лодки в гавани. Чалки отгорели, и лодки дрейфовали в море, как огромные факелы. Десятки тысяч жителей расселили во временные лагеря.

Еврейский квартал располагался рядом с гаванью, это был самый густонаселенный район города. В многочисленных кафе собирались политические активисты, там же помещались редакции газет, освещающих жизнь испанских евреев. Банки, десятки мастерских, магазинов и предприятий – сгорело все. Остались дымящиеся руины.

Бедствие было такого размаха, что стало туристическим аттракционом. Фотографии черного неба и дымящихся развалин тиражировались тысячами открыток с подписью:

Сувенир из Салоник: инцидент 1917 года.

Власти воспользовалось случаем: судьба подкинула шанс эллинизировать Салоники.

На месте средневекового убожества должен появиться новый город. Сменить национальность, перейти с мусульманского управления на истинно христианское, переименовать Салоники в Фессалоники, а заодно и поменять население. Большие красивые дома в центре, четкая и понятная, геометрически правильная планировка. Названия улиц и площадей заимствовали из славной греческой истории. Город заселили христиане. Десяти тысячам мусульман и пятидесяти тысячам евреев вернуться не позволили.

Обязанности братья поделили: Морис, человек женатый, занимался текущей работой, не покидал Лондон, а Видаль то и дело ездил в Европу договариваться с поставщиками. Он с детства отличался незаурядной способностью к языкам и замечательно ориентировался: если кому-то заблудившемуся в чужом городе, в чужой стране случалось спрашивать у Видаля дорогу, тут же получал мгновенный и точный ответ.

Началась Первая мировая война. Турция и Британия оказались врагами. Над семьей Коэнка нависла опасность интернирования и высылки. Были и смягчающие обстоятельства: по версии властей, многие жили в Османской империи по стечению обстоятельств и против своей воли. Армяне, греки, палестинцы, сирийцы и христиане рассматривались как “дружески настроенные инородцы”. Евреи тоже относились к этой категории – но только если они приехали из Багдада или Алеппо. А в случае Видаля – не так самоочевидно. Считалось, что у евреев из Салоников связи с османами прочнее и дружественнее, чем у других национальных меньшинств. Они, эти сомнительные евреи из Салоников, якобы всегда проявляли лояльность к туркам, предоставившим им кров после изгнания. Следовательно, евреи из Салоников – скорее всего, враги.

Дед Катрин не был ни турком, ни греком, ни британцем – он не входил ни в одну из наспех принятых категорий. Мало того – ему никак не удавалось подтвердить свою личность. Все, что у него было, – свидетельство о рождении, выданное несуществующей османской администрацией. А греки, разумеется, не хотели считать его греком. Видаль оказался на ничьей земле. Британские канцелярии разводили руками – они просто-напросто не знали, что с ним делать. Малоутешительные примеры перед глазами: многие испанские евреи провели несколько лет в лагерях для интернированных на острове Мэн.

Видаль жил в постоянной и мучительной тревоге, решила Катрин. Но никаких документов она не нашла. Значит, каким-то образом ему удалось избежать штемпеля “потенциальный враг нации”.

Никаких сомнений – ему ничего так не хотелось, как получить британское гражданство, стать таким же, как все.

Дайте только войти, место я найду сам.

Катрин прочитала все документы его дела, пролежавшего в подвале британского государственного архива девяносто лет. Напечатанные формуляры и анкеты, рукописные примечания, бюрократические реверансы чиновников средней руки перед вышестоящими. Она прочитала анкету, заполненную Видалем в 1925 году, – просьба о предоставлении британского гражданства. Безупречный английский, очень красивый, утонченный почерк.

А вот напечатанный на машинке протокол допроса в лондонской полиции от 18 января 1927 года. Идентичность, личная безупречность, причины и поводы решения принять гражданство. Женаты ли вы? Нет, не женат. Семейное предприятие находится по адресу Аллея Фолкнера, 3/4, мы с братом занимаем там два этажа. Помещение выкуплено их матерью, Флорой Коэнкой, в 1924 году. Находились ли под судом? Нет, не находился, если не считать коммерческого разбирательства с поставщиком мундштуков из Парижа. Все разногласия улажены. На этом все. С правосудием, кроме того случая, дела не имел. И еще: его имя не Виталь, а Видаль – когда он впервые прибыл в Британию, записали неверно. Ошибка допущена не им, но он все равно извиняется.

Двое полицейских, подписавших допрос, пришли к заключению, что перед ними заслуживающий уважения соискатель, его намерения чисты. Ни к какой тайной организации не принадлежит. Все приведенные факты проверены и подтверждены. Производит впечатление человека честного, уравновешенного, превосходно владеет английским, как письменным, так и разговорным.

Но это не все. Дальше следует протокол беседы с двумя знакомыми Видаля, врачом и бизнесменом, – что-то вроде поручительства. Оба подтверждают его лояльность и спокойный, доброжелательный характер.

Потребовалось еще три месяца. Именно три месяца понадобилось, чтобы взвесить все за и против и, наконец, удостоить Видаля Коэнку высокого звания гражданина Британского королевства. Последним шагом была присяга: перед лицом суда соискатель поклялся перед Богом, что будет сохранять лояльность и верность Его Величеству королю Георгу Пятому, его наследникам и преемникам. Таково требование закона.

К этому времени он жил и работал в Лондоне пятнадцать лет, обеспечивал и себя, и родителей, и младших. Руководил предприятием.

Интересно, устроили ли в семье праздник по случаю получения Видалем гражданства в этот день, 12 апреля 1927 года? Запеченные баклажаны, фисташки, свежие помидоры с базиликом, сыр, хлеб, вино? Наконец-то! Чувствовал ли он себя счастливым? Казалось ли, что жизнь стала более безопасной?

Вскоре после этого события тяжело заболел отец Видаля, Соломон. Члены семьи, сменяя друг друга, сидели у постели умирающего. Видаль отменил все деловые поездки. И где ему было забыться, отвлечься от горя предстоящей разлуки с любимым отцом? Может, только поэтому и состоялась встреча с бабушкой Ритой?

Скорее всего, так и было. Он зачем-то пошел на танцы, хотя терпеть не мог танцевать.

Она была ничем не похожа на женщин в его окружении. Кожа, как у белого персика, светлая и тугая… ярко-синие глаза напомнили ему небо в просветах апельсинового дерева. Он никогда не видел ее раньше, а теперь, подумать только, – тосковал уже после нескольких часов разлуки. Греческий персик, белый сифтили. Он мечтал о ее запахе, ее мягкости, он страстно мечтал ее раздеть – а когда представился случай, покраснел от неловкости. Ее волосы орехового цвета… даже локоны напоминали ему текстуру дерева – не любого, а именно орехового.

Наверное, он двинулся к ней без всякого намерения, не приняв никакого решения. Не похоже на рассудительного Видаля, но так случается. Пошел – и все. Инстинктивно. Неосознанный внутренний голос. Наверное, был перерыв, музыканты покинули свои места и пошли покурить. Душок пота и дешевых духов… так легко представить, даже почувствовать этот терпкий, вряд ли приятный, но почему-то волнующий запах. Запах похоти.

Девушки в очереди в туалет – попудриться, парни в фойе курят пересохшие сигареты (наверняка Видаль отметил скверное качество табака). И, как всегда на танцах, мужчин вдвое меньше. Девушки танцуют друг с другом и надеются, что в конце концов повезет.

А он… как он себя чувствовал в те дни, в дни смертельной болезни отца? Тоже надеялся на благополучный исход? Наверное, надеялся. Вряд ли Видаль в те годы мог позволить себе такую роскошь, как пессимизм.

Возможно, в душе его звучала совсем другая музыка, чем та, что играли наспех собранные музыканты. Возможно, в те не по чину долгие секунды, пока он пересекал танцплощадку, ему вспоминались другие аккорды, другая тональность, другие голоса.

…Ya la viste la morena, de vedre i de you yagi, ansina es la pera con el siftili…

Казалось, пол бесконечен, будто он попал на танцплощадку для великанов. Надо бы поторопиться – она как раз стоит одна, подругу пригласили на танец.

…Ты носишь желтое, как груша с зеленым листочком, ты носишь зеленое и розовое, как яблоко и персик, это ты, любимая…

Впрочем, ему не особенно нравились старые сефардские песни.

Но заметила ли она его, захочет ли с ним говорить, эта девушка с ореховыми волосами и ярко-голубыми глазами? La morena… šaftalu, şeftãli, siftili… трудно определить, что влекло его больше – спровоцированное ею этимологическое пиршество или белая, матовая и в самом деле персиковая кожа.

На него не похоже. Тридцатидевятилетний мужчина на танцплощадке – само по себе нелепость, но когда-то же надо меняться! А он хотел измениться, его тянуло к изменениям. Когда-то пережитые повороты судьбы медленно стерлись из памяти, хотелось новых. Как ее имя? Имени он еще не знал, но он уже говорил с ней так, будто его имя принадлежало ей, а ее – ему. Твоя кожа – как цветок шафрана, как еще не сорванный персик. Если ты хочешь меня, мы будем одно и у нас будут дети.

Это была она.

– Могу я обменяться с вами парой слов?

Имя его не удивило. Нет, конечно же, он не знал, как ее зовут. Откуда ему было знать? Но догадывался. Хотя… о чем он мог догадываться? Чушь какая… нет, должно быть, не чушь. О чем-то наверняка догадывался. Был уверен, что их имена, еще не произнесенные, еще не оформленные в звуки, подойдут друг другу, как кусочки пазла.

– Ваше имя… на нашем языке это “жемчужина”, – сказал он и добавил: – А мое обозначает “жизнь”.

Ее глаза искрились синевой, как озеро в солнечный день, – невозможно отвести взгляд.

– Но здесь, в Англии, его пишут неправильно. Правильно через “д”, а они все время пишут через “т”.

Зачем он это сказал? Скорее всего, ему был не знаком код английского ухаживания. Нельзя же начинать разговор с девушкой с такой ерунды… что?! И ваше тоже, только наоборот – вместо “т” пишут “д”?

Смеялись и он и она. И в самом деле смешно: одни и те же буквы! Виталь и Рида, а на самом деле Видаль и Рита.

Поменяемся?

Ничто так не сближает, как смех. Самый надежный и самый короткий мост к пониманию. Видаль, конечно, сразу понял: несколько фраз, которыми они обменялись, и особенно смех, связавший эти фразы, – поворотный пункт в его жизни. Ничего подобного он не планировал – но так уж вышло.

Возьмите мое “т”, отдайте мне ваше “д”, и, пока мы вместе, все ошибки мира будут исправлены.

Нет, так сказать он не решился. Слишком вычурно и пафосно. Вместо этих вертевшихся на языке слов он сказал вот что:

– Вы не хотите увидеться еще раз? Простите за прямоту, но я никогда не видел девушку красивее вас.

Рида и Виталь, посмеявшись, обменялись буквами, и последствия оказались важными для обоих: они стали улучшенной версией самих себя – во всем. Давать и брать, смотреть и зажмуриваться. Руки, ищущие обнаженную кожу под одеждой, – ничто так не опьяняет, как прикосновение к голой коже. Запах, упругая мягкость, вкус легкого пота на языке. Они обменялись буквами, представила Катрин. Неужели не все понимают: куда более интимное действо, чем обменяться кольцами! Кольцо можно надеть, снять, опять надеть, кольцо символизирует обещание, но обещания часто нарушаются. А буквы, взаимный дар, изменили не только звучание имен. Они вернули их к истокам, они и задуманы были такими: Рита и Видаль. Видаль и Рита. Они целиком зависят друг от друга. Все, что написано с ошибкой, должно быть исправлено, хаос должен обернуться порядком, пустоты заполнены, обрывки соединены в целое.

Остается один вопрос, и на него надо найти ответ:

А как бы сложилась судьба Видаля Коэнки, если бы он остался в Салониках?

В 1942 году ему исполнилось бы пятьдесят два. Собственно, ответ Катрин знала заранее: Видаль был бы убит. Но… можно ли писать историю его жизни, исходя из потрясшей мир картины общеевропейского геноцида? С ответом в руке?

Это было бы неразумно. Время не может схлопнуться в маленький черный комок непредставимой тяжести. В этом и есть фундаментальное отличие времени и пространства.

Или может? Еще раз: кажется неразумным. Но есть ли общий знаменатель у слов “разумно” и “геноцид”? Даже употребить их в одном предложении – и то вызывает дрожь отвращения. Эти слова – антонимы, у них только одно-единственное общее свойство: они взаимно исключают друг друга. Но можно и нужно спрессовать время в чудовищную тьму, потому что именно с этим столкнулось в те годы человечество. Геноцид не коснулся Видаля, а если бы коснулся, его бы не было в живых. Он остался жив, но мрак не рассеялся окончательно, он остался и занял место во многих душах, в том числе и самого Видаля, и ее, Катрин.

Площадь Свободы, Platia Eleftherias, – в квартале отсюда. Пять минут ходьбы. Она знает, что в 1942 году Видаля Коэнки здесь не было. Тогда он жил в Вустере, в эвакуации, – Лондон непрерывно бомбили. Хотел записаться в армию, но его не взяли по возрасту. Работал по ночам, тушил зажигательные бомбы. Из-за войны фирма не могла покупать бриар во Франции. Может быть, они экспериментировали с другими сортами дерева? С английской вишней? Или грушей? Они с Морисом шли ощупью, пытаясь достичь более или менее удовлетворительного результата. Вишня, грушевое дерево, ель. Заготовки надо вываривать, потом долго ждать, пока высохнут, – и все равно жаростойкость этих пород не шла ни в какое сравнение с бриаром.

Но в любом случае 11 июля 1942 года в Фессалониках Видаля не было. А если бы он был там, нацисты выгнали бы его вместе с другими на площадь Свободы. Он стоял бы несколько часов на испепеляющей жаре, там, где стояли и другие люди с такой же фамилией, с окровавленными после ударов прикладами головами.

Женщина в архиве еврейской общины дала ей телефонный номер – позвоните, сказала она, этому человеку, может, он что-то знает. Катрин набрала номер, извинилась за беспокойство и изложила свое дело.

– Позвоните аптекарю. – Приветливый мужской голос.

– Аптекарю?

– Не я, не я – это он занимается такими делами. Я помогаю иногда, но главное делает он. У вас есть блокнот?

Катрин записала номер и тут же позвонила.

Изложила свой вопрос и услышала вместо ответа тоже вопрос, неожиданный:

– И что мы будем делать?

– Что будем делать? – растерялась Катрин.

– Я бы с удовольствием вам помог, но не могу. Стою в аптеке по тринадцать часов в день, у меня семья. Только что родились близнецы.

– Поздравляю. – Катрин почему-то искренне обрадовалась. – Замечательная новость.

– Да, замечательная. Но я один. Я не могу все делать один.

Усталый, бесцветный голос. Должно быть, единственный человек, пытающийся собрать воедино осколки памяти. В свободное время, которого у него совсем немного. Времени встретиться у него нет, но он называет некоторые координаты: стена вокруг Белой башни, Королевский театр, площадь Наварино, две церкви – церковь Орфанос, собор Димитриос.

– Они везде! – внезапно восклицает аптекарь.

Куда подевались бесцветные, усталые интонации… наверняка прижимает ладонь ко лбу в жесте отчаяния и непонимания, как такое могло случиться.

Катрин никогда не встречалась с этим аптекарем, но никаких сомнений: он разделяет ее ярость.

Солнце выжгло Фессалоники добела. Белая фаянсовая чашка, белая исцарапанная поверхность столика отражает исцарапанное небо. За рядом раскаленных автомобилей – стальное, выцветшее к полудню море, из последних сил отражающее беспощадные дротики солнечных лучей.

Испанские евреи кладут на могилы каменные плиты величиной примерно с саму могилу. Надпись на камне обращена к небу. Часто камень помещают на мраморный или кирпичный цоколь, повыше, будто опасаются, что Бог близорук и может не различить буквы. Со стороны сефардское кладбище напоминает город – скопище белых низких домиков. Каменный город для усопших. Некрополь. Этим сефарды отличаются от других евреев – те обычно ставят памятник вертикально, в головном конце могилы. Но одно слово на надгробии любого еврея обязательно. Nefesh, “душа” на иврите. Разбить могильный камень – разбить душу.

Катрин неоткуда знать, какие именно люди составили цепочку, закончившуюся ее рождением. Рождались дети, вырастали, сами становились родителями – и так далее, и так далее. Напоминающая веер бесконечность. И кто-то из этих людей, влюбляющихся, совокупляющихся, живущих вместе и расстающихся, непосредственно замешан в ее появлении на свет. Даже не кто-то, а все. Все сведения, которые Катрин удалось выдоить из истертых бумаг в различных архивах в Лондоне, Фессалониках, Будапеште и Иерусалиме, дали похожий результат: она поняла, насколько безбрежно море того, чего она не знает и не узнает никогда. Все, что у нее есть, – два испанских рода:

Коэнка

Маисса

Она выписала эти фамилии несчитанное количество раз. Если бы это было в ее силах, покрыла бы их сусальным золотом, придала бы им вещное существование. Чтобы имена сохранялись не как выцветающие и превращающиеся в прах листочки бумаги, а приобрели бы свойства относительной нетленности. Носители историй, которые давно уже некому рассказать, капсулы давно прервавшихся жизней, напоминания об утерянном прошлом. Их имена – ключ к городу Фессалоники, который когда-то назывался Салоники, к городу в Османской империи, городу, где шум моря когда-то сливался с многоязычной человеческой речью.

Катрин, одинокая Воительница утраченной памяти, не знает, кем были ее предки. У нее нет ни портретов, ни хотя бы каких-то когда-то принадлежащих им вещей.

Но она знает твердо: они жили здесь, в этом городе, ходили по этим улицам, покупали персики и вино. Они жили здесь и похоронены здесь же, на большом сефардском кладбище за городской стеной.

Это она знает твердо. Не знает, на каких именно надгробиях были высечены имена Коэнка и Маисса, но знает, что где-то здесь, на этом огромном кладбище, были закопаны звенья цепочки, приведшей к ее появлению на свет. Влюбленные, совокупляющиеся, расстающиеся мирно или со скандалом – если бы не они, ее бы не было.

Приезжие прогуливаются по набережной и даже не замечают, как буквально за сутки жизнь переходит в другой режим: начинается горячий сезон. Вчера не было ни одной лодки, сегодня целая флотилия. Вчера лотки с мороженым были покрыты слоем пыли, сегодня открыты и сверкают как новенькие. В этот день, в конце апреля, начинается Время Туристов. Город готовится принять доходный поток любителей кофе со льдом и инстаграмщиков с выпяченными в виртуальных поцелуях губами. Розовые, как жвачка, пластиковые сандалии продаются на каждом углу и тут же начинают шлепать по каменным тротуарам.

Леон Сальтиель, историк, работал в архиве, которым она не может воспользоваться, потому что не знает греческий.

Читает сухие строки, и опять раздвоение личности: женщина средних лет на прогретой солнцем скамейке у моря – и Воительница, пробивающаяся сквозь пыльные развалины столетий с выгравированными золотом именами на знамени.

Черная суббота. Так называют субботу 11 июля 1942 года.

Нацисты выгнали 8500 еврейских мужчин на площадь Свободы в самом центре Фессалоник. Их заставили на жаре делать унизительные упражнения, били, если кто-то, по их мнению, был недостаточно усерден, хотел выкурить сигарету или хотя бы присесть на корточки. Жители стояли на балконах и наблюдали. Кто-то фотографировал. Сама акция проводилась по предложению регионального департамента финансов. Сколько из них, из этих восьми с половиной тысяч, носили фамилию Коэнка или Маисса? Неизвестно.

Не имеет значения.

В течение следующих недель несколько тысяч испанских евреев были угнаны на принудительные работы – рыть шахты и строить дороги. Их не кормили, многие умерли от голода и измождения. Городские еврейские общины пытались вмешаться, чем-то помочь. Некоторых отпустили за выкуп, заплаченный общиной. К осени условия для пленников ухудшились, и нацисты сформулировали предложение: если хотите, можем заменить еврейских мужчин на обычных греческих рабочих, но оплачивать их должна община.

Согласились и на это.

А что оставалось делать?

Оказалось, и этого мало. Глава нацистской администрации, немец Макс Мертен, потребовал от общины сначала три, потом пять миллионов драхм. Такую сумму община собрать не могла. Хорошо, ответил Макс Мертен, тогда сделаем по-другому: вы платите три миллиона и отдаете нам территорию кладбища. Пусть эта территория перейдет в ведение города Фессалоники.

Вопрос поставлен так: готовы ли вы пожертвовать мертвыми, чтобы спасти живых?

Еврейский закон запрещает тревожить покой мертвых, кладбища считаются священной землей. Но тот же закон говорит и иное: жизнь священна, надо защищать жизнь любой ценой. Противоречие очевидно. Но выбор был сделан в пользу живых. В октябре община согласилась: часть огромного старинного кладбища передали городу. Дали несколько недель – распорядиться покойниками.

Кладбище находилось именно там, где сейчас. Возможно, там и раньше были захоронения, на это указывают кое-какие археологические находки времен Римской империи. Там похоронены еще те, кто прибыл из Испании после 1492 года, поэты и книгопечатники, многодетные матери и теологи, певцы и раввины. Там похоронена девчушка нескольких месяцев от роду, неудачно выпавшая из коляски. Мать приходит на могилу каждый день. Еврейская община пыталась передвинуть надгробия, раскопать некоторые могилы и перенести прах на другое место, несколько раввинов часами переписывали надгробные надписи с могил, имеющих историческую ценность. Больше ничего спасти не удалось. Договор есть договор. Шантаж есть шантаж. Отпущенное время истекло.

На последней встрече с представителями общины присутствовали Макс Мертен и представители мэрии Салоников. Эти требовали немедленного уничтожения кладбища. Стереть с лица земли, сказал один из них. Еврейская дисциплина и аккуратность в делах и здесь сработала: молодой раввин, Михаель Мольхо, тщательно протоколировал встречу.

Нацистский лидер внимательно выслушал аргументы обеих сторон – и, похоже, позиция общины показалась ему более разумной. Представители города в своем рвении превзошли даже нацистов. Мертен внезапно переменил точку зрения. Поначалу в счет платы за освобождение еврейских мужчин, мрущих от голода и лишений на принудительных работах, он требовал отдать все кладбище, теперь почему-то смягчился. Если вам так уж припекло, оставьте себе часть кладбища. На том и пожмем друг другу руки.

Возражать никто не решился. Мертен откланялся и отбыл. Не успела хлопнуть дверца его автомобиля, греческие власти приняли решение: все эти реверансы ни к чему. Разрушим все.

Американский консул, Бартон Берри, докладывал в Вашингтон:

“Рабочие начали раскапывать могилы. Работали очень быстро, и мало кто из еврейского населения успел найти останки членов своих семей и родственников. Рабочие кидали относительно свежие трупы уличным собакам”.

В тот же день, день унизительного построения на площади Свободы, 11 июля 1942 года, греческая газета “Новая Европа” писала вот что:

“Настал час положить конец попыткам превратить Фессалоники в еврейский город”.

Для раскапывания могил пригнали тех же евреев. Пятьсот человек. Все рыдали.

Некоторые улицы города были названы в честь людей, внесших значительный вклад в его развитие и процветание. Среди них было немало евреев. Долой! – требовала газета. И всего через несколько дней бургомистр приказал поменять названия. Аллатини, Миспахи, Моргентау, Модиано, Барон Хирш и еще девять улиц переназвали по имени греческих гор и рек. И конечно же, не забыли героев знаменитых на весь мир греческих мифов.

В феврале 1943 года всех евреев заставили переселиться в специально выделенную часть города, рядом с железнодорожной станцией. Грекам позволили взять из оставленных домов, квартир и предприятий все что душа пожелает. Предложение, разумеется, пришлось по душе. А в гетто из-за тесноты и примитивной гигиены началась эпидемия тифа. Около двухсот пятидесяти человек сумели бежать в горы и присоединились к движению Сопротивления. Оставшимся сообщили, что скоро их перевезут в Польшу, там создана надлежащая инфраструктура и жить будет намного легче.

В Кракове, говорят, вечные дожди.

Многие купили зонтики.

Первый товарный поезд отошел 11 марта 1943 года. Всего было девятнадцать составов с наглухо запечатанными вагонами. 48 974. Сорок восемь тысяч девятьсот семьдесят четыре человека. Восемнадцать поездов направили в Аушвиц, один – в Берген-Бельзен.

Через пять месяцев из города окончательно исчезли еврейские имена и все, что о них напоминало. Не осталось кладбища, не осталось испанских евреев. Вообще никаких. Ни одного еврея не осталось в греческом городе под названием Фессалоники.

Что поражает в Большом Взрыве – Вселенная взорвалась, но мы знаем довольно много про этот взрыв. Сейчас можно измерить и пересчитать количество и величину осколков, фрагменты, которые все еще движутся где-то в космосе, – звезды, астероиды, даже излучаемые или отраженные фотоны. Многое, что казалось когда-то лежащим далеко за пределами человеческого понимания, теперь сосчитано, классифицировано и нашло место в строгих уравнениях. Астрономы составили каталог звезд, астероидов – всего, что излучает и отражает свет. Мы знаем Вселенную по ее свечению. Свет до сих пор – единственная субстанция, помогающая ее понять.

Но мрак не поддается расчетам. Такой же неизмеримый и неумолимый, как и был миллиарды лет назад.

Воительница за утраченную память поворачивается спиной к морю, к потоку туристов на набережной. Люди перемещаются без всякого плана, держат перед собой телефоны, выстукивают пальцами сообщения и пересылают миллионы фотографий. “Поделиться” (еле заметный кивок) – “отправить”.

Море равнодушно, как Вселенная. Для моря все имеет одинаковую ценность. Ракушки, медузы, морские звезды, мелководье, километровые провалы, пловцы, утопленники, смешные рачки-отшельники – ничто не важнее другого. В беспорядочной войне Воительницы с забвением море – единственный опорный пункт, единственное существо, не имеющее намерений ставить ей палки в колеса. Вообще не имеющее никаких намерений.

Пятьдесят метров до Королевского театра. Невысокое здание с белым фасадом и просторными террасами, чтобы зрители могли любоваться морем в антрактах. Катрин точно следует инструкциям аптекаря. The square outside[42], сказал он и послал карту с кружочком. Театральная площадь. Обойти здание – и вот же они, под ее сандалиями. Камни. Она идет по тем камням. Любой и каждый может идти по тем камням.

Отличить те камни от других не так уж трудно. Мрамор – причудливая метаморфоза. Известняк по неизвестным причинам решил сменить образ. Очень медленный, миллионно-, а может, и миллиарднолетний танец кристаллов – и серый невзрачный камень стал похож на сахарную глыбу. А если мрамор простоял триста-четыреста лет под солнцем, ветрами и дождем, если люди роняли на него слезы, целовали и гладили руками, – он совершенно другой, чем только что выломанная глыба на острове Тасос. Он уже не такой белый, у него цвет свежего липового меда. Поверхность неровная, со щербинками и царапинами. Не такая уж большая разница между мрамором и человеком. В этом мире стареет все.

Катрин фотографирует. Кто лежал под этим камнем? А под этим? А под этим? Еще шаг, еще снимок, еще одна бывшая надгробная плита с разоренного сефардского кладбища. Возможно, вот на этом когда-то была выгравирована фамилия ее предка. Коэнка. Или другая – если перевернуть камень, надпись наверняка сохранилась. А теперь он лежит на Театральной площади, и по надгробным плитам шагают, ни о чем не думая, тысячи прохожих.

Она поймала на себе критический, непонимающий взгляд: женщина, по-видимому работница театра, изучает ее перемещения из-за стеклянной двери. Внезапно открыла дверь и начала спускаться по широкой лестнице.

Иди сюда, иди, иди. Спроси, чем я занимаюсь. Я расскажу, почему я здесь и зачем фотографирую эти камни. Расскажу о твоей белой площади у твоего белого театра. Вот эти плиты под моими ногами – это погребальные плиты моих предков, на них бросают окурки, на них мочатся собаки.

Женщина спустилась еще на две ступеньки и остановилась. Заметила тлеющий огонь войны в ее взгляде.

Ну иди же…

Нет… раздумала, повернулась и скрылась за дверью.

Катрин заметила: пока продолжалась эта немая сцена, она не дышала.

Чего хочет воин? Воин хочет войны, старая истина. Но для войны нужен противник, а эту женщину на лестнице назвать противником можно только с очень большой натяжкой. Просто хотела убедиться, что ее рабочему месту, ее ревиру, ее театру ничто не угрожает. К тому же… возможно, театральная работница забыла, а скорее всего, никогда и не помнила. И она никак не олицетворяет забвение. Только его наследство и последствия.

Катрин перевела дух и двинулась к Белой башне. С другой стороны многокилометровой бухты – конечно же, Олимп. Молчаливый свидетель перемен, свидетель перевоплощения известняка в мрамор, перевоплощения смертных из одного состояния в другое. Свидетель всеобщего движения показной неподвижности и всеобщей неподвижности показного движения.

Вокруг Белой башни аллеи с газонами посередине, поставлены удобные лавки – прекрасное место для посетителей. Пусть отдохнут натоптанные за долгий день ноги. Тут они и сидят, туристы. Перебирают и сортируют урожай сообщений и селфи в телефонах. Подростки на скейтбордах – падают, хохочут, снимают видео.

На могильных плитах.

На старых надгробиях, превращенных в превосходный строительный материал.

Воительница фотографирует эти камни. Никто не удивляется необычности выбранного ею объекта. Дальше, дальше… В душе, как грозовое облако, растет мрак, хотя полуденное солнце над городом вовсе не собирается меркнуть, наоборот, жарит все сильнее.

Катрин ушла с главной аллеи с парковками и бутиками, подальше от витрин, заполненных белыми кроссовками с еще более белыми подошвами. Вообще все белое – белые ткани, белые шнурки на тех же белых кроссовках, белые бутылки с моющими средствами, чтобы все белое любой ценой сохраняло свою белизну.

Свернула в переулок, а через пару десятков метров – в другой. Она запомнила это место. Здесь притулился крошечный магазинчик, она уже покупала в нем йогурт и вишневое варенье – удивительное, наверняка кто-то варил у себя во дворе, в большом медном тазу на самодельной печке, снимал пенки и отдавал детям. Так она вообразила, но подтвердить догадку не вышло – хозяин не говорил по-английски. Но это варенье! С целыми, будто только что сорванными темно-бордовыми ягодами, очень сладкими, но с заметной кислинкой и с волшебным ароматом горького миндаля.

Ей повезло – на прилавке стояли две пластмассовые коробки именно с таким вареньем. Она взяла одну, заплатила и вышла на жару. На очереди следующее место из списка аптекаря: Агиос Димитриос. Церковь Святого Димитрия. По пути попались несколько аптек, и она с благодарностью вспомнила занятого, обремененного семьей человека. Подумать только – немногие свободные минуты он посвящает розыскам и документации надгробий с давно оскверненного кладбища…

Катрин вышла на площадь, окруженную низкой каменной оградой и лавками под платанами. Дети неумело играют в футбол, на стене сидят несколько студентов. Кто-то листает конспекты, кто-то колдует над дисплеем телефона. Эта площадь так и спланирована, она приглашает: остановитесь и поиграйте во что-нибудь. Как она называется? Посмотрела на указатель на углу, заглянула в блокнот. Да, аптекарь так и сказал: площадь Наварино.

Популярное место встреч.

Воительница достала камеру, пошла вдоль стены в мягкой тени деревьев – и сразу увидела. Никто и не думал скрывать, даже не озаботились зашлифовать буквы на иврите. Четыре надгробия – только в одной стене. Их сразу заметно, внутреннее свечение мрамора не спутаешь ни с чем. Сколько-то столетий назад искусный резчик вырезал на камне барельеф: гирлянда из листьев.

Воительница Катрин делает снимок за снимком. Будто одной фотографии недостаточно, будто не верит собственным глазам: а вдруг на следующем снимке все исчезнет? Что написано на этой плите? И кто под ней лежал? Ребенок, любимая жена, сестра? Дочь? Полоса зеленой краски из спрея, как бесплодная лоза. Камни все одинаковы, кроме памятных, мраморно-белых, светящихся, втиснутых в равнодушные ряды похожих по размеру серых строительных параллелепипедов.

Катрин видела снимки плавательного бассейна, который нацисты приказали вырыть в Фессалониках. Стены вместо кафеля выложили могильными плитами. Каждый, кто окунался в бассейн, мог видеть имена, даты рождения, даты смерти. Но то нацисты, а здесь, здесь… на площади, где играют дети…

Аптекарь назвал также церковь Орфано – там из надгробий выложена лестница к храму, – но Катрин вычеркнула эту церковь из списка. Есть еще плиты в тротуаре на авеню Страто. И туда она не пойдет.

Аптекарю помогает пенсионер, один из немногих, кто умеет читать на солитрео. Он расшифровывает надписи для городского археологического ведомства. Иногда плиту выкорчевывают и относят на еврейское кладбище за городом, но чаще всего не происходит ничего. Нашли, прочитали, забыли. У города нет денег на подобные сантименты. И, скорее всего, нет желания. Надгробий очень много. Когда городской футбольный клуб ПАОК ремонтировал стадион, для скамей тоже использовали мрамор с бывшего кладбища. Покупай самый дешевый билет – и пожалуйста: можешь посидеть на еврейском могильном камне.

Воительница уже сделала множество снимков камней, сложенных в кучу у знаменитой Ротонды, в самом центре города. Камни то и дело встречаются в богатом пригороде Панорама, где в оградах некоторых вилл от десяти до пятнадцати плит.

Кое-где стараются, чтобы надписи не бросались в глаза. Здесь, на площади Наварино, они прямо на виду – но никто не хочет смотреть.

Нет, не так: никто не хочет видеть.

Хватит. Осталось одно место, куда она должна пойти во что бы то ни стало. Это ее долг. Агиос Димитриос, церковь Святого Димитириоса. Этот святой – покровитель города, места паломничества православных христиан со всего мира.

Туда она не может не пойти.

Раскопать пятисотлетнее кладбище. Сколько времени займет такая работа, если за дело возьмутся пятьсот человек? Около трех недель.

В марте 1943 года (примерно в те же дни, когда первый поезд ушел в Польшу) городские власти Фессалоников запросили сто тысяч кирпичей с разоренного сефардского кладбища. Генерал-губернатор согласился, но предупредил: надо поторопиться, а то население разворовывает камни с таким проворством, что скоро ничего не останется.

Начальной школе Иоаннидис выделили сто квадратных метров могильных плит для облицовки школьных туалетов.

Пятнадцатого мая мэрия Фессалоников приняла решение построить часовню на христианском кладбище Айя-Фотини. Строительный материал – сефардские надгробные камни. Через полгода оказалось, что камней маловато. Выделили еще.

В августе 1943 года в Фессалониках заложен Королевский театр. Директор будущего театра обратился к нацистскому начальству: а нельзя ли?..

Просьба удовлетворена – конечно, можно.

В ноябре того же года еще 250 квадратных метров могильных плит ушло на тротуары Театральной площади.

Церковь Кимессеос Теотоку – 600 квадратных метров надгробий. Понадобился новый пол, попрочнее, чтобы не стирался под ногами молящихся православных христиан.

Церковь Ипапантис – 100 квадратных метров мрамора. Маленький городок Филлиро к северу от Фессалоников – три тысячи кирпичей.

Агиос Димитриос, церковь, куда она направляется, сначала потребовала двадцать тысяч кирпичей с сефардского кладбища, потом аппетиты возросли: понадобилось еще 500 мраморных надгробий.

Просьба удовлетворена.

Храм Агиос Димитриос построен на холме. Пятнадцать ступеней.

Воительницу почему-то смутило торжественно-возвышенное положение церкви. Подала монету нищенке. Купила бутылку воды и выпила так, будто не было ничего важнее, чем утолить жажду. Оказалось, форма бутылки из тонкого пластика зависит только от налитой воды. Опустев, она не выдержала атмосферного давления и схлопнулась с резким щелчком, превратилась в странную абстрактную фигуру.

Перед церковью уже собрались группки нарядно одетых прихожан. Возможно, по случаю ортодоксальной Пасхи. У врат храма кто-то поставил корзину с пшеничным хлебом. Мимо прошел мужчина с грудным младенцем на руках. Несет ребенка очень бережно – даже не дышит. Ага… должно быть, крещение. Женщина держит за руки двух девочек лет десяти с торжественно-серьезными мордашками, обе в белых платьицах.

Прошли в церковь, и двери закрылись. Что происходит внутри – неизвестно.

Воительница засомневалась. Кто она такая, чтобы мешать таинству, нарушать святость молитв?

Она вспомнила черно-белую фотографию 1947 года. Сделана как раз с того места, где она стоит сейчас. Плохая резкость, словно фотоаппарат в момент спуска затвора вздрогнул от стыда.

Катрин рассматривала эту фотографию не меньше часа.

Храм Святого Димитриоса после войны нуждался в серьезном ремонте. Штукатурка обвалилась, мозаичные иконы частично разрушились, у кого-то из святых вылетел указующий перст, у другого на месте глаза красовалась неопрятная черная дырка. Стадии ремонта задокументированы на снимках, она видела только один. Перед храмом – множество прямоугольных мраморных плит. Надгробие на надгробии на надгробии… Штабеля надгробий со старинного сефардского кладбища. Их потом повернут надписями вниз, так что слова благословения и напутствия усопшему можно будет прочитать только из-под земли.

А они и так знают…

Все же решилась – открыла тяжелую дубовую дверь. Внутри оказалось гораздо светлее, чем она предполагала. Бордовый бархат, огромные позолоченные канделябры. На стене, отгораживающей алтарь, изображения мучеников – тоже в золоте. Ангелы с мечами гнева и справедливости. Налево, в первом зале базилики, происходит таинство крещения. Серьезные лица родителей. Даже младенец не пищит, неким загадочным образом осознает важность обряда.

И вот, на глазах Воительницы, еще один агнец прибивается к стаду Господню.

“Агиос Димитриос, без сомнения, самый важный храм в Фессалониках – с религиозной, исторической и художественной точек зрения”, – сообщается в туристской брошюре.

Катрин прошла дальше. Посмотрела на прихожан на деревянных стульях, все с закрытыми глазами. Молятся. Невнятный гул молитв поднимается к куполу, то усиливается, то затихает. Ничего бы не изменилось, даже если бы они молились громко, – святость и позолота приглушают голоса, они звучат по-иному, словно величие нефа подчеркивает ничтожество объема и массы бренных человеческих тел. Наверное, даже отчаянный вопль прозвучал бы в этом величественном зале сдержанно и благопристойно. Прихожане, как по команде, крестятся, тихо бросают монетки в мраморную чашу, берут тонкие стеариновые свечи и молча ставят перед иконами. Ритуалы… они призваны объединить всех верующих. И усопших, и тех, кто молится в церкви в эти минуты, и тех, кого принесут крестить – сегодня, завтра, через годы и десятилетия.

“Особый интерес представляют уникальные по ценности и красоте мозаики пятого века”.

Брошюра для туристов не врет.

Идите налево и спуститесь в крипту, сказал аптекарь.

Под храмом хранятся реликвии, мощи мучеников, благоухающие миррой и святостью. Достаточно подойти поближе, и тебе тоже достанется порция благодати. Когда-то здесь была римская терма. Потом содержали плененного Димитриоса, пока его сердце не пронзил копьем стражник-язычник по приказу императора Галерия. На этом месте построили часовню, а вскоре и базилику. Потом базилика стала мечетью, а еще позже – опять церковью.

Катрин осторожно спустилась по источенным временем ступеням. Потолок становился все ниже, под конец она вынуждена была пригнуться. Довольно затхлый воздух.

А дальше – причудливый лабиринт из облагороженных римских и византийских развалин. Стеклянные стенды, где хранятся мощи святых. Туристы движутся медленной очередью с мобильными телефонами наперевес, но она на них не смотрит. Катрин смотрит под ноги. Опять она стоит на камнях, принадлежащих давно умершим людям.

Мерцающий, как жемчуг, каррарский мрамор со стесанными надписями на иврите. Стесанными кое-как, но все еще можно видеть изящные и загадочные буквы древнееврейского алфавита и рельеф по краям в виде виноградной лозы. На других плитах нарочито небрежные следы стамески каменотесов – очевидно, посчитали, что они придают камню эстетическую многозначность и обаяние древности.

Весь пол – кладбище.

Кладбище, которому здесь не место.

Кладбище забвения в ожидании памяти.

Ей не хочется смотреть на почтительно вытянутые физиономии туристов у стендов, где выставлены подсвеченные мощи. Подсвечены со вкусом, дизайнер понимал, как вызвать и усилить ощущение святости. Туристы умиляются одним останкам и топчут пыльными башмаками другие.

Ее сильно затошнило.

Скорее уходить. Скорее. Скорее… куда угодно, только не оставаться в этом месте, в соборе великого бесчувствия и еще более великого равнодушия.

Перешагивая через ступеньку, поднялась по лестнице. Наверху, в торжественной обстановке православной церкви, с бархатом и благовонным ладаном, полегче, но и здесь она не хочет оставаться. Не хочет смотреть на молитвенно сцепленные руки перед слепыми от позолоты иконами.

Нашла выход на задний двор собора. С десяток женщин, дети и два пожилых господина ждут очереди у переносных туалетов. Пахнет мочой, потом и духами.

Катрин отошла в сторону и остановилась в тени платана, дождалась, пока пройдет приступ тошноты. Посмотрела по сторонам и опять увидела надгробия под ногами стоящих в очереди людей. И под самими туалетами. И под ее ногами. Сефардские могильные плиты. Ими вымощен весь задний двор.

Тошнота не отступила, наоборот – усилилась. Победительно смеющаяся очередь забвения у сортиров – символ ее поражения. Воительница за утраченную память потерпела поражение, от которого не удастся оправиться никогда.

Фессалоники… твои белые стены и белые улицы, спящие в полуобмороке собаки с белым раздутым брюхом – ты так ослепителен, что даже тени становятся белыми, как выброшенные в бухту Термаикос еврейские скелеты. Ты импрегнирован отбеливающими препаратами. Тебя называют королем Балкан, жемчужиной Средиземноморья – ничего не имею против, это правда. Не надо никаких слов в защиту гор, и моря, и зелени, и голубизны, и капающего с бараньих ребрышек душистого жира, я ничего не имею против тысячи нюансов солености оливок и тысячи нюансов сладости меда, против волшебного вкуса созревших на солнце помидоров, против трогательных в своей простоте и свежести вин. Ты – замечательный греческий чай, заваренный на растущей на склонах Олимпа железнице, ты – потоки черной крови осьминогов на белом кафельном полу рыбных лавок. Эспрессо на каждом шагу, микропивоварни, хипстерские бородки и темные очки с фальшивыми бриллиантами – это тоже ты. Я влюбилась в твою белизну, это так легко – в тебя влюбиться, ты радуешь прекрасной погодой, игрой солнечных зайчиков в синей воде бухты, металлически-белыми лодками в гавани, белой от снега вершиной Олимпа и повисшими над ней еще более белыми облаками. Мраморно-белые тротуары под сандалиями, переругивающиеся чайки, ворующие куски у зазевавшихся посетителей приморских ресторанов, – конечно же, они белы, как могут быть белы только чайки. Отсутствие черного ослепляет. Но мне хочется короновать тебя еще одной белой тиарой, присвоить тебе еще один титул, тебе, улыбающемуся приезжим своим добродушным, безбородым, как у Аполлона, лицом. Ты заслужил этот титул: Столица Забвения.

Но во мраке забвения есть еще один город, еще одно население. Город в городе, население в населении. Огромная толпа теней. Я слышу их запаленное дыхание в переулках, я чувствую волну страха, когда их заталкивали в товарные поезда.

Первый поезд, второй поезд, третий поезд, четвертый поезд, пятый поезд, шестой поезд, седьмой поезд, восьмой поезд, девятый поезд, десятый поезд, одиннадцатый поезд, двенадцатый поезд, тринадцатый поезд, четырнадцатый поезд, пятнадцатый поезд, шестнадцатый поезд, семнадцатый поезд, восемнадцатый поезд, девятнадцатый поезд.

Я слышу их дыхание. Они, бездомные, дышат и бродят по твоим белым улицам. Днем и ночью. Они вписаны в твою инфраструктуру, Фессалоники, они навсегда остались в сети твоих белых кварталов, ты можешь планировать и перепланировать себя, но они никуда и никогда не уйдут. Нет, не думай, они не ищут свои дома, куда заселились православные семьи, они не ищут улицы, названные когда-то в честь еврейских ученых, философов и градостроителей, они даже не ищут свое разоренное и оскверненное кладбище – нет, они ищут место, где сохранилась память, куда не проникло забвение, тайную пещеру, они ищут память о себе. Сорок девять тысяч мертвых ищут память о себе, потому что ты, Фессалоники, был когда-то их белым королем, и теперь они мечтают найти крошечную расщелину, куда могла бы проникнуть память. Волшебный фонарь, который позволил бы их разглядеть или хотя бы назвать по имени.

Ищут, но не могут найти.

После войны Видаль вернулся в Лондон из эвакуации. Вернулся вместе с Ритой и дочерьми – Салли и Ивонн. Купил приличный дом на Грэнж-парк-авеню, с большим палисадником и задним двором. Понемногу им с Морисом вновь удалось наладить поставки бриара из Сен-Клода. Фирма М & V Coenca на первом этаже дома в одном из самых узких переулков Лондона постепенно вернулась к довоенному статусу. Каждое утро Видаль выходил из дома, шел к станции метро и отправлялся из тихого пригорода в центр. Дома оставались жена и двое детей. Вечером возвращался, семья садилась ужинать. Они с Ритой почти не разговаривали – о чем? Все давно переговорено. Иногда она упрекала его в скупости – не хватает денег на хозяйство. Его это утомляло, немного раздражало. Дочери, как ему казалось, его не понимают, он не особенно понимал их, но тем не менее жизнью он был доволен.

Два раза в год, в июне и в декабре, в дни смерти родителей Флоры и Соломона, он садится в метро и едет в синагогу Холланд-Парк в Ноттинг-Хилле. В портфеле – кипа. Это место, связанное с домом его детства, место, где не дают исчезнуть семейным узам, где имена связаны с Сефарадом, Испанией, где по-прежнему говорят на том же кастильском диалекте, что и на его родине в Греции, что и в Испании пятьсот лет назад. Запах лимона и фисташек напоминает о далеком доме. Кантор поет молитвы на двух языках, на иврите и ладино, – тоже как в детстве. Раввин открывает ковчег и достает свиток Торы, завернутый в темно-синий бархат с золотой вышивкой. Тору с пением проносят по синагоге. Мужчины протягивают руки в символическом прикосновении. Женщины на галерее поют и хлопают в ладоши в такт молитве. Так они делали в Кастилии, и в Арагонии, и в Валенсии, и в Салониках, в Османской империи – так они делают и сейчас.

И посреди службы Видаль разражается рыданиями. Со дна души поднимается невыносимое горе, все тело сотрясается от плача. Он рыдает так, что привлекает внимание и раввина, и ответственного за экономику. Они смотрят друг на друга: Видаль состоятельный человек, такое горе не может не подвигнуть его пожертвовать некую сумму на нужды общины.

Нет, Видаля не назовешь глубоко религиозным человеком. Но два раза в год он обязательно приходит в испанско-португальскую синагогу и не может удержаться от слез.

Осенью 1949 года Видаль понял: стареет. Прожил гораздо больше дней, чем осталось прожить. Скоро шестьдесят, у него диабет. Рита на десять лет моложе, и, по всей вероятности, она его переживет. Пора поставить все на свои места. Флора давно умерла, братья и сестры возражать не будут, в общину доносить никто не станет.

Так и получилось, что после двадцати лет супружества Видаль сделал Рите предложение. Давай поженимся, сказал он. В один прекрасный день меня не станет, и некому будет о тебе позаботиться.

Рита согласилась. Они записались на прием в муниципальную контору 30 ноября 1949 года и зарегистрировали брак. А потом пошли в ее любимый ресторан: ростбиф, запеченная дольками картошка, брюссельская капуста. Два стакана красного вина.

Видаль Коэнка не знал, что произошло с могилами его предков. Откуда ему было знать? Британские газеты ни словом не обмолвились о разоренном сефардском кладбище в Фессалониках. Но то, что всех евреев вывезли в нацистские лагеря смерти, он знал. Уцелело только восемьсот человек.

Так уничтожается язык, так расправляются с древней историей, так разбиваются сердца.

День закончился. Смолкло воркование голубей, слышно только спокойное дыхание прибоя – короткий выдох и долгий, протяжный вдох отступающей волны. В темно-синем бархатном небе зажглись звезды. У меня осталось всего несколько часов в Фессалониках. Завтра, как и вчера, как и позавчера, мимо окна будут проноситься черные стрелы стрижей, но провожать их глазами будет кто-то другой.

В начале девятнадцатого века в Польше, в городе Коцке, жил раввин и духовный лидер по имени Менахем Мендель. Нет ничего целее разбитого сердца, говорил он. Когда я впервые услышала эти слова, записала их на руке. Мне не нужен никакой духовный лидер, мне не нужно утешение, не нужно примирение. И надпись я смыла. Но она оказалась несмываемой, как татуировка.

Нет ничего целее разбитого сердца.

Разбитое сердце открыто для всего, готово впустить все и вмещает все.

И любовь, и ее утрату

И измеренные странствия света во Вселенной

И точное число погасших звезд

И голубые от квасцов гортензии

И розовые, и белые

И мертвых жучков в дождевой бочке

И тяжесть тайны, и тяжесть замещающей ее другой тайны

Разбитое сердце вмещает все.

Каждое черное слово ненависти в английском парке

Каждую стайку отворачивающихся одноклассниц

Точно измеренную глубину пропасти, куда падает ребенок, когда ему изменяют родители

И бесчисленные усилия, чтобы не сорвалось с языка слово “еврей”

И тела сожженных на кострах

Разбитое сердце вмещает все.

Игрушки, закопанные под елкой

Каждое героическое арпеджио и каждую паузу в Пятом концерте Бетховена, который также называют “Император”

Каждое крещение, каждое заклинание, каждую ложь

Мириады зерен на берегу – перемолотые морем и временем ракушки, янтарь и когда-то упавшие метеориты

Дитя под роялем под дождем гармоний Иоганна Себастьяна Баха

Разбитое сердце вмещает все.

Каждый шаг мальчика с нашитой на сердце желтой звездой в будапештском гетто

Каждую минуту, прожитую его отцом, пока его не убили

Пятьсот мужчин, раскапывающих могилы своих предков на сефардском кладбище в Фессалониках

Каждый зонтик, купленный перед поездкой в Аушвиц

Каждую повернутую в подземное царство надпись на могильной плите

Каждое отторжение

Постоянное отторжение

Разбитое сердце вмещает все.

А нежелание прощать? – спрашивает Воительница, прикрываясь своими латами.

И нежелание прощать. Разбитое сердце огромно, оно вмещает все. Оно вмещает бездонный овраг, заполненный так и не высказанными словами прощения, и горную цепь отказов что-то прощать. Разбитое сердце расширяется от боли, расширяется и расширяется – до бесконечности. Как Вселенная.

Я не прощаю ничего.

Примечания

1

В связи с экономическим бумом и наплывом рабочей силы в 1950-е годы в Швеции была принята так называемая миллионная программа строительства жилья; строили типовые, но очень качественные дома (похожая программа была принята в СССР Хрущевым). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Традиционный немецкий сладкий пирог из дрожжевого теста.

3

Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться (нем., Пс. 22:1).

4

Скатертью дорога (англ.).

5

Famous Grouse – дорогой шотландский виски.

6

“Я могу мечтать, не правда ли” (англ.) – популярная в послевоенные годы песня Сэмми Файна, особенно известна стала в исполнении “Сестер Эндрюс”.

7

Разрушенные, подлежащие сносу (англ.).

8

Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю (нем., Лк. 23:43).

9

Выходи замуж, рожай детей, утихомирься (англ.).

10

Охотницы за мужьями (англ.).

11

Лишние девушки (англ.).

12

Коктейль из пива, лимонада и гранатового сиропа.

13

Девочки, несущие шлейф невесты.

14

Исправительное учреждение.

15

“Я хотел бы быть у моря” – песенка, написанная в 1907 году Джоном Гловером. Самым известным ее исполнителем был Марк Шеридан, звезда мюзик-холла.

16

Столько девушек повсюду, я хотел бы быть у моря, у самого моря, у самого моря… (англ.)

17

Язык сефардов, испанских евреев.

18

Достаточно хороша (англ.).

19

За вас! (англ.)

20

Высшая мера осуждения в еврейской общине.

21

Вяленая соленая треска.

22

Убирайтесь (англ.).

23

Мы должны избавиться от жидов! Айда на погром! Мы хотим жидовской крови (англ.).

24

Ужасный год (лат.).

25

Знакомый дьявол лучше незнакомого (англ.).

26

Следовательно (лат.).

27

Разноцветные шоколадные драже. В Швеции детям дают конфеты по субботам.

28

В переводе – улица Ремесленников на Сёдермальме.

29

Артур Шнабель (1882–1951) – выдающийся австрийский пианист, считается эталонным интерпретатором Бетховена. Его мать погибла в немецком концлагере. Шнабель покинул Австрию в предвоенные годы и никогда не возвращался ни в Австрию, ни в Германию.

30

Стихотворение венгерского поэта Эндре Ади (1877–1919). Перевод С. Штерна.

31

Нильс Ферлин (1892–1961), Карин Бойе (1900–1941) – шведские поэты.

32

Нет (датск.).

33

Simon & Garfunkel – американский фолк-рок-дуэт 1960-х годов в составе Пола Саймона и Арта Гарфанкела. Hello, darkness, my old friend — первая строчка песни 1964 года The Sound of Silence (“Звук тишины”), написанной под впечатлением от убийства Джона Кеннеди.

34

Сеть супермаркетов.

35

Сефардское кладбище в Лондоне.

36

Дома евреев (исп.).

37

Извините. Я думал, вы гречанка (англ.).

38

1 Фес, 1 Сол. 2:15–16.

39

В иудаизме водный резервуар, в котором производится ритуальное омовение.

40

Именно с XVI века начинается расцвет науки в Европе. Например, превращение Голландии в великую морскую державу стало возможным только благодаря появлению еврейских математиков, астрономов, картографов, навигаторов и мореплавателей. Не следует забывать, что и Христофор Колумб родился в еврейской семье.

41

Гомер, “Илиада”. Перевод Н. Гнедича.

42

За площадью (англ.).

Content

Элизабет Осбринк
Отторжение

Рита

Салли и К

Воительница утраченной памяти

Примечания