Дженни Эшкрофт

До встречи в Бомбее

Бомбей, 1913 год. Мэдди Брайт провела детство и юность в Англии. Она хотела бы остаться на родине и работать учительницей, но ее мечтам не суждено осуществиться — девушка вынуждена вернуться к родителям в колониальную Индию. Мэдди счастлива видеть отца, но ни климат, ни холодная отстраненная мать, ни местное общество не радуют ее, пока ровно в полночь на новогодней вечеринке она не замечает незнакомца в льняном пиджаке… С этой минуты жизнь Мэдди подчинена лишь любви: неистовой, безудержной. После свадьбы они с Люком (так зовут ее избранника) собираются вернуться в Англию и поселиться в семейном домике у Канала. Уже куплены билеты на пароход… Но все планы рушит война: муж Мэдди отправляется на фронт, а она остается его ждать. Одна, в Бомбее…

Пролог

У меня никак не получается вспомнить, какой сейчас год. Я стараюсь что есть сил, но так и не могу понять, сколько времени нахожусь в доме престарелых. Эта больница — пристанище для стариков, немощных, забытых… и забывчивых. Я попросил сестру — молоденькую женщину с веснушчатым лицом и тихим голосом — подсказать мне, но она не ответила. Сказала, что я снова разволнуюсь, а для меня это вредно, и вообще, дескать, время не имеет значения. Но мне кажется — еще как имеет. Видите ли, я не сомневаюсь, что живу здесь уже слишком давно. У меня ужасное чувство, что я провел тут долгие-долгие годы.

Я знаю, что оказался здесь в 1915 году. По крайней мере, помню хоть это. Я записал дату в книжечке, которую мне тогда подарили. Записную книжку в кожаном переплете вручил мне во время первого сеанса доктор Арнольд, чтобы я записывал туда все, что не в силах удержать моя поврежденная память. «Все, что с вами происходит, — напутствовал меня врач, — сразу же заносите сюда».

Эти слова мне почему-то запомнились. Хоть я столько всего позабывал, его голос слышу как сейчас, вижу пылающий камин в его кабинете, чувствую жар огня, будто сижу прямо перед ним, и кожу под синей пижамой покалывает от тепла. «Смотрите на прошлое, как на мозаику-головоломку, — продолжил доктор, — которую вам нужно собрать. Старайтесь не упустить ни кусочка».

Я уже давно не видел Арнольда. И не могу припомнить, когда и почему прекратились наши встречи. Возможно, он сдался, так и не разгадав мою загадку.

Но я ни за что не позволю себе сдаться.

Сегодня утром после чая я внезапно уснул. Такое порой случается. Я никогда не противлюсь этому. Сны — это все, что у меня осталось от того мира, частью которого я, несомненно, когда-то являлся. Тот мир — теплый, светлый и цветной. Он был наполнен жизнью. Я смутно припоминаю разгар вечеринки на берегу моря. Ничего общего со здешними пресными мероприятиями с канапе, разбавленным спиртным и отсыревшими крекерами. Там было шумно и многолюдно. Играл регтайм-бэнд.

В стороне от всеобщего веселья виднеется силуэт женщины в шелковом платье. Она стоит ко мне спиной, едва касаясь спинки стула затянутыми в перчатку кончиками пальцев.

Это была ты. Я уверен, что это ты.

Закатное небо над головой, казалось, было озарено гигантским взрывом. Я наблюдал, как ты смотришь вверх, любовался изгибом твоей шеи, ждал, когда же ты повернешься и заметишь меня. Что-то — может быть, память? — подсказывало, что ты так сделаешь.

Ночь наполнилась аплодисментами, первыми аккордами незнакомой песни, а я все ждал.

Ты медленно опустила голову. Подбородок над обнаженным плечом. Очертания скулы.

Я затаил дыхание. Сидя в кресле и видя сон, перестал дышать.

Проснувшись, как бывает всякий раз, прежде чем я успеваю хоть мельком увидеть твое лицо, я почувствовал на щеках слезы.

Не помню, как ты выглядишь, но уверен, что, увидев тебя, тут же узнаю. Ты, несомненно, прекрасна. Хочется думать, что однажды мы были счастливы вместе. Мы были красивой парой. Я убеждаю себя, что нас когда-то связывала любовь, а возможно, семья и дети… Но теперь я здесь, старый и одинокий, а тебя нет рядом, и я понятия не имею, как все это случилось.

Всё, что мне нужно, — вернуться к тебе, но эта возможность тает с каждым днем. Несмотря на то что мне часто снятся эти сны и я терпеливо жду, что мой поврежденный разум подкинет хоть малейшую зацепку, которая приведет меня к тебе — первую букву твоего имени, название места, хоть какую-то мелочь, — ничего не происходит. Мне неведомо, откуда ты, кем ты мне приходишься и жива ли. Час за часом каждый божий день я изо всех сил стараюсь вспомнить, но порой забываю даже о том, как пытаюсь воскресить в памяти твое имя.

За все эти безумно долгие годы у меня так и не появилось представления о том, где я побывал, какие повороты судьбы разлучили нас, почему в 1915 году я оказался в больнице.

И кто же я вообще?

Глава 1

Бомбей, 31 декабря 1913 года

Мэдди всегда удивлялась тому, как за короткое время жизнь может полностью измениться безо всякого намека или предупреждения. Особенно часто она думала об этом после того Нового года. Мэдди часто застывала в задумчивости, поражаясь, какой беспечной была в последние часы 1913 года среди неистовства новогодней вечеринки в Королевском яхт-клубе и даже не подозревала, что ждет ее за поворотом. Но в ту ночь, по мере того как стрелки часов все ближе подкрадывались к началу 1914 года, все ее мысли занимали только жара и музыка: регтайм-бэнд заиграл новую композицию, заполнив душный, залитый свечным светом зал клуба мелодиями Скотта Джоплина. Содрогающийся танцпол наводнили парочки, и множество блестящих вечерних платьев и фраков понеслись над дощатым полом в скором шаге.

Она и не догадывалась, что уготовано ей судьбой.

Мэдди стояла у края площадки. После последних пяти танцев она радовалась возможности побыть лишь зрителем, восстановить дыхание и, прижав к щеке бокал с джин-тоником, ощутить его успокаивающую прохладу. Катая бокал по пылающей коже, она внимательно изучала это новое для себя окружение, такое необыкновенное и причудливое. Мэдди, только что выпорхнувшая из мягкого, уютного мирка тети и дяди в Оксфордшире, то и дело возвращалась к мысли, что хоть она и не собирается с ходу привлекать к себе всеобщее внимание и свет софитов, но, пожалуй, уже может считаться частью этой знойной, чужой страны. Даже по бомбейским меркам это была шикарная вечеринка. Танцпол окружали покрытые белыми скатертями столы, ломившиеся от блюд со слойками карри, пшеничными лепешками наан и экзотическими фруктами. На длинной деревянной барной стойке сгрудились супницы с пуншем и ведерки с шампанским. Повсюду, на столах и на стенах, горели фонарики, окрасившие в яркие цвета деревянные панели на стенах. Их восковой запах смешивался с ароматом духов, помады для волос и влажным теплом, веявшим через открытые двери веранды. Елки не было. Вероятно, в Индии найти ее невозможно. Вместо нее возле парадного входа в зал для танцев стояло шаткое сооружение из банановых и манговых веток, украшенных игрушками. Эта странного вида конструкция меньше всего напоминала елку и скорее мешала почувствовать Рождество. То же можно было сказать и о размякших от высокой влажности бумажных шапочках, которые Ричард, отец Мэдди, заставил всех надеть в честь праздника. Как же странно есть на обед рождественскую индейку, сидя на иссушенной солнцем веранде, и при этом смотреть на разгуливающих вокруг павлинов.

Ричард только что сменил очередную шапочку. Невозможно было удержаться от смеха, глядя на него с противоположного конца зала: глава гражданской службы в Бомбее, до мозга костей государственный служащий в безупречном фраке и лихо восседавшей на седеющих волосах короне в горошек. Он уговаривал Элис — мать Мэдди — пойти потанцевать с ним. А она, в отличие от многочисленных гостей, казалась свежей и прохладной, как огуречный коктейль Пиммс. Красивые кудри уложены волосок к волоску, на фарфоровой коже нет и намека на влажный блеск. Элис подняла руки, упрятанные в перчатки, однозначно давая мужу понять, что танцевать не пойдет. Мэдди стало любопытно, не теплилось ли у матери где-то в глубине души хоть малейшее желание поступить иначе и сказать: «Да. Конечно. Да, черт возьми!» Ей так хотелось, чтобы она согласилась. Было бы здорово увидеть, как мама наконец даст волю чувствам, возьмет Ричарда под руку и сорвется с места в карьер в радостном азарте, как и все вокруг.

Но Ричард уже отходил от Элис со смиренным выражением на обветренном лице. Мэдди почувствовала жалость к отцу, когда он, вскинув подбородок, направился к бару. Чего стоило Элис потанцевать с ним? Мэдди оттянула влажную горловину платья и даже не стала пытаться искать ответ на этот вопрос. К тому моменту она жила в Индии уже два месяца, с тех пор как вернулась к родителям после целого десятилетия, проведенного в Англии. Ее, как почти всех детей из Раджа — Британской Индии, отправили на родину учиться в школе, а заодно чтобы уберечь от тропических лихорадок, которыми она так часто болела в детстве «У нас не получалось обеспечить твое благополучие здесь, — не раз грустно объяснял ей отец. — Мы с ума сходили от страха за твое здоровье…» Мэдди чувствовала, что за эти два месяца не стала понимать свою резкую, сдержанную мать хоть чуточку лучше, чем в тот знойный октябрьский день, когда сошла с корабля в Бомбее, воссоединившись с ней после долгой разлуки.

— Вовсе ни к чему быть такой серьезной, — раздался голос слева от Мэдди, заставив ее вздрогнуть от неожиданности. — Ведь сегодня же Новый год.

Она обернулась и встретила насмешливый взгляд подруги, Деллы Уилсон. Они вместе ехали из Тилбери. Их каюты находились в одном ряду, так же как каюты других незамужних женщин, державших путь в Индию к родственникам. Делла направлялась к своему старшему брату Питеру. Девушек сблизила любовь к ранним ужинам на корабле, а также ощущение неловкости от того, что другие пассажиры, несомненно, причислили их к «рыболовной флотилии» — девицам, которые отправлялись в Индию исключительно в поисках мужа. «Моя матушка надеется, что именно этим я и буду здесь заниматься, — вещала тогда Делла, набив рот шоколадным эклером. — Собственно, поэтому она меня и отпустила. А я не то чтобы против, — она проглотила пирожное, — но охота на тигров все-таки мне больше по душе».

— Откуда ты появилась? — удивилась Мэдди. — За вечер я тебя ни разу не видела.

— А я только приехала, — ответила Делла. — Вину за это можешь смело возложить на Питера, если он соизволит появиться.

— А где он?

— Да бог его знает. Встречался с каким-то другом в отеле «Тадж-Махал», а потом собирался вернуться домой и забрать меня. Предполагаю, что причиной их внезапного исчезновения стал бар в «Тадже», — Делла обмахивала веером раскрасневшееся лицо. — Я так боялась пропустить полночь, что в конце концов не выдержала и поймала рикшу. Только не рассказывай об этом Питеру. Он постоянно твердит мне, что нельзя ездить на них одной.

Мэдди, частенько слышавшая жалобы Питера о том, насколько проще была его жизнь до того, как в ней появилась неугомонная сестрица, засмеялась.

— Бедный Питер.

— Ничего он не бедный, — возразила Делла. — Господи, да тут как в печке. Пойдем на улицу? Можем успеть перекурить по-быстрому, пока он не появился и не отчитал меня еще и за это.

Мэдди кивнула, решив, что маленькая прогулка куда лучше очередного осуждающего материнского взгляда.

— Так, и с кем ты танцевала? — поинтересовалась Делла, пока они пробирались к выходу сквозь колышущуюся толпу на танцполе.

— Всё те же подозреваемые, — засмеялась Мэдди и перечислила пару военных в капитанском ранге, вечно загорелого морского офицера и нескольких гражданских служащих, которые так же, как и Питер, работали в подчинении у ее отца в бомбейском офисе.

— А с Гаем Боуэном разве нет? — с нарочитой невинностью поинтересовалась Делла, кивнув в сторону мужчины, полностью поглощенного беседой с другими хирургами из военного госпиталя.

Мэдди закатила глаза.

— Когда ты уже прекратишь эти нелепые намеки? Он же друг моих родителей.

— Но и твой друг тоже. Он достаточно часто тебя навещает.

Мэдди распахнула двери на террасу.

— Он мне в отцы годится.

— Да ладно тебе, — возразила Делла. — Ему не сильно за сорок. А тебе почти двадцать три.

— С большой долей вероятности, — парировала Мэдди, — он качал меня на коленке, когда я была еще маленькой.

— Только качал? — произнесла Делла таким тоном, что они обе прыснули со смеху.

Девушки вышли в душную, насыщенную ароматами ночь. Лишь только они ступили на террасу, глядевшую в море, заиграл оркестр и часы в зале, оставшемся у них за спиной, наполненном музыкой, пробили одиннадцать. Начался последний час 1913 года.

Снаружи было тише. Душный воздух приглушал звуки музыки и голоса тех, кто толпился вокруг и отдыхал в полутьме за столиками. Потрескивали факелы, освещая Мэдди и Делле дорогу к волноотбойной стене у моря, хотя они и без того всё хорошо видели. Подруги уже не в первый раз ускользали туда на перекур. Едва только ознакомившись с Королевским яхт-клубом, они обнаружили укромное место на лестнице, ведущей к морю, и частенько пользовались им, чтобы укрыться от бдительного ока родственников и развлекавших себя сплетнями мемсаиб[1]. Точно так же они пользовались палубой в той части корабля, где размещались спасательные шлюпки, на рейсе британской круизной компании «Пи энд Оу».

Пока они шли в темноте, Мэдди открыла сумочку-клатч в поисках сигарет. Ее снабжал ими родительский посыльный. «Я же занимаюсь этим за небольшое вознаграждение, да?» — спросил он с надеждой, когда она впервые попросила его об этой услуге. «Да, — согласилась Мэдди, протягивая рупии, — возьмите. Так будет лучше и для моего душевного спокойствия». Она продолжала рыться в сумочке и перекладывала расческу, спички и пудру, когда Делла вдруг схватила ее за руку и взвизгнула:

— Скорее! Питер идет.

Мэдди непроизвольно повернулась в сторону отеля «Тадж-Махал» и случайно выронила спички. Она нагнулась, чтобы поднять их, притом не сводя взгляда с приближающегося приятеля. Заметить его оказалось несложно даже на темной дорожке. Его выдавали изящное телосложение и особая, только ему присущая походка. Девушек он не видел и шел, продолжая беседовать с другим мужчиной. Мэдди предположила, что это и есть тот самый друг, с которым Питер встречался в «Тадже». Она смотрела на незнакомца во все глаза, пытаясь разглядеть его под пальмами. Мужчина был выше Питера и шире в плечах. На миг ей стало любопытно, кто же он такой, недолго вдаваться в размышления не пришлось: Делла потащила ее прочь.

Оставив спички, Мэдди поспешила вслед за подругой, подобрав шелковые юбки, чтобы побыстрее преодолеть волноотбойную стенку, спуститься по влажным ступеням к морю и подстроиться под неровный шаг запыхавшейся подруги.

Внизу у террасы все дышало тишиной и спокойствием. Возле каменной стены рябила вода, а местные дети, несмотря на поздний час, играли и плескались в Аравийском море. Они лазали по пришвартованным у берега рыбацким шлюпкам. Легкий бриз доносил из города запах пота тысяч людей вместе с тяжелым ароматом пыльцы, сточных канав и пыли. Мэдди почувствовала, как ветер овевает липкую от влаги открытую кожу спины и рук. Плечи ее расслабились, она ощутила блаженное спокойствие, которого не испытывала наверху, в сияющем напряжении роскоши. Зажав губами сигарету, она наклонилась к подруге, чтобы прикурить, вдохнула и закрыла глаза от резко наступившего головокружения.

— Интересно, что сейчас поделывают там, в старой доброй Англии, — произнесла Делла тоном, который ясно давал понять, что ей приятна мысль о том, что хоть в Англии могут делать все, что угодно, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит здесь, в Британской Индии.

— Неужели ты совсем не скучаешь? — удивилась Мэдди. — Ни чуточки?

— Ни капли, — подтвердила Делла. Она искоса посмотрела на подругу, и в ее круглых глазах заплясали озорные огоньки. — Ты должна попробовать, по-настоящему поселиться тут. Это изумительное место, полное чудес и загадок.

— Тебе легко говорить, — возразила Мэдди, потому что знала, что у Деллы есть обратный билет с открытой датой. Она могла в любой момент вернуться к семье и друзьям в Англии, не сомневаясь в том, что снова их увидит.

— Пока мы плыли на корабле, ты же так ждала прибытия в Индию, — напомнила Делла.

— Знаю, — грустно согласилась Мэдди.

Но по пути сюда поездка казалась ей развлечением. Ее переполняли ожидания. Учеба в колледже осталась позади, все воспринималось как увлекательное приключение, которым можно наслаждаться перед тем, как приступить к размеренной работе учителем. К тому же ей нестерпимо хотелось снова увидеться с отцом. В отличие от матери, он навещал ее раз в два года в Оксфорде, где она жила у тетушки Эди — сестры отца. Когда Мэдди была помладше, она вычеркивала у себя в дневнике дни, оставшиеся до его следующего приезда, старательно продумывала вылазки на пикник, походы в театр и прочие подобные развлечения. Она блаженствовала, когда отец приезжал и оставался с ней подольше. В такие моменты она даже позволяла себе мечтать, что и мама однажды тоже приедет. Возможно, в глубине души она надеялась на более глубокие и близкие отношения с матерью, чем длинные чинные письма с иностранными марками. Однако за время между выходом лайнера компании «Пи энд Оу» из Порт-Саида и прибытием в суетный порт Бомбея у тети Эди и дяди Фитца в Оксфорде все разладилось, и Мэдди лишилась дома в Англии, куда можно было бы вернуться. Из-за дяди Фитца у нее там не осталось ни работы, ни средств, чтобы самостоятельно устроить свою жизнь. А мать еще больше замыкалась в молчании, как только Мэдди касалась вопроса о том, могут ли они с Ричардом помочь ей начать жить самостоятельно.

— Все наладится, — пообещала Делла.

Мэдди выдохнула дым и посмотрела сквозь него на звезды.

— Да, — сказала она. — Хорошо бы, чтобы так и было.

Да, в новогоднюю ночь, когда воспоминания о молчаливой Элис отодвинулись на задворки сознания, наверху играла музыка, а внизу смеялись дети, так несложно поверить, что впереди ожидают лишь лучшие времена.

— Как бы то ни было, — добавила Мэдди, — из одного надежного источника мне известно, что для того, чтобы привыкнуть к новому месту, нужен примерно год.

— Из какого же это источника?

— От отца.

— Вот и замечательно, — одобрила Делла. — Питер бы тоже с этим согласился.

Мэдди улыбнулась и спросила, чтобы продолжить беседу:

— Как ты провела Рождество?

— Великолепно! — воодушевилась Делла и принялась описывать поездку, о которой она умоляла Питера не рассказывать родителям. Она путешествовала по Керале[2]: катания на лодках, божественные закаты, посещение прибрежных деревушек и ужины из свежепойманной рыбы, приготовленной на углях. Все это звучало действительно замечательно.

— Везет тебе, — позавидовала Мэдди. — А нашему Рождеству великолепия придавали лишь коктейли в клубе «Джимхана». Хотя наш повар готовил на обед индейку карри.

— Весьма в духе местных традиций.

— Если честно, — призналась Мэдди, постукивая по сигарете, — мне кажется, что карри туда насыпали больше ради маскировки, чтобы не чувствовался вкус несвежего мяса.

Никто понятия не имел, сколько времени несчастная птица прождала своего часа на рынке в ощипанном виде, поэтому неудивительно, что после ужина всем было нехорошо. «Тоже ничего, — сказал Ричард, обедая сухарями с водой на следующий день. — Немного подпорченное карри — хороший способ достичь идеального веса». — «И то верно», — согласилась Элис.

— С Гаем виделась? — полюбопытствовала Делла.

Мэдди застонала.

— Нет, опять ты за свое.

— Ладно уж, давай, расскажи, — подстегивала подруга.

— Делла, он же мне как дядя.

— Как очень внимательный дядя.

Мэдди не ответила и надеялась, что взгляд, который она метнула на подругу, поможет ей отвязаться от расспросов. Это, конечно же, оказалось тщетным.

— А знаешь, мне нравятся мужчины постарше, — сообщила Делла. — И Гай отлично вписывается в это мое представление. Просто на удивление, если хочешь знать.

— Не хочу.

— К тому же хирург. Ты только представь, что он умеет делать своим…

Мэдди ткнула подругу.

— Оу! — Делла расхохоталась и схватилась за подбородок. — Ладно, не буду.

— Слава богу, — Мэдди стряхнула пепел в море и глянула наверх, в сторону клуба, откуда доносились звуки регтайма. — Ну что, идем?

— Да, наверное, пора, — ответила Делла. — А то я начинаю волноваться, что Питер, не подозревая, что я уже тут, отправится домой, чтобы все ж таки привезти меня на вечеринку.

Питер не уехал. «Вот подлец», — выдохнула Делла. Он так и оставался на улице, выпивал за одним из круглых столиков со своей обычной компанией. Мэдди знала почти всех его приятелей по вечеринкам в разных клубах города. Общественная жизнь в Бомбее была весьма насыщенна, но проходила в довольно тесном кругу. В ту ночь она успела перетанцевать с каждым из знакомых молодых людей. Только один был ей незнаком — тот самый друг Питера. Он сидел, немного отодвинувшись от стола, и до его лица не доставали отблески мерцающих фонарей. В отличие от всех остальных мужчин, он надел не вечерний костюм, а простые брюки, рубашку и пиджак. Поэтому Мэдди глянула на него дважды, и ей снова стало любопытно, кто он.

Будто почувствовав интерес девушки, незнакомец повернулся. Она вспыхнула от смущения из-за того, что ее застали врасплох, и переключила внимание на Питера, который поднялся из-за стола, завидев приближающихся подруг.

— Делла Уилсон, — произнес Питер, — даже знать не желаю, что ты сейчас курила там внизу.

— Я… — начала Делла.

— Нет, настоятельно прошу ничего мне не рассказывать. Так мне хотя бы не придется врать матушке, когда она снова позвонит нам и справится о твоем поведении, — он бросил на Мэдди взгляд, полный отчаяния. — Никогда в жизни мне не приходилось столько врать.

Мэдди немного смущенно засмеялась. Ее не покидало стойкое ощущение, что мужчина в льняном пиджаке по-прежнему смотрит на нее и, возможно, гадает, почему она на него так глазела.

— Ты знаешь, — перешла в наступление Делла, — у меня просто в голове не укладывается, как ты мог забыть заехать за мной и оставить меня одну дома в Рождество.

— Ничуть не сомневался, что ты не растеряешься.

— Но я ведь могла бы до сих пор там сидеть. И пропустила бы всю вечеринку.

— И тем не менее, — парировал Питер, — каким-то образом ты все-таки добралась самостоятельно. Мэдди, иди сюда.

Он наклонился и чмокнул ее в пылавшую румянцем щеку.

— Ты такая горячая. Не заболела?

— Со мной все хорошо.

— Тогда тебе надо налить шампанского, — предложил Питер и повернулся к столу, ища глазами бутылку. — Что ты обещала себе под Новый год?

— Я как-то не задумывалась об этом, — замялась Мэдди.

— А вот и неправда, — вмешалась Делла. — Ты обещала себя, что постараешься не скучать по дому.

— Вот это бесполезно, — отрезал Питер, протягивая девушкам полные бокалы.

Мэдди задала неизбежный вопрос:

— Почему же?

— Потому что обещания на Новый год никогда не выполняют, — ответил он.

— Весьма печально, — сказала Мэдди, заметив боковым зрением, что незнакомец повернул голову. Он был слишком далеко от стола, чтобы она могла разглядеть его как следует, и она скорее почувствовала, чем увидела его улыбку.

— Зато честно, — добавил Питер. — Никто на самом деле их не сдерживает.

— Ну что ж, — произнесла Мэдди, одним глазом следя, не улыбнулся ли друг Питера снова, — поскольку это все равно не мое обещание, то, возможно, так оно и будет.

— Это напрочь лишено всякого смысла, — сказала Делла.

— Верно, — поддержал сестру Питер. — Но, — он поднял бокал, — поскольку сейчас Новый год, предлагаю забыть, что Мэдди это сказала, и выпить. О, взгляните-ка, — его внимание отвлекли двое индийских официантов на террасе, разносивших подносы с кебабами, — там еда! Я сейчас вернусь. Ведите себя прилично…

С этими словами он улетучился из-за стола.

Как только Питер ушел, Делла заявила, что тоже хочет пойти и посмотреть, что делается внутри клуба. Двое из компании за столом запротестовали: «Останься, выпей еще шампанского. Не оставляй нас здесь одних». Но Делла была непреклонна, а Мэдди, не найдя ничего дурного в том, чтобы пойти на террасу, поспешила за ней.

— Почему бы вам не разбить нам сердца? — крикнул им вслед один из офицеров.

Мэдди была уверена, что ничьему сердцу настоящая опасность не грозит, и потому не испытала ни малейшего чувства вины. К тому же это сказал не тот человек, на которого она оглянулась, уходя по направлению к душной и темной террасе. Она поймала себя на том, что снова смотрит на этого незнакомца в льняном пиджаке. Мэдди и сама не знала, зачем это делает. Более того, она тут же пожалела об этом, потому что он, как и в первый раз, стал смотреть куда-то в сторону. Его лицо, скрытое в тени, контрастировало с белизной одежды. Поэтому Мэдди поспешно отвернулась и снова почувствовала себя глупо.

— Кто это? — спросила она Деллу, справившись со смущением.

— О ком ты?

— О том мужчине, — пояснила Мэдди, — с которым Питер приехал из «Таджа».

— Не знаю, — сказала Делла, оборачиваясь. — А что, он там был?

— Да, но это не имеет значения, — поскорее добавила Мэдди, чтобы незнакомец не успел заметить, как Делла пытается его разглядеть.

Конечно, это было неважно.

— Питер всегда так. Никогда никого не представляет, — возмутилась Делла.

— Я уже поняла, — равнодушно произнесла Мэдди. Позже свет, музыка и смех гудящего зала вытеснили незнакомца из ее памяти.

На танцевальной площадке стало еще теснее, а в зале еще жарче, хотя казалось, что такое вовсе невозможно. Зал сию же секунду поглотил Деллу, которую уже ухватил под руку какой-то старшина, а Мэдди перевела взгляд на отца, так и стоявшего возле бара в своей шапочке в горошек. Она вспомнила разочарование, пережитое им немногим ранее, и направилась прямиком к нему. Мэдди потащила его на жаркую танцплощадку так же, как он пытался вытащить ее мать. Отец уверял на ходу, что, конечно же, не будет брать пример с Элис. «Ладно, может быть, тогда обойдемся без шапочки…»

Отец не был искусным танцором, по крайней мере его танец нельзя было назвать плавным. Но он восполнял недостаток навыка невероятным энтузиазмом и быстро закружил Мэдди по танцполу. В те моменты, когда они врезались в другие пары или чудом избегали столкновения с рождественской елкой из банановых и манговых веток, Ричард произносил: «В следующий раз будем стараться лучше», а Мэдди радовалась, глядя на его улыбающееся лицо, и у нее практически получалось не замечать мать, сидевшую на краю площадки. Элис наблюдала за ними с непроницаемым выражением лица. Несмотря на то что Мэдди порядком запыхалась и вспотела, она без колебаний приняла приглашение Ричарда и станцевала с ним во второй раз.

С того момента она не покидала танцпол. Мужчин стало вдвое больше, чем женщин, что было вполне обычным явлением для Индии. И еще не успевала стихнуть предыдущая композиция, как к Мэдди уже кто-то подходил и просил оказать ему честь. Она танцевала с секретарем Ричарда («Отважишься, Мэдди?»), потом с кем-то еще из числа отцовских служащих, и опять с загорелым морским капитаном. Делла тоже не отставала, и Мэдди перестала вести счет всем ее кавалерам. Регтайм-бэнд не умолкал, и все больше народу устремлялось с террасы в зал, пока жаркое помещение не заполнилось настолько, что там стало невозможно развернуться и никому уже не хватало воздуха. Кожа Мэдди блестела, заколки едва удерживали прическу, и влажные локоны падали на шею. Она не сомневалась, что каштановые кудри Деллы оказались примерно в таком же беспорядке.

Только около полуночи она наконец сошла с танцпола, в боку ощутимо покалывало. Мэдди казалось, что она скончается прямо в зале, если не охладится, прежде чем отважится на следующий танец. Поскольку Делла все еще задорно стучала каблучками, Мэдди решила не сообщать подруге, что куда-то идет, и, не теряя времени, направилась к выходу.

На террасе стояла божественная тишина. Все столики, которые прежде были полностью заняты, теперь стояли пустыми. Некоторые фонари догорели, и вокруг стало еще темнее. Оставив музыку за спиной, Мэдди пошла к морю. Она оперлась о волноотбойную стену, ощутив сквозь юбки твердость камня, и улыбнулась, заметив, что дети так и не ушли и продолжают играть внизу. Дальше в море на спокойной воде качалось больше сотни лодок. От них доносились голоса людей и запах жарившейся на углях рыбы. Мэдди глубоко вдохнула, стараясь вместе с воздухом впитать в себя все, что ее окружало. Прикинув, успеет ли выкурить сигарету, она решила, что времени у нее достаточно, но потом чертыхнулась, вспомнив, что потеряла спички.

Подойдя к месту, где они выпали, Мэдди присела на камни и начала шарить под ними. Ничего не найдя, она опустилась на колени и нагнулась ниже, стараясь хоть что-нибудь разглядеть. Но коробок бесследно исчез.

— Как странно, — произнесла она вслух. В тишине голос прозвучал слишком громко, и в этот момент Мэдди поняла, что музыка в зале стихла.

Девушка обернулась на двери клуба. Из них бил свет, а внутри виднелась толпа гостей. Кажется, все смотрели на часы. Мэдди словно почувствовала, как тесно прижались друг к другу люди, их томительное ожидание в духоте, и, уловив соблазн остаться снаружи, она все же сказала себе, что было бы грустно встретить Новый год в одиночестве и лучше поторопиться, чтобы не опоздать к моменту, когда часы пробьют полночь. В последний раз без особой надежды окинув взглядом пол террасы, Мэдди раздраженно вздохнула, поднялась с колен и зашагала в обратном направлении.

Она ни за что не смогла бы ответить, зачем сбавила шаг, отклонилась от прямой дороги и подошла к столику Питера. Мэдди не знала, что заставило ее дотронуться до спинки стула, на котором сидел его друг, тот незнакомец, и снова подумать о нем.

Но как только ее пальцы сомкнулись на деревянной перекладине, она подскочила от неожиданности, перепуганная раскатами, грянувшими в море, вдоль пляжа и внизу со стороны города. Девушка посмотрела вверх, огляделась вокруг: повсюду вспыхивали огни салюта, наполняя небо дымом, треском и вспышками красок.

«Господи, — успела подумать Мэдди, — полночь». И засмеялась. На террасе она не чувствовала себя одинокой. Совсем нет. Для этого здесь было слишком красиво.

Из клуба понеслись радостные возгласы, и вскоре зазвучали первые аккорды «Старой дружбы». Но Мэдди не присоединилась к шумной компании. Она словно застыла на месте. А салют всё продолжался — грандиозное зрелище исключительно для нее.

Заметила ли она его? Может, поэтому и осталась?

Она часто размышляла об этом много недель спустя.

Мэдди не знала. Она не могла сказать наверняка, когда различила его силуэт в сотне ярдов от себя, на дорожке. Он стоял и смотрел в ее сторону. Руки в карманах. Льняной пиджак колышется на ветру.

И хотя в небе продолжал взрываться салют, ее внимание было приковано к незнакомцу. Она медленно опустила взгляд и повернула голову. Подбородок над обнаженным плечом.

Мэдди встретилась с ним взглядом, и, несмотря на темноту, на этот раз она была уверена, что он улыбается.

Мужчина помахал ей.

Не в силах унять круговорот противоречивых мыслей и неясных пока предчувствий, Мэдди тоже подняла руку.

Промелькнуло всего лишь несколько мгновений.

Но всё совершенно изменилось.

Глава 2

Мэдди ждала, что незнакомец вернется к террасе, приблизится к ней, покажет свое лицо. «Здравствуйте!» — по тому, как он поприветствовал ее и как медленно опустил руку, ей показалось, что он вот-вот подойдет. Она сама почти направилась в его сторону. Даже сделала шаг, почувствовала, как мышцы напряглись в ожидании чего-то неведомого.

Но тут шум за ее спиной усилился, послышались чьи-то оживленные голоса и смех. Мэдди вздрогнула и растерялась. Она и думать забыла о вечеринке. Через мгновенье ее окружила толпа, вырвавшаяся в сад из танцевального зала. Все смотрели на вспыхивающее небо. Теперь уже ничего не происходило только лишь для нее.

— Мэдди, — позвал отец от дверей террасы, — вот ты где! Беги скорей сюда и пожелай своему старику папочке счастливого Нового года. Предыдущие пятнадцать лет я пропустил.

Но она никуда не побежала. Стоя в растерянности, она едва кивнула и быстро улыбнулась отцу, а потом снова впилась глазами в дорожку. В тот момент мужчина в льняном пиджаке отвернулся и зашагал в сторону города.

Неужели он уходит?

Уже ушел?

— Мэдди, — снова позвал Ричард. — Что ты там делаешь?

Но девушка продолжала смотреть на исчезавшего во мраке незнакомца, даже тогда не сомневаясь, что он передумает и обернется.

Но он уже словно растворился в ночи. На лбу Мэдди пролегла морщинка.

— Мэдди!

Она заставила себя оторвать взгляд от дорожки и пойти к отцу, обратно в самую гущу пышущей жаром толпы.

Не удержавшись, Мэдди в последний раз с любопытством взглянула в ту сторону, куда ушел незнакомец. Никого. Она представила, как он замедляет шаг и ищет ее взглядом в толпе. Ей почему-то казалось, что именно так он и должен поступить.

«Почему же он ушел?»

Мэдди не находила объяснения. Равно как и не понимала, отчего это так ее задевало. Она просто знала, что это для нее важно, но не пыталась разгадать почему.

Всё было как было.

Весь следующий час она изо всех сил старалась влиться в праздничный водоворот. Совсем недавно Мэдди знать не знала о существовании этого мужчины, но теперь, когда он ушел, она постоянно ощущала его отсутствие. И Питер ей тоже на глаза не попадался. И, пожелав отцу счастливого Нового года, она отправилась его разыскивать, сгорая от нетерпения, намереваясь выспросить у него все, что он знает о своем друге, если предположить, что это его друг. Но она узнала лишь, что Питер отправился куда-то на другую вечеринку.

— Такой уж он общительный, — объяснила пунцовая Делла, которая за весь вечер так ни разу и не покинула танцпол.

— А он вернется? — спросила Мэдди, и собственный голос показался ей неожиданно безжизненным.

— Не думаю, — ответила подруга, прижимая тыльную сторону ладони к мокрому лбу. — Он сказал, что попросил твоего отца завезти меня домой. Ну что, может, найдем тебе еще кавалера на следующий танец?

Мэдди была не особенно к этому расположена. Внезапно ногам стало больно в тесных туфлях, а жара показалась невыносимой.

И когда вскоре к ней подошла мать и сказала, что собирается домой, а их с Деллой Ричард попозже развезет по домам, Мэдди вдруг ответила, что, если Элис не возражает, она поедет с ней.

— Правда? — переспросила Элис, не скрывая удивления.

Мэдди ощутила замешательство матери. Она и сама себе изумилась. Но, в конце концов, она уже научилась не чувствовать одиночество во время этих жутких безмолвных пауз, которые часто возникали, если они с Элис оставались наедине.

— Да, — решила Мэдди. — Думаю, мне пора.

Она на самом деле собиралась уйти. И хотя их обычное молчание — тяжелое, напрочь лишенное дружелюбия — растянулось почти на всю поездку, на этот раз Мэдди это ничуть не беспокоило. По крайней мере, неловкость не ранила ее так сильно. Шофер вез их по темным, засаженным деревьями центральным улицам Бомбея мимо бежевого здания телеграфа, величественной муниципальной корпорации и мимо скрытых от глаз узких улиц, на которых люди жили семьями по десять человек в одной комнате, зажатые в этом городе вечной суеты, где людей было больше, чем пространства. Мэдди сидела в автомобиле, ничего не видя перед собой, повернув лицо к окну, навстречу несшему затхлый запах ветру, и раз за разом прокручивала в памяти тот момент, когда неизвестный друг Питера помахал ей.

Она так глубоко погрузилась в воспоминания, что не сразу заметила, что Элис смотрит на нее выжидательным взглядом.

— Прости, — очнулась она. — Ты что-то сказала?

— Я спросила, нашел ли тебя Гай, — ответила Элис.

— Гай? — бестолково повторила Мэдди.

— Он искал тебя, — пояснила мать.

— За весь вечер я с ним ни разу не переговорила.

— Думаю, он хотел потанцевать.

— Он ничего не сказал.

— Нет?

— Нет.

— Досадно, — проговорила Элис.

— В самом деле, — согласилась Мэдди. Исключительно вежливая беседа.

Они помолчали.

Мэдди, решив, что разговор иссяк, повернулась к окну, приготовившись возобновить свои наблюдения за темными улицами. Но Элис вдруг спросила:

— Тебе понравился салют?

— Понравился, — осторожно ответила Мэдди. Неужели Элис видела ее там, на террасе? Видела ли она его?

Если и заметила, то виду не подала.

— Ты очень любила салют, когда была маленькая, — только и сказала Элис.

— Да?

— А ты не помнишь?

— Не очень, — ответила Мэдди. Она уехала еще совсем ребенком. Ей не было даже восьми, поэтому многое забылось. — Кажется, я припоминаю Ночь Гая Фокса на лугу перед колледжем Крайстчерч…

— Об этом мне ничего не известно, — оборвала ее Элис.

По резкому тону и взгляду голубых глаз матери Мэдди поняла, что, конечно, совершила ошибку, упомянув Оксфорд. Но было уже слишком поздно. Ей захотелось извиниться.

Но прежде чем Мэдди успела открыть рот, Элис подалась вперед, похлопала водителя по плечу и попросила поторопиться.

Опять тишина. У Мэдди больше не получалось не замечать это неестественное молчание и мамины ссутулившиеся худые плечи под шалью. Девушке хотелось сказать что-нибудь такое, что помогло бы сгладить вновь возникшее между ними напряжение, и она попыталась деликатно вернуться к воспоминаниям о том салюте в детстве, спросив:

— А мы здесь его смотрели, в Бомбее?

Но Элис наморщила лоб и бросила в ответ:

— Мэделин, это совершенно неважно.

Мэдди вздохнула с облегчением, когда машина выехала из города и покатила вверх по тихим, усыпанным листьями дорогам в окрестностях Малабарского холма, где жили многие состоятельные британцы. Родители владели виллой — трехэтажным особняком кремового цвета с обширным садом. Элегантный дом дополняли просторные террасы, каждое окно украшал балкончик, аккуратно подстриженные лужайки обрамляли роскошные пальмы. Вилла была одним из самых больших зданий в округе и располагалась ближе к вершине холма. Мэдди облокотилась на окно, взглянула на спокойное море внизу, которое было возможно различить только благодаря отражавшейся в нем лунной дорожке и звездам, и ждала, когда снова окажется дома.

Это произошло довольно быстро. Дорога была свободна, и они неслись мимо других вилл, прятавшихся в тропической зелени, купавшихся в свете фонарей, мимо случайных полуночных рикш, а потом сбавили скорость, зарулили в кованые ворота и покатили дальше по извилистой дорожке. Когда машина остановилась, Элис вздохнула. По всей видимости, она тоже радовалась возвращению домой. Мэдди даже не поняла, кто из них покинул машину первой. Обе без лишнего промедления коротко пожелали друг другу спокойной ночи и, взяв по специально оставленной на крыльце свече, разошлись по спальням.

Мэдди закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Наконец-то. Постояв немного, она подошла к кровати, поставила свечу и, откинув москитную сетку, упала на мягкую постель. За окном трещали цикады и шелестела листва. Девушка положила руку на корсет, который туго стягивал тело под грудью, и закрыла глаза. В тот же миг она снова увидела незнакомца в льняном пиджаке стоящим на дорожке. Будто в глубине ее сознания он продолжал ожидать встречи.

Но почему он ушел так быстро, не сказав ни слова?

Наверное, смешно, что она думает о нем все это время.

Но он ведь помахал.

А думает ли он о ней?

Когда Мэдди проснулась наутро, все эти мысли продолжали роиться и гудеть в голове. Сквозь ставни забрезжил розовый рассвет.

Она перевернулась на другой бок. В саду кричали павлины. Мерный шуршащий звук говорил о том, что кто-то подметает веранду. Было еще очень рано. Мэдди угадала это по приглушенному солнечному свету и еще по тяжести в разомлевшем теле. Некоторое время она смотрела сквозь розоватый полог москитной сетки, пытаясь снова уснуть. Но потом ей стало ясно, что сон ушел; она встала, оделась и тихонько спустилась вниз.

На веранде уже был накрыт завтрак: под сеткой от насекомых лежали нарезанные свежие фрукты, ломтики бананового хлеба, мягкие булочки из местной пекарни. Рядом стояли горшочки с творогом, медом и фисташками. Внизу по лужайке с напыщенным видом вышагивали павлины. Птицам ничто не угрожало до тех пор, как проснутся дети садовника и начнут гонять их в попытке раздобыть перышко из хвоста. Мэдди устроилась в одном из плетеных кресел, налила дымящегося кофе и только тогда поняла, насколько проголодалась. Ведь накануне из-за печальных последствий рождественской индейки ей пришлось воздержаться от слоек карри. Девушка положила себе бананового хлеба, булочку и немного меда.

Как только она откусила кусок, в дверях, ведших из гостиной, появился Ахмед — тот самый посыльный, который снабжал ее сигаретами. На нем была девственно-белая туника, а в руках он держал сверток.

— Мемсаиб, — обратился он к Мэдди.

Ахмед всегда к ней так обращался, хотя она была не замужем и с завидной регулярностью просила называть ее просто по имени.

На сей раз она снова повторила свою просьбу.

— Пожалуйста, говори Мэдди, — произнесла она, быстренько проглотив то, что было во рту. — Если честно, я постоянно думаю, что ты обращаешься к кому-то другому.

Посыльный, как всегда, улыбнулся и снова сказал:

— Мемсаиб, — он протянул Мэдди сверток, — это прислали вам.

— Мне?

Ахмед кивнул.

Мэдди протянула руку за свертком, предположив, что он из Англии, однако она ума не могла приложить, кто его отправил. У тети Эди сейчас туго с деньгами, к тому же она уже присылала ей в подарок тальк. Давние подруги по колледжу тоже прислали общий гостинец: фруктовый пирог, заварной крем, какао-порошок и коробку печенья «Джэйкобс хай класс». Может, о ней вспомнил дядя Фитц? Подумал, что ей будет приятно, если он напомнит о себе?

Но, похоже, она ошиблась.

Посылка прибыла не из Англии. На ней даже марки не было.

Мэдди вопросительно глянула на Ахмеда.

— Откуда это прислали?

— Мальчик принес с вокзала, — ответил Ахмед.

— С вокзала?

Посыльный снова закивал.

— С железнодорожного вокзала в Бомбее? — уточнила Мэдди. — С железнодорожной станции?

— Именно оттуда, мемсаиб.

Сгорая от любопытства, она разорвала бумагу.

Увидев содержимое, Мэдди воскликнула от удивления. Внутри оказался ее коробок спичек, изрядно потрепанный экземпляр «Путеводителя по Бомбею» и сверху записка.

Его самое первое письмо к ней.

Я случайно услышал обещание на 1914 год, которое вы себе не дали. Очень хорошее обещание. Но мне бы не хотелось думать, что Вы страдаете от тоски по Англии. Надеюсь, этот путеводитель поможет Вам провести время в Бомбее с большим удовольствием. Мне он помог, когда я жил здесь.

Я даю его Вам на время, мисс Брайт. Как-нибудь приду к вам за ним.

И еще я видел, что Вы обронили этот коробок спичек. Мне подумалось, что спички Вам еще понадобятся и, возможно, тоже окажутся полезны в борьбе с тоской по дому.

Люк Деверо

Мэдди рассмеялась, перечитывая написанные им слова и переводя взгляд с записки на книгу и спички, а потом снова на записку.

«Люк, — произнесла она про себя, проводя пальцем по строчкам, — Люк Деверо. Красивое имя».

Мэдди было приятно, что он знал, как ее зовут, что потрудился узнать ее имя и адрес. По телу разлилось тепло при мысли, что он, должно быть, у кого-то спросил. Возможно, у Питера. И это произошло еще до того, как он помахал ей с дорожки. Он заметил, что Мэдди уронила спички, и специально пошел подобрать их.

Люк заметил ее с самого начала.

Дрожащей рукой девушка перевернула записку, чтобы посмотреть, нет ли на ней обратного адреса, хоть какой-то мелочи, которая объясняла бы, куда он ушел.

Но там ничего не нашлось.

«Как-нибудь приду к Вам», — обещал он в письме.

Ахмед настороженно посмотрел на мемсаиб, будто углядев признаки сумасшествия.

Но Мэдди было все равно. Она думала только о том, что его звали Люк Деверо. Он удивил ее. Прислал ей письмо.

Не исчез.

Тоже думал о ней.

Глава 3

Безусловно, теперь Мэдди еще сильнее хотелось поговорить с Питером. Ей столько всего нужно узнать: как Питер познакомился с Люком Деверо, откуда тот родом, на каком поезде уехал… список разрастался все больше и больше. Мэдди не сомневалась, что увидится с Питером во второй половине дня. В «овале»[3] возле университета — большом зеленом поле в лучших британских традициях, окруженном цельзапиниями, пальмами и баньянами, должен был состояться матч по крикету между «Гусарами» и «Гуркхами». Мэдди не особо хотелось смотреть на игру и торчать днем в центре города, куда не задувает прохладный бриз, но все же она с нетерпением ждала, когда окажется там. Тогда она сможет поговорить с Питером.

Но Питер там не появился.

Пришли все, кто веселился на вечеринке в новогоднюю ночь. Публика безразлично восседала на ротанговых шезлонгах, расставленных по периметру поля. Лениво опущенные на плечи зонтики от солнца. Скрещенные ноги любителей крикета. Сонные хлопки за каждый четырех- и шестибалльный бросок. И нигде не видно Питера.

— Отвратительно себя чувствует, — поведала Делла.

— Слойки карри? — предположила Мэдди.

— Скорее, шампанское, — пояснила подруга, которая и сама имела весьма бледный вид. — А зачем он тебе понадобился?

— Ничего особенного, — солгала Мэдди. Где-то в глубине души она жаждала рассказать обо всем Делле, но в то же время что-то удерживало ее от признания. Мэдди опасалась, что если она начнет обсуждать свои предчувствия, то тем самым всё уничтожит. Да и о чем рассказывать? Всего лишь помахал рукой, просто прислал посылку.

Она думала о посылке на протяжении всего беспощадно жаркого дня. Сидя в шезлонге рядом с подругой и медленно поджариваясь в собственном платье, Мэдди представляла сверток на тумбочке возле кровати и перечитывала про себя записку Люка Деверо. Девушка уже знала ее наизусть. Команды продолжали игру, гоняя мяч по желтеющей траве. Но Мэдди не смогла бы сказать, чья очередь была бить в тот или иной момент состязания — «Гуркхов» или «Гусар». Она даже не сразу сообразила, что нужно ответить, когда Гай Боуэн — щеголь в светлом костюме и канотье — поприветствовал их с Деллой, протянул им по бокалу прохладной содовой с лаймом и спросил, как девушки повеселились в новогоднюю ночь.

— Даже немного перевеселились, — рассмеялась Делла.

— Жаль, что не удалось потанцевать с тобой, — посетовал Гай Мэдди, прищурив свои серые глаза.

— В следующий раз, — пообещала она.

— Ловлю на слове, — бросил он через плечо, возвращаясь на свое место под качающимися матерчатыми опахалами. — С нетерпением буду ждать.

— Он же просто как дядя, — поддразнила Делла, подавив зевоту.

— Пей уж свою содовую, — проворчала Мэдди.

В кои-то веки подруга послушалась. К счастью, она слишком утомилась, чтобы продолжать подтрунивать, и не сообразила, что до конца матча можно успеть поболтать о чем-нибудь интересном.

— Сегодня, наверное, все лягут спать пораньше, — сказал Ричард, когда игра наконец закончилась. Кто выиграл? Мэдди не имела ни малейшего понятия. Все, о чем она думала, это как скоро она окажется у себя в спальне.

Добравшись до своей комнаты, Мэдди рухнула на кровать, не потрудившись даже снять шляпку и скинуть обувь. Она тут же принялась за книгу Люка Деверо. Ей пришлось расстаться с путеводителем, чтобы принять ванну и переодеться к раннему ужину, но той ночью, лежа в кровати, она прочла его от корки до корки. Ставни были открыты, и внизу в темноте незримо трепетали стрекозы. Мэдди медленно переворачивала страницы, задерживая взгляд на волнующих описаниях храмов и рынков, тут же возникавших в ее воображении. Ей казалось удивительным, что этот путеводитель когда-то точно так же листал Люк. Так странно, что она держит в руках его книгу, хотя совсем ничего не знает о нем и они даже еще не встретились по-настоящему.

Пока не встретились.

Она перевернула последнюю страницу, и книга закрылась у нее на груди. Едва приподнимая тяжелые веки, Мэдди подумала, что нет ничего страшного в том, что ей не удалось поговорить с Питером сегодня. Она постоянно с ним видится, так что долго ждать не придется. Глаза Мэдди закрылись. Скоро она поговорит с Питером.

Но на следующее же утро, еще прежде, чем она успела полностью одеться, отец остановился возле ее комнаты и сообщил, что получил телеграмму от вице-короля. Ричарда вызывали по делам в Дели, а оттуда отправляли с миссией по независимым королевским штатам. «За последнее время положение наших резидентов изменилось, — сказал отец. — Мы должны все уладить и сохранить поддержку „королей“. Возьму с собой Питера. Я только что от него. Встречаемся с ним на вокзале. Нас не будет пару месяцев».

Мэдди таращилась на отца, забыв о заколке, которую вколола лишь наполовину. Он что, шутит?

Но отец выглядел вполне серьезным. Более того, он смотрел на дочь так, будто события могли принять еще худший оборот.

— Делла тоже увязалась с нами, — добавил Ричард.

— Что? — Мэдди не поверила своим ушам.

— Прости.

— Так вы все уезжаете?

— Мы вернемся прежде, чем ты успеешь опомниться.

— Как бы не так, — она бросила заколку на бюро, уже осознавая, насколько нескончаемыми станут два предстоящих месяца в обществе матери. Не будет отца, чьего возвращения с работы она с нетерпением ожидает каждый вечер, не будет Деллы… — Я могу поехать с вами? — спросила Мэдди с оттенком безнадежности в голосе.

— Твоей маме хотелось бы, чтобы ты осталась.

— Почему? — недоумевала она.

— Пока тебя не было с нами, Элис так скучала по тебе, милая.

— Она не приезжала ко мне, — возразила Мэдди. — Только один раз…

— Я же говорил тебе, у нее были на то причины.

Мэдди не стала спрашивать, что это за причины. За прошедшие годы она уже достаточно этим интересовалась. Ричард никогда не отвечал. Молчала и тетя Эди. «Не мне рассказывать об этом».

— Поверить не могу, что вы все бросаете меня здесь, — произнесла Мэдди.

— Мне будет сильно не хватать тебя, — сказал Ричард. — Но, если честно, тебе вряд ли понравится в Дели. Там холодно и довольно скучно в это время года.

«Тут просто невероятно весело», — писала Делла несколькими днями позже. В эти самые дни город погрузился в послепраздничную дремоту, и Мэдди почти не выходила из дома. Исключением стали лишь вечерние коктейли с матерью и Гаем во всеми любимом баре клуба «Джимхана» да походы в клуб на утренний чай с ячменными лепешками и заветренными сэндвичами с огурцом в компании Элис и ее подруг, таких же мемсаиб, как она. Женщины сидели на нижней веранде и жаловались друг другу на слуг, цены на муку и непрестанную борьбу с красными муравьями, портящими продукты.

— Поставить стол ножками в воду, — вещала жена одного из военных Диана Элдис, — это единственный способ. И ведь сколько раз я уже говорила об этом повару.

И сколько раз Мэдди уже об этом слышала.

«Мы остановились в доме вице-короля, — продолжала Делла свой рассказ, — хотя это скорее дворец. Каждый вечер он закатывает для нас умопомрачительные ужины и вечеринки с коктейлями. Бренди и джин льются рекой, и даже Питеру столько не выпить. Завтра мы выезжаем в Раджастхан. Наша первая остановка — в охотничьем домике в Рантхамборе. Говорят, мы отправимся на сафари на тигров. На тигров, Мэдди!»

В ответ на это Мэдди написала:

«Ты совершенно безжалостна. Однако расскажи еще что-нибудь. Буду жить твоими рассказами».

Каждое утро Мэдди смотрела на серебряный поднос, не лежит ли на нем ответ от Деллы, весточка от тети Эди или письмо от кого-нибудь из оксфордских подружек — хоть что-то, что помогло бы скрасить монотонность душных дней, проводимых наедине с матерью. Они обе бродили по гулким комнатам чересчур просторной виллы, встречаясь только во время завтраков, обедов и ужинов. Да и тогда практически не разговаривали. Элис изредка говорила что-нибудь про жару, которая становилась все сильнее, а Мэдди предавалась размышлениям о том, чем в тот момент занимается уехавшая на север компания.

Не зная, как облегчить свое тягостное положение, Мэдди старалась проводить время там, где не было Элис. Шла из спальни с книгой на веранду, играла на фортепиано в гостиной, потом отправлялась в очередной раз в сад прогуляться среди бабочек и павлинов. Вечера проходили не лучше. Несмотря на то что в Бомбее возобновились званые приемы, концерты и танцы, и Мэдди ходила везде, лишь бы хоть чем-то себя занять, без привычной компании все казалось не таким увлекательным. На перекурах в яхт-клубе ей недоставало Деллы. Всякий раз, вытаскивая спички, она вертела их в руках и вспоминала Люка Деверо. Иногда она думала о том, чтобы воспользоваться его советом и, прихватив путеводитель, поехать изучать окрестности. Тоска по Англии, ее зеленым паркам, уютным шумным кафе, тете Эди, а в худшие моменты даже по дяде Фитцу усиливалась день ото дня. Но Мэдди упорно обещала себе, что поедет завтра. Дни проходили один за другим, отодвигая Новый год все дальше в прошлое, а она все не ехала. Вторая неделя января сменилась третьей, и она понемногу начала сомневаться, что Люк Деверо когда-нибудь явится за путеводителем. В одиночестве знойных дней на вилле было совсем несложно уверовать в то, что он, должно быть, и думать о ней забыл.

В один на редкость серый понедельник ближе к концу месяца Мэдди спускалась вниз по лестнице на завтрак и остановилась возле подноса с почтой. Ее внимание привлекла открытка, лежавшая на груде тисненых конвертов. Рисунок сепией изображал грунтовую улицу, женщин в сари, рикш и нескольких слонов. Мэдди взяла открытку и глянула на обратную сторону, предполагая, что она скорее всего от Деллы или от отца из Раджастхана. Но увидев текст, девушка вскрикнула, не поверив глазам.

Привет из Секундерабада!

Я все думаю, удалось ли Вам найти хорошее применение моей книге, мисс Брайт. Очень на это надеюсь. С нетерпением жду полного отчета. Сходите к водохранилищу у подножия Вашего холма, если, конечно, еще там не бывали. Там собирается вода из реки Ганг, и индусы приходят туда, чтобы развеять прах близких. А если предпочитаете что-нибудь не связанное со смертью, прогуляйтесь до рынков, где торгуют специями.

Вот Вам кое-что новенькое на пробу.

Люк Деверо

Мэдди прижала открытку к корсажу, затем снова взглянула на нее, дабы убедиться, что почтовая карточка настоящая.

И она была настоящая.

Самая что ни на есть.

— Ты светишься от счастья, — заметила появившаяся из гостиной Элис.

— Да, — ответила Мэдди, на миг забыв, с кем разговаривает. Эмоции били через край. — Я на седьмом небе.

Она снова прочла открытку. «С нетерпением жду полного отчета». И поддавшись порыву, Мэдди спросила у матери:

— Можно взять твою машину?

Элис протянула руку за кофе.

— Зачем?

— Поизучать окрестности.

Элис налила себе кофе и добавила в него свеженадоенного молока.

— Где именно?

— В Бомбее, — ответила Мэдди.

— Я понимаю, что в Бомбее, Мэделин. Но где именно?

— Не знаю, — замялась Мэдди, опомнившись и сообразив, что разговаривает не с тем человеком, который обрадуется таким признаниям и уж тем более тому, что касается книги Люка Деверо.

— Я еще столького здесь не видела.

— Тебе нельзя выезжать одной, — возразила мать. — Я могла бы поехать с тобой…

— Или Ахмед? — предложила Мэдди, явно слишком опрометчиво.

Элис не подала виду, что заметила излишнюю поспешность дочери. Она только улыбнулась в ответ, но это оказалась одна из самых искренних улыбок матери, что Мэдди доводилось видеть. Улыбка смягчила нежное лицо Элис.

Мэдди тоже уже готова была улыбнуться.

Но тут Элис добавила:

— А как насчет Гая?

Изучение окрестностей с Гаем совсем не входило в планы Мэдди. И она подозревала, что Люк Деверо тоже имел в виду не это. Но Элис была непреклонна и тут же предложила пригласить Гая на ужин.

— Тогда у него и спросим.

— Это необязательно, — сопротивлялась Мэдди. — Зачем столько хлопот с ужином?

Они трапезничали в столовой при свечах. Через открытые окна комнату заполняли витавшие в воздухе ароматы.

Гай приехал прямо из больницы, успев, однако, переоблачиться в вечерний фрак. Он согласно кивал и внимал в присущей ему благовоспитанной манере, когда Элис говорила, что ее дочери нужен сопровождающий. Мэдди изучала его лицо, освещенное дрожащим светом свечей, и невольно признавала, что Гай выглядит недурно: темные напомаженные волосы, тонкие черты лица, чисто выбритый подбородок. Нашлось бы немало девушек помимо Деллы, готовых представить его рядом с собой. Но Мэдди ни за что не сказала бы об этом подруге. Та тут же примется смаковать это признание, если, конечно, вернулась со своей потрясающей охоты на тигров. Мэдди почему-то не хотелось об этом думать. Она передернула плечами, чтобы отогнать неловкие мысли.

Гай улыбнулся девушке через стол.

— Мэдди, — сказал он, — чего же ты раньше ничего не сказала. Я бы с удовольствием покатал тебя по округе. Можем выезжать по утрам, пока не слишком жарко.

— У тебя и так много забот на работе, — ответила Мэдди.

— Для меня это будет удовольствием. У руководителей есть свои преимущества. Я все успею.

— Но в самом деле, — не желала отступать Мэдди, — я не хочу так обременять тебя.

С тех пор два раза в неделю Гай заезжал за ней на открытом автомобиле с запасом кипяченой воды и заранее спланированным маршрутом на утро. Он сказал ей, что водохранилище у подножия холма не лучшее зрелище для юной девушки.

— Боюсь, никто не поручится, что мужчины не станут раздеваться догола перед тем как приступить к развеиванию праха.

И вместо этого он возил Мэдди по наиболее британским достопримечательностям: в сады Виктории, к фонтану Флоры и на набережную — всюду, где она уже побывала с отцом. Они ни разу не повстречали ничего из того, что рекомендовал путеводитель Люка Деверо. Гай даже не спрашивал, что еще ей хотелось бы посмотреть. Видимо, он решил, что Мэдди, приехав совсем недавно, вряд ли сможет что-нибудь предложить. Но он так старался помочь, что Мэдди казалась невыносимой даже мысль о том, чтобы ранить чувства Гая, рассказав, что со своими экскурсиями он несколько промахнулся. И она ездила с ним, говорила, как восхитительно вот так выбираться из дому и изучать все вокруг. Слушала его рассказы о больнице, искренне смеялась, когда он поведал ей о змее, заползшей в операционную, и о том, как ему пришлось удалять аппендикс и одновременно приглядывать за непрошеной гостьей, свернувшейся в углу. Она щебетала что-то в ответ, когда он расспрашивал об оставшихся в Оксфорде друзьях, интересовался, бывала ли она в ресторане «Лайонс Корнер Хаус» на улице Святого Эгидия, где она, естественно, бывала, видела ли «живые картины», которые Мэдди видела один или два раза, потому что тетя Эди была ярой поклонницей «Каламити Анны»[4]. Словом, эти утренние выезды не приносили Мэдди радости. Они не имели ничего общего с тем, что она себе представляла.

Тогда она решила взять все в свои руки. Если вы хотите, чтобы дело было сделано хорошо, то сделайте это сами, и все в таком духе. Каждый понедельник мать на машине отправлялась к одной из своих подруг-мемсаиб на чай, который продолжался добрых несколько часов. За это время можно было кое-что успеть. Мэдди ездила вместе с Элис лишь изредка, поэтому ее желание остаться дома не вызвало никаких подозрений. Она дождалась, пока мать уедет, надела шляпку, попросила Ахмеда — разумеется, не бесплатно — остановить для нее рикшу и отбыла из дома.

В свою первую вылазку она отважилась спуститься лишь немного вниз по дороге с родного холма и добраться до водохранилища. Мэдди представляла его маленьким, скрытым среди деревьев, но оно оказалось широким, как река. Со всех сторон его окаймляли покатые ступени, чуть ниже виднелось море, и повсюду теснились раки[5]. Мужчины, которые и впрямь норовили разоблачиться, состригали волосы на берегу. Мэдди предположила, что это часть траурной церемонии.

— Да, мемсаиб, — позже пояснил Ахмед, — так они приносят жертву.

Многие мужчины стояли по пояс в воде, развеивая содержимое урн, в то время как сотни женщин и детей наблюдали за ними со ступеней. Сама Мэдди держалась на почтительном расстоянии, остро ощущая свою чужеродность и не желая мешать церемонии. У нее дух захватывало при виде этих диковинных и чуждых обычаев. Несмотря на то что она приехала сюда еще в октябре, впервые за все это время пребывание в Индии так всколыхнуло ее чувства.

Воодушевившись новыми впечатлениями, в следующий понедельник Мэдди решила отправиться подальше: на рикше до трамвая и на нем до рынка специй.

Но ее замысел провалился.

В Англии она постоянно гуляла одна. Тетушка Эди не из тех, кто считает, что девушке неприлично куда-то ходить без сопровождения. В колледже учителя тоже предоставляли воспитанниц самим себе. Преподавателей куда больше волновало, кто из них придет на следующую демонстрацию суфражисток, чем соблюдают ли их подопечные светские условности. Но пышущие жаром незнакомые улицы Бомбея не шли ни в какое сравнение с мощеными переулками Оксфорда. К ее великому разочарованию, Мэдди удалось доехать лишь до центральной трамвайной остановки. Там она остановила другого рикшу. Но после того как он с минуту лихорадочно лавировал среди верблюдов, повозок и сигналящих автомобилей, у Мэдди сдали нервы, и она сказала мужчине, что не поедет ни на какой рынок, а вместо этого отправится в ближайшую мечеть. Едва ступив на разбитый тротуар возле здания, богато украшенного витиеватыми орнаментами, взволнованная Мэдди тут же почувствовала, что привлекает к себе всеобщее внимание. От макушки до пяток, буквально всем телом, она ощутила, как бледная кожа, светлые волосы и кремовое платье выделяют ее из толпы, и почувствовала себя еще хуже, когда пошла вдоль расписанных золотом стен мечети. Сквозь проемы арок она смотрела на молившихся внутри мечети бритоголовых монахов-джаинов и успокаивала себя мыслью, что все идет хорошо и что таким образом ей удалось познакомиться с чем-то новым. Мэдди поспешила пройти в окруженный стеной сад, но там на нее опять воззрилось бесчисленное множество глаз. В тени сада сидели женщины и ели рис с бетелевых листьев. Они буравили девушку взглядом, ясно давая понять, что она здесь непрошеный гость. И бедняжка смогла вынести не больше получаса такой экскурсии.

Корсаж платья Мэдди насквозь промок от пота, когда она, вконец измучившись, вернулась домой. «Нелепость какая-то», — подытожила она про себя.

В следующую поездку она все же добралась до рынков. Ей пришлось набраться храбрости и сделать глубокий вдох, прежде чем нырнуть в низкий дверной проем темного, как пещера, амбара. Шагнув внутрь, Мэдди подняла глаза и посмотрела из-под полей соломенной шляпы прямо перед собой, постепенно привыкая к царившему внутри рынка полумраку и жуткому гвалту. Торговцы выкрикивали цены, сотни местных торговались. Воздух казался плотным от кое-где проникавших внутрь солнечных лучей и пьянящих ароматов паприки, шафрана, куркумы и кардамона. Мимо промчался полуголый мальчишка. Он катил тачку, груженную мешками, и Мэдди неуклюже отступила назад, чтобы не угодить под колеса. «Не сказать, что это место совсем не связано со смертью», — подумалось ей в ответ на слова Люка Деверо. Взяв себя в руки, Мэдди зашагала дальше вдоль первого ряда лотков со жгучими пряностями, заваленных мешками, под завязку набитыми перцем чили. Тут у нее начало жечь в горле и в легких. Глаза заслезились, и она закашлялась, не в силах вдохнуть. Торговцы засмеялись, и Мэдди, представив себя со стороны, тоже попыталась засмеяться, но только закашлялась сильнее прежнего. Один пожилой мужчина широко улыбнулся и протянул ей перец чили, жестом подзывая подойти ближе.

— Это хороший. Не огонь. Вот этот.

Поколебавшись, девушка подошла и откусила маленький кусочек, готовясь попрощаться с собственным ртом. Но вскоре услышала свой полный облегчения голос:

— Правда, хороший.

Мэдди улыбнулась и повторила:

— Да. Хороший.

Ее начали подзывать и другие торговцы, предлагая ей корицу, анисовое семя и прочие пряности. Она пробовала всё и благодарила их, произнося слово «дханьявад». Ошеломленная новыми звуками, запахами и красками, она продвигалась все дальше в глубь рынка, останавливаясь, чтобы купить читтак[6] шафрана для тети Эдит и корицы для повара.

На этот раз похождения Мэдди продлились дольше, чем полчаса.

Она считала дни до следующей вылазки, собираясь отправиться на остров Элефанта в гавани Бомбея. В путеводителе Люка Деверо было написано: «Гхарапури — это город пещер. Садитесь на лодку, отправляющуюся от причала, и попадете из душного города в темные гулкие залы, где живут каменные боги». Там Мэдди оказалась уже не единственной европейкой. Туристы наводнили прохладные пещеры, и звонкие согласные звуки отскакивали от стен, когда европейцы обсуждали вырезанные в камне лики Шивы и то, как все представшее их взору не похоже на то, что им доводилось видеть раньше. А Мэдди, плененная красотой статуй, думала о скульпторах, которые за сотни лет до нее ходили по тому месту, где она стояла, не замечая толпившихся вокруг туристов.

Еще через неделю Мэдди отправилась к могиле Хаджи Али. «Поезжайте непременно в отлив, когда из воды появляется узкая дамба, по которой вы сможете пройти к дарге (могиле)», — уговаривал путеводитель. Она прошла по каменистой полоске суши, зажатая толкающейся потной массой паломников. Морская вода доходила до подола. На фоне голубого неба сияли белоснежные купола мечети, окруженной зелеными пальмами. К Мэдди то и дело подбегали дети. Одни застенчиво глядели на девушку и быстро убегали, другие спрашивали, можно ли потрогать ее платье или волосы. Она наклонялась, позволяя им дотронуться до себя, и смеялась, видя детское удивление и задор.

На следующей неделе Мэдди побывала возле гигантской прачечной под открытым небом в Дхоби Гхат, где во все глаза смотрела на мужчин — даоби, работавших на солнцепеке не разгибая спины. Они скребли и колотили белье в глубоких каменных ваннах. Целые горы белья: одежда богачей из тонких трепещущих тканей, армейская форма, постельное белье из бомбейских гостиниц и больниц.

Мэдди не терпелось написать Люку Деверо и рассказать ему обо всем, что она увидела. «Мне помогли путешествия по Бомбею, очень помогли. Спасибо!»

Но у нее не было его адреса. Письма и благодарность жили только в ее мыслях.

А он продолжал писать. Почти каждую неделю приходила новая открытка, при виде которой у Мэдди всякий раз сердце замирало от восторга. Длинный песочный пляж в Подничерри. «Наверное, один из моих самых любимых во всей Индии. Можно сказать, мисс Брайт, что вы не жили, если не отведали здесь свежей выпечки, глядя на закат». Затем в начале февраля пришла открытка, на которой изображалось, как индийцы делают цветочные гирлянды в Мадрасе. «Если бы вы были рядом, я, наверное, купил бы вам такую. Скажите, вам бы понравилось? Почему меня интересуют такие вещи?» В том же месяце, но чуть позже пришла открытка с величественным зданием администрации в Калькутте. «Обратите внимание на вездесущих коров возле здания. Они напоминают всем, чья это страна на самом деле». Затем она любовалась изображением тигров в Бенгалии. «Как там ваши путешествия?»

Делла тоже писала. Ее письма изобиловали историями о поездках на слонах, приемах в королевских дворцах, женах индийских вельмож (большого количества), спрятанных за ширмами. Не отставал от подруги и Ричард. Только в своих письмах отец не столь бурно изливал чувства и всегда выражал надежду, что у Мэдди все хорошо и она благополучно уживается с Элис. Помимо того он рассыпался в извинениях за то, что поездка затянулась. «Должно быть, мы окажемся дома не раньше марта». Но только предвкушение следующей открытки Люка Деверо на подносе для писем побуждало Мэдди каждое утро просыпаться пораньше, торопливо одеваться и, подобрав юбки, мчаться вниз по лестнице. Каждый раз она страстно желала, чтобы поскорее наступил тот день, когда придет следующая открытка и в ней Люк расскажет ей что-нибудь о себе, объяснит, почему он колесит по всей стране и когда, о когда же наконец его следующим портом станет Бомбей.

Февраль уступил место марту, и день ото дня становилось все жарче. Приближался сезон дождей. Гай еще раз свозил Мэдди на прогулку в сады и строго предупредил, что нельзя есть индийское мороженое кулфи с уличных лотков. Еще он возил ее в зоопарк, где они вдоволь насмотрелись на ужасно печальных животных.

— Да, — согласился он, — похоже, им и вправду здесь невесело. Не уверен, что нам тоже так уж радостно глядеть на них. Как насчет высокого бокала чего-нибудь прохладного в «Джимхана Клабе»?

Март подходил к концу, и апрель приходил ему на смену. Мэдди ходила в порт посмотреть, как идет подготовка к строительству новых «Ворот Индии»[7]. Сотни мокрых от пота рабочих таскали камни. Их темная кожа блестела на солнце сквозь пыльную пелену. Мэдди обходила стороной отель «Тадж» с его европейскими кофейнями «Си Лаундж» у моря и вместо этого пила чай в лавке на углу — «лучший чай в Бомбее». Потом она побывала в близлежащих мечетях, бродила по пахнущим кориандром переулкам возле рынка Кроуфорд. Она продолжала с надеждой ждать почту и всегда немного расстраивалась, не увидев в открытке долгожданных слов.

Но однажды они пришли.

На обороте открытки из Пуны с верблюдами возле озера, обрамленного пальмами.

Как видите, я уже гораздо ближе к Бомбею. Я бы очень хотел увидеть Вас, мисс Брайт. Вы согласитесь встретиться со мной? Недалеко от вокзала есть маленькая кофейня (начало пятой части в путеводителе, если мне не изменяет память). Я буду ждать Вас там во вторник в полдень.

Придете?

Глава 4

5-й королевский военно-медицинский реабилитационный госпиталь, графство Суррей, 1915 год

Он приехал холодным ноябрьским утром прямо перед завтраком. Санитарная машина, на которой его привезли, медленно пробиралась по изгибам обледенелой дороги. Стеклоочистители рывками двигались туда и обратно, оставляя на лобовом стекле чистые полукружия. Медсестра Эмма Литтон вышла встречать нового пациента на ступени главного входа, приплясывая на месте от мороза и растирая рукава своей униформы сестринского корпуса имени королевы Александры — в тщетной попытке согреться. Она была опытной медсестрой, прослужившей уже пятнадцать лет, и многие месяцы ее службы пришлись на время этой страшной войны. Как правило, за считаные минуты до прибытия пациента Эмма всегда задумывалась о тяжелых военных месяцах и перебирала в памяти сделанные за это время записи. Но в тот день все ее мысли занимали лишь ревущие угольные котлы внутри госпиталя. Она опасалась, что несколько преждевременно оставила их без присмотра.

— Скорее, — скомандовала она неповоротливому автомобилю, задохнувшись в клубе дыма. — Давайте поторопитесь.

Санитарная машина продолжала плестись со скоростью ленивца.

Эмма успокаивала себя тем, что скоро пациент окажется в уютной комнате. Она попросила медсестру из отряда добровольной медицинской помощи заложить в топку угля, а сама положила в его постель бутылку с горячей водой. Девушка из отряда добровольцев была у них новенькой и беспокоилась о том, как бы прибывающий пациент — офицер Джонс, как они должны были звать его, а точнее, офицер Томми Джонс — не оказался шпионом. Это было его не настоящее имя, и никто не знал, как его звали на самом деле.

— А что, если он лжет насчет потери памяти? — как-то спросила она. — Что, если боши[8] послали его сюда, чтобы выведать наши секреты?

— Какие секреты в Суррее? — укорила ее тогда Эмма. — Глупая ты девчонка! Бедняга просто потерян.

Медсестра из добровольцев густо покраснела и не проронила больше ни слова, поправляя постель офицера Джонса.

Теперь Эмма жалела о том, что огрызнулась тогда. Всему виной те долгие ночи, во время которых люди то и дело просыпались от кошмаров и кричали, и краткие зимние дни, когда сестры терпеливо уговаривали пациентов погулять, старались увлечь их беседой. А теперь еще эта стужа, заморозившая старые водопроводные трубы госпиталя. Эмма понимала, что на свете есть еще достаточно людей, которым приходится мириться с гораздо худшими бедами. Этих несчастных она вспоминала каждый вечер в своих молитвах Но все же и на ее долю выпало немало. Она решила разыскать потом девушку из отряда добровольцев, принести ей фруктового пирога из сестринских запасов и извиниться. Такой уж она была наивной, и едва ли ее можно винить за это. Ведь если подумать, то даже отрадно, что этой девочке удалось сохранить достаточно простодушия среди сумасшествия этого мира. Она была настолько неискушенной в человеческих горестях, что считала шпионаж вероятнее жуткого ранения в голову.

Санитарная машина со скрипом остановилась, прервав грустные размышления Эммы. В очередной раз энергично растерев руки, она посмотрела, как из кабины выбирается водитель — молодая женщина в перехваченном поясом кителе защитного цвета, юбке до икр и суконной шапочке корпуса медицинских сестер скорой помощи.

— Доброе утро! — крикнула ей Эмма.

— Доброе? — тут же усомнилась она, подтвердив теорию, выдвигаемую сестрой-хозяйкой, что машинами управляют девушки грубоватого типа. — Чертовски холодно.

— Но это легко исправит какао, — ответила Эмма, внутренне содрогнувшись от собственного веселого тона. В такой манере она всегда разговаривала с самыми угрюмыми пациентами.

Расположить к себе сестру корпуса скорой помощи Эмме не удалось. Впрочем, это никогда не удавалось и в случае с пациентами.

— Похоже, у меня отвалились пальцы ног, — сказала суровая девица, потопала ногами, восстанавливая чувствительность, и обошла автомобиль, чтобы открыть задние двери с красными крестами.

Она широко их распахнула и что-то неразборчиво пробормотала находившемуся внутри пациенту. Сложив руки на груди, Эмма дожидалась, когда же он выйдет, но тот не торопился. В этот момент она испугалась, а вдруг офицер Джонс передвигается хуже, чем она предполагала? А она не прихватила кресло на колесах. Сестра-хозяйка заверила ее, что оно не понадобится. Но что, если она ошиблась? Такое вполне могло случиться. Что, если черепно-мозговая травма повлияла на его способность передвигаться? Тогда ей придется оставить пациента в стылой кабине с этой неразговорчивой шофершей, чтобы сходить за санитаром. Хорошенькое начало! И почему она не подумала обо всем заранее? «Будь готова к любому повороту событий», — ее собственный девиз, которому она учила всех новичков. И сама же так оплошала, совсем не подготовившись.

Пока Эмма отчитывала себя, в дверях машины показался офицер Джонс в армейской шинели. Мужчина стоял спиной, и оказалось, что он прекрасно двигается. Но прежде чем Эмма позволила себе с облегчением вздохнуть, он повернулся и устремил взгляд на коричневый фасад госпиталя. Сестра замерла, уставившись на мужчину, хотя и знала, что никогда не следует проявлять повышенное внимание к пациентам.

Она даже не сразу поняла, что смотрит чересчур пристально.

И потребовалось еще некоторое время, чтобы до нее дошло почему.

Дело, конечно, вовсе не в его внешности. Хотя черты его лица были безупречны, у Эммы от этого вряд ли подкосились бы колени. Миновали те времена, когда такое было возможно. Нет-нет, нечто другое потрясло женщину.

Постепенно Эмма поняла, в чем дело. Несмотря на то что больной явно был измучен (на мужественном лице красноречиво проступали синяки), его вид не казался болезненным. Ни единого намека на это. Поэтому он совсем не походил на остальных пациентов. У тех был взгляд людей, повидавших слишком многое в этой жизни, плечи перекошены и ссутулены, кожа бледная, как воск. А офицер Джонс казался таким… живым. Прямая спина, плечи ровные, а сжатые кулаки говорили о большой энергии. И Эмма — женщина, гордившаяся своей проницательностью, которую приобрела за пятнадцать долгих лет службы, чуть было не произнесла вслух, что он, должно быть, приехал не туда.

Сестра корпуса скорой помощи многозначительно кашлянула, давая ей понять, что пора бы перестать таращиться на пациента. Замерзшую Эмму бросило в жар при мысли о собственном непрофессионализме. А заметив ухмылку коллеги и тут же поняв, что за вывод она сделала, Эмма смутилась еще больше.

«Клянусь, это совсем не то, — рвалось у нее из груди. — У меня не осталось сил на такие вещи!»

Но, конечно, Эмма ничего не сказала. Она и так выставила себя посмешищем. Что подумает сестра-хозяйка? Строго напомнив себе, что она медицинская сестра, офицер Джонс — ее пациент и, как бы он ни выглядел внешне, до идеального здоровья ему далеко, Эмма переключила внимание на подопечного. «Потеря разума, — всегда говорил доктор Арнольд, — так же опасна, как и потеря крови». Она тихо повторила его слова, а затем еще раз для верности, от души желая поскорее избавиться от смущения. Соберись! Эмма сделала шаг навстречу офицеру Джонсу. В конце концов, он служил и многое пережил на войне, а потому заслуживает той же заботы и участия, что и остальные ее мальчики. Она надеялась, что кто-нибудь так же заботился о ее дорогом женихе Фредди до того, как его взяли в плен на Марне.

Ей и думать не хотелось, что к ее младшему брату Билли могли бы отнестись иначе в эвакуационном пункте для раненых в Лосе. («Он ведь не лежит на носилках, всеми покинутый, терзаемый жаждой и мучительной болью? Господи, пожалуйста, только не это!»)

Эмма резко вздохнула, чтобы отогнать страшные картины, которые всегда всплывали перед глазами, и заставила себя сосредоточиться на офицере Джонсе, который уже ухватился за дверь санитарной машины, спрыгнул на обледенелый гравий и горделиво выпрямился. И хотя мысли Эммы были наполовину заняты воспоминаниями о Фредди и Билли, ее сердце переполняло сострадание к стоявшему перед ней солдату, этому одинокому страдающему человеку.

— Офицер Джонс, — позвала она.

Мужчина поморщился, но она не поняла почему. Возможно, устал за время долгой поездки. Но это легко исправит какао. Эмма подошла еще на шаг ближе, не обращая внимания на снег, залетавший в ее сестринский капюшон и проникавший до самых плеч через ткань накидки, и протянула руку, чтобы завести офицера Джонса в здание госпиталя.

«Бедняга просто потерян», — ответила она тогда медсестре из добровольческого отряда.

«Но теперь уже нет», — заверила она сама себя.

Он нашел ее.

Уж она-то за ним присмотрит.

Новый пациент был молчалив. Только поблагодарил девушку-шофера санитарной машины и заверил Эмму, что может идти без поддержки и самостоятельно нести небольшую сумку. У него был низкий голос и правильная речь. «Я настаиваю».

Эмма, привыкшая к немногословности пациентов, научилась прекрасно заполнять паузы. Пока вела офицера Джонса к теплому, обитому деревянными панелями подъезду, пропахшему табачным дымом, запахом бекона, долетавшим из кухни на цокольном этаже, и дезинфицирующей жидкостью «Джейз», она вещала о том, как, должно быть, ему хорошо наконец выбраться из холодной санитарной машины. Мужчина ничего не ответил. Предположив, что угрюмая девушка в машине не особо баловала его общением, Эмма решила, что ему пойдет на благо небольшая передышка перед первым приемом у доктора Арнольда. Ей было велено привести пациента прямо к нему, но…

— Почему бы нам не организовать небольшую экскурсию? — предложила медсестра.

— Экскурсию?

— Именно. Почему нет? Оставляйте вещи здесь. Да-да, прямо возле лестницы. Я распоряжусь, чтобы их подняли в вашу комнату.

— Я мог бы захватить…

— Нет, не нужно. Идемте. Проходите сюда.

Шелестя юбкой, Эмма шагала по просторному главному холлу мимо горевших керосинок и камина в столовую, где стоял обеденный стол из красного дерева на двадцать человек.

— Все наши пациенты едят в три смены, — пояснила она. — Мы стараемся, чтобы состав смен менялся и все между собой общались.

Говорить о том, как мало здесь вообще разговаривают за обедом, она не стала. Также не упомянула о запретных темах. К ним относились Франция, Бельгия, Китченер[9], боши… практически всё, что связано с войной. У него будет еще достаточно времени, чтобы узнать об этом. Эмма поспешила дальше и провела Джонса в гостиную, уставленную креслами и увешанную картинами. Горстка пациентов скучала у молчавшего граммофона. Она пояснила, что музыку никогда не включают, если кто-то из пациентов находится внизу. Медсестра остановилась, отвлекшись на бойца, получившего самые обширные повреждения, — капитана со скорбным лицом, который носил специальную маску, скрывавшую его изуродованные челюсть и череп, который плакал всякий раз, когда его навещала мать, не желая отпускать ее от себя, и постоянно сильно трясся.

— Что с ним произошло? — спросил Джонс, проследив за взглядом медсестры.

Эмма заколебалась и соврала, что толком не знает, потому что ей совсем не хотелось расстраивать его страшными подробностями. Вздохнув, она поспешила перейти в библиотеку.

— Смотрите, у нас здесь есть бильярдный стол. Вы играете в бильярд?

— В бильярд? — переспросил он, и на его скулах дрогнули желваки. Эмма не поняла, собирался ли он улыбнуться или нахмуриться. — Не знаю.

— Ну конечно, — сказала она, кляня себя за бесчувственность. Скорее всего, он хотел нахмуриться. Точно собирался нахмуриться.

— Что ж, — продолжила Эмма, — не сомневаюсь, что мы найдем вам приятеля, который вас научит.

Он задумчиво оглядел стол и книжные полки.

— Хотите… — начала было Эмма.

— Скажите, — прервал ее офицер Джонс прежде, чем она успела предложить посмотреть зал для занятий прикладным искусством, — нельзя ли мне пройти в свою комнату? Это утро такое длинное.

— Сначала вам нужно к доктору Арнольду, — ответила медсестра. — Но я сначала хотела показать вам…

— К доктору Арнольду? — впервые он посмотрел прямо на нее. — Сейчас?

— Ну да. Он ждет вас.

— Тогда, пожалуйста, не будем заставлять его ждать.

— Конечно, — согласилась Эмма. — Не будем.

Она снова подставила ему руку, но Джонс этого даже не заметил. Поэтому она рывком опустила ее и повела пациента по библиотеке через дальнюю дубовую дверь к кабинету доктора.

Офицер Джонс больше ничего не сказал, пока они шли по коридорам госпиталя, лишь неотрывно рассматривал через мутные окна со свинцовыми шпросами падающий снег. Испугавшись, что из-за мыслей, в которые он погрузился, бедняга совсем раскиснет — ведь это вполне может случиться, — Эмма постаралась отвлечь его какой-нибудь историей. Она принялась рассказывать о том, что в елизаветинские времена это здание являлось обширным особняком в поместье. Но год назад его переделали в военный госпиталь, который специализировался на ранениях головы. Она опустила тот факт, что это место успело послужить еще и психиатрической больницей для женщин, страдающих истерией, посчитав, как и в случае с недостатком общения за обедом, что так будет лучше.

Эмма остановилась возле кабинета доктора Арнольда.

— Вот мы и пришли, — пояснила она, что было и так ясно. — Доктор позвонит мне, когда вы закончите, и я провожу вас наверх.

— Спасибо, — поблагодарил офицер Джонс, — вы очень добры.

— Ну что вы, — сказала Эмма, почувствовав, как ее сердце вновь наполнилось жалостью, несмотря на отсутствующий вид офицера. — Мне было исключительно приятно.

Он смотрел, как благонамеренная женщина торопливо удаляется прочь вместе со своей болтовней, улыбками и преданиями про старинные особняки. Он уже знал, что раньше в госпитале располагался дом для умалишенных. Водитель санитарной машины рассказала. «Говорят, там есть привидения», — с милостивым пренебрежением к его расшатанным нервам поведала она. Убедившись, что сестра Литтон ушла, Джонс глубоко вздохнул, постоял в тишине, чтобы обрести твердость духа, и постучал в дверь кабинета. Несмотря на усталость, он был счастлив оказаться здесь. Ему пришлось с нетерпением дожидаться места в Пятом королевском госпитале, потому что лечащий врач в лондонской больнице общей практики сказал, что за Арнольдом закрепилась репутация волшебника, творящего чудеса.

Джонс ненавидел фамилию, которой его теперь называли, но приучился соотносить себя с ней, свыкся с досадным ощущением неправильности, потому что понятия не имел о том, какая фамилия правильная. И ему было необходимо чудо. Он не представлял, как сможет существовать в этом жутком месте, где от стен отдается эхо, где он будет видеть сгорбившихся в креслах гостиной людей и того постоянно трясущегося типа. Но он твердо верил, что Арнольд поможет ему выбраться отсюда, исцелиться.

Вспомнить.

Он отчаянно хотел вспомнить.

Дверь открылась. Из-за нее выглянул худой пожилой мужчина. У него были седые, тщательно расчесанные волосы и еще более седая борода. Одет он был в широкие брюки и жилет, на шее красовался галстук-бабочка, а поверх всего был накинут вязаный кардиган. Доктор улыбнулся, наклонил голову и взглянул на нового пациента поверх очков.

— А вот и вы, — обрадовался он. — А я уж было начал посматривать на часы, — он отступил назад и махнул рукой, приглашая в заставленный книгами кабинет. — А вы уже тут как тут.

Арнольд не назвал его ни офицером Джонсом, ни Томми, ни просто Томом.

Тем самым он сразу же вызвал его симпатию.

Доктор указал на кресло слева, возле камина. Джонс послушался. В кабинете было тепло, особенно по сравнению с продуваемым насквозь коридором и улицей, где повсюду лежал снег. Джонс почувствовал, как кожу под синей пижамой начало покалывать от тепла.

Арнольд налил обоим чаю.

— Вы решили, как вам больше нравится? — спросил он.

Джонс слегка улыбнулся.

— Просто с молоком.

— Мне тоже, — сказал доктор. — Вот и прекрасно. А теперь позвольте, я расскажу вам, что мы будем делать.

Он сказал, что первый прием будет коротким, меньше часа. Последующие станут длиннее, хотя ему не хотелось бы утомлять пациента.

— Я понимаю, что вы, наверное, очень и очень устали.

Так и было на самом деле. Усталость — это все, что он помнил о своей жизни.

— Сегодня говорить буду по большей части я, — продолжил Арнольд. Слово свое он сдержал. Доктор рассказал Джонсу, что все пятьдесят два пациента Пятого королевского госпиталя страдают от неврологических недугов. Кто-то частично потерял память, кто-то, как и он, лишился ее полностью. А есть и те, кто, наоборот, держится за прошлое слишком крепко.

— И я даже не знаю, какое из этих двух зол меньшее, — сказал доктор.

Видимо, и то и другое одинаково плохо, — предположил Джонс. В Лондоне он жил в одной палате с офицером, который застрял воспоминаниями в окопах во Франции. Каждую ночь тот с криком просыпался по ночам, пытаясь сбросить с себя невидимых крыс. Этот человек никуда не мог деться от войны.

— Да, — согласился Арнольд. — Может быть, однажды я напишу книгу. А вот это — вам. — он протянул руку назад и достал записную книжку в кожаном переплете. — Я думаю, вам говорили, что мы здесь работаем осторожно. Никакой шоковой терапии, насильственного вмешательства. Только забота о вашем разуме и терпеливый поиск. Эти страницы, — он поднял записную книжку выше, — пустые. Они ждут ваших воспоминаний, — доктор протянул ее Джонсу. — Записывайте здесь все, что вспомните. Смотрите на прошлое, как на мозаику-головоломку, которую вам нужно собрать. Старайтесь не упустить ни кусочка.

— Нет никаких кусочков, — произнес Джонс.

— Совсем?

Он засомневался.

— А что же есть? — Арнольд подался вперед, его мутные глаза заблестели, кресло заскрипело пружинами.

— Просто сны, — ответил он.

— «Просто снов» не бывает, — возразил доктор. — Расскажите мне о них.

— Это тяжело описать, — Джонс уставился на огонь в камине, заново переживая момент пробуждения. Он просыпался в поту, с трудом дыша от разочарования, и скорее чаще, чем реже, со слезами на глазах. Его разум напоминал калейдоскоп, где невозможно разглядеть ясную картину. — Я не вижу ничего такого, что имело бы хоть какой-то смысл.

— Но что же вы видите?

— Не могу сказать точно.

Как можно описать словами незнакомые голоса, безликие фигуры?

— Тогда что чувствуете? — настаивал Арнольд.

— Жару, — припомнил он. — Наверное, мне было жарко там, где все это происходило.

Доктор кивнул и продолжил, не мигая, смотреть на пациента.

— Что-нибудь еще?

Джонс снова засомневался. Нужно ли ему рассказывать?

Имело ли это значение?

— Поведайте мне, — уговаривал доктор. — Что вы теряете?

Джонс вздохнул. Что еще он мог потерять?

Он уже все потерял.

— Там была женщина, — наконец проговорил он. — Я уверен, что там была женщина.

— Да, — сказал Арнольд и грустно улыбнулся. — Обычно так и бывает.

Той ночью Джонс снова видел ее во сне.

Ему выделили отдельную комнату, за что он был очень признателен, потому что мог находиться там в тишине. Теплая комната, с ковром и бюро, лампой для чтения и окном, выходившим на заснеженные лужайки. В кровати оказалась бутылка с горячей водой. Последние месяцы он жил в гораздо худших условиях.

Видел сны в худших условиях.

За обедом никто не проронил ни слова. «Я втиснула вас в первую смену, — сообщила сестра Литтон, когда пришла за ним, — там бывает кое-что на десерт». Сразу после еды он поспешил укрыться в своей комнате. Ему едва достало сил раздеться и помыться, прежде чем рухнуть в постель и забыться за считаные секунды. Так бывало всегда. Джонс не знал, сколько времени проходило до того, как он начинал видеть сон, но вскоре этим видением заполнялось все его сознание. Из холода и темноты он попадал в волны тепла, овевающие лицо и плечи.

Он оказался на узкой улочке. По обеим ее сторонам выстроились дома и домики. Разноцветные навесы заслоняли сверкающее солнце. Вокруг сновали толпы людей. И среди них была женщина в лимонно-желтом платье, соломенной шляпке, с блестящими локонами.

Это была она.

Джонс в этом не сомневался.

Он начал проталкиваться к ней сквозь толпу. Попытался бежать.

А она шла все быстрее и быстрее, скрываясь из виду.

Он принялся взбираться по каменной лестнице и остановился. Его грудь тяжело вздымалась. Потом он увидел ее снова. Уже очень далеко, и перед ней беззубо скалился какой-то мужчина. Джонс чувствовал, как открывает рот, набирает в легкие воздуха, и думал, что вот-вот прокричит имя, назовет ее по имени…

Глаза его резко открылись. Вот и явь. Вокруг чернота — беспощадная противоположность тому яркому месту, где он только что побывал. Он лишь беспомощно моргал, стараясь вспомнить, где находится на самом деле. Его прошиб холодный пот. Пульс зашкаливал. Дотронувшись пальцем ноги до остывшей бутылки с водой, он вспомнил, что находится в Пятом королевском госпитале.

Сон уже таял, исчезая так же быстро, как возник.

Трясущейся рукой Джонс полез за своей книжицей и записал только то, что сумел запомнить.

«Беззубый мужчина».

Шум.

«Рынок?»

Карандаш выпал из его руки, а голова откинулась на мокрую подушку.

Джонс не понимал значения ничего из увиденного во сне.

Глава 5

Бомбей, весна 1914 года

Открытка от Люка Деверо пришла в субботу, за три дня до встречи в кофейне. Три дня. Они одновременно казались вечностью и ужасающе, волнующе коротким мгновеньем. Мэдди поверить не могла, что это наконец произойдет. И хотя она постоянно обдумывала, как бы ускользнуть с виллы так, чтобы не пришлось отвечать на вопросы матери, все это выглядело настолько невероятным, что Мэдди казалось, у нее не хватит ни на что духу. Матери она решила сказать, что обедает с Гаем в клубе «Джимхана», а когда Элис неизбежно поймет, что ее обманули, можно будет что-нибудь сочинить. Мэдди пыталась вообразить, как все будет: она отправится в незнакомую кофейню и увидит там Люка Деверо. Они будут сидеть за одним столиком, дышать одним воздухом, смотреть друг другу в глаза, говорить о… о чем? Она не знала. Как только она думала об этом, ее пробирала дрожь.

Все бесконечно долгие знойные выходные Мэдди не находила себе места. За исключением похода в собор Святого Фомы воскресным утром, они с Элис провели все время дома. В те дни не было игр ни в поло, ни в крикет, чтобы можно было разнообразить досуг. Не было ни вечерних коктейлей, ни званого ужина, куда можно было бы сходить. Жар безоблачного неба сжигал лужайку, пальмы и джунгли внизу и превращал комнаты виллы с закрытыми ставнями в печи. Повсюду проникал густой золотой свет и летала пыль.

Мэдди искала, чем себя отвлечь. Несколько раз приняла прохладную ванну, наслаждаясь короткой передышкой от пекла и свободой от давящего корсажа и чулок. Она пыталась читать, но поняла, что постоянно перечитывает в книге один и тот же абзац, не понимая смысла. Тогда она начала писать письмо тете Эди.

«Как ты поживаешь там, в Шотландии? Не наметилась ли весна? Мне так больно думать, что ты там одинока. Я бы очень хотела, чтобы ты приехала к нам погостить. Позволь, я хотя бы спрошу у мамы…»

Но порыв писать угас еще до того, как она закончила первую, влажную от пота страницу. Мэдди начала письмо Делле. «Когда, в конце концов, вы уже вернетесь?» Но бросила и его. Ее взгляд блуждал по открытке Люка Деверо, лежавшей на письменном столе. Из головы у нее не шла ирония, заключенная в его словах: «Я буду ждать вас там во вторник в полдень. Придете?»

Понимал ли он, насколько мало у него поводов, чтобы сомневаться в ее согласии?

Мэдди переместилась от стола к шкафу, возле которого провела неприлично много времени, мучительно выбирая платье, которое лучше всего подойдет для похода в кофейню. Что бы подумала на этот счет Сильвия Панкхёрст[10]? Бесчисленное множество раз она прохаживалась в рассеянной тени сада, обмахивая себя веером. А потом, подчинившись внезапному порыву, даже сходила на кухню проверить, не стоит ли помочь повару печь бисквит «Виктория», который он обычно делал по воскресеньям.

— Мемсаиб, — обиделся повар, — вам не нравятся мои блюда?

— Что? — не сразу поняла Мэдди. — Вовсе нет.

Повар пристально смотрел на молодую хозяйку.

— Нет, не нравятся?

— Да нет же, все очень вкусно. Я просто…

Стиснув зубы, он опустил взгляд на кухонный стол, ножки которого стояли в чашах с водой, чтобы ни один красный муравей не пробрался наверх.

— О господи! — воскликнула Мэдди. — На самом деле я только хотела помочь. Мне нравится, как вы готовите, особенно это карри с индейкой на Рождество…

Повар закрыл глаза.

Мэдди вышла из кухни.

Но выходные нельзя было назвать беспросветным кошмаром. Случилось и приятное событие. Как ни странно, произошло оно благодаря Элис.

Был уже вечер воскресенья. Палящее солнце клонилось к закату, заливая лужайку неземным светом. Небо над пальмами и густыми джунглями переливалось всеми оттенками красного, фиолетового и золотого. Над крышей виллы и верхушками деревьев роилась стая воздушных змеев, хлопавших крыльями, а стрекотанье цикад сливалось с детским смехом. Дети садовника гонялись по траве за павлинами. Мэдди, наблюдавшая за тремя ребятишками с веранды, решила, что с ними, пожалуй, можно неплохо развлечься. Она принесла из гостиной масляные краски Элис и отправила детей искать белые камешки. А потом они уселись вместе на лужайке, и Мэдди начала разрисовывать камни обезьянками, точками и прочими узорами, какие только можно вообразить. В глубине души она надеялась, что павлины ей благодарны.

Они разрисовали подобным образом уже половину камней, когда Элис пришла посмотреть, чем это они занимаются. Она появилась так тихо, что Мэдди и не заметила, что мать рядом, пока та не заговорила.

— Я тоже так рисовала с тобой, Мэделин, — сказала она.

Мэдди обернулась и встретилась взглядом с матерью. Элис уже надела платье с высоким воротником и была полностью готова к ужину. Она сложила руки на груди и наклонилась, заглядывая Мэдди через плечо.

— Мы постоянно так делали, — продолжала Элис, как подумалось Мэдди, больше для себя.

— Я помню, — ответила Мэдди, ни капли не лукавя. В отличие от случая с салютом, она сохранила в памяти воспоминания о часах, которые провела, уютно устроившись на коленях у матери. Элис клала подбородок на ее макушку и направляла тонкими пальцами детскую руку дочери. Мэдди даже забрала несколько камней с собой в Англию и, глядя на них, пыталась увязать эти воспоминания с той действительностью, в которой мама ее не навещала. Чем старше она становилась, тем хуже у нее выходило.

— Ты рисовала орхидеи, — сказала Мэдди. — У тебя отлично получалось.

На лице Элис расцвела такая улыбка, которую редко можно было увидеть.

— Правда?

Поддавшись порыву, Мэдди протянула матери кисть.

— А почему бы тебе самой не убедиться в том, что ты по-прежнему хорошо рисуешь?

Она и не думала, что Элис согласится, и скорее ждала, что та начнет возражать, сложит руки и откажется, как поступила с Ричардом, когда он приглашал ее на танец в Новый год.

Но Элис взяла кисть. Она подобрала кружевные юбки, села на колени на жесткую траву и попросила самую младшую девочку найти ей хороший плоский камешек.

— Да, Суйя, прекрасно.

Она провела по камню большим пальцем, нащупывая самое гладкое место, затем обмакнула кисть в пурпурную краску и начала рисовать неимоверно изящный и сложный цветок. Все молча наблюдали за действом. Только дети сопели от напряжения. Стемнело, и в окнах виллы появился свет от масляных ламп, зажигаемых слугами.

— Ну вот, — Элис положила последние мазки и повертела камень в руках, разглядывая результат в сумеречном свете. — Вроде бы неплохо.

— Просто замечательно, — подтвердила Мэдди.

— Это тебе, — Элис протянула камешек дочери.

Мэдди взяла его, одновременно растрогавшись и удивившись.

— Спасибо, — ответила она.

— Всегда пожалуйста! — произнесла Элис и на мгновенье, на одно лишь мгновенье остановила взгляд на лице Мэдди, и девушка снова различила мимолетную грустную улыбку в глазах матери.

— Сделайте мне тоже такой цветок, мемсаиб Элис! — разом заканючили дети. — И мне! И мне!

— Нет, нет, уже очень поздно, — возразила Элис, но рассмеялась. На самом деле рассмеялась. Ее смех — мягкий, струящийся, снова немало удивил Мэдди. При том, что для детей такое поведение хозяйки, похоже, не стало большой неожиданностью.

И хотя Элис настояла на том, чтобы все отправились в дом, пока никого не съели москиты, а за ужином вернулась к привычному сдержанному стилю общения, перед сном Мэдди положила камешек на тумбочку у кровати. Она задула свечу, закрыла глаза и стала вспоминать о маминой улыбке и смехе.

И то и другое было непривычно. Но как бы то ни было, Мэдди порадовалась, что вынесла в сад краски.

Камень с орхидеей был первым, что увидела Мэдди, проснувшись на следующее утро. Она протянула руку и коснулась кончиками пальцев высохшей краски. Вспомнив смех Элис, Мэдди решила предложить матери поехать на чай к ее подругам вместе. Впервые за все время ей пришло в голову, что на самом деле мать не была такой равнодушной, как казалось. Но все же от этой идеи быстро пришлось отказаться. После долгих выходных и беспокойного сна в попытках устроиться поудобнее на сбитой постели Мэдди чувствовала, что близка к помешательству. И несколько часов у Дианы Элдис, проведенные за разговорами о правильном ведении хозяйства, запросто сведут ее с ума.

Поскольку еще один день на душной вилле казался столь же верной дорогой к безумию, она решила отправиться в город сразу после отъезда Элис. Мэдди подошла к шкафу, достала лимонно-желтое платье и положила его на кровать. Она двигалась быстро, обливаясь потом в жаркой комнате, довольная тем, что у нее наконец появилась цель. Мэдди просто не верилось, что столько времени потрачено бесцельно. В Оксфорде она постоянно куда-то спешила: в колледж, к подругам, на встречу в школу, куда она собиралась потом пойти работать, на поезд в Паддингтон, чтобы успеть в театр, на выборы… Она не понимала, куда подевалась та постоянно занятая особа. Наверное, эта знойная жизнь так на нее влияла. Если она не поостережется, то превратится в одну из тех скучающих дам, кто только и ждет, когда приличия позволят пропустить первый стаканчик джина.

— Боже мой, нет! — прозвучал ее голос в тишине комнаты.

Достав купальную простыню, Мэдди подумала, что проведет утро на базаре. У нее был на примете один возле вокзала, куда ей хотелось как-нибудь зайти. Вряд ли это можно было назвать достойнейшим из интересов, зато, как она надеялась, день пройдет быстрее. Пусть небольшая, но польза.

Мэдди села на трамвай до вокзала «Виктория» и протиснулась к сиденью возле окна, которое немилосердно скрипело все время, пока она добиралась до центра города. В трамвае было жарко, стоял тяжелый запах пота, усиливавшийся по мере приближения к центру. Плеск моря, пышная зелень и пение птиц возле Малабарского холма сменились пыльными дорогами, хижинами и многоквартирными домами. В трамвай набивалось все больше пассажиров. Все куда-то ехали, кто сидя, кто стоя. На улицах женщины в сари несли корзины с источавшими сладкий запах фруктами, бельем и овощами. Мужчины сплошь щеголяли в свободных штанах и туниках. Двое прохожих в чопорных пиджаках спешили на работу в британские конторы. Для Мэдди стало облегчением, когда они наконец добрались до вокзала. Она с радостью сбежала по ступеням трамвая, сознательно не оборачиваясь в сторону расположенного поблизости отцовского офиса, чтобы не искушать судьбу и не быть кем-то замеченной.

Залитые ярким солнцем улицы неподалеку от готических стен вокзала были полны народа. Верблюды и запряженные волами телеги боролись с рикшами и автомобилями за место на грунтовых дорогах. Повсюду сновали даббавалы[11] на велосипедах, нагруженных сумками с едой. Они развозили обеды господам. У входа на вокзал толпились кули с ручными тележками наготове. Эти парни смеялись и шутили, расположившись возле статуи королевы Виктории, но постоянно были начеку, чтобы не пропустить подъезжающую коляску или автомобиль с багажом. В жидкой тени манговых деревьев сидели нищие попрошайки. Мэдди передернуло от вида истощенных тел и завернутого в рваную дерюгу младенца, пытавшегося сосать молоко у матери, устремившей взгляд в пустоту.

У большинства нищих глаза были закрыты, головы свешены на грудь, и так они сидели, не замечаемые никем, в порту, в садах и на любой улице города. «Да как-то и забываешь, что они там. Так лучше всего», — как-то изрекла Диана Элдис, сидя за чаем на белоснежной террасе клуба «Джимхана», когда Мэдди приехала туда в первый раз и по наивности спросила, нельзя ли как-то помочь этим несчастным. Элис тогда пристально посмотрела на Диану, а Мэдди подивилась тому, почему эта женщина, несмотря ни на что, так нравится матери. Элис не упрекнула подругу в бесчувственности. И никто этого не сделал. Тогда молчаливое соучастие всех присутствовавших заставило пылать и без того разгоряченную кожу Мэдди. Она достала кошелек и несколько монет упали в подол женщины с ребенком. Нищенка не шевельнулась и не кивнула в знак благодарности, но Мэдди ее не винила. На ее месте она бы тоже не чувствовала особой благодарности к девице с британской внешностью в платье с иголочки.

С горьким чувством вины Мэдди пошла дальше и остановилась у перекрестка, держа в руке путеводитель Люка Деверо. Она быстро сверилась с указаниями, утерла пот со лба и поспешила в направлении базара в обход сводчатых стен вокзала. Заскрежетали колеса останавливающегося поезда, и повалил пар. Сквозь дымку Мэдди увидела стоявшего на платформе прямо в проеме арки молодого человека в пробковом шлеме. Девушка выругалась про себя, узнав в нем одного из младших помощников отца. Заметив Мэдди, он округлил глаза, и стало ясно, что он тоже ее узнал. Молодой человек снял свой шлем. Он выглядел так, будто собирался окликнуть девушку. И Мэдди поспешила затеряться в толпе, дабы ей не пришлось объяснять ему, что она делает в городе.

Завизжали колеса, и запаздывающий поезд из Пуны содрогнулся и встал. Люк сидел в вагоне первого класса, который в иных обстоятельствах был бы пустым, и заканчивал отчет, готовясь к встрече, на которую уже опаздывал. Когда поезд остановился, он собрал все бумаги: списки батальонов округа с указанием званий и уровня подготовки, особые требования к обучению, собственные рекомендации по мобилизации индийских войск для войны в Европе в случае начала военных действий. Конечно, Люк надеялся, что этого не произойдет. Но ввиду перевооружения армии и флота, которое проходило в течение последнего десятилетия, вероятность такого исхода выглядела ужасающе высокой. Одна половина континента намеревалась построить собственную империю, а другая половина желала этому помешать. И если кто-нибудь предпримет действия в пользу той или другой стороны, паутина многосторонних соглашений неизбежно втянет всех в открытую борьбу.

Люк встал, разминая затекшие шею и спину и радуясь долгожданному возвращению. Это были нескончаемые три месяца. Сначала его направили в Индию всего на два месяца, но в Генеральном штабе в Англии волновались и постоянно присылали телеграммы, где запрашивали всё новые регионы, по которым нужна была информация. «Премного благодарны за вашу службу и терпение тчк». Он уже потерял счет пристаням, где ему пришлось останавливаться, военным городкам, разговорам с командирами, часам наблюдения за местными войсками, сипаям, большинство из которых и не слыхивали о Балканах, так же как совсем не понимали, кому какая часть Европы принадлежит.

Чем с большим количеством местных солдат он разговаривал, шлифуя свой заржавевший хиндустани, тем больше тревоги вызывала у него необходимость отрывать их от семей и родных деревень и тащить за тысячи миль за море. Люк даже не представлял, как это будет выглядеть на практике. Многие из встреченных им командиров так же, как и он сам, не понимали, как эти люди воспримут, что им станут отдавать распоряжения офицеры, не знающие их языка, религии, обычаев и кастовой системы. И как индийцы перенесут боевые действия в северной Европе, прожив всю жизнь в жарком климате. Несколько раз Люк даже был близок к тому, чтобы телеграфировать в Генеральный штаб и доложить им, чтобы и думать забыли о сипаях. «Премного благодарны за ваше понимание тчк». И он, несомненно, так бы и поступил, если бы у него была хоть капля уверенности в том, что из этого выйдет толк.

И вот он застегнул замок портфеля и снова опустился на сиденье, сквозь мутное окно вагона скользя взглядом по затененному перрону, который вдобавок заволокло паром. Где-то там его ожидал человек, которого обещал прислать Питер. «Прямо с теплохода, только что из метрополии, но потрясающе старательный и довольно способный», — писал он своему другу. На платформе было полно народу. Из соседних вагонов поезда выходили многочисленные пассажиры с потертыми чемоданами и зажатыми под мышками кульками. Люк изучал глазами толпу, и тут взгляд его остановился на парнишке в пробковом шлеме. Похоже, что его лицо еще не привыкло к безжалостному индийскому солнцу и сильно обгорело. Он стоял прямо под арками и неуклюже топтался на месте. Решив, что это и есть его провожатый, Люк стянул с багажной полки чемодан, дернул за ручку двери и вышел из вагона в толпу. Он заплатил носильщику, чтобы тот позаботился о багаже, и направился к своему проводнику, ожидавшему его с большим нетерпением.

— Фразер Китон, я полагаю, — перекрикивая толпу, окликнул парня Люк.

Китон повернулся и с облегчением выдохнул. Он настолько явно был взволнован, что Люк с трудом сдержал улыбку.

— Мистер Деверо, — сказал Китон, — слава богу.

— Простите, что заставил вас ждать, — ответил Люк.

— Нет, нет, я не это имел в виду. Я бы с радостью дождался, конечно. Надеюсь, я не обидел вас…

— Ну что вы.

— Просто… — Китон метнул взгляд на залитую солнцем улицу, а потом снова посмотрел на Люка. — Я ужасно сожалею, — продолжил он, — но могу ли я оставить вас? Вы доберетесь до офиса без меня?

— Без вас?

— Мне очень неловко просить вас об этом.

Люк видел, что парень говорит искренне.

— Дело в том, что… — продолжал Китон, — ну, я кое-кого видел… Мне, наверное, надо пойти и проверить. Я имею в виду, что… — он резко умолк, будто отчаявшись.

Люк посоветовал ему глубоко подышать.

Китон послушался.

— Ладно, — улыбнулся Люк. — Так что вы собирались сказать?

Еще один глубокий вздох.

— Дочь Ричарда Брайта, — Китон выпучил глаза. — Кажется, я заметил ее в толпе. Совсем одну. Без сопровождения.

Приглушенный свет струился на ряды лотков. Навесы, натянутые от здания к зданию на разных сторонах улицы, придавали свету разные яркие оттенки. В горячем воздухе витал аромат жареного лука и чеснока. Это торговцы жарили пакору[12]. У Мэдди под тугим, влажным от пота корсажем заурчало в животе. Она почти решилась отбросить осторожность и купить себе порцию. Наверное, она так бы и поступила, если бы не боялась упустить из виду мужчину, несшего на обнаженном плече рулон розового шелка.

Мэдди приметила его сразу, как только пришла на рынок. У нее в голове тут же сложилось продолжение письма к тетушке Эди. Она решила отправить вместе с письмом подарок — шаль, увидев которую тетя Эди не смогла бы сдержать улыбки, отвлеклась бы хоть ненадолго от мыслей о дяде Фитце и его новой жизни. Поэтому Мэдди намеревалась догнать торговца. Но он продвигался так быстро, что она едва за ним поспевала. Она шла быстрым шагом, лавируя между кучками навоза, недоеденными фруктами и мусором. Чем быстрее она шла, тем жарче ей становилось. Кожа блестела от пота, который струился по всему телу и скапливался в ямочке между ключиц.

— Примерьте! — прокричал Мэдди торговец украшениями и помахал красным браслетом. — Отличный размер. Отличный цвет.

— Потом, — ответила девушка, не сбавляя шаг, — может быть, потом.

Она бежала дальше, прорываясь сквозь галдящую толпу. Поворот за угол. Еще один. И стоп. Мэдди очутилась в еще более тесном переулке, забитом лотками, торговавшими тканями: хлопками, шелками и муслинами. Материи тысячи разных оттенков красовались в неярком свете. Мэдди встала на цыпочки, стараясь отыскать глазами того мужчину, за которым бежала. Тщетно. На небольшом пространстве набилось слишком много народу. Зато девушку тут же заметили все владельцы лавок. Не успела Мэдди перевести дух, как грянул целый хор голосов: «Мемсаиб, мемсаиб!» Торговцы повыскакивали из-за прилавков. Они совали ей в лицо образцы тканей и кричали: «Посмотрите, мемсаиб. Посмотрите!»

— Прекрасно, — сказала она, продвигаясь вперед. — Очень красивые.

— У меня лучшие шелка в городе, — зазывал мужчина за ближайшим прилавком, — покупайте у меня. Лучшие в Бомбее. Лучшие в Индии.

— Мемсаиб, — призывал его сосед, — проходите сюда. Сюда.

Услышав в его голосе отчаяние, Мэдди обернулась. В черных глазах лавочника засветилась надежда. Торговец поводил руками над разложенными на настиле тканями, затем отступил назад и показал еще гору рулонов, прислоненных к облупившейся стене.

Мэдди присмотрелась и заметила материю такого цвета, какого она нигде не видела раньше. Сочный лимонный желтый даже более богатого оттенка, чем ее платье, да еще с вплетенной блестящей нитью. Больше всего этот цвет напоминал солнечный свет. Ткань стала бы прекрасным подарком для Эди и как нельзя лучше смотрелась бы в сером климате Шотландии.

— Купите, — умолял торговец. — У меня много детей, большая семья. Нужно есть, — он изобразил, как отправляет в рот воображаемую еду. — Я дам вам хорошая цена. Самая хорошая цена.

Мэдди не знала, какую цену можно считать самой хорошей, но обещание ей понравилось.

— Я бы взяла вот эту, — она провела рукой по настилу. — Сколько с меня рупий?

Он назвал заоблачную сумму.

Мэдди улыбнулась.

Торговец улыбнулся в ответ.

У него не было зубов.

— Ниже, — сказала Мэдди.

Мужчина назвал другую цену.

— Моя семья, — добавил он. — Вы помогаете моей семье.

— Но не покупаю же я им новый дом, — ответила девушка, продолжая улыбаться.

И вдруг она услышала окрик. Мэдди не узнала голоса и даже не смогла разобрать слов, но она почему-то обомлела.

Крик повторился уже громче.

На этот раз она обернулась, пульс участился.

Уж больно похоже было на «мисс Брайт».

И хотя называть ее таким образом могло довольно много знакомых, Мэдди будто громом поразило. Она начала буравить глазами толпу, но не видела ничего, кроме лиц торговцев и владельцев лавок, многие из которых опять начали подзывать ее. «Мемсаиб, посмотрите теперь мои. Мемсаиб, подходите».

Мэдди потрясла головой. «Тихо, — хотелось ей осадить их всех, — дайте послушать».

Она толком не слышала, действительно ли ее кто-то зовет.

Может, ей показалось?

— Мемсаиб? — напомнил о себе беззубый торговец. — Мемсаиб, покупайте.

— Подождите, — попросила Мэдди. — Пожалуйста.

Она задержала дыхание.

Ничего.

И когда она уже была готова расслабиться, чувствуя себя немного глупо, кто-то снова прокричал ее имя. Только на этот раз оно прозвучало как «Мэдди», а не как «мисс Брант». В этом было что-то неправильное, но она все равно обернулась, вытягивая шею, с надеждой, не в силах совладать с собой…

И замерла.

Она увидела мужчину, который прокладывал себе путь сквозь толпу, двигаясь точно в ее направлении.

И это был совсем не тот, кого она надеялась увидеть.

Глава 6

Люк встал одной ногой на ступеньку, держась рукой за выступ кирпичной кладки, чтобы посмотреть, что творится впереди. Он был вне себя от радости, несмотря на то что за Мэдди следовал какой-то немолодой мужчина в военной форме. Ведь главное — она была там, Люк видел ее раскрасневшееся личико, которое казалось еще прекраснее, чем он запомнил, и он был почти уверен, что она его только что услышала.

И возможно, она хотела, чтобы это был его голос.

Люк уже не мог толком разглядеть ее в толпе, хоть и очень того желал. Мэдди смотрела не в его сторону, а на мужчину в форме, судя по планкам, майора. Шляпка скрывала черты и выражение ее лица.

— Мэдди! — кричал ей майор. — Мэдди, стой, где стоишь. Я только что видел Китона…

Проклятый Китон.

Люк пообещал ему, что разыщет мисс Брайт, и недолго думая бросился на поиски.

— Вам нельзя! — воскликнул Китон. — Мы и так ужасно опоздали.

— Боюсь, мы задержимся, — со смехом ответил Люк, несмотря на то, а возможно, отчасти из-за того, что Китон был охвачен ужасом. Хотя главным образом его рвение легко объяснялось близостью мисс Брайт. Все долгие недели в отъезде он думал, что сходит с ума, и не мог найти в себе силы не думать о ней. И вот каким-то чудом она оказалась здесь, совсем рядом, как только он вернулся.

— Разве вы за нее не беспокоитесь? — громко спросил Китон. — Не похоже, что вы переживаете.

Несмотря на вежливый тон, обвинение было налицо.

— Я не беспокоюсь, — ответил Люк, вспоминая, как мисс Брайт переступает через волноотбойную стену и удаляется на перекур. — Я уверен, что с ней все в порядке.

— Вы ее знаете?

— Еще нет! — прокричал через плечо Люк. — Но узнаю. Увидите.

Китон явно не был расположен что-либо увидеть, потому что к нему как раз подходил тот самый майор, которого он сам же, видимо, и отправил на поиски девушки. Он вел под руку Мэдди.

Люк заметил, с какой легкостью и искушенностью майор выполнял эту миссию, и нахмурился. Но нет. Конечно же, это было не то, о чем он подумал. Мужчина годился Мэдди в отцы.

Но все же что-то в выражении лица немолодого военного заставило Люка спрыгнуть с грязной ступеньки и начать проталкиваться через толпу к тому месту, где они стояли. Люку так хотелось поскорее заговорить с мисс Брайт, что он не мог больше ждать ни секунды.

Протиснуться через это столпотворение оказалось не так-то просто. Люди постоянно преграждали ему путь.

Люк двигался так быстро, как только мог, поднимая голову над пропитанной потом толпой, но опоздал.

Когда он добрался до места, где стояла Мэдди, ее и след простыл.

Люк озирался вокруг, отчаянно высматривая в толпе мисс Брайт. Он должен был найти ее и не желал мириться с тем фактом, что она исчезла.

— Она ушел с саиб, — доложил беззубый торговец. Он уже не скалился в улыбке. А даже, наоборот, не меньше Люка был расстроен тем, как все обернулось.

— Вы видели куда? — спросил Люк.

Мужчина покачал головой.

— Покупаете? — он поднял золотую ткань.

Люк разочарованно вздохнул. Он не мог потерять Мэдди!

Выругавшись из-за того, что, похоже, все-таки потерял, и потому, что она ушла с саибом, Люк попросил торговца подождать минуту и направился ко входу на базар. Он еще раз повторил путь, которым пришел сюда с вокзала, в надежде на то, что Мэдди с майором тоже пошли так.

За то короткое время, что прошло с момента приезда Люка, народу на рынке прибавилось, и ему было все сложнее сдерживать досаду от того, что толпа вокруг заполнила все пространство и, казалось, делала его еще жарче. Когда Люк протиснулся к выходу и вырвался на резкий дневной свет, навстречу звонящим рикшам и сигналящим автомобилям, сорочка липла к его груди и лопаткам, а сам он тяжело дышал. Прижав ладонь ко лбу козырьком, он обвел взглядом тротуары, просеивая вниманием сари и льняные наряды дам в поисках соломенной шляпки Мэдди и ее яркого лимонного платья.

Но на глаза ему попался лишь шагавший навстречу Китон. Розовое рябое лицо парня раскраснелось от бега под палящим солнцем еще больше, чем тогда, когда они расстались на вокзале. Шутка ли дело!

— Китон, — прокричал ему Люк, — я думал, мы друзья!

— Разве, мистер Деверо? — Китон остановился, схватившись за бок.

— Конечно, Китон.

— Не совсем понимаю, о чем вы, — ответил тот. — К тому же нам пора идти.

Что правда, то правда. Идти было нужно.

— Зачем вы послали за мисс Брайт того человека? — спросил Люк.

— Майора Боуэна?

— Полагаю, что так. Будем надеяться, что это хотя бы был именно он.

— А кто же еще?

— Понятия не имею, Китон. Так же, как и о том, зачем вы его послали. Что вынуждает меня спросить еще раз…

— Почему я это сделал?

— Именно.

— Потому что они давно знакомы, мистер Деверо. Вы же сказали, что не знаете мисс Брайт. Поэтому я не был уверен, что вы сможете ее найти.

— Единственную белую женщину на всем индийском базаре?

— Да, — сказал Китон. — бесспорно. Но коль уж они с майором Боуэном собираются пожениться…

Услышав это, Люк словно получил удар в солнечное сплетение.

— Что? — переспросил он. — Они женятся?

— Ну так мне сказали, — ответил Китон.

— А вы не знаете?

Китон неопределенно покачал головой. Что он имел в виду, «да» или «нет»?

Люк не осмелился спросить.

«Женятся?»

— Но как бы то ни было, они уже там, — сказал Китон и показал в сторону широкой улицы, где на расстоянии около ста ярдов Люк наконец увидел, как она садится в открытый автомобиль.

Он смотрел, как это происходит. Мэдди подобрала юбки и одним неуловимым движением проскользнула на сиденье. Словно наяву он увидел ее взгляд на той новогодней вечеринке, ее стройный силуэт на темной дорожке, руку на спинке стула. Он вспомнил, как она тогда повернулась к нему.

Женятся?

Какая-то бессмыслица.

Люк не находил в этом логики.

Он впился взглядом в Мэдди и понял, что ждет, когда она обернется, как во время салюта, и снова заметит его.

Но она не обернулась.

Автомобиль с ревом укатил, увозя ее прочь.

Люк смотрел на пыльный след, оставшийся за машиной, но вместо него видел лишь то, как Мэдди придерживает шляпку, чтобы ту не унесло ветром. Она держала что-то еще. Люк сморщил лоб. вспоминая, что же это было. Он не сомневался, что у Мэдди в руках было что-то еще.

— Нам правда стоит поспешить, — заметил Китон. — Мы уже больше чем опоздали. Просто следуйте за мной. О нет, мистер Деверо. Нет! Куда вы опять собрались?

Мэдди вовремя успела протянуть руку и поймать шляпу, которую чуть не унесло ветром, когда Гай сорвался с места, разгоняя в стороны неторопливых рикш. Он мчался гораздо быстрее и бесцеремоннее, чем обычно. К машине он вел ее тоже довольно стремительно, не слушая никаких возражений о том, что ей надо остаться или хотя бы купить шелк, который она приглядела. Бедный лавочник и его семья! Бедная тетя Эди. «Мэдди, пожалуйста, — настаивал Гай, когда мисс Брайт замешкалась и попросила его подождать, — я сейчас должен оперировать».

— Так поезжай, — с нескрываемым нетерпением ответила она. Гай решил, что ей нужен спаситель, а она досадовала, потому что вовсе не его видела в этой роли. Мэдди злилась на себя за то, что сама себя обнадежила. Для чего? — Я прекрасно справлюсь сама.

— Конечно, не справишься, — ответил Гай так спокойно и примиряюще, будто сообщая плохие новости пациенту.

— Это почему же? — вскипела Мэдди.

— Ты и сама прекрасно это знаешь, — сказал он, поворачивая в переулок. — Давай-ка проедем здесь. Так быстрее.

Она смолчала, но не потому, что смягчилась (это было отнюдь не так). Ей стало ясно, что Гай не отступит, а еще она подумала о том солдате, который с тревогой ожидал своего хирурга на операционном столе.

— Я очень рад, что нашел тебя, — прокричал Гай, пытаясь перекричать рев двигателя. Он переключил передачу. — Ведь я чуть не поехал другой дорогой. Представь, что было бы, не встреть я Китона.

— Подумать только, — проговорила Мэдди, стиснув зубы при мысли о таком повороте судьбы и о том, что такой большой город, как Бомбей, на самом деле мал до невозможности.

— Не знаю, о чем ты только думала, — продолжал он, — вот так вот выходя одна бродить по здешним улицам.

Мэдди едва сдержалась, чтобы снова не огрызнуться. «Бога ради, я же не ребенок». Но она остановила себя именно потому, что была уже не ребенком, а еще потому, что не хотела грубить Гаю, доброму Гаю, который всегда возил для нее в багажнике бутылки с кипяченой водой и который просто-напросто делал то, что считал правильным. Как бы это ее ни раздражало.

— Обещай мне, что больше так не сделаешь, — попросил он.

— Гай…

— Прошу тебя, иначе мне придется поговорить с твоими родителями.

Мэдди резко повернулась к нему.

— Ты донесешь на меня?

Губы Гая дрогнули, и она, заметив, что ему это показалось забавным, тоже была готова рассмеяться. Однако она сдержалась, поскольку еще была немного сердита.

— Просто обещай мне, — повторил он.

— Как скажешь, — со вздохом проговорила Мэдди, стараясь упрятать поглубже мелкое чувство вины за то, что собиралась использовать встречу с ним как алиби и нарушить данное ему слово на следующий же день.

Прямо на следующий же день.

«Ждать не так уж и долго», — уговаривала она себя.

Мэдди отдала бы что угодно, чтобы это ожидание не казалось вечностью.

Или чтобы у нее было хоть малейшее представление о том, чем занимать себя весь оставшийся день, раз уж Гай взял на себя труд доставить ее домой столь преждевременно.

Он быстро продвигался по улицам города, выбрав короткий маршрут. И совсем скоро дороги стали свободнее, джунгли гуще, и они подъехали к Малабарскому холму. Солнечный свет, разрезанный на кусочки тенями листьев, отражался от пальм и сонных безмолвных вилл. По краю дороги шли редкие прохожие из индийской прислуги. Они возвращались с рынка и несли на головах корзины с овощами и фруктами. Если не считать прокатившего мимо одинокого рикшу, их машина была единственным транспортом в этот час. Мэдди смотрела сквозь листву на сверкающее внизу море и даже не пыталась поддерживать беседу. Она вспоминала оклик на рынке и чем дольше прокручивала в голове тот момент, тем меньше у нее оставалось уверенности в том, что она вообще что-либо слышала. Гай, по всей видимости, сосредоточился на дороге и тоже молчал.

Только когда Гай прервал тишину, она поняла, что молчание длилось уже долго.

— Прости, что раздражаю тебя, — сказал он тоном, выдававшим тот факт, что некоторое время он обдумывал свои слова.

Снова вспомнив все, что он сделал для нее, Мэдди заставила себя улыбнуться.

— Вовсе нет, — поспешно ответила она.

Улыбка Гая получилась такой же натянутой, как и у Мэдди. Он знал, что она врет.

— По крайней мере, ты теперь дома и в безопасности, — заключил он, поворачивая к воротам родительского дома Мэдди.

— Да, — покорно согласилась она, — так и есть.

На вилле Гай задерживаться не стал. Со ступеней крыльца Мэдди наблюдала за его отъездом и чувствовала себя хуже некуда, потому что знала, что он тоже расстроился. Все это утро обернулось сущим хаосом. Мэдди дождалась, когда машина скроется из виду, а звук мотора растворится в пении птиц и ленивом шелесте деревьев, а потом вошла в дом. Сунув кошелек и путеводитель под мышку, она стащила с рук промокшие от пота перчатки и направилась к лестнице.

Но вдруг остановилась как вкопанная.

Она попятилась, выгнула шею и через выложенный кафелем холл заглянула в залитую солнцем гостиную. Там со всеми удобствами устроилась в ожидании девушка с коричневыми кудрями и улыбкой до ушей.

Несмотря на то что еще несколько секунд назад это казалось невозможным, лицо Мэдди тут же расплылось в широченной улыбке, а из груди вырвался восторженный возглас.

Делла рассмеялась.

— Привет, привет! — поприветствовала она подругу, широко расставляя руки. — Я уж думала, ты никогда не вернешься.

Делла рассказала, что все они приехали на поезде еще рано утром. Ричарду с Питером пришлось отправиться с вокзала прямиком на работу, а она не смогла удержаться, чтобы не заехать и не поздороваться.

— А еще я нагло приняла приглашение вашего посыльного остаться на обед, — поведала Делла по дороге на веранду, где и в самом деле стояла наполовину пустая тарелка кеджери[13].— Я уже заволновалась, что приехала впустую, потому что тебя очень долго не было.

— То же самое я могла бы сказать о тебе, — ответила Мэдди. — Почему вы не дали телеграмму, что приезжаете? — она подумала о матери, которая, ничего не подозревая, сидела за чаем у какой-то мемсаиб. — Я не уверена, что мама вообще знает о том, что вы вернулись.

— Да все решалось впопыхах, — объяснила Делла, усаживаясь за стол. — То мы собирались уезжать на следующей неделе, то срочно заторопились, чтобы успеть на эти встречи.

— Какие встречи? — поинтересовалась Мэдди, беря графин и наливая себе попить.

— Что-то связанное с армией, — ответила Делла, неопределенно махнув рукой. — Но давай не будем об этом. Есть же множество куда более интересных тем, которые стоит обсудить. Например, — она метнула на подругу озорной взгляд, — я видела, что ты приехала на машине Гая Боуэна. Это ведь была его машина?

— Или, — улыбаясь подыграла Мэдди, — ты расскажешь обо всем, чем вы занимались в путешествии.

У Деллы в глазах запрыгали озорные искорки.

— Ладно, — согласилась она, — вернемся к Гаю позже.

— Ну уж нет, — возмутилась Мэдди. — Ты совсем не изменилась.

— О, даже не переживай по этому поводу, — Делла взяла нож и вилку. — Может, ты тоже поешь?

— Приглашаешь меня на обед в собственном доме?

— Наверное, так, — снова захихикала она. — Ты по мне скучала?

— Ты даже не представляешь как, — ответила Мэдди и тоже засмеялась, потому что на самом деле ужасно соскучилась, и теперь ей было особенно весело, потому что долгие тоскливые часы остались позади. — Останешься после обеда?

— Надо бы, конечно, поспать, — ответила Делла. — Ох уж эти поезда. Но на часок-то точно задержусь.

Она задержалась на четыре.

Ахмед принес для девушек еще еды и напитков. Опустели тарелки, а вслед за ними и бокалы, но подруги никак не могли наговориться. И чем дольше они говорили, тем больше появлялось новых тем для разговора.

Делла рассказывала обо всем, чему не хватило места в письмах, дразнила подругу описаниями озера в Удайпуре, дворцов в голубом и в розовом городе, которые она почтила своим присутствием, сафари на слонах. Мэдди понимала, что ее прогулки по Бомбею меркнут по сравнению со всем этим великолепием, но говорила в основном о них, подшучивая над тем, в каком ужасе пребывала в начале своих вылазок.

— Но, боюсь, никакими тиграми или охотничьими домиками я похвастать не могу.

— Неужели ты везде путешествовала сама по себе? — изумилась Делла.

— Совершенно самостоятельно, — похвасталась Мэдди.

— Я горжусь тобой, старушка.

— Очень рада, что доставила тебе эту возможность.

— Но что тебя сподвигло на эти прогулки? — любопытствовала Делла. — В письмах ты мне об этом не писала.

— Я… — начала Мэдди и чуть было не рассказала про Люка Деверо. Но потом прикусила губу и умолкла, совсем как в письмах. Ей по-прежнему казалось, что обсуждать это преждевременно, что предмет разговора, чем бы он ни был, еще слишком хрупок и нежен. Она не могла позволить себе все испортить. — Я решила перестать скучать по дому, — сказала она, выдав другую версию правды.

Делла радостно захлопала в ладоши, и Мэдди снова почувствовала укол совести.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Делла. — А твоя мама даже не заподозрила?

— По крайней мере, мне об этом неизвестно.

— Как у тебя с ней?

— Лучше, — ответила Мэдди, вспомнив про рисунки на камнях. — Совсем немного, но лучше.

— Мне определенно нужно уезжать почаще, — сказала Делла.

— Не надо, прошу, — взмолилась Мэдди.

Ахмед убрал со стола посуду и принес им нарезанные фрукты и по куску бисквита «Виктория».

— Не уверена, что осилю, — засомневалась Делла, откинулась назад, надавила на затянутую корсетом талию и поморщилась.

— Ешь, — ответила Мэдди, — пожалуйста. А то придется мне.

Девушки выходили из-за стола только один раз, а потом отправились в дальний конец сада на перекур, прячась, как непослушные школьницы, за клумбами с африканскими лилиями на тот случай, если Элис, задержавшаяся сегодня дольше обычного, неожиданно вернется домой.

Как оказалось позже, она вернулась сразу после отъезда Деллы, когда Мэдди собиралась идти в ванную.

— Отец удивил меня своим появлением, и мы пообедали в клубе, — сказала Элис. Легкий румянец у нее на лице говорил о том, что сюрприз был скорее желанным. Мэдди стало интересно, что же еще подкинет ей этот необыкновенный день.

Ужинать собирались, конечно, с Деллой и Питером. Элис сообщила, что Ричард с Питером уже договорились об этом.

— Но отец вернется поздно, — сказала она. — Кажется, к ним приехал кто-то из Англии, и они заняты с этим человеком.

Мэдди поспешила наверх и не стала задавать лишних вопросов. На встречи с отцом постоянно приезжал кто-нибудь из Англии. К тому же ей не терпелось наконец самой с ним увидеться, и она не могла думать ни о чем другом, кроме предстоящего вечера.

Переполненная радостным воодушевлением, какого не чувствовала уже несколько месяцев, Мэдди особенно тщательно оделась по случаю ужина. Она выбрала одно из своих любимых платьев, черное, с открытой спиной и расшитыми бисером короткими рукавами, долго укладывала волосы, вплетая в прическу ленту с пайетками, и надела перчатки. Все это время она с большим нетерпением прислушивалась через открытое окно, не раздастся ли звук мотора отцовской машины и его низкий голос.

Его еще не было, когда в ярко пламенеющем небе солнце село за горизонт и приехали Питер с Деллой. В нежных сумерках Питер, стройный, светловолосый, во фраке и при бабочке, медленно подкатил к дому. Рядом с ним в алом платье с оборками сидела Делла.

Мэдди выбежала из дома им навстречу.

— Ах, вот же она, — проворковал Питер, — свет моих очей. Папенька уже на подъезде, — сообщил он, предваряя ее вопрос. — Заканчивает дела бесконечно долгого дня. Ему разрешили выбраться на обед, поэтому к ужину подошла моя очередь, — он положил руку себе на грудь. — Джентльменское соглашение.

— Мэдди, тебя отпустят после ужина? — поинтересовалась Делла. — Мы хотим тебя увезти.

— Это моя идея, — похвастался Питер.

— Отличная мысль, — обрадовалась Мэдди. — И куда же мы едем? Только не говорите, что в «Джимхану».

— В «Джимхану», — заверил Питер. — Но прежде чем ты начнешь возражать, говорить, что уже сыта этим по горло, и упрекать нас за то, что тебя оставили одну так надолго, — он изобразил виноватый вид, — прими-ка вот это.

Он выудил из кармана сверток, обернутый тканью.

— Подарок? — удивилась Мэдди, принимая его.

— Боюсь, не от нас, — вставила Делла. — Давай же, открывай. Питер не сказал мне, что там.

— Правда? — произнесла Мэдди, с любопытством глядя на принявшего довольный вид Питера.

— Разворачивай, Мэдди, дорогуша, — подбодрил он. Мэдди сделала, как ее просили, и развернула ткань. Увидев, что внутри, она охнула.

Внутри свертка была та самая ткань, которую она собиралась купить на рынке. Мэдди медленно достала ее, и шелк заскользил по пальцам, по запястью, засверкал в сумерках.

— О, смотрите, — восхитилась Делла, — как прекрасно. От кого это?

Мэдди не ответила. Она подняла глаза на Питера. Сердце в груди учащенно билось.

— Там есть записка, — указал он.

— Что за записка? — спросила Делла.

— Да? — тихо произнесла Мэдди. Мысленно она вдруг опять оказалась на базаре, услышала крик и теперь уже не дала бы голову на отсечение, что ей это послышалось. Совсем даже не послышалось.

— Она там есть, — сказал Питер.

Дрожащими пальцами Мэдди прощупывала шелк и оберточную ткань. «Пожалуйста, — думала она, — пусть я окажусь права».

Потом увидела бумажку, накрыла ее рукой, и пальцы задрожали еще сильнее.

Потому что она не ошиблась.

Я видел Вас с путеводителем, чему очень порадовался. Надеюсь, он Вам нравится.

А еще надеюсь, что завтра Вы придете.

До завтра, кажется, целая вечность.

Глава 7

Мэдди, не отрываясь, смотрела на записку и ткань в дрожащих руках, с трудом сознавая, что на губах у нее застыла недоверчивая улыбка, Делла сыплет вопросами, Питер просит ее помолчать, но его сестра и ее подруга отказывается… Их голоса звучали где-то далеко, а строчки, написанные рукой Люка Деверо, расплывались тем больше, чем дольше Мэдди на них смотрела.

Он был там, действительно был.

Видел ее.

И она тоже увидит его. Сегодня вечером.

«…До завтра, кажется, целая вечность».

— Да что такое будет завтра? — уже громко спросила Делла. — Кто такой Люк Деверо? Мэдди! Мэделин Брайт! — она выдернула шелк из рук Мэдди. — Ты меня слышишь?

— Теперь да, — ответила она, подтягивая к себе шелк.

— Хорошо, — успокоилась Делла. — Тогда соблаговоли рассказать.

— Да на самом деле и рассказывать-то пока нечего.

— Что-то не верится, — заявила подруга.

— Тонко подмечено, — заметил Питер. — Мэдди, на твоем месте я бы выдал хоть какие-нибудь сведения, а то просто так она не отвяжется, сейчас вцепится, как бульдог.

— Как взбешенный бульдог, — добавила Делла, сложив руки на груди и принимая нарочито сердитый вид. — Мне не нравится, что у вас от меня какие-то секреты.

— Никакой это не секрет, — возразила Мэдди. Сказав это, она поняла, что слово «секрет» как раз наиболее точно отражает суть истории с Люком. Но с другой стороны, Делла явно обиделась, чего Мэдди меньше всего хотелось бы. — Правда-правда, — поспешила она заверить подругу, — не нужно расстраиваться…

— Не буду, если ты мне все расскажешь, — не отступала Делла.

— Ну ладно, — сдалась она, — хорошо.

Пожалев, что не сделала этого раньше, Мэдди заставила себя рассказать про Новый год, путеводитель со спичками и все открытки.

— Мило. Очень мило, — заметил Питер, быстро переводя взгляд с шелка на Мэдди. Она же изо всех сил старалась совладать с охватившим ее волнением, оттого что Люк в очередной раз удивил ее, и еще оттого, что ждать до завтра бесконечно долго, а сегодня вечером — это уже сегодня вечером, хотя не сказать, что тоже совсем скоро.

— Скорее уж совсем нескоро, — проговорила Делла. — Боже мой, и чего же ты об этом не написала? Или не рассказала за обедом?

— Я хотела, — смутилась Мэдди. — Очень. Просто у меня был этот… предрассудок, наверное… — она недоговорила, мучительно боясь, что даже теперь все может пойти наперекосяк.

Делла раздраженно вздохнула.

— А ты что же? — обратилась она к Питеру. — Ты-то мог бы сказать.

— Это не мое дело, — парировал Питер.

— Но это же ты дал ему адрес Мэдди? — не отставала сестра.

— Я, — согласился Питер, потихоньку отступая в сторону дома. — Нетипичное вмешательство, на которое ты, — он улыбнулся Мэдди, — можешь всегда рассчитывать. Я бы ни за что не сделал этого для менее достойной леди или джентльмена.

— Подожди, — сказала Мэдди, приходя в себя от первого потрясения и вспомнив, о чем так долго хотела с пристрастием допросить Питера. — Как вы познакомились?

— Уже сто лет знаемся, — ответил он, не сбавляя шаг. — Его подразделение было расквартировано в Бомбее.

— А чем он здесь занимался?

— Служил, Мэдди, дорогуша.

— Он офицер? — почему-то опешив, спросила она. Наверное, с этим фактом не вязались ни сердечность его писем, ни воспоминания о том, как он сидел, откинувшись в кресле у стола, озаренный свечами. Он выглядел так непринужденно, совершенно не похоже на знакомых ей чопорных лейтенантов и капитанов из военного городка.

— Он уволился, — пояснил Питер, и все сразу встало на свои места. — По меньшей мере в запас.

— В запас?

— Угу, — подтвердил он, — так же, как и я. Но нас призовут первыми, если Британия вступит в войну. Чего, я надеюсь, не произойдет. В общем, сейчас он — консультант при Генеральном штабе и разъясняет всем нам, как лучше использовать сипаев. Можно мне теперь войти? Я умираю от жажды. Столько вопросов!

С озорной улыбкой Питер взбежал на крыльцо.

Когда он ушел, Делла посмотрела на Мэдди, сощурив глаза.

— Несмотря на светлые волосы, иначе как темной лошадкой тебя не назовешь, — возмутилась она.

Мэдди было сложно что-нибудь на это возразить.

— Ты ведь простишь меня?

— Ну, в конце концов, — объявила та и протестующе выставила руки, — я должна несколько минут подуться, а потом постараюсь плюнуть и растереть.

— Спасибо.

Делла наклонилась, разглядывая записку.

— Тебе страшно? — спросила она.

— Немножко, — ответила Мэдди.

— А чего ты боишься?

— Всего.

Подруга добродушно рассмеялась.

— Что, если я все испорчу, Делла?

— Каким образом?

— Я могу начать трещать без умолку…

— Это вряд ли, судя по твоим манерам.

— Или, наоборот, буду говорить слишком мало, — продолжала Мэдди, — и он будет стоять, смотреть на меня и думать: «Боже милостивый, что же это…»

— Хватит, — перебила подругу Делла. — Даже слушать не желаю.

Мэдди судорожно вздохнула.

— Все будет хорошо, — заверила Делла. — У меня чудесное предчувствие, — она посмотрела на проступающие в сумерках светлые стены виллы. — Что-то мне подсказывает, что этот ужин будет очень долгим.

— Похоже, ты права, — сказала Мэдди.

Так оно и случилось.

На вечер никак не повлияло то, что отец Мэдди приехал только через час и начало ужина пришлось отложить, и то, что сумерки давно сменились ночью. Элис сидела вместе с Мэдди, Деллой и Питером на веранде, а москиты роились над плошками с цитронелловым маслом, бокалами с джин-тоником и попадали на лед в бокалах. Элис тихо расспрашивала Деллу и Питера о поездке. «Боюсь, Мэделин очень хотелось быть с вами». Очевидно, мать старалась быть общительнее, но сейчас Мэдди это не радовало, поскольку ее нестерпимо мучило желание поскорее разузнать у Питера все о Люке. Делла, будучи не столь сдержанной, то и дело выразительно улыбалась подруге. Не раз Мэдди замечала озадаченный взгляд Элис, которая не могла взять в толк, с чем связано такое лихорадочное оживление Деллы.

Ричард появился в девять. Счастливый. Но даже его появление в дверях веранды и тепло широких знакомых объятий не смогли отвлечь Мэдди от переживаний. Несмотря на то что она крепко обнимала отца и говорила, как по нему соскучилась, радость от его возвращения чувствовала только наполовину. Все прошли в отсыревшую из-за погоды столовую, освещенную свечами, и расселись за столом, а беспокойный ум Мэдди метался между услышанным на базаре «Мисс Брайт!», припрятанным в спальне шелком, дорожкой в новогодний вечер, тикающими часами и Люком Деверо, который сейчас сидит в оживленном баре клуба «Джимхана». Она волновалась, что Люк не дождется, когда они наконец приедут туда. Она не могла ни на чем сосредоточиться, и чем больше думала о том, что увидит Люка так скоро, тем меньше ей верилось, что это произойдет. В то же время мысли об этой встрече доводили Мэдди почти до дурноты.

— Ты не хочешь есть? — спросил Ричард, заметив ее нетронутую тарелку с супом.

— На самом деле нет, — ответила она, помня, как легко отец начинал беспокоиться, учитывая ее предрасположенность к тифу и прочим болезням в детстве, — сегодня такая жара.

— Жара всегда влияет на твой аппетит? — изумилась Делла.

В ответ на ее ухмылку Мэдди сказала:

— Да, пожалуй, всегда.

Питер фыркнул, опустив взгляд в тарелку.

— Наверное, стоит остаться дома? — настойчиво спросил Ричард.

— Со мной все в порядке, — заверила его Мэдди. — Честное слово.

— Или мы можем поехать с тобой, — предложил отец. — Не настолько я и устал.

— Нет, — почти выкрикнула она.

Брови Ричарда удивленно подскочили вверх.

Делла подарила ему широченную улыбку.

Понизив голос, она сказала:

— В этом нет необходимости, это совершенно точно.

— Ты уверена? — присоединилась к разговору мать.

— Абсолютно, — ответила Мэдди.

— Выпей джина, — предложила Делла.

— Лучше бы она съела суп, — проворчала Элис.

Мэдди честно попыталась, но попытка, конечно же, с треском провалилась, и суп быстро был оставлен на произвол судьбы, так же как и последовавшие четыре блюда, которые повар приготовил в честь возвращения саиба. Мэдди подумала, что ее фиаско в поедании блюд окончательно доконает повара, но с этим ничего нельзя было поделать.

Хотя бы с десертом помогла Делла.

— Передай его мне, пожалуйста, — сказала она, протягивая руку над подсвечником, — я думаю, что смогу впихнуть его.

— Настоящая леди, — поддел сестру Питер.

Наконец ужин закончился. Оставалась только порция спиртного на ночь, после которой друзья могли отправляться по своим делам. Скорость, с которой взволнованная Мэдди залила в себя джин, заставила Элис дважды обернуться в ее сторону, а Деллу одобрительно кивнуть.

— Бодренько, — засмеялась Делла. — Вот и отлично!

И они наконец откланялись, сели в ожидавший их автомобиль и помчались по темным улицам ночного города. Мэдди всю дорогу с замиранием сердца гадала, дождется ли их Люк. Но когда они в конце концов подъехали к клубу, он, никем не замеченный, стоял у входа в сад и смотрел на горевшие в вестибюле клуба лампы, туда, где на длинной нижней террасе Мэдди не раз пила чай с такой беззаботностью, которая теперь казалась ей просто немыслимой. Она прижала руку к животу. Там будто переливалась жидкость. Легкие распирало от затхлого воздуха. Платье трепетало от ветра. Сверху из бара в павильоне доносились голоса и смех, треск граммофона, который снова играл пластинку Гарри Лодера.

— Готова? — спросила Делла.

— Уж лучше бы я осталась дома, — выдавила из себя Мэдди.

— Не смеши меня, — отмахнулся Питер, уже взявший курс в направлении вестибюля.

— Честно говоря, я в предвкушении, — улыбнулась Делла, проходя за братом, — мне уже не терпится его увидеть.

Мэдди закрыла глаза. Там ли он еще?

Узнает ли она его, если даже он там?

Она ни в чем не была уверена.

Совсем не была.

И Делла с Питером исчезли на спуске к террасе. Они шли к лестнице, а Мэдди не могла двинуться с места. И теперь ей придется войти одной.

Или ей лучше было просто стоять на месте и ждать?

И хотя эта мысль пришла ей в голову, она все же шла вперед, потому что ноги, казалось, сами несли ее вдоль выложенной плиткой террасы и пустых игровых полей, протянувшихся слева, вверх по двойной лестнице, мимо окон с цветными стеклами и старинных напольных цветов в жаркую сумятицу бара.

На пороге она снова остановилась. Над половой крутились потолочные вентиляторы, овевавшие ее влажную шею и щеки. Повсюду стояли лампы, источавшие дым и запах масла и придававшие стенам из красного дерева богатый золотисто-коричневый цвет. Мэдди шарила глазами по залу в поисках Люка, но так волновалась, что не видела ничего, кроме того, что творилось прямо перед ней. Она моргала и разглядывала разрозненные картинки. В один миг промелькнули мужчины в вечерних костюмах. Они играли в карты возле закрытого ставнями окна, и еще больше мужчин стояло вдоль бара. В другой — передней возникла Диана Элдис возле круглого стола. Ее темная голова была запрокинута назад — она смеялась над тем, что говорил молодой сержант, а капитан Элдис, теребя усы, стоял рядом. Мэдди моргнула еще раз и увидела танцующие пары на единственном свободном пятачке отполированного пола. Танцоры обнимали друг друга, двигаясь в такт музыке, куда более медленной и размеренной, чем бешеное биение ее собственного пульса. Мэдди повернула голову и увидела панкахвалл[14], прислонившихся к деревянным стенам и с безучастным выражением лиц дергавших струны вееров. Потом в поле ее зрения попал загорелый моряк, с которым она танцевала на Новый год. Он помахал Мэдди с противоположной стороны зала, а вот Гай, облаченный в вечерний костюм, не помахал, потому что стоял спиной, разговаривал со своим помощником по больнице и еще не заметил Мэдди.

Так же, как она нигде не видела Люка Деверо.

Мэдди пошла к Делле и Питеру, которые уже пристроились у бара с краю. В ее душе нарастала тревога и чувство ужасной пустоты из-за того, что она никак не могла найти Люка.

Похоже, его действительно не было в клубе.

«Слишком уж мы долго ужинали», — подумала Мэдди.

И вдруг Диана Элдис повернулась в ее сторону. Ее ярко накрашенный рот был широко открыт от смеха, и она смотрела куда-то за плечо Мэдди. Пытаясь отследить на что же направлен заинтересованный взгляд Дианы, Мэдди почувствовала, как у нее приподнялись волосы на затылке.

Последовала пауза.

У нее перехватило дыхание.

— Здравствуйте, мисс Брайт, — послышался низкий голос, очень доброжелательный и веселый. Этот голос понравился Мэдди.

Очень понравился.

Она непроизвольно повернулась, потому что было невозможно сделать что-то другое.

На нее смотрели темно-карие глаза. Глубокие и ясные, они светились радостью. На миг Мэдди растворилась в них. А потом она увидела больше: его плечи под вечерним пиджаком, худые, но сильные, и взгляд, который ей так хорошо запомнился. Он стоял, засунув руки в карманы, как тогда на дорожке. Такой спокойный и так близко. Загоревшая под индийским солнцем кожа, крепкие челюсти, широкие скулы — очень знакомое лицо. Теперь Мэдди поняла, что узнала бы его, где бы ни увидела.

Его лицо ей нравилось.

Очень нравилось.

Люк тоже смотрел на нее, изучая, а Мэдди с волнением думала, что же он видит, что думает о ней.

— Как мило все-таки встретить вас, — произнес он.

— Я тоже очень рада встретиться с вами, Люк Деверо, — удалось выдавить из себя Мэдди.

Его губы растянулись в улыбке.

Мэдди почувствовала, что тоже улыбнулась.

«Он здесь, — думала она, — действительно здесь. Это случилось».

Они оба умолкли, и это было одновременно чудесно и невыносимо. Улыбка Мэдди становилась все шире, кожу жгло все сильнее. И она наконец прервала молчание, многословно поблагодарив Люка за шелк, путеводитель и открытки. Слова изливались потоком. Ей даже хотелось, чтобы рядом оказалась Делла…

— А я вам ничего не подарила, — огорчилась Мэдди. — Все выходит так односторонне.

— Вовсе нет, — запротестовал Люк. — Надеюсь, это оказался тот самый шелк?

— Да, — ответила Мэдди.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Мне приятно, что он будет у вас.

— Мне он очень понравился, — пролепетала она, решив не признаваться, что собиралась подарить шелк тете. — А что же вы делали на рынке?

— Пытался найти вас. — ответил он так просто и беззастенчиво, что Мэдди порадовалась тому, что задала этот вопрос. Люк принялся повествовать о том, как встретил Фразера Китона, как тот разволновался, когда заметил ее одну у вокзала, как он пытался ее догнать и опоздал, а Мэдди смеялась, несмотря на свои взвинченные нервы, и радовалась тому, что он это рассказывает.

— Жаль, что Фразер рассказал Гаю, — заметила Мэдди.

— Мне тоже жаль, — подтвердил Люк.

— Вам надо было громче кричать.

— Так и есть, мисс Брайт.

— Можете звать меня просто Мэдди, Люк Деверо.

Он опять медленно улыбнулся.

— Буду иметь это в виду, — пообещал он.

Граммофон затих. В тишине весь клуб, казалось, перестал существовать, и только они вдвоем стояли и смотрели друг на друга.

Но кто-то переставил иглу, и зал вновь наполнился звуками джаза, подошли Делла и Питер, возобновились шум и гомон. Питер спросил, не собираются ли они двое переместиться куда-нибудь, и поздравил Люка с тем, что он стоически пережил этот день.

— Примите извинения за Элдиса. Он всегда любит поговорить, — вмешалась Делла, которой очень хотелось, чтобы ее представили. — Я бы хотела сказать вам, что много наслышана о вас, — обратилась она к Люку, — но, — Делла посмотрела на Мэдди, высоко вскинув бровь, — боюсь, что это неправда.

— Не может быть, — усмехнулся он.

— Да, — произнесла Делла, — разве это не ужасно?

Мэдди перевела дыхание, собираясь ответить, но тут прибыл еще народ: вся компания Питера, пожелавшая узнать, что задержало Люка. «О, привет, Мэдди, дорогая!» Все обменивались с Питером рукопожатиями, целовали Мэдди и Деллу, интересовались, предложил ли им кто-нибудь выпить.

— Даже понюхать не предложили, — пожаловалась Делла. — Пожалуй, вернусь на север.

— Нет, — последовал дружный хор голосов, — не надо.

— Ни в коем случае, — проговорила Диана Элдис. Она, конечно же, не смогла остаться в стороне и подошла к ним своей плавной походкой. Теперь, когда она уже встряла в разговор, Мэдди удивилась, что Диана так задержалась.

— Ты большая негодница, что оставила нас так надолго.

— В следующий раз спрошу вашего разрешения, — пообещала Делла.

— Умница, — похвалила Диана.

— Я пошутила, — добавила Делла.

Мэдди почти не слышала всего этого. Все ее внимание занимал взгляд Люка и то, как он ее рассматривал.

— Боже, — произнес Питер, — а вот и муж.

«Еще кто-то пришел?» — промелькнуло в мыслях у Мэдди.

— Деверо, — пробасил капитан Элдис, — я непременно должен понадоедать вам нудными разговорами.

— В самом деле? — отозвался Люк, не сводя глаз с Мэдди.

— Абсолютно точно, — отрезал капитан.

Но ему не удалось осуществить задуманное, потому что вмешался кто-то из друзей Питера с предложением переместиться обратно за стол. «Ни слова о работе, Элдис. Делу время, потехе час». И все направились в другой конец зала, выдвинули стулья, наполнили бокалы шампанским, но Эрнест Элдис все же попросил Люка присесть и пообещал, что его разговор не займет много времени. «Я уже это слышал», — ответил Люк, не спеша усаживаться за стол. Загорелый моряк попросил разрешения присоединиться к их компании. Гай, похоже, собирался сделать то же самое. И Мэдди, так и не севшая за стол, вдруг поняла, что и не нужно, потому что если она сядет, то ночь, от которой и так миновала добрая половина, закончится, а у них с Люком так и не будет возможности побыть наедине. Им не дадут.

— Мистер Деверо, — будто в подтверждение ее мыслей проворковала Диана, — когда же вы пригласите меня на танец?

Они как сговорились с Эрнестом.

— Давайте я с вами потанцую, — предложил Питер, падая грудью на меч.

— С вами я уже сто раз танцевала, — капризничала миссис Элдис.

— Так почему бы не станцевать в сто первый? — с натянутой улыбкой вмешалась Делла.

Мэдди была почти уверена, что Диана не удовольствуется ни сто первым разом, ни чем-либо другим. Она подозревала, что Питер, только что подливший себе шампанского, тоже это понимал. Она не стала дожидаться подтверждения. Улучив момент, Мэдди перехватила взгляд Люка, дав ему понять свое намерение, повернулась спиной к Диане и ко всем остальным и, сама не веря тому, что делает это, зашагала прочь.

Она шла через переполненный зал, ее дыхание становилось все более прерывистым и поверхностным, юбка задевала чужие столы, и Мэдди чувствовала, что все на нее смотрят и все поняли, чего она хотела, все: Гай, друзья Питера, Диана. Их внимание иголками кололо кожу обнаженной спины и рук.

Но ходу она не сбавляла. Мэдди продолжала идти, ускоряя шаг, через двери, вниз на террасу к игровым площадкам и терзалась лишь одной мыслью: понял ли Люк, видел ли, куда она направляется.

Пойдет ли он за ней.

Игровые поля были пустынны, жухлая трава иссушена солнцем и вытоптана копытами поло-пони, скакавших здесь каждый день. Темные пальмы, окаймлявшие поля, дрожали и шелестели листьями, вторя приглушенным звукам джаза, летевшим из оставшегося позади клуба, далекой перекличке автомобильных гудков и колокольчиков рикш в центре города.

Не желая задерживаться в людном месте, Мэдди прошагала дальше к ротанговым шезлонгам на выжженной лужайке в самом дальнем конце поля. Остановившись там, она украдкой обернулась на здание клуба. Но позади нее никого не было, никто ее не звал.

В очередной раз судорожно вздохнув, она села. В темноте ночи, сверкая крыльями, носились летучие мыши. Черное на черном. Кругом притаились цикады. Находясь на другом конце света от Англии, от Оксфорда, она еще ни разу не думала о доме меньше, чем сейчас.

Мэдди пожалела, что не прихватила с собой бокал с шампанским. Или с бренди. «Бодренько!» Ей не хотелось курить, но, чтобы как-то отвлечься, она полезла в ридикюль.

И замерла.

Это шаги?

Она сидела тихо и вслушивалась.

Да, послышались шаги.

Мэдди сглотнула и сидела, не шевелясь, боясь обернуться, чтобы не увидеть Гая, желающего спросить, что она делает тут одна, или Деллу: «Он уехал домой. Мне жаль».

Но каким-то образом ей стало ясно, что это не Гай и не Делла. Сердце забилось еще быстрее. Мэдди сидела, уперев взгляд в колени и представляя, как он подходит к ней. Обернувшись, чтобы увидеть это своими глазами, она обнаружила его даже ближе, чем представляла. Он был так близко, что Мэдди поймала мгновение, когда их глаза встретились, увидела, как в его взгляде промелькнули радость и сомнение.

— Это была проверка, мисс Брайт? — спросил Люк. — Найду ли я вас или нет?

— Что же, вы ее прошли, — ответила Мэдди, сама не веря тому, что умудрилась совладать с голосом.

Он подошел и остановился.

— Знаете, я и сам собирался вытащить нас с вами из-за стола.

— В самом деле?

— Да, — ответил Люк, — собирался пригласить вас на танец.

Мэдди взглянула на него снизу вверх, стараясь свыкнуться с мыслью, что он здесь — стоит подле нее.

— А потом? — спросила она.

— А потом еще на один танец, — улыбнулся он.

— Потом?

Он тихо усмехнулся.

— Еще один.

— Да, — сказала Мэдди, дивясь своему самообладанию, — я уже предвижу, чем все это закончится.

— Питер рассказывал мне, как вы умны.

Мэдди в свой черед усмехнулась.

— Значит, мы бы просто танцевали без перерыва, — проговорила она, — под Гарри Лодера. Предупреждаю вас, что они его крутят постоянно.

— Я уже заметил, — сказал Люк.

— А еще там было так жарко.

— Да, я это тоже заметил.

— Хм, — сказала Мэдди, склонив голову набок. — Кажется, мой план мне нравится больше.

— Кажется, мне тоже, — согласился Люк. — Но надолго нас в покое не оставят.

Он сел на шезлонг. Его колено почти касалось ее колена.

— Да? — на этот раз в голосе Мэдди слышалось напряжение.

— К тому же Питер волновался. Говорил что-то про вашу репутацию.

— А что, с вами небезопасно? — сорвалось с языка у Мэдди прежде, чем она успела подумать, и ее щеки запылали.

Люк улыбнулся ей. «Не вполне в этом уверен», — казалось, говорила его улыбка.

«Я не вполне уверена, что буду против», — подумалось ей.

Его улыбка стала ярче, будто он прочитал ее мысли.

Время словно остановилось. Мэдди старалась изо всех сил, чтобы не отвести глаз.

И Люк продолжал смотреть на нее.

Наконец он произнес:

— Поскольку у нас немного времени, нам лучше не тратить его попусту.

— Да, лучше не стоит, — согласилась Мэдди.

— Мы не знаем друг друга.

— Ни капельки.

— Тогда исправим это положение? — предложил Люк.

Так они и поступили.

Люк начал первым. Он спросил ее, как долго она прожила в Англии, прежде чем вернулась в Бомбей.

— Питер говорил мне, что вы родились здесь.

— Да, — ответила Мэдди, отметив про себя, как много они с Питером, кажется, говорили о ней. И мысль была ей приятна. — Я уехала, когда мне было семь, пятнадцать лет назад.

— Давно, — заметил Люк.

— Очень давно, — согласилась Мэдди и продолжила рассказ сначала сбивчиво, потому что ей была странна мысль, что он слышит ее слова о детских болезнях и туманные воспоминания о мягких руках на лбу.

— Это были руки вашей айи — местной няни? — спросил Люк.

— Не знаю точно, — ответила Мэдди.

Она рассказала о маленьких обезьянках, вышитых на ее москитной сетке, а потом о поездке в Англию и как мало она о ней помнила.

— Только холод, когда мы подплывали к ее берегам, и как мы с папой играли на палубе в кольцеброс.

— Ваша матушка была не с вами?

— Она не поехала. Не знаю почему.

— Это было слишком тяжело для нее? — предположил Люк.

— Возможно, — согласилась Мэдди, вспоминая про салют и разрисованные камешки.

— Вы не уверены?

Она пожала плечами.

— Мою маму не так-то просто разгадать.

— Но вы пытаетесь.

— Думаю, мы обе пытаемся, — ответила Мэдди, осознавая истину сказанного. — Это нелегко.

— Вы не предполагали, что задержитесь в Бомбее надолго?

Она криво усмехнулась.

— Конечно, я этого не планировала, — призналась она и внезапно продолжила говорить просто потому, что с Люком было невероятно легко. Мэдди рассказала о потрясении, которое она испытала, узнав, что отпуск обернулся переездом навсегда, о потерянной работе преподавателем в Оксфорде и даже о разводе Эди и Фитца и последующей женитьбе Фитца на старой школьной подруге Эди.

— На самом деле она была дочерью одного из руководителей той школы, где я должна была работать.

Взгляд Люка оставался спокойным. Мэдди могла поклясться, что он уже знал об Эди и Фитце, а возможно, и о ребенке Фитца, который должен был родиться со дня на день. Она догадывалась, что об этом знали почти все. Но ей понравилось, что Люк не выказал смущения и не поднял шума.

— О твоей тете должно беспокоиться твоему отцу, — только и заметил он.

— Он ничего не говорит на этот счет, хотя и должен, — погрустнела Мэдди. Она подумала об Эди, одиноко живущей в Шотландии, и в тот момент призналась, что шелк предназначался ей в подарок.

Люк уставился на нее, и она рассмеялась, почувствовав, как улетучилась возникшая между ними серьезность.

— Простите, — сказала Мэдди.

— За что? — удивился Люк.

— Точно не знаю, — продолжая смеяться, ответила она.

Люк улыбнулся.

— Мне кажется, нам лучше подыскать ей в подарок что-нибудь еще, — предложил он.

— Да, — согласилась Мэдди, обрадовавшись этому «мы», — наверное, так будет лучше.

И, не желая возвращаться к грустным темам, она объявила, что наговорила уже более чем достаточно и что теперь его очередь.

— Что бы вам хотелось узнать? — спросил Люк, откидываясь на спинку. Он зажег сигарету, и огонек осветил его загорелую кожу и мужественные черты лица. Люк предложил эту сигарету Мэдди. Она рассеянно взяла ее и спросила, чем он занимается в Индии, как долго уже живет здесь, почему решил стать военным и что побудило его выйти в отставку.

Люк вытащил из портсигара вторую сигарету и зажег ее.

— Довольно много вопросов, мисс Брайт.

— Хорошо, — согласилась Мэдди. — Почему вы решили стать военным?

— Потому что мне было восемнадцать и я не знал, чем еще заняться.

— А почему уволились?

Он выдохнул дым, словно готовясь к долгому рассказу, но изложил все очень быстро, рассказав, как не нравились ему строгие порядки гарнизонной жизни и замкнутость военных городков. Поэтому он ушел из армии сразу, как только смог.

— Увольнение было моим единственным правильным шагом.

— Вы служили в индийской армии? — продолжала она. В Индии почти не было британских военных частей. Почти все британские офицеры находились здесь для того, чтобы командовать сипаями.

— Да, — сказал Люк.

— Значит, вы говорите на урду?

— Приходится.

Мэдди кивнула. Она это знала. В отличие от других колоний, индийские военнослужащие не обязаны были знать английский, несмотря на то что командование было британским.

— Но ваша работа по-прежнему связана с армией?

— Не напрямую. Уже на протяжении пяти лет я работаю на Уайтхолл. Но меня попросили заняться этим проектом.

— В чем его суть?

— Секретный проект, — Люк стряхнул пепел, — и довольно интересный.

Пришло время ему сменить тему, и он попросил Мэдди рассказать, чем она занималась, пока его не было.

У нее был соблазн и дальше расспрашивать про его работу, но она остановила себя. Было ясно, что ему не хочется надолго останавливаться на этом вопросе, а Мэдди не собиралась задавать такие вопросы, от которых Люк чувствовал бы себя неуютно. Ей уже хотелось лишь одного — сделать его счастливым.

Поэтому она ответила:

— Изучала окрестности. Благодаря вам.

И поведала ему, какое удовольствие получила от чтения путеводителя, посмеялась над своей неудавшейся поездкой на рынок специй и рассказала, как вместо рынка побывала в мечети.

— Не уверен, что когда-нибудь слышал о ней, — заметил Люк.

— Не думаю, что о ней вообще кто-то слышал, — с сожалением сказала Мэдди.

— Но в конце концов вы побывали на рынке специй?

— Побывала, — ответила Мэдди, сообразив, что сигарета закончилась. Она потушила ее и продолжила рассказывать, как сама себе поразилась, когда решилась на долгие путешествия, о детях на дарге, о переполненных трамваях, о количестве денег, которые потратила впустую, привлекая себе в сообщники Ахмеда.

— А вам никогда не было страшно? — спросил Люк. — Я надеюсь, что нет.

— Ни разу, — ответила Мэдди.

— Хорошо, — одобрительно сказал Люк, туша сигарету, — это замечательно.

Он рассказал ей больше о своих путешествиях: о годах, проведенных в Бомбее, о впечатлениях от тех мест, где она тоже побывала, и от тех, где ей еще не доводилось побывать. Люк описал ей место на побережье неподалеку, где каждый год примерно в это время в полнолуние из яиц вылупляются черепахи.

— Вот бы посмотреть на это, — сказала Мэдди.

— Да, — ответил Люк и улыбнулся так, будто тоже хотел, чтобы она увидела это зрелище.

Позади них играл джаз. Знойный воздух внезапно пронзили взрывы смеха и крики, напомнив Мэдди о клубе и тех, кто там еще веселился. Она и думать забыла обо всем этом. Пока Люк рассказывал, она разглядывала его лицо, ловила каждое движение, чувствовала исходящую от него энергию и ответную пульсацию, возникавшую внутри. С каждой минутой ей все сильнее хотелось протянуть руки и коснуться его. Люк склонялся все ближе, чувствуя то же самое. Их отделяло друг от друга почти незаметное расстояние — одно движение, и не станет даже его.

Они умолкли. Мэдди потеряла счет времени и не понимала, как долго длился их разговор. Люк смотрел на нее так, будто видел впервые. «Он мне нравится, — стучало в висках у Мэдди. — Он мне так нравится!» По деревьям и траве прошелестел ветерок. Она чувствовала, как поднимается и опускается ее грудь. Ее охватило предчувствие чего-то нового.

— Вы когда-нибудь беспокоились? — спросил Люк.

— Беспокоилась из-за чего? — не поняла Мэдди.

— Что мы можем ошибаться, — пояснил он.

— Нет, — ответила Мэдди, — ни разу.

— Я тоже, — сказал Люк. Услышав в его голосе смущение, Мэдди обрадовалась тому, что ему тоже ново это чувство. — Мне кажется, мы с вами знакомы уже давно, — добавил он.

— Да, — мягко согласилась Мэдди.

— Мы ведь все равно завтра увидимся? — спросил Люк.

— Вы ведь знаете, что увидимся, — ответила Мэдди.

— Прежде всего я увижусь с вашим отцом. Мне лучше сказать ему.

— Волноваться нужно не из-за отца, — сорвалось у Мэдди.

Люк улыбнулся.

— Я за вами заеду, — пообещал он. — Больше никакого сообщничества с посыльным.

— На кофе?

— Не на кофе.

— А куда же?

— Это так уж важно? — спросил он, почти касаясь губами губ Мэдди.

— Нет, не думаю.

Она смотрела в глаза Люка. Постепенно они стали терять резкость очертаний.

Мисс Брайт казалось, что она перестала дышать.

— Мэдди, — раздался с террасы голос Питера, заставивший ее вздрогнуть. — Нам пора.

На миг они с Люком замерли, а потом он опустил голову и, взглянув на нее, тихо засмеялся. Она улыбнулась в ответ, теперь уже не сомневаясь в том, что чуть было не произошло.

— Мэдди! — снова голос Питера. — Если твой отец уволит меня, я через суд потребую компенсацию.

Вздохнув с сожалением, Люк поднялся. Он предложил Мэдди руку. Она приняла ее, чувствуя, как ее пальцы переплетаются с его пальцами, ощущая через перчатку тепло его руки.

Она чувствовала его тепло даже после того, как он помог ей встать с шезлонга и отпустил.

— Мэделин! Мэделин Брайт! Мне правда не хочется идти искать тебя. Тут темно!

Люк улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

— До завтра, — проговорил он.

— До завтра, — откликнулась Мэдди.

Теперь ждать не так уж и долго.

Глава 8

5-й королевский военно-медицинский реабилитационный госпиталь, 1916 год

Он спал глубоким сном, каким спят поздней ночью. Ему снилось, что он находится где-то под открытым небом. Его окружает черное пространство — возможно какое-то поле или лужайка. Она тоже была там. Она уходила. Он смотрел, как она удаляется, медленно, нехотя. Ему казалось, что он улыбается, глядя ей вслед. На ней было темное платье. Он видел глубокий вырез на спине в форме буквы V, касающуюся травы кромку платья. Ее светлые локоны серебрились в темноте ночи, выбившись из-под ленты и скользя по шее.

— Ну наконец-то! — раздался мужской голос в ночи. Это был знакомый голос, и это было приятно. — Диана имела большой успех.

Глаза его распахнулись. Явь.

Он смотрел в темный потолок и на карнизы, задыхаясь до дурноты.

«Где я?»

«Кто я?»

Меньше чем через секунду он уже вспомнил, что не знает, кто он. Потом пришло остальное: как очнулся один в безмолвном лесу без кителя, без жетонов, как добрался до того ужасного пункта эвакуации раненых, как оказался в Дьеппе, холодная переправа через Ла-Манш, лондонская палата и наконец больница, где и находится. Вспомнив все это, он сжал кулаки, ударил по влажному от пота матрасу и закричал в бессильной злобе, потому что, если бы он этого не сделал, просто разрыдался бы.

Кто такая Диана? Кто?

С трудом дотянувшись до записной книжки, он записал в нее имя, пока оно, как и женщина из его снов, не исчезло из памяти.

Больше той ночью он не уснул. Хотя он по-прежнему чувствовал изнеможение и постоянную усталость. Но ему так и не удалось вновь увидеть тот сон и не хотелось признавать поражения, а вернуться туда было необходимо. Поэтому он встал, зажег масляную лампу, прочитал всю ту чушь, что записал в своей книжке, и в сердцах отбросил ее, потому что в предрассветной тьме всегда чувствовал себя особенно беспомощным.

К тому времени, когда к его двери подходила сестра Эмма Литтон с неизменной чашкой какао в руке, он был уже одет, тяжелые парчовые портьеры на окне раздвинуты, постель заправлена. Его постоянно раздражало, что он знает, что должен это сделать, и при этом не помнит, кто его этому научил. Он не сомневался, что это мать. Не раз он заставлял себя вспомнить ее. Он задавался вопросом, живы ли она и его отец. Что-то подсказывало ему, что они живы. Он не знал, почему так думает. И ему было ясно, что родители считают его погибшим. «И как вы воспринимаете это?» — спросил его Арнольд. «Ужасно, — ответил он тогда, представляя себе их боль и неоправданное страдание. — Я даже передать не могу, насколько мне это отвратительно».

— Надеюсь, вы готовы к завтраку, офицер Джонс, — проговорила сестра Литтон. — Я видела, что у вас горел свет в четыре утра.

Он не поинтересовался, почему ей не спалось в столь ранний час. Арнольд рассказал ему о ее погибших женихе и брате. «Еще одна израненная душа», — сказал доктор. Она сама призналась, что не могла уснуть.

— Только не подумайте, что я жалуюсь.

— Вам можно, — ответил Джонс.

Медсестра засмеялась, будто он отпустил шутку.

— Ох, офицер Джонс, — спохватилась она, — вы снова сами убрали постель.

Она бросила на него полный отчаяния взгляд, как случалось каждое утро.

— Если вы продолжите так делать, — сказала медсестра из отряда добровольной медпомощи, которая также пришла с Эммой и просила Джонса называть ее Поппи, — у меня не будет благовидного предлога, чтобы вас навестить, — ее губы скривились в двусмысленной улыбке. — И что же тогда с нами будет?

Джонс столкнулся с подобной остротой уже не в первый раз. Может, это была одна из уловок Арнольда — попросить персонал говорить одно и то же по много раз? Неодобрительно сдвинутые брови сестры Литтон явно были частью сценария. Но и он сыграл свою роль, попросив у Поппи прощения за кровать.

— Я вас прощаю, офицер Джонс, — снова улыбнулась она. Джонс не улыбнулся ей в ответ, как и не делал этого никогда.

Он поднялся с кровати, чтобы идти вниз с сестрой Литтон, а его записная книжка осталась лежать на кровати. Едва ли он мог заметить, как ямочки на щеках наблюдавшей за ним Поппи сделались еще глубже.

Когда Джонс с сестрой Литтон пришли в столовую, там собралось уже много народу. В небольшой комнате было тесновато, но непривычно тихо, потому что никто толком не разговаривал, и было хорошо слышно, как кто-то откусывает тост, задевает ложечкой о чашку, кладет в чай кусок сахара. В зале сидели несколько других медсестер, наблюдавших за происходящим. Здесь за пациентами постоянно наблюдали. И почти все места вокруг стола из красного дерева оказались заняты его товарищами по несчастью, сгорбленными и бледными, облаченными в одинаковые грубые пижамы синего цвета.

Приметив свободное место рядом с капитаном, которого Джонс видел в гостиной в день своего прибытия в больницу и который носил маску на изувеченном лице, он направился к нему. Сев рядом, Джонс приготовился к тому, что капитан снова начнет, заикаясь, представляться. В отличие от Джонса, он забывал все, что происходило в течение дня, как только этот день заканчивался. К тому времени он встречал капитана уже двести три раза — каждую встречу он отмечал в записной книжке. Сестра Литтон на одной из их непременных совместных прогулок как-то заметила: «Никто не дружит с одиночеством» и рассказала, что всегда старалась быть рядом с капитаном утром в момент его пробуждения, чтобы объяснить, где он, пока он не начнет кричать от ужаса. У капитана была жена, но она не приезжала навестить его. Приезжала только мать. Чем больше времени она проводила с ним, тем меньше становилась его дрожь.

Но слышать его плач, когда мать уходила, было невыносимо.

— Здравствуйте, — сказал ему Джонс, подсев.

— Д-д-д… у-у-у…

— Доброе.

— Я… я…

— Не думаю, что мы знакомы, — опередил его Джонс, чтобы не заставлять мучительно подбирать слова, и подвинулся, потому что в этот момент между ними возникла сестра Литтон и потянулась к серебряным сервировочным блюдам. Мужчин обдало запахом крахмала, лавандовой воды и карболового мыла. Она взяла тост с беконом и бодро положила его на тарелку капитану, хотя его так трясло, что он не мог разрезать даже то, что уже лежало у него на тарелке.

Джонс отказался от ее предложения что-нибудь ему положить. И как только она, покачивая сестринским капюшоном, ушла обозревать, кто что съел, а кто — нет, он взял тарелку товарища, выдавил из себя улыбку в ответ на произнесенные с заиканием слова благодарности и фразу: «Я т-т-такой ш-ш-шут с-с-с-сегодня» и разрезал бекон, намазал маслом тост, а потом нарезал все на порционные кусочки. Нарезая, он посмотрел в окно. Зима прошла. Весна тоже. Лужайки в саду зазеленели от мелкого летнего дождя, моросившего с рассвета.

Он подвинул тарелку с беконом и тостом обратно капитану. Аккуратно взял его холодные пальцы, чувствуя сухую кожу и проступающие кости, вложил в них вилку и слегка сдвинул маску на лице, чтобы тот смог положить еду в рот.

— Ну вот, — сказал он товарищу, — теперь вы в порядке.

Джонс и сам не знал, почему каждый раз говорил это.

С ними со всеми было не все в порядке.

— Что касается капитана, то у него никогда не будет улучшений, если вы будете постоянно ему помогать, — журил Джонса Арнольд позже в тот же день, когда они вместе сидели в саду.

Джонс больше всего любил маленький уголок, дикий по сравнению с ухоженными благоустроенными садами госпитальной территории. В противоположность обширным подстриженным лужайкам трава здесь росла вольная, запущенная, она была усыпана листьями и упавшими яблоками. Ветки деревьев ломились от яблок и от зреющих персиков, а живая изгородь изобиловала зелеными и уже начинающими созревать фиолетовыми ягодами ежевики. Рядом тек ручей, совсем маленький, скорее ручеек. Но Джонсу нравилось его журчание и то, как тот действовал на него. Звук воды был знакомым, успокаивающим, как тот голос во сне.

Снова заморосил дождь, водяной пылью оседая на шерстяном синем одеянии Джонса, твидовом пиджаке Арнольда и его очках. Капельки были такими мелкими и частыми, что Джонсу казалось, он их вдыхает. Подняв голову, он посмотрел в белое летнее небо, и волна влаги, как прохладный помазок, прошлась по его лицу.

— Разве это дождь, правда? — сказал Арнольд.

— Нет, — согласился Джонс и почувствовал странное желание найти в нем сходство с чем-то еще, но не мог понять, с чем. Он сдвинул брови и постарался напрячь память. Это вызвало боль, ставшее уже привычным страдание, и ни к чему не привело. Но прежде чем он успел отогнать от себя отчаяние, в небе послышалось низкое рокотание. Это был не гром. Арнольд, с недавних пор повадившийся беседовать с ним о Франции и Фландрии — «Вы справитесь, и скоро я нащупаю то слово или имя, которое будет что-то для вас значить. Я в этом убежден», — сказал, что этот шум исходит от выстрелов тяжелых орудий на берегах Соммы и битва, которая идет там с первого июля, уже унесла много жизней.

Джонс закрыл глаза и прислушался к канонаде. Он думал об окопах, которые не мог вспомнить, и надеялся, что такой же дождь накрапывал не там. Ему представились грязные реки, мужчины и совсем мальчишки, укрывшиеся под обрывками брезента, свистящие мимо пули, и в груди что-то сжалось от горя и злости.

Он рассказал об этом Арнольду.

— Я не понимаю, что и почему со мной происходит.

— Это из-за любви, — ответил Арнольд, — к вашим товарищам.

— Но я их не помню, — возразил Джонс.

— Не осознанно, — пояснил доктор, — нет.

— Вообще никак.

Арнольд ничего не ответил.

Повисла короткая пауза. По опавшим яблокам прыгала птичка. Небо глухо ворчало. «Гаубицы», — подумал Джонс. Он не мог вспомнить, откуда знал название этих орудий. Может быть, это Арнольд ему сказал.

— Медсестры вам симпатизируют, — сказал доктор, меняя тему. — Особенно сестра Литтон.

— Мне кажется, она симпатизирует всем своим пациентам, — ответил он.

— Она сказала, что вы напоминаете ей о младшем брате.

— Правда? — удивился и в равной мере расстроился Джонс. Какое-то неравнозначное сравнение привел доктор. — Мне очень жаль, что она его потеряла.

— И мне, — сказал Арнольд. — Такое доброе сердце и такие огромные потери.

— Да, — согласился Джонс и решил, что в следующий раз, когда она предложит прогуляться, будет с ней добрее.

— Еще эта сестра из добровольческого отряда, конечно, — продолжал доктор.

— Добровольческого отряда?

— Хм… Ну та, что ведет себя на грани приличия.

— Поппи?

— Именно, Поппи. Она очень симпатичная. Напоминает мне доярку.

— Вроде бы у нее не настолько цветущий вид.

— А вы находите ее симпатичной? — спросил Арнольд. Тон у него был уж очень беззаботный. Он что-то выведывал.

Джонс искоса посмотрел на доктора, пытаясь понять, к чему тот клонит. У него всегда был какой-то умысел.

— Я как-то никогда об этом не задумывался, — пожал плечами он.

— Никогда?

— Никогда, — правдиво ответил Джонс.

— Могу вас заверить, — сказал Арнольд, — она необычайно красива.

— И что же? — он был сбит с толку и не знал, что еще сказать.

— Но тем не менее вы не думали о ней подобным образом, — не унимался доктор.

Это был не вопрос, но Джонс все равно ответил:

— Нет, — и перед глазами у него опять возникло темное платье и светлые локоны. — Не думал.

— К настоящему моменту вы повидали уже многих медсестер, — продолжал Арнольд.

— Да, и что?

— И вы ни разу не чувствовали… соблазна?

— Ни разу, — подтвердил он.

— Ну вот видите, — гнул свою линию доктор. — Любовь.

— Любовь, — как эхо, повторил Джонс.

— Да, — глаза доктора сверкали за стеклами очков. — Вы, мой друг, помните очень многое, уверяю вас. Нам нужно только найти, где все это прячется.

Глава 9

Бомбей, весна 1914 года

После первой ночной встречи с Люком Мэдди проснулась поздно. Она продолжала вспоминать каждую мелочь, улыбалась в подушку и раз за разом прокручивала в памяти, как это было. Она вспоминала, как он смотрел на нее, сидя напротив, этот почти поцелуй в темноте, его слова: «Мне кажется, мы с вами знакомы уже давно». Мэдди закусывала губу от волнующего предвкушения новой встречи с ним через пару коротких часов и сама не верила этому счастью.

По царившей в доме тишине она поняла, что отец уже в офисе, возможно, даже с Люком. Ему не нужно было говорить отцу, что он приедет сегодня, потому что она сама уже сделала это за него. Ричард еще не спал, когда Мэдди вернулась домой. Он стоял в халате на крыльце, хотя жутко вымотался на работе, да и времени было уже хорошо за полночь. «Я просто хотел убедиться, что с тобой точно все в порядке». Когда она сказала ему, что Люк за ней заедет, он воспринял это благосклонно, как она себе и представляла. Отец удивился, но это не стало для него неприятным сюрпризом. Он сказал Мэдди, что днем Люк произвел на него хорошее впечатление.

— Да, — сказала Мэдди, — он замечательный.

Ричард устало улыбнулся.

— Питер о нем, конечно, высокого мнения, — сказал он и взял свечу. — Насколько я понимаю, брать с собой маму в качестве компаньонки ты не желаешь?

— Все верно, — ответила она.

— Хм, — отец снова улыбнулся. — Не знаю только, что она об этом подумает.

Мэдди тоже не знала.

Она повернулась на бок и посмотрела на разрисованный камешек у кровати. Настроение тут же немного подпортилось из-за того, что дальше ей предстояло спуститься вниз и узнать. Даже несмотря на недавнее потепление в отношениях с Элис, рассказывать про Люка не очень-то хотелось. Она могла бы рассказать матери, вернувшись накануне ночью — у той в спальне горел свет, и она тоже еще не спала. Но после того как Делла заставила ее проговорить всю обратную дорогу («Даже не пытайся прикрываться тем, что ты очень устала, — заявила неугомонная подруга. — Я хочу знать абсолютно все». — «О, боже, — простонал Питер, — мы на самом деле должны это знать?»), Мэдди было трудно удержаться от соблазна юркнуть к себе в спальню и поскорее остаться наедине со своими мыслями, вихрем кружившимися в голове. К тому же это была ее мать. Кроме того случая с рисованием в саду, она не могла припомнить ни одного момента, когда они говорили с Элис о чем-то более личном, чем жара.

Но поскольку другого выхода не оставалось, Мэдди подскочила с кровати так быстро, что комната поплыла у нее перед глазами, и, глянув на часы, поняла, как мало времени осталось до того самого «завтра». Она подошла к шкафу, чтобы поскорее одеться и покончить с предстоящим, по обыкновению натянутым разговором.

Спустя полчаса, которые Мэдди употребила на то, чтобы быстро искупаться, натянуть чулки на влажные ноги (что всегда нелегко), уложить и заколоть волосы, а потом застегнуть белое кружевное нарядное платье (понравится ли оно Люку? Мэдди не знала, совсем не знала), она наконец спустилась и застала Элис за вышиванием. Мать сидела в тени на веранде. Завтрак уже убрали со стола. Единственная тарелка с едой дожидалась Мэдди под сеткой от насекомых. Ей стало интересно, означало ли это, что повар с ней еще разговаривает.

Она неуверенно потопталась на месте, не понимая, почему вообще думает о поваре, и услышала сухое замечание Элис. Мать сообщила, что с удивлением узнала о новом неожиданном знакомстве дочери.

— Папа тебе сказал? — спросила Мэдди, хотя было и так ясно, что сказал.

— Да, — ответила Элис. — Он сказал, что это один из друзей Питера.

По холодному тону матери она заподозрила, что Ричард рассказал ей что-то еще, возможно, попросил не упрямиться и отпустить дочь, не навязывая ей своей компании. Элис с каменным выражением лица нервно продевала иголку через ткань и выглядела как человек, которого попросили не поднимать шума.

Неужели все только из-за того, что дочь отказалась взять ее с собой? Мэдди так не думала, но и спрашивать не стала. Она подозревала, что Элис не одобряет что она намеревается отправиться куда то не с Гаем. Но предпочитала не уточнять и оставаться при своих догадках. Она изо всех сил старалась не придавать значения все усиливавшимся опасениям по поводу определенных надежд матери и предпочитала не думать о том, что Гай начал считать себя не просто дядюшкой (неспроста были все эти бутылки с кипяченой водой).

И сейчас Элис снова завела разговор о том, чтобы Мэдди пересмотрела планы на день, осталась дома и предложила Люку попить чаю у них.

Мэдди не соглашалась ничего менять.

— Ты не можешь бездумно мотаться везде, будто мы абы кто в этом городе, — возразила Элис. — Подумай об отце, о его должности.

— Его это не беспокоило.

— Пойдут слухи.

— Слухи ходят всегда, — парировала Мэдди, уже привыкшая к этому явлению (спасибо тебе, дядя Фитц!).

Лоб Элис сморщился, словно она подумала о нем же. Но, конечно, она ничего не сказала вслух. Она никогда не говорила ни о нем, ни об Эди.

Она резко оборвала нитку, сложила шитье и встала.

— У меня болит голова, — объявила она. — Пойду отдыхать, вряд ли я спущусь, когда он сюда приедет.

— Что? — Мэдди в замешательстве уставилась на мать. Такого она не ожидала. — Ты его даже не поприветствуешь?

— Ясно ведь, что ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое, — бросила Элис.

— Но… — Мэдди начала говорить и умолкла.

Хотелось ли ей, чтобы ее оставили в покое?

Частично — да. Но другая, как ни странно, большая часть ее души жаждала, чтобы мать поздоровалась с Люком, когда он придет, и, может быть, даже улыбнулась так же, как в тот вечер, когда они рисовали в саду.

Обидно, что она даже попытаться не хочет.

Но прежде чем Мэдди успела выразить это словами, Элис повернулась, велела дочери съесть что-нибудь, прежде чем куда-то идти, и ушла.

Мэдди стояла с открытым ртом и смотрела, как мать уходит. Элис исчезла так быстро, что она растерялась и даже не сообразила ее окликнуть. Когда она опомнилась, было уже поздно.

Мэдди упала в ближайшее кресло. Что вообще такое случилось? Она не могла взять в толк. Как не понимала и того, почему чувствует себя так, будто у нее выбили почву из-под ног. Неужели она на самом деле надеялась, что Элис может заинтересовать Люк, что она захочет узнать, кто он такой и откуда? Неужто она была настолько глупа, что решила, будто Элис обрадуется счастью дочери?

Разочарованно вздохнув — больше в свой адрес, потому что и впрямь на что-то понадеялась, хотя давно уже должна была все понять, — Мэдди подняла сетку с тарелки, на которой лежали фрукты и хлеб, и снова опустила ее, ни к чему не прикоснувшись. Кусок не шел в горло.

Стараясь выбросить Элис из головы, не позволить ей все испортить, Мэдди откинулась на спинку кресла и посмотрела через дверь на часы в гостиной. Оставалось меньше часа. Нервно вздохнув, она представила Люка в одном из отцовских залов для заседаний, красивого, в сорочке и жилете, рассказывающего о разных секретных вещах — подготовке индийской армии к войне, если она случится. Питер рассказал ей, когда они ехали домой. Мэдди представляла, как он выходит из конторы, бегом спускается по высокой парадной лестнице, выходит в уличный хаос, садится в служебную машину и едет к ней. К ней.

Мэдди встала, не имея понятия, куда идти и чем заняться. Но просто сидеть и рассматривать несъедобную еду ей не хотелось. Она оставила ее, мысленно извинившись перед поваром, и ушла в дом.

Поднаторевшая в тоскливом искусстве убивать бесконечные минуты, Мэдди принялась за обычные дела: скучную игру на фортепиано, наполняющую душную виллу нестройными аккордами, попытки начать читать, чтобы вскоре бросить взятый в кабинете томик Бронте, бесконечным улучшением прически у себя в спальне. Проходя в свою комнату, Мэдди прислушалась к тишине за дверью спальни Элис.

Когда до назначенного времени оставалось пятнадцать минут, Мэдди больше не могла выносить это бесцельное времяпровождение ни минуты. Стараясь не расстраиваться из-за матери и прислушиваясь, не слышно ли подъезжающего автомобиля, который, казалось, не приедет никогда, она надела шляпку, натянула перчатки и пошла дожидаться Люка на терракотовых ступенях главного крыльца.

Было жарко, слишком жарко, чтобы сидеть на солнце без укрытия. Повсюду стрекотали насекомые. Длинная пыльная подъездная дорога расплывалась в дымке.

«Где он сейчас?» — подумала она и тут же забеспокоилась сильнее. Прижав ладони к щекам, Мэдди приказала себе: «Спокойно, возьми себя в руки». На лужайках на редкость беззаботно что-то клевали птицы. И даже несчастные, вечно преследуемые павлины, бродившие у клумб с гибискусами, выглядели в тот момент спокойнее, чем было у нее на душе.

Ей снова стало интересно, куда он ее повезет.

Мэдди прикрыла глаза, уберегая их от яркого света; бисеринки пота выступили у нее на лбу. Она сидела и надеялась, что независимо от того, куда Люк собирается ее пригласить, он приедет уже скоро. Неизвестно, сколько еще у нее получилось бы так прождать.

Люк увидел ее в белом, отражающем солнечные лучи платье, задумчиво сидящую на залитых солнцем ступенях, еще до того, как она заметила его. Увидев ее, он остановился у ворот. Было так необычно смотреть, как она сидит, сцепив руки на коленях. Эти руки он, хоть и недолго, но держал в своих ладонях прошедшей ночью. Она ждала его. Его.

Все утро он сгорал от нетерпения, чтобы поскорее приехать к ней. Люк сидел в офисе у отца Мэдди, а Эрнест Элдис все говорил и говорил, приводя рациональные доводы тому, что ему ни при каких обстоятельствах нельзя отправляться в Европу, потому что его присутствие необходимо в Бомбее. «Сейчас мы обсуждаем, сколько солдат находится в запасе у вооруженных сил Британии», — напоминал ему Люк, причем не раз. Сам он при этом видел мысленным взором ее, думал о ее голосе, смехе, бесчисленном множестве подробностей, которых еще не знал о ней: что ей нравится, а что нет, что она читала и все в таком роде. И с каждым часом ему все отчаяннее хотелось уйти.

По счастью, ее отец был чрезвычайно добр и прямолинеен. Он не стал возражать, когда Люк сказал ему, куда он собирается пригласить его дочь.

— Питер за вас поручился, — сказал Ричард, — и моя дочь явно считает вас неплохим человеком. Этого для меня достаточно. Если счастлива она, я тоже счастлив.

Люку показалось, что в его голосе прозвучали нотки облегчения. Для него это не стало неожиданностью. Питер уже рассказывал ему, как Ричард обеспокоен интересом майора Гая Боуэна к своей дочери. Люк узнал это днем ранее, когда спросил Питера, почему Фразер Китон думал, что Мэдди помолвлена с Гаем.

— Может быть, потому что Китон еще не научился не принимать на веру все, что ему здесь рассказывают, — ответил Питер, а потом добавил, что парню надо быть осторожнее, чтобы невзначай не ляпнуть такую глупость в лицо Ричарду. — Пока мы были в отъезде, Элис часто писала мужу и рассказывала про поездки, в которые Гай брал Мэдди.

— Он их не одобряет? — поинтересовался Люк, понимая, что и сам этого не одобряет.

— Просто он думает, что это неправильно, — ответил Питер, — в отношении Мэдди.

Люк не стал выпытывать у него больше. Ему не хотелось обсуждать Гая Боуэна и что правильно в его отношении к Мэдди, а что нет.

И конечно же, у него не было никакого желания думать о Гае сейчас, когда он стоял в начале подъездной дорожки возле дома Мэдди и ждал, пока она, ослепленная солнечным светом, его заметит.

Люк стоял, не шевелясь.

Внезапно его осенило, что, как и вчера на базаре, он ждет, когда она посмотрит в его сторону и увидит.

На этот раз она увидела.

Даже на расстоянии Люку было заметно, что она заулыбалась.

Эта ее улыбка подействовала на него особым образом.

Больше не сдерживаясь, он пошел вперед, ускоряя шаг и сокращая расстояние, уже не понимая, как он вообще мог стоять и чего-то ждать.

Пока Люк шел к ней, Мэдди встала и дрожащими руками расправила юбки. Она всматривалась в него, понимая, что впервые видит при свете солнца. На нем был серый костюм. Пиджак и верхняя пуговица сорочки были расстегнуты. Его волнистые волосы под панамой были темнее, чем она думала, а кожа — светлее. Скорее легкий загар, чем коричневый, какой был здесь у многих. А его лицо было точно таким, как она помнила.

«Спокойно, — повторила она себе. — Просто успокойся».

Но Мэдди было совсем не спокойно. Даже ее голос прозвучал высоко и резко, когда она прокричала ему приветствие.

Его же голос, наоборот, показался низким и теплым.

— Я хотел принести цветы, — сказал он, подойдя к Мэдди. — Но тогда я бы опоздал.

— В таком случае я рада, что вы не принесли цветы, — ответила она.

Люк улыбнулся, и возле глаз у него появились морщинки. От его улыбки у Мэдди внутри что-то шевельнулось. Ей стало не по себе. Совсем немного.

— Мы зайдем? — спросил Люк, кивнув на виллу.

— Только если хотите, — ответила Мэдди, снова подумав о матери. На мгновенье она забыла о ней.

— Это не обязательно, — заверил ее Люк, и Мэдди, вспомнив свои слова, сказанные ночью: «Волноваться нужно не из-за отца», предположила, что он, наверное, тоже думает об Элис.

Если это и было так, то он не подавал вида.

Люк спросил у нее, готова ли она идти.

— Думаю, да, — ответила она. — Но я до сих пор не знаю, куда мы направимся.

— Тогда, наверное, пора узнать?

На дороге не было ни машины, ни рикши, ни коляски. Люк вообще не остановился у дороги, а пошел дальше к густо растущим деревьям на противоположной стороне. Он придержал ветку для Мэдди, чтобы она могла пройти в заросли.

Она поколебалась, сморщив брови не то в улыбке, не то в удивлении.

— Куда это мы? — спросила она.

— Есть только один способ узнать, — сказал Люк.

Она помедлила еще мгновенье и, поддавшись любопытству, нырнула под ветку, чувствуя, как ноги проваливаются в мягкую подстилку из листьев.

Под сенью деревьев стало темнее. Ветки заслоняли свет. В воздухе пахло листвой, теплой и влажной землей и немного солью с моря. Люк шел впереди, а Мэдди за ним следом. Она запыхалась, пока они пробирались под уклон к пляжу.

— Тут, наверное, могут быть змеи, — испугалась Мэдди.

— Да, — ответил Люк, широко улыбаясь через плечо, — нам лучше поторопиться.

Других людей там не было. Только слышалось, как ноги скользят по размякшей грязи и поют птицы, а потом ко всему этому присоединились их голоса: Мэдди спросила Люка, как прошло его утро и нужно ли ему возвращаться днем на работу. Она еще больше обрадовалась, когда он ответил, что не нужно.

— Питер рассказал мне, чем вы здесь занимаетесь, — сообщила Мэдди и тут же поскользнулась на особенно крутом месте, едва удержавшись от падения.

Люк поймал ее за локоть, крепко сжав его сильной рукой, и Мэдди тут же ощутила, как все мышцы в ее руке напряглись и словно одеревенели.

— Ну, значит, теперь вы всё знаете, — заметил Люк, продолжая держать ее. — Как я и говорил, довольно скучная вещь.

— Полагаю, это спорный вопрос, — ответила Мэдди.

— Может быть, вы воспринимали бы это иначе, — усмехнулся он, отодвигая очередную ветку, — если бы разок провели утро с Элдисом.

— Я провела довольно много времени с Дианой.

Люк засмеялся. Мэдди невероятно понравился его смех.

Они уже почти добрались до пляжа. С берега доносился мягкий плеск волн. Мэдди наклонилась, выглянула из густой листвы и посмотрела на песок.

— У нас будет пикник? — озвучила она пришедшую в голову мысль.

— Не здесь, — ответил Люк.

— Значит, где-то в другом месте?

— Прекрасное предположение, — проговорил он, прыгая вниз.

Мэдди тоже выпрыгнула из тенистого убежища под яростные лучи солнца. Прикрывая ладонью глаза, она посмотрела на море, ослепительно сиявшее голубизной, потом перевела взгляд на берег со стороны города, пытаясь догадаться, куда же он собирался ее привести.

— Будем там плавать? — предположила она, пытаясь за шуткой скрыть недоумение.

— Если не возражаете, — улыбаясь, подыграл Люк.

Она тоже улыбнулась.

— И как далеко мы отплывем?

— Всего на милю или около того.

На этот раз засмеялась Мэдди.

— О, всего-то на милю.

— Я знал, что вы не будете против, — сказал Люк. — Но на всякий случай я все-таки взял напрокат лодку.

Он указал на отмель, где рыбаки в подвернутых штанах и просоленных рубахах развешивали на просушку сети. Там, в нескольких ярдах от берега, плясала на волнах маленькая парусная шлюпка. Причем под несколькими ярдами подразумевалось их изрядное количество. Смерив глазами расстояние до ялика, Мэдди с сомнением посмотрела на свои юбки и подумала о ботинках и чулках.

Через секунду она спохватилась, заметив, что Люк смотрит на нее и, казалось, сдерживает улыбку, явно угадав ее мысли.

— Не волнуйтесь так, — пообещал он, сел на камни, снял туфли и подкатал брюки, — вы практически не намокнете.

— Вы собираетесь подвести лодку к берегу? — спросила Мэдди, отчаянно желая, чтобы щеки так не горели.

— По-другому не получится, — ответил Люк.

— Но… — начала было Мэдди и тут же умолкла, потому что Люк поднялся и двинулся в сторону моря. Ей стало понятно, что он задумал.

— Так вы плывете? — спросил Люк.

— Да, — смекнула она, — конечно.

Люк подошел к лодке, положил туда туфли и шляпу, потом снял пиджак и тоже бросил в шлюпку. Мэдди ждала у кромки воды, а он, опустив глаза, закатывал рукава сорочки, темным силуэтом вырисовываясь в лучах солнца. Потом он повернулся, и Мэдди судорожно сглотнула, стараясь унять напряжение, нараставшее, пока он шел по воде, ведя лодку.

— Ну что, Мэдди, ты готова?

Он впервые обратился к ней так. Это сразу отвлекло ее внимание от мыслей о том, как же она все-таки доберется до лодки. И прежде чем она успела что-нибудь сказать в ответ, а ее сердце на миг замереть, рука Люка скользнула за ее спину и обняла за талию. Вторая рука подхватила ее под ноги и подняла вверх. Мэдди инстинктивно обняла его за шею. Коснувшись его кожи, она смутилась еще сильнее.

— Как вода, теплая? — спросила она, чтобы не молчать.

— Она прекрасна, — ответил Люк. — Ты не пробовала?

— Нет.

— Придется нам исправить это упущение, — проговорил Люк.

Мэдди никак не думала, что это будет исполнено сей же миг. Но он «уронил» ее, заставив взвизгнуть, и тут же поднял, давая понять, что не собирался бросать в воду на самом деле. Люк продвигался по воде дальше; она чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, и почему-то вспомнила о предложении матери попить чаю дома. Ей просто не верилось, что, послушав Элис, она могла бы пропустить такое. Пусть хоть что будет с этими слухами. Для нее имело значение только то, что Люк нес ее на руках. Все, чего ей хотелось, это опустить голову на его грудь и услышать, как бьется его сердце. И она прекрасно отдавала себе отчет в том, насколько сильно это ее желание.

Вскоре они были у шлюпки. Люк поставил в нее Мэдди, к ее великому сожалению. Однако огорчалась она недолго, поскольку он тоже забрался в лодку и сел рядом. Он спросил, доводилось ли ей когда-нибудь ходить под парусом (а ей не доводилось), а потом сказал, что это можно считать ее первым уроком. Он показал, как распускать парус и привязывать чалку, объяснял что-то о ветре и румпеле, но Мэдди быстро потеряла нить повествования («Ну вот! Чем у тебя голова занята?» — возмутился ее учитель). Незадачливая ученица рассмеялась. Ведь ее голова была полностью занята только им одним. А потом она вскрикнула и откинулась назад, потому что он повернул румпель (о чем и пытался ей сообщить) и они понеслись по волнам.

— Славно, да? — прокричал Люк сквозь ветер и брызги.

— Да, — так же прокричала ему в ответ Мэдди. В лицо и в глаза ей дул горячий ветер. — Да!

Ветер сдул ее шляпку. Она попыталась поймать ее, но было поздно: шляпа уже плыла за ними по волнам, явно проигрывая в скорости лодке, а потом ушла под воду. Перегнувшись через борт, Мэдди вгляделась в глубокую синеву моря. Сотни рыбок скользили под поверхностью воды, соревнуясь с лодкой. Она снова взглянула на Люка, на его улыбку и вздувшуюся пузырем сорочку и устроилась на корме, придерживая волосы обеими руками и подставив лицо ветру и солнцу.

— Ты обгоришь, — предостерег ее Люк.

— Ну и ладно, — прокричала она в ответ.

— Возьми мою шляпу, — предложил он.

Мэдди кивнула.

Они обогнули кусок суши, выступающий в море. Слева от них лежал город — мир жары, суеты, сточных канав и грязи. Справа — простирался затуманенный горизонт, и на его фоне виднелся силуэт лайнера «Пи энд Оу», лениво двигавшийся в сторону Англии. Мэдди заметила, что Люк, увидев его, неожиданно посерьезнел, и подумала, что, возможно, он думает о собственном возвращении домой. Она не хотела знать, так ли это. Ей лишь хотелось, чтобы их плаванье не заканчивалось никогда. Она радовалась, что он привел ее сюда, что они не сидят на заднем сиденье душного служебного авто, застрявшего в плотном движении на улицах Бомбея.

Мэдди предположила, что Люк везет ее на обед в яхт-клуб или в отель «Тадж». Оба заведения располагались у моря. Но сначала они миновали величественные купола отеля и столики на открытой веранде на берегу, потом красную крышу и желтые стены клуба, ступени, на которых она сидела в Новый год, и продолжили держать курс прямо.

Но вот, когда Мэдди уже оставила попытки догадаться, куда лежит их путь, Люк попросил ее пригнуться и изменил положение паруса, чтобы двигаться в сторону берега, представлявшего собой вытянутую полосу пляжа. Весь берег до самой дороги был заполнен толпами людей. Даже издалека было слышно, как гудит толпа, звучат ситары и отбивают ровный ритм уличные барабаны. Когда они подплыли ближе, Мэдди разглядела среди пестрой мешанины из сари и туник полотна, на которых были разложены украшения, сладко пахнущие благовония, всевозможная утварь, коврики и ткани. Это был еще один рынок, только не такой, как те, что она видела раньше. От углей поднимался дым: торговцы жарили на шкворчащем жиру овощи и панир. На мелководье жались друг к другу лодки, груженные овощами, мешками риса, большими, пропеченными на солнце пучками кориандра и листьев карри.

Мэдди повернулась и посмотрела в его смеющиеся глаза. Она тоже улыбалась, потому что Люк определенно наблюдал за ней и ждал, что она скажет.

— Этого не было в твоем путеводителе, — заметила она.

— Я хотел показать тебе что-нибудь новенькое, — ответил Люк. — И нам еще надо найти подарок для твоей тети.

— Это невероятно, — проговорила Мэдди, снова оглядывая все вокруг и удивляясь, насколько нелепой казалась теперь мысль, что Люк мог пригласить ее в «Тадж». Она представила себе экипажи и автомобили, выстроившиеся в ряду входа в отель, торжественный зал внутри, панкахвалл с бесстрастным выражением лиц, жаркий, спертый воздух, звон посуды, вежливый, звенящий смех и испытала сильнейший прилив жалости ко всем гостям «Таджа».

Чем дальше, тем больше Мэдди утверждалась в своих чувствах. Они вышли на берег и остановились у одного лотка купить шерстяную шаль для Эди, потом взяли по кебабу, завернутому в лепешку наан, и съели на дощатой пристани. И пока они стояли там, к ним, брызгаясь в мелкой воде, подбегали владельцы лавчонок и зазывали посмотреть, купить и еще раз купить.

— Потом, — отвечали они хором. — Потом.

Люк и Мэдди много разговаривали, свободно и непринужденно, будто у них впереди была еще вся ночь. Удовлетворяя любопытство Мэдди, Люк рассказал, как они подружились с Питером и как играли с ним в поло.

— Питер играет в поло? — удивилась Мэдди.

— В его особенную питеровскую разновидность, — ответил Люк, — которая если еще и не запрещена, то должна быть.

Люк описал свой дом в Ричмонде. И стал более задумчивым, когда упомянул об умиротворении этого местечка, хотя оно лежит совсем недалеко от Лондона. Прямо за садом несет свои воды Темза. Еще он сказал, что у него есть лодка, на которой он плавает при первой же возможности.

— Так вот где ты научился так ловко управляться с парусом, — предположила Мэдди.

— На самом деле нет, — покачал головой Люк. — За это я должен благодарить отца. Я вырос в Сэндбэнксе. И он брал меня с собой, когда ходил по проливу Те-Солент. Да и сейчас берет, когда я бываю дома.

Мэдди улыбнулась, представив Люка рядом со своей старшей версией в толстых шерстяных свитерах на волнах холодного, неспокойного моря.

Они покончили с кебабами и принялись за кулфи. Мэдди не стала упоминать, что Гай предупреждал ее не покупать это мороженое. Она и вовсе думать забыла о Гае за рассказом о маленькой деревушке в Оксфордшире, где провела детство, каникулах в Озерном крае, студенческой жизни в Сомервиль-колледже и демонстрациях суфражисток в Лондоне.

— Тебя когда-нибудь арестовывали? — поинтересовался Люк.

— Нет, — ответила она.

— Ну и не расстраивайся по этому поводу, — велел он.

Время шло час за часом, жара отступила, воздух стал свежее, и, хотя ни Люк, ни Мэдди не желали этого замечать, толпы народу стали редеть, а прибрежные воды пустеть: лодки загружались и отчаливали.

Люк поднял голову, и его каштановые кудри коснулись воротника сорочки. Он посмотрел в темнеющее небо, потом туда, где солнце окрасило горизонт кровавыми красками, и, сузив глаза, нехотя подумал о том же, о чем и Мэдди.

— Нам пора?

— Я обещал твоему отцу вернуться засветло, — произнес Люк. — Кажется, он не сильно уверен, что я хорошо умею ходить под парусом в темноте.

— Да?

— Ну да.

— Он такой паникер, — сказала Мэдди.

Люк улыбнулся.

— Подожди здесь. Я подгоню лодку.

Их обратный путь в сгущающихся сумерках был еще прекраснее, если такое вообще возможно. И неторопливее. Ветер сменил направление, и море стало спокойным, чернильным, и парус наполнялся только до той степени, чтобы мягко двигать лодку вперед. Они сидели друг подле друга. Люк показывал Мэдди, как работать румпелем, и направлял ее руку. Она смотрела на их пальцы, светлые свои и темные его, и удивлялась тому волнению и застенчивости, которые обуревали ее вначале; теперь ей казалось, что эти чувства терзали вовсе не ее. В городе один за другим зажглись огни; они призывно сверкали на берегу. Мэдди прислонилась к плечу Люка и вдохнула запах углей, которым пропиталась его сорочка, аромат мыла и его тепло. Она закрыла глаза, наслаждаясь теплым бризом, ласкавшим ее обожженное солнцем лицо, и бесконечностью моря, простиравшегося вокруг.

Когда они подошли к берегу, на небе появились звезды. Рыбаки разошлись по домам. Люк бросил якорь, спрыгнул в море и, повернувшись лицом к лодке, принялся подтаскивать ее на себя.

Мэдди положила ладони Люку на плечи и почувствовала, как его руки обхватили ее талию.

Она посмотрела вниз, и растрепавшиеся волосы упали ей на лицо.

— Спасибо, — произнесла она.

— За что?

— За этот день.

— Ты знаешь, я и выстроил его так, — признался Люк, — чтобы побыть с тобой подольше.

— Мне хотелось того же.

Медленно, чувствуя каждый удар сердца в груди, Мэдди наклонилась к нему.

На этот раз рядом не было Питера, чтобы помешать. Никого не было.

Она думала, что знает, что будет дальше. В конце концов, это был не первый поцелуй в ее жизни. В Оксфорде тоже были парни; несколько раз она целовалась украдкой в темных коридорах во время студенческих балов и вечеринок.

Но то было иначе.

В этот раз было совсем по-другому.

Его губы скользнули по ее губам раз, затем другой, и Мэдди почувствовала, что падает с лодки в его объятия со страстью, которой сама поразилась. Она не сомневалась, что это была страсть. Люк поцеловал ее еще раз, прижал к себе крепче, и Мэдди не раздумывала ни секунды. Она прильнула к нему, а его сильные руки держали ее, и их поцелуй длился восхитительно долго.

Мэдди жаждала полного счастья. Но, увы, кое-что омрачало его. Когда их поцелуй закончился, она приникла лбом к его лбу, не замечая, что замочила юбку, и по помрачневшему взгляду Люка прочитала его мысли. Откуда ни возьмись ей в голову пришло воспоминание об уходящем лайнере «Пи энд Оу». И теперь стало невозможно отогнать от себя мысль о предстоящем отъезде Люка домой. И глядя ему в глаза, Мэдди вдруг задумалась о причине, которая заставила его приехать в Индию — об этой войне, в начало которой ей не хотелось верить, несмотря на множество прочитанных статей о гонке вооружений в Европе и спорных территориях, которые все страны норовили отобрать друг у друга. Она почувствовала укол страха, терзавшего ее раньше, что это счастье, столь неожиданное и невероятное, с ней ненадолго. Эта мысль была как дурное предзнаменование, омрачившее светлый день. «Не верь своему счастью».

Люк прижал ее еще крепче, словно прочитав мысли.

Но он ничего не спросил. Так же, как она ни о чем не спросила его, когда они смотрели на исчезающий вдалеке лайнер.

Люк снова поцеловал Мэдди, и она постаралась отогнать от себя страх.

Для чего за него цепляться?

И тогда, в сгущающейся над морской рябью темноте, во всепоглощающей тишине, скрывавшей их от остального мира, она внушила себе, что в дурных предчувствиях нет никакого смысла.

«Все будет хорошо».

Глава 10

«Всe будет хорошо», — убеждала себя Элис, стоя у окна в гостиной и устремив печальный взгляд на дочь и этого парня, Люка Деверо. Они, едва различимые в полной темноте, показались в воротах виллы и побрели по усыпанной опавшими листьями подъездной дорожке к дому. Элис положила пальцы на оконное стекло и смотрела, как парочка медленно идет, держась за руки, склонив головы друг к другу и не замечая ничего вокруг. И тут вопреки сомнениям, каких у нее было великое множество, в сердце что-то кольнуло, а на лице проступила грустная улыбка. К воспоминаниям, каково это — идти вот так рядом с молодым человеком, примешивались печаль из-за того, что она не видела дочку счастливее с самого ее приезда в Индию, и страх из-за скорого отъезда Люка. Ричард сказал, что ему осталось меньше недели в этой стране. Значит, он либо добьется, чтобы Мэдди поехала с ним, либо обречет ее на ужасные страдания.

Заметив, что Мэделин без шляпы, Элис сильнее надавила рукой на оконное стекло и нахмурилась. Светлые локоны дочери в полном беспорядке мотались по спине. Конечно, она каталась на лодке; Ричард и в это посвятил ее, вернувшись с работы часом раньше. Элис была в ярости из-за того, что он не попытался остановить дочь.

— Наша дочь была с ним наедине? — восклицала она. — Весь день?

— Есть вещи и похуже, Элис.

— Неужели?! Мне что, в самом деле нужно объяснять тебе, что начнутся разговоры?

— Кому какое дело до этого? — ответил Ричард, разливая бренди по двум бокалам. — Пусть себе говорят. Какая нам разница?

— Вообще-то большая.

— Она взрослая женщина, нравится это тебе или нет.

— Возможно, это нравилось бы мне больше, если бы меня не лишили ее детства…

— Нет, — оборвал Ричард жену, — нет. Мы не станем обсуждать это снова.

Он повернулся и пошел наверх, не притронувшись к бренди. Бокалы из свинцового хрусталя так и стояли на серванте. На один из них опустилась муха и тут же утонула в бренди. (Веселый конец. «Есть вещи и похуже».)

С прошлого вечера Элис не видела Ричарда, продолжая на него сердиться, — привычное противостояние. Особенно сильно она негодовала на мужа сейчас, когда застала дочь в таком растрепанном виде. Но на Мэдди, подгоревшую на ярком солнце и такую счастливую, злиться она не могла. Элис начала представлять Мэделин в море — как та запрокидывает голову, как заходится переливчатым смехом, который она так боялась забыть каждый день на протяжении последних пятнадцати лет, — и почувствовала, что опять улыбается.

— Ты готова?

Элис вздрогнула от неожиданности, услышав раздавшийся во влажной тишине голос Ричарда. Он стоял в дверях, одетый во фрак по случаю ужина. По смягчившемуся выражению его обветренного лица Элис поняла, что муж заметил ее улыбку.

— Ты снова со мной разговариваешь? — спросила она.

— Я всегда с тобой разговариваю, Элис.

Ричард подошел к ней и обнял обеими руками за талию. Она посуровела, но не отстранилась. Какой бы сильной ни была ее обида, на самом деле ей никогда не хотелось отстраняться.

— Я всегда тебе говорил, — сказал Ричард. — Гай не тот мужчина, который ей нужен.

— Для нее он — идеальный мужчина, — ответила Элис.

— Нет. Просто он не уезжает в Англию. Но это не то.

— Он позаботится о ней, Ричард. Ты же знаешь, что это так.

— Для этого у нее есть двое идеальных родителей.

— Вряд ли Гай захочет быть родителем.

— Что-то мне не хочется об этом думать, — свернул тему Ричард.

Элис вздохнула.

— Он чуть ли не твой ровесник, — добавил он, — почти на двадцать лет старше Мэдди.

— Ты почти на двадцать лет старше меня, — парировала Элис. И это было правдой. Ричарду было шестьдесят, а ей сорок четыре. Они обручились, когда ей было двадцать один и она осталась с разбитым сердцем. (Спасибо, Фитц; спасибо, Эди.) Ричард приехал в отпуск на родину в Оксфорд. Он водил Элис гулять на берег реки, учил чаевничать за столами на мощенных булыжником улицах, убеждал, что все снова наладится. Они быстро поженились — Ричард сказал, что ужасно боится, как бы она не передумала (чего она делать не собиралась), и в тот же день отплыли в Бомбей, надолго прогневив родителей Элис. Мэделин (Элис всегда нравилась полная форма ее имени, и у нее язык не поворачивался произносить его коротко) родилась десять месяцев спустя. Она была единственным драгоценным ребенком, которого она доносила до конца, и только это имело значение с первого вздоха ее дочери и по сей день.

— Разве я ошиблась, выйдя за тебя? — спросила она Ричарда.

— Это было самое мудрое твое решение, — ответил он. — Но Мэдди не ты.

— Она будет счастлива с Гаем, — настаивала Элис. — Он в ней души не чает.

Ричард промолчал.

Она снова перевела взгляд за окно. Влюбленные почти подошли к дому. Спрятавшись за ставнями, Элис разглядывала Люка, поскольку у нее не получилось сделать это днем, когда она пыталась рассмотреть его из спальни. Он был значительно моложе Гая, лет тридцати. Несомненно, красив. В любой компании его лицо сразу привлекало к себе внимание. Но не это обеспокоило Элис. Гай тоже был красив, хоть и в более очевидной, светской манере. Ее взволновала пылкость этого незнакомца, покоряющая живость. Как он смотрел на Мэдди, как она смотрела на него…

Элис снова пронзило страхом.

— Я не могу потерять ее снова, — сказала она Ричарду.

И тот не стал говорить жене, что беспокоиться об этом преждевременно. Не стал уверять, что Элис тоже сможет поехать в Англию, если дело дойдет до свадьбы. В конце концов, он видел, что с ней происходило в то жуткое лето, когда он увез Мэделин.

— Тогда перестань отталкивать ее от себя, — только и посоветовал он. Они оба повернулись, услышав приближающиеся шаги на крыльце, затем в выложенном кафелем коридоре. Ричард сжал плечи Элис.

— Пригласи Люка на ужин, — попросил он. — Постарайся.

Элис медленно кивнула, стараясь успокоиться. Как странно робеть перед собственной дочерью. Но она собиралась поступить так, как просил Ричард. Хотя в глубине души надеялась, что влюбленность дочери закончится так же быстро (и по возможности безболезненно), как и началась, она понимала, что ей необходимо быть любезной с Люком. Тем вечером в саду, когда она разрисовала камешек, улыбка Мэделин рассказала Элис… обо всем. С тех пор она часто украдкой заглядывала в ее комнату, только чтобы проверить, лежит ли еще этот камешек у ее кровати. У них только начало что-то получаться. Но она разрушила хрупкий мостик своей выдуманной головной болью. Больше она на такое не пойдет.

Ей надо попробовать. Она должна.

«Все будет хорошо».

Элис повернулась к двери и посмотрела в разрумянившееся, светящееся от радости лицо Мэделин. Она намеревалась сказать: «Похоже, у тебя был замечательный день».

Но, непонятно почему, у нее с языка слетело:

— Похоже, ты потеряла шляпку!

— Она рассердилась? — спросила Делла на следующее утро.

Мэдди обещала подруге навестить ее и приехала к ней в дом брата. Питер жил на маленькой вилле между Малабарским холмом и центром города. Девушки завтракали мягкими булочками с медом, расположившись в садике, какие можно увидеть на почтовых марках. Окружавшие со всех сторон деревья милостиво укрывали их от палящего солнца, но не от шума улиц и звона трамваев.

— Из-за шляпы? — уточнила Мэдди.

— Из-за всего, — ответила Делла.

— Скорее огорчилась, — уточнила Мэдди, проглатывая булочку.

— О нет. Это всегда хуже.

— Ты так думаешь? — расстроилась Мэдди. Вчера она так обрадовалась, что мать ждала ее в гостиной и даже согласилась принять Люка. — Но ты бы слышала, каким образом она предложила ему остаться на ужин, — сообщила она Делле. — В той же манере она могла бы предложить вырвать ей зубы.

— Так он не остался?

— Нет. Ему нужно было в военный городок к девяти. Но сегодня он должен приехать.

— Ужинать с твоими родителями?

— Нет. Они с папой собирались обсуждать что-то по работе. А потом он куда-то повезет меня. Не знаю, куда именно.

«Разве это так важно?» — ответил он Мэдди, когда они прощались на подъездной дорожке.

«Нет, — отозвалась она. Он взял ее за руку и притянул поближе, заставив отбросить прочь навязанные Элис мысли об учтивых манерах. — Не думаю».

— Ты улыбаешься, — заметила Делла, — прямо как помешанная. И между прочим, у тебя лицо обгорело.

— Я знаю, — Мэдди осторожно дотронулась до саднящих скул. — Остается надеяться, что они побледнеют прежде, чем меня увидит Диана Элдис.

— Господи, да, а то потом сплетен не оберешься, — поддержала Делла.

— Будем надеяться, у нас не выступят веснушки, — они хором передразнили Диану и расхохотались.

— Она из кожи вон будет лезть, чтобы тебя увидеть, — заметила Делла, потянувшись за чайником. — Она просто засыпала нас вопросами о том, как вы с Люком познакомились, когда ты исчезла из-за стола. Я, конечно, ничего не сказала.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — ответила она. — Расстраивать Диану может стать моей новой забавой. Ты же понимаешь, что она начнет болтать направо и налево, стоит ей только пронюхать, что ты была без сопровождения.

Мэдди пожала плечами.

— Если не об этом, так о чем-нибудь еще.

— Неужели твоя матушка так спокойно на это смотрит?

— Едва ли. Забавно, что она не сказала и слова против, когда я ездила куда-нибудь с Гаем, и, вероятно, сама она разгуливала с моим отцом тоже без сопровождения, — это Ричард выложил за ужином, после того как Элис попыталась сделать трагедию из того, что ее дочь так поступает. И у Мэдди это никак в голове не укладывалось. — Я бы в жизни не подумала, что моя мать способна поступать не так, как принято в обществе.

— А мне даже нравится, — ухмыльнулась Делла. — Элис — бунтарка.

Мэдди приподняла бровь.

— В итоге я попросила ее довериться мне. И пообещала, что мы вернемся до полуночи.

— Волшебный час из сказок, — сострила Делла.

Мэдди не засмеялась. Делла тоже. Она вдруг посмотрела на подругу с некоторой тревогой, отчего Мэдди тоже порядком забеспокоилась.

Она спросила ее, что случилось.

— Да просто, — начала Делла. — Ладно, Питер сказал… — она вздохнула. — Люк говорил тебе, что уезжает?

— О, — безжизненно откликнулась Мэдди (так вот в чем дело), — да, — он говорил ей об этом по дороге домой, когда они возвращались с пляжа. — И уже скоро, да?

— Совсем скоро, — сказала Делла.

Между бровей Мэдди обозначилась морщинка.

— Не хочу думать об этом.

— Здесь можно только пожелать удачи, — посочувствовала Делла. — А о Гае ты тоже не думаешь?

— Даже не спрашивай, — выдохнула Мэдди.

Она все утро старательно избегала мыслей о Гае. И нарочно не вспоминала ту странную фразу об их якобы помолвке, которую Люк услышал из уст Фразера Китона. (Это была еще одна новость, которую Люк сообщил ей, пока они шли к дому. «Что?!» — изумилась она и остановилась как вкопанная.) И уж конечно, Мэдди не хотелось размышлять о том, знал ли Гай об этих слухах, предпринял ли он что-нибудь, чтобы их опровергнуть, и обиделся ли он на то, что она не удосужилась поздороваться с ним в «Джимхане». (И опять все эти бутылки с кипяченой водой.)

Делла помешала ложечкой чай.

— Думаю, Гай будет рвать и метать, когда узнает о том, что вы плавали с Люком.

— Не знаю, будет ли он рвать и метать, — сказала Мэдди, пытаясь представить себе всегда такого спокойного Гая сердитым. От этих расспросов ей внезапно стало еще хуже, потому что он и в самом деле был очень, очень добр к ней. — Может, поговорим о чем-нибудь другом?

— Хорошо, — легко согласилась подруга. — Раз ты просишь.

И Делла принялась строить предположения, куда Люк поведет Мэдди этим вечером. («В ресторан? Или, может, на другой пляж? Нет, это уже чересчур для вечернего выхода, твоя репутация будет уничтожена».) Мэдди снова расслабилась и с готовностью увлеклась волнующей мыслью, что ее репутация будет уничтожена Люком, и в ответ повторила то, что сказала ему вчерашним вечером.

Ей все равно, куда они пойдут.

Мэдди это в самом деле никоим образом не волновало.

В тот вечер не было пляжа или лодки — они поехали вдвоем на автомобиле, который Люк взял напрокат, в старинную португальскую часть города и припарковались в маленьком, вымощенном булыжником переулке, застроенном красивыми европейскими домиками с решетчатыми ставнями и балконами по обеим сторонам фасада. Пригнувшись, они вошли в низкую дверь многоквартирного дома. Люк взял Мэдди за руку и повел по узкой каменной лестнице на запах листьев карри и вареного риса. Он посмеивался через плечо над озадаченной улыбкой Мэдди, а потом отворил еще одну дверь, за которой оказался прекрасный ресторанчик на крыше. Повсюду горели фонари, курился фимиам, дымили глиняные печи. Индийцы были одеты в свои лучшие шелковые одежды, женщины увешаны браслетами.

— Тебе здесь нравится? — спросил он.

— Нравится? — Мэдди искренне не понимала, как он мог в этом усомниться. — Да я просто влюблена в это место.

Они сели за низенький столик, на котором одиноко мерцала фитилем низкая, похожая на блюдце свеча. Вокруг говорили на урду. Хозяин — дородный мужчина средних лет в льняной тунике и брюках — принес им мягкие лепешки наан, большие блюда со сдобренными специями овощами, которые им нужно было съесть, но Мэдди совсем об этом не думала. Позже, уже дома в спальне, она не помнила, прикоснулась ли к чему-либо вообще. Она перебирала в памяти каждую секунду этого вечера (улыбаясь, как помешанная). Но больше всего ей запомнилось, каково было держать Люка за руку, поднимаясь по лестнице, а еще тот момент, когда он перехватил ее взгляд и спросил, как ей понравится, если он телеграфирует в Генеральный штаб и попросит разрешения задержаться в Бомбее подольше.

— А ты можешь так сделать? — спросила она, боясь поверить в то, что он и впрямь может.

— Не вижу причин, почему нет, — ответил Люк. Глаза его блестели от счастья и, наверное, от того, что Мэдди тоже была счастлива. Похоже, по-другому и быть не могло. — Все-таки здесь еще довольно много работы.

— О господи!

Люк просиял.

— Твой ответ можно считать согласием на то, чтобы я не уезжал?

— Конечно, — ответила Мэдди, заливаясь счастливым смехом. Он может остаться! Какая радость, какое облегчение! — А ты не хочешь вернуться на свою реку в Ричмонде?

— Очень хочу, — признался Люк. — Но она ведь никуда не денется.

— А что, если они не разрешат тебе остаться?

— Тогда я возьму отпуск, — заключил Люк, смеясь еще больше, будто стараясь тем самым добавить словам веса. — Не так-то просто взять и оставить вас, мисс Брайт.

Брать отпуск Люку не пришлось. Представитель Генерального штаба в ответной телеграмме сообщил, что они будут рады, если он останется в Бомбее. На следующий день, выкроив время между совещаниями, он заехал сообщить об этом Мэдди. Приезд Люка стал для нее приятной неожиданностью. Она сидела на веранде в мучительном ожидании новостей, попивая чай с матерью (которая тоже удивила дочь тем, что сначала собственноручно принесла поднос, а потом расспросила ее, хотя и весьма холодно, о вечерней трапезе в ресторане. «Звучит довольно… экзотично. Не опасно ли есть такую пищу?»).

От радости Мэдди потеряла дар речи, а Элис, воспользовавшись ее молчанием, поинтересовалась у Люка, надолго ли ему разрешили остаться.

— Не знаю, — ответил тот, не сводя глаз с Мэдди. На нем был очередной темный костюм и белая накрахмаленная сорочка. На губах играла улыбка. — Я думаю, всё зависит от того, как будут развиваться события. Но еще на месяц наверняка.

— На месяц? — переспросила Элис.

«На месяц, — про себя повторила Мэдди, и сердце ее забилось, как бешеное. — Еще целый месяц».

Люк сказал, что это может обернуться и более долгим сроком, а Элис уточнила, означает ли это, что его пребывание может оказаться бессрочным.

— Нет, — ответил Люк. — К лету я точно уеду домой. Боюсь, я не смогу постоянно жить в Радже.

Элис взглянула на него пристально, словно не понимая, как кто-то может добровольно отказаться покидать Индию.

Но Мэдди отлично понимала Люка. Несмотря на то что жизнь в Бомбее начала приносить ей удовольствие — последние пару дней особенно, — все же остаться здесь на всю жизнь она бы тоже не смогла.

Ненавидя себя за то, что бежит впереди паровоза (опять вернулось предубеждение), Мэдди уже рисовала в воображении мягкую лужайку под раскидистой ивой и качающуюся в водах летней Темзы лодку.

Но между тем он остается, безо всяких сомнений остается. Ради нее. Нее одной.

— На месяц, — подхватила она, вновь обретя способность говорить. Ей хотелось встать, броситься ему на шею и поцеловать так, как она целовала его в море.

Люк на противоположном конце комнаты сверкнул глазами. Он стоял смирно, будто тоже едва сдерживая порыв.

— По меньшей мере месяц, — уточнил он.

Мэдди просияла, засмеялась и смотрела то на Люка, то на мать, которая вовсе не радовалась.

— Это же безумие какое-то? — пролепетала она.

— Возможно, — смеясь, сказал Люк.

Элис вздохнула.

— Приходите-ка вечером на ужин, — смилостивилась она.

И он принял приглашение.

Ужин прошел хорошо. Конечно, это время нельзя было сравнить с безмятежными часами, проведенными только вдвоем, но все же оно прошло вполне неплохо. Несмотря на очевидное нежелание Элис допустить хотя бы мысль, что Люк мог ей понравиться, она взяла на себя немалый труд съездить на кухню в «Тадж» за устрицами достаточно свежими, чтобы их можно было пустить на первое блюдо, а потом еще и собственноручно украсила стол. Когда он приехал, Элис была с ним вежлива, поблагодарила за принесенный букет и предложила выпить. («Ты даже успел заехать за цветами», — тихо поблагодарила Мэдди. «Я подумал, что выйдет неловко, если я явлюсь с пустыми руками», — ответил Люк.) Весь вечер Элис была немногословна. Несколько раз Люк пытался вовлечь ее в общий разговор, задавая вопросы обо всем, начиная с ее детства в Англии и заканчивая местами, где ей довелось побывать в Индии. Но она на всё давала крайне скупой, односложный ответ. Элис сообщила, что выросла в Оксфорде (о чем прекрасно знала Мэдди и успела посвятить в это Люка) и что она много где побывала в Индии, но не может сказать, есть ли у нее любимое место. Разве что ее радует безмятежность и спокойствие холмов.

— Вы с Мэдди любили кататься на санках, — напомнил Ричард. — Часами могли кататься.

— Я помню, — сказала Элис.

— Мэдди, — повернулся он к дочери, — а ты помнишь?

— Она была еще совсем маленькая, — вставила Элис.

— Мне кажется, я помню, — кивнула Мэдди. Она сказала это не ради любезности. По крайней мере, не только ради нее. Мэдди напрягла память и вспомнила, как с трудом взбиралась на холм, путалась в длинных шерстяных юбках и слышала запыхавшийся голос: «Еще один, последний разочек». Или это была Эди? Мэдди провела с ней гораздо больше зим в Оксфорде, поэтому уже было и не разобрать.

— А сейчас вы приезжаете туда? — спросил Люк у Элис, прервав ее размышления.

— Я там не была с тех пор, как Мэделин уехала в Англию, — ответила она. — Ну что, все поужинали?

— Это она не из-за тебя такая, — оправдывалась Мэдди, когда они с Люком шли к его машине после окончания ужина. На улице по-прежнему стояла удушливая жара, несмотря на то что времени было почти одиннадцать. Вечернее платье Мэдди прилипло к влажному телу. Ночи становились все жарче; воздух был напоен ароматом нагретой дневным солнцем земли и благоуханием клумб. — Просто такая уж она есть.

— Да? — Люк вполоборота посмотрел на дом, который в тот момент, видимо, занимал его мысли. Его мужественное лицо выражало глубокую задумчивость. — Ты замечала, как она смотрит на тебя?

— На меня?

— Будто не может поверить, что ты рядом.

— Нет, — не поверила Мэдди.

— А вот и да, — настаивал Люк. — Она постоянно смотрит на тебя. Она тебя обожает.

Мэдди рассмеялась, потому что эта мысль показалась ей неожиданной и одновременно приятной.

— Она не приезжала ко мне, пока я была в Оксфорде, — напомнила она Люку. — Всего только один раз.

— А ты когда-нибудь интересовались у нее почему?

— Я спрашивала у папы, у Эди…

— Но не у нее?

— Я… — начала было Мэдди, но умолкла. — Она бы не сказала, даже если бы я и спросила.

— Может, тебе все-таки стоит попробовать, — посоветовал Люк.

— Возможно, — отрешенно сказала Мэдди безо всякого намерения следовать совету.

Люк притворно сердито на нее посмотрел и, повернувшись к машине, потянул на себя дверцу.

— Завтра я заеду за тобой в семь, — пообещал он.

Мэдди улыбнулась.

— Куда мы поедем?

Люк улыбнулся в ответ. Опять глянув украдкой на дом, он пощекотал ее по щеке, от чего у нее по телу побежали мурашки.

— Это так уж важно? — спросил он.

— Нет, — ответила Мэдди, подступив к нему для поцелуя. — Не думаю.

Он привез ее в тускло освещенный индийский ресторанчик на окраине города, расположенный в настолько темном переулке, что глаза почти ничего не различали. Когда они вошли внутрь, местная многочисленная публика воззрилась на них. Но вскоре гости перестали обращать на неожиданных посетителей внимание и вернулись к своим громким и непонятным разговорам, смеху и пище, которую ели руками. Вечернее платье волочилось по земляному полу, пока Мэдди шла за Люком в направлении свободных столиков. («Кажется, ты испортила подол», — заметила Элис, не ложившаяся спать до возвращения дочери.) Мэдди вдыхала запах вареного риса, специй и керосина, служившего топливом для кухонных плиток, а еще кислый запах человеческих тел и вездесущих коров, поджидавших, когда можно будет полакомиться очередной порцией пальмовых листьев. Эти листья использовали в заведении вместо тарелок.

Они заказали дал, лепешки роти и чай в чашках несколько сомнительной чистоты. Люк рассказывал ей, как прошел его день, над чем он работал. («Я пришел к выводу, что ты все-таки не шпионка», — сообщил он. «Это прекрасно, — подыграла Мэдди. — Значит, я хорошо справляюсь со своей работой».) Люк признался, как непросто выявить весь запас военно-служащих в такой большой стране, оценить уровень подготовки военных, количество дополнительного железнодорожного и морского транспорта, который понадобится в случае внезапной мобилизации, и составить требования к боевой подготовке в Индии и в Англии.

— Это бесконечно, — подытожил Люк.

— И будем надеяться, никому не нужно, — добавила Мэдди.

— Будем надеяться, — отозвался Люк, и она выразила желание, чтобы в его голосе звучало побольше уверенности.

— Мне самому хотелось бы того же, — согласился он.

Следующим вечером они решили пойти на уступку Элис, которая по-прежнему была далеко не в восторге от того, что Мэдди с Люком постоянно бывают где-то одни, и отправились в ресторан при отеле «Уотсоне», что недалеко от поля для крикета, пригласив с собой Деллу и Питера. В тот раз там было много британцев, но в основном заезжих туристов, с которыми никто из них не был знаком. Они сидели в углу шумного зала и проводили время, беседуя, смеясь и вкушая разные блюда. Мэдди даже начала опасаться, что у нее вот-вот лопнет шнуровка корсета. («Мне кажется, моя уже лопнула», — захихикала Делла.) Люк в ответ на расспросы Мэдди рассказал больше о своей семье, о том, что его отец работал адвокатом, а мама — врачом.

— О, врачом, — уважительно произнесла Мэдди. — Теперь я чувствую себя еще никчемнее из-за того, что я никто.

— Ты не никто, — воспротивился Люк.

Потом, попрощавшись с Деллой и Питером, они оставили машину у подножия Малабарского холма и, держась за руки, медленно пошли вверх, просто чтобы еще немного побыть наедине. Мэдди рассказывала об Оксфорде и призналась, что, пока она жила в деревне с Эди и Фитцем, ее грела мысль, что там выросла ее мама.

— Наверное, это помогало мне чувствовать себя ближе к ней.

— А ее родители до сих пор живут там?

— Нет, — ответила Мэдди. — Они умерли, когда я была еще маленькой. Я едва знала их. Эди знала. Она рассказывала, что они всегда были очень строги с мамой.

— Эди с Элис дружили?

— Тесно дружили когда-то. Эди говорила, что они отдалились друг от друга после школы. Я уверена, что не просто так.

— Об этом ты тоже не спрашивала у мамы?

— Неужели ты сам не понимаешь?

Люк улыбнулся.

— А твой отец тогда уже знал маму?

— Нет, он работал здесь. Эди говорила, что он приехал в отпуск домой, когда ей и маме было по восемнадцать, и по уши влюбился, но мама и слышать ничего не желала об этом. И только через три года, когда он снова приехал, она согласилась выйти за него замуж.

— А потом и ты подоспела.

— Ну как видишь.

— Что ж, хвала Господу за то, что Элис согласилась, — сказал Люк, замедлил шаг и притянул Мэдди к себе. Лицо его было серьезно, темные глаза внимательно изучали ее лицо. Он коснулся рукой щеки Мэдди, а она повернула голову, прижала его ладонь к своим губам и услышала, как он сделал вдох. Люк склонился к ней ближе: снова поцелуй. Мэдди хотелось, чтобы ему не было конца.

Одна неделя сменялась другой, и каждая последующая проходила быстрее предыдущей. Влюбленные снова побывали в ресторане на крыше, в других индийских заведениях, и время от времени случалось так, что к ним присоединялись Питер и Делла. («Листья вместо тарелок, — удивился Питер. — Как забавно!» — «Да тихо ты!» — шикнула на брата Делла.) Их компания в основном и ограничивалась этой парочкой. Вместе они засиживались в укромных ресторанчиках, прятавшихся среди манговых деревьев и плюмерий, оставляя Элдисам и остальным знакомым множество поводов для досужих разговоров. «Их всех там в клубе просто распирает, — поделилась как-то Делла, — но они, конечно, сразу затихают, как только где-то поблизости появляются твои родители. Ты бы их послушала, Мэдди».

По выходным Люк гостил на вилле, упорно стараясь разговорить Элис, беседовал с ней о Бомбее, о том, как тот разрастается, о шуме, про который легко забываешь, уехав в другое место, интересовался, не собирается ли кто-нибудь спасти того несчастного павлина от детей-мучителей.

— Я спасу, — вызвалась Мэдди, направляясь к тому месту, где Суйя стояла между братом и сестрой, расставив свои маленькие ножки, и держала за хвост вопящего павлина. — Суйя! Суйя…

— Суйя, — прокричал Ричард, идя вслед за дочерью, — что плохого сделала тебе эта птица?

Девочка не ответила. Она продолжала тянуть павлиньи перья, при этом ее ангельское личико напряглось от усилий, а птица кричала и била крыльями.

— Перестань, — призвала девочку Мэдди.

— Хватит, — крикнул Люк с веранды, полусмеясь-полусердито.

Суйя послала ему в ответ лучезарную улыбку. Подбиваемая братом и сестрой, она дернула перо в последний раз и как раз в тот момент, когда Мэдди с Ричардом подошли к ней, победно гикнула, выпустив насмерть перепуганную птицу, и подняла раздобытое перо.

— Господи Иисусе! — пробормотал Ричард.

В другие дни Мэдди с Люком ездили гулять в Висячие сады на вершине холма. Они бродили среди ухоженных лужаек, над которыми порхали бабочки. В небе кружили птицы — в том числе грифы, — привлеченные мертвыми телами, которые члены общины парсов оставляли им на растерзание на своих башнях молчания, располагавшихся поблизости.

— Не может быть, — ужаснулась Мэдди, когда Люк рассказал ей об этой традиции.

— Может, — сказал Люк, рассмеявшись ей прямо в лицо.

— Теперь я ни о чем другом и думать не смогу, когда буду приезжать сюда.

— Так не пойдет. Дай-ка соображу, чем бы тебя отвлечь.

Они останавливались переброситься парой слов со знакомыми, которых случайно встречали («Боже правый! — воскликнул загорелый моряк. — Мэдди. Вас теперь нечасто увидишь. Какая честь!»), сидели в тени пальм, держась за руки и глядя в морскую даль и на простирающийся у их ног город. Голова Мэдди покоилась на плече Люка.

«Не хочу, чтобы это заканчивалось, — думала она. — Пожалуйста, пусть так и будет».

Они еще раз побывали на пляже, с которого отправлялись в свое первое плаванье, и устроили там пикник, о котором спрашивала Мэдди в тот день. Она попросила повара собрать продукты, стараясь очаровать его новыми познаниями в хиндустани, которому ее немного обучил Люк по ее же просьбе. «Может быть, вы теперь скажете по-английски? — попросил повар. — Так, чтобы я понял». Местные рыбаки были на своих местах, растянувшись вдоль берега. Люк заплатил им за свежих луцианов, которых собирался приготовить в дополнение к принесенному салату с рисом, шафраном и томатами. А потом до слез рассмешил Мэдди, пытаясь разжечь огонь, чтобы запечь рыбу. Его попытка безнадежно провалилась, и она, порывшись в сумочке, извлекла оттуда те самые спички, которые Люк прислал ей после встречи Нового года и которые она все это время хранила.

Люк сузил глаза.

— Неужели ты не знала, что они у тебя с собой? — спросил он.

— Я забыла, — ответила Мэдди, продолжая смеяться. — Клянусь. Не сжигай слишком много. Я хочу сохранить их.

— Теперь я обойдусь всего одной, — проговорил Люк, снова опускаясь коленями на песок.

Поскольку апрель подходил к концу и близился май, а из Англии не поступало распоряжений о его возвращении, Люк перебрался из отеля «Тадж Махал» в частную квартиру у моря, недалеко от порта. Мэдди он сказал, что стремится к уединению и хочет быть уверен, что в вестибюле ему не придется сталкиваться со всеми Элдисами города. («Можно посочувствовать», — со вздохом сказал Ричард.) Мэдди не бывала в новом жилище Люка. Она боялась, что, если ее заметят на входе туда, это будет уже слишком даже для нее. Однако соблазн там побывать, несомненно, был. Теперь ей отчаянно хотелось проводить наедине с Люком больше времени, чем те мгновения, которые им удавалось прихватить до возвращения на виллу к полуночи, наступавшей всегда неумолимо быстро. С каждым разом им было все труднее оторваться друг от друга после поцелуя. Она могла поклясться, что Люку приходится прикладывать не меньше усилий, чем ей.

— Мэдди, — говорил Люк, — я не знаю, что ты со мной делаешь.

А она не знала, что он делает с ней.

Миновал май. Воздух стремительно теплел, подталкивая ртутный столбик все выше. Мэдди заставляла себя заснуть, пережидая самые жаркие часы до захода солнца. Все ее мысли в это время были только о Люке. Она гадала, мечется ли он без сна так же, как она, и представляла себе, каково было бы лежать рядом с ним.

Каждую ночь ей хотелось, чтобы он не останавливался. Чтобы они продолжили.

Но она не знала, как ему об этом сказать.

Существовал ли вообще какой-то порядок, позволявший сказать мужчине о своем желании, чтобы он уничтожил твою репутацию?

— Нет, — заключила Делла одним душным утром, когда они пили чай. Жара, как мокрая простыня, давила на поникшие деревья и мертвую траву в саду Питера. — Определенно нет.

— Ну вот, никакой пользы от тебя, — огорчилась Мэдди.

— Уж прости, — ответила Делла, откусывая булочку с кардамоном. — Может, тебе не стоит полагаться в этом вопросе на меня. У меня вообще никакого опыта в этих делах.

— Вот и у меня так же.

— Я не сочувствую. Скорее, наоборот, завидую, — призналась Делла. — Кстати о зависти, Диана вчера вечером спрашивала о тебе. Жаловалась, что ни о тебе, ни о Люке ни слуху ни духу. Мне кажется, она и сама не прочь обратить на себя разрушающее репутацию внимание мистера Деверо.

— Она может попробовать с Эрнестом, — поморщилась Мэдди.

— Фу! — фыркнула Делла, распыляя крошки. — Ты только представь это.

Мэдди не горела желанием это представлять.

— Вернемся к нашей задачке, — жуя, произнесла Делла. — На мой взгляд, ты либо сама должна вести себя посмелее — мы, в конце концов, в двадцатом веке живем, — либо подожди, пока он сделает все за тебя.

Мэдди сморщила лоб, прокручивая в голове слова Люка: «Я не знаю, что ты со мной делаешь».

— Мне кажется, он тоже ждет.

— Ну тогда, — проговорила Делла, — ты знаешь, что делать.

Он ждал.

Маясь в ожидании, Люк загонял себя до изнеможения. Возможно, на дворе и правда вовсю бурлил двадцатый век, но он-то понимал, как обстоят дела на самом деле. Они и так уже наделали шума. Питер держал его в курсе распространявшихся слухов: «Все эти сплетницы-мемсаиб поверить не могут своей удаче. Дочь Элис и Ричарда…» Люк переживал не столько за себя, сколько за Мэдди — насколько сильно это заденет ее. Что касалось его самого, то он просто не решался просить о большем.

Каждую ночь Люк думал только о ней. Он лежал в поту, не в силах уснуть, слушал, как под окнами волны бьются о стены дома, и вспоминал каждую прожитую вместе с ней минуту: звук ее голоса, ее смех, каждый поворот головы, каждые взгляд и улыбку. Тысячи таких мгновений переполняли его память.

Он не знал, что им делать. Остаться в Индии он не сможет, в этом не было никаких сомнений. Люк был счастлив вернуться сюда, заново прочувствовать все, что успело подернуться туманной пеленой прошлого с тех пор, как он был здесь еще в звании капитана вооруженных сил, — дивную красоту этой страны, ее жизнь без прикрас, жару и цветы, яркие краски. Но нескольких месяцев было более чем достаточно, чтобы ему, как и тогда, отчаянно захотелось домой. И только желание быть с Мэдди удерживало его в этом поражающем воображение хаосе. Мысль, что он увидит ее вечером, — единственное, что помогало ему проживать бесконечные дни, состоявшие из совещаний, учений на открытых, кишащих мухами плацах, необходимости часами потеть в плотном уличном движении и постоянно быть вежливым с людьми, которые часто вели себя со своими господами просто по-хамски.

Он, конечно же, хотел забрать Мэдди в Англию, но понимал, каким страшным ударом это станет для ее матери, и от этого чувствовал себя ужасно. («Тебе придется, — сказал Питер. — Бедная Элис. Ричард говорит, она сама не своя».) Ему хотелось забрать ее с тех пор, когда он вернулся в Бомбей и увидел ее в толпе на том базаре. Но прошло всего несколько месяцев. Торопить ее, да и события ему не хотелось. Тем более что в этом не было надобности. Никто не заставлял его спешить с возвращением на острова. Даже наоборот, ему были благодарны, что он пока находится в Индии. («Премного благодарны за вашу службу и терпение тчк».) Так что лучше будет пока не просить Мэдди об отъезде.

И если уж он воздержится от вопросов на тему переезда, то просить ее о чем-то еще тоже явно не стоит.

Так что Люк ждал.

Не хотел торопить Мэдди.

В один из вечеров в начале июня он снова взял в яхт-клубе лодку напрокат и собирался, как обещал, свозить ее на пляж, о котором рассказывал в «Джимхане», попробовать найти вылупляющихся черепах. Он искренне предполагал лишь покататься на лодке и посидеть с ней рядышком на песке.

Но, конечно, то, что затеяла Мэдди в тот вечер, сделало его счастливым до безумия. Люк пребывал в каком-то исступлении. Но сам он изначально такого намерения не имел.

Конечно нет.

На полном серьезе.

Даже не собирался.

(«Лжец», — признался он потом себе.)

Мэдди была странно взволнована с той самой секунды, как выбежала встречать его на подъездную дорожку. Ее нежная кожа была необычно горяча, а в улыбке сквозило что-то дьявольское. Но Люк ничего не заподозрил ни тогда, ни потом, когда она, необычайно тихая, шла с ним по дорожке к пляжу, ни когда они плыли по розоватому морю, окрашенному пылающим закатом. Он любовался Мэдди и был полностью поглощен зрелищем: вот она смотрит на воду, ее белокурые локоны распущены, подбородок прижат к плечу, прикрытому только коротким рукавом темного вечернего платья.

Они подплыли к пляжу как раз, когда солнце исчезало за горизонтом. На песке никого не было. Не считая набегавших волн и пикирующих чаек, все было спокойно. И лишь дымок, поднимавшийся из-за густой растительности, да запах угля и специй выдавали присутствие где-то поблизости других людей.

Люк подвел лодку к берегу. Мэдди перегнулась через борт и, глядя вниз, закусила губу. День снова выдался знойным. Несмотря на поздний вечер, жара стояла такая изнуряющая, какая в Европе бывает в самый полдень. Он словно почувствовал, какое искушение испытывала Мэдди.

— Тебе надо окунуться, — посоветовал Люк.

— Вода теплая?

— Как в ванне, — он плавал каждое утро в бухте неподалеку от дома.

— Как в ванне, — повторила она.

Она стянула перчатки. Люк смотрел на ее тонкие руки и не мог заставить себя отвернуться. Пальцы Мэдди дрожали, когда она опустила их в воду.

Она почему-то выглядела страшно взволнованной, и тут Люка осенило. Он не сразу понял почему, но в груди у него все сжалось, когда он заметил лихорадочное возбуждение Мэдди. Ему не хотелось, чтобы она переживала. Только не с ним. Ни за что. Меньше всего он хотел, чтобы она хоть чего-то боялась. Однажды ему настолько же была невыносима мысль, что Мэдди тоскует по дому. Он был знаком с нею всего пять минут, но уже тогда хотел ей только счастья.

И тогда, в тот самый миг, чувствуя, как у него самого пот разъедает кожу на спине под сорочкой, Люку хотелось показать ей, насколько приятнее, когда Аравийское море омывает тело, чем сидеть и париться в чулках, корсете и один бог знает в чем еще.

— Так не пойдет, — возразил Люк.

— Нет? — повернулась она к нему все с той же кривой улыбкой.

— Ты ведь сама понимаешь, что нет, — ответил он и, сам до конца не понимая, что собирается сделать, подошел к ней. Лодка под ними закачалась. Мэдди расхохоталась, и Люк, заразившись ее смехом, тоже. Ее глаза расширились и смотрели недоверчиво.

— Ты точно умеешь плавать?

— Да, — ответила Мэдди. — Но я…

Не дожидаясь, пока она закончит фразу, Люк обнял ее и прижал к себе, чувствуя, как ее тело содрогается от смеха. Он наслаждался этим ощущением. А потом, не обращая внимания на сопротивление девушки и восклицания по поводу ее платья и его одежды, затащил ее в океан. Люк не выпускал ее, даже когда вода сомкнулась над их головами.

Он продолжал смеяться, хватая воздух, когда они вынырнули. Мэдди тоже смеялась. Мокрые волосы прилипли к щекам. Она выглядела возмущенной и в той же степени восхищенной.

— Поверить не могу! Что же ты натворил… — сказала она. — Моя мама тебя убьет.

— Не хочу говорить о твоей маме, — ответил Люк, целуя Мэдди. — Не сейчас.

Смех Мэдди звенел колокольчиками. Она поцеловала Люка, потом еще, куда настойчивее, чем обычно. И он ощущал такое же жгучее желание. Он прижал Мэдди сильнее, не давая тяжелому платью тянуть ее вниз, и почувствовал, как ее губы разомкнулись. Она провела руками по его спине, скользя по мокрой сорочке, заставляя каждую мышцу напрягаться одну за другой. Он целовал ее шею, ключицы, чувствуя на губах соль и тепло ее кожи. Поддавшись порыву, Люк потянулся к застежкам корсета и замер: самое последнее сомнение.

Мэдди смотрела на него, а за ней на горизонте небо уже начинало чернеть. Она подалась вперед и шепнула ему на ухо:

— Я тебе разрешаю.

Люк застонал про себя, осознав, что ждать больше не нужно. Совсем.

— Я бесстыдная? — спросила она.

— Ты просто распутница, — усмехнулся Люк. — Но я люблю тебя за это.

— Ты меня любишь? — с улыбкой в голосе произнесла Мэдди.

Люк снова поцеловал ее.

— Ты ведь знаешь, что люблю.

Они стояли по пояс в воде, снимая одежду и бросая ее в лодку, не отпуская друг друга ни на миг.

— Как в ванне, — сбивчиво сказал Люк. Он покрывал все ее тело поцелуями, как жаждал сделать уже давно, медленно, наслаждаясь каждой секундой, не подгоняя ее и не торопя события. Он чувствовал каждое ее движение, каждое прикосновение и мечтал только о том, чтобы эти мгновения длились как можно дольше.

Той ночью они не увидели, как вылупляются черепашки. Люк и забыл, что они приехали туда ради этих маленьких созданий. Они поплыли обратно, подложив под себя, как подушки, спасательные жилеты. Голова Мэдди покоилась на груди Люка, ее рука лежала в его руке. И Люк забыл обо всем на свете, кроме нее. Ничто в жизни не имело никакого значения. Поблизости не было ни матери, опасавшейся за честь своей девочки, ни кайзера, ни сипаев, ни учений на плацу, ни плакатов, рассказывавших о накаляющейся обстановке в Европе и призывавших Германию, Австро-Венгрию и чуть ли не все страны, кроме Великобритании, контролировать свои имперские амбиции.

Во всем мире существовали только они.

И всё, что им было нужно.

Потом, вспоминая их первую ночь, Люк радовался тому, что Мэдди оказалась такой решительной. Они лежали в покачивающейся лодке и впервые говорили о доме на берегу реки в Ричмонде и о том, как пусто там без нее, без будущей хозяйки. Тогда они не понимали, насколько далеки от реальности окажутся их мечты. Но они были просто счастливы. Так безгранично счастливы.

Никто из них даже не догадывался, как скоро все переменится.

Глава 11

5-й королевский военно-медицинский реабилитационный госпиталь, 1917 год

В гостиной было оживленно, даже суетно. Там собрались многочисленные медсестры, несколько санитаров и все пациенты. В камине ревел огонь. На кофейных столиках, подоконниках и на каминной полке горели лампы разных форм и размеров, придавая водянистому серому свету чуточку тепла.

Стояла зима.

Снова.

Шел снег, как в тот ноябрьский день, когда Джонс поступил сюда.

Незадолго до этого он укутался в шинель, натянул ботинки и пошел с кем-то из санитаров по сугробам в ближайший лес срубить елку. Он шагал энергично, наслаждаясь тем, что оказался на воле, и его дыхание сбилось. На один короткий час он перестал быть пациентом. Такой поход он совершал уже в третий раз. Это было его третье Рождество в Пятом королевском.

Он так надеялся, что будет всего одно. «Мы все на это надеялись», — грустно сказал Арнольд.

В ясные дни они всё же слышали выстрелы, но в последние месяцы уже не на Сомме, а в районе Пашендейля. Битва, теперь подходившая к завершению, унесла еще сотни тысяч жизней. Джонс встречал одного из бойцов, побывавших там. Пока сестра Литтон не попросила его прекратить расстраивать самого себя, он успел рассказать, как ипрская земля превратилась из-за дождя в болото и люди падали и тонули в грязи.

— Да, — вдруг сказал Джонс, — я помню это, — и умолк, услышав себя. «Я помню». Сердце учащенно забилось от удивления и предвкушения…

Но ничего особенного не произошло.

Больше он ничего не вспомнил. И даже не смог понять, что заставило его произнести эти слова. Словно насмешка — воспоминание о воспоминании, но не более того.

Тот солдат уже вернулся домой в Портсмут к жене, чтобы продолжить лечение у местного доктора, к которому направил его Арнольд с диагнозом «контузия». Уехали и многие другие пациенты. Едва ли во всем госпитале нашелся бы человек, который жил там дольше, чем он. Было немало таких, чье состояние настолько улучшилось, что о них могли позаботиться родственники. Несколько пациентов полностью поправились чуть ли не за одну ночь. (Джонс тоже не переставал надеяться на такое чудо, пусть даже ему пришлось бы вернуться обратно в окопы.) Двое других годом раньше сдались и покинули стены госпиталя иным образом, безумно расстроившим Джонса и заставившим его эгоистично бояться похожей кончины.

— С вами такого не произойдет, — заключил Арнольд. — Вам есть ради чего цепляться за жизнь, друг мой.

Сестра Литтон очень тяжело восприняла смерть тех двоих и все твердила, что подвела мальчиков. После смерти второго пациента она уехала на целый месяц, как и после Соммы.

— Небольшой отпуск, — пояснил Джонсу Арнольд. — Оглянуться не успеете, она снова будет здесь вместе со своими кружками какао. Вот увидите.

— Надеюсь, — ответил Джонс. Хоть веселость сестры Литтон порой раздражала его, но видеть, как это свойство незаметно оставляет хозяйку, было больно.

Он так и сказал ей, когда она вернулась в октябре.

— Вы скучали по мне, офицер Джонс? — с воодушевлением спросила Эмма. И уловив ее настрой, он ответил:

— Да, конечно, скучал.

Ему показалось, что так оно, наверное, и было. Настолько, насколько он вообще мог по кому-то скучать.

— Что здесь происходило, пока меня не было? — спросила сестра Литтон. И он рассказал ей, как приезжала жена капитана в маске — холодная, ухоженная дамочка, — но он, Джонс, видел ее только мельком, перед отъездом, проносящейся по коридору в сопровождении сестры-добровольца Поппи. И обе женщины, по всей видимости, остались глухи к рыдающей развалине, в которую превратился оставленный ими человек. Джонс едва обратил внимание на эту парочку. Больше всего его занимало, как успокоить своего необычного приятеля. («У-у-умм…» — произнес капитан. «Нет, — заверил его Джонс, — умирать не надо. Смертей вокруг и так достаточно».)

— А как описала ее сестра Райд? — поинтересовалась сестра Литтон.

— Она практически ничего и не сказала, — ответил Джонс, чтобы не вдаваться в подробности и не передавать те резкие слова, что они с Поппи наговорили друг другу.

— Хм, это на нее не похоже, — проговорила сестра Литтон. — Вы, наверное, удивитесь, — продолжила она, — но она была куда смиреннее, когда только начала работать здесь, до вашего появления.

Это и впрямь удивило Джонса.

Наблюдая в гостиной за той Поппи, какой она стала теперь, он не мог поверить в сказанное Эммой. Поппи была какой угодно, только не смиренной. Она больше походила на ментора, когда расхаживала, покачивая юбками, возле елки и отдавала санитарам указания подвинуть дерево левее, нет, правее, снова левее, нет-нет, не так близко к камину.

— Что скажете, офицер Джонс? — спросила она, бросив на него один из своих лукавых взглядов. — Может, я все делаю не так? Может, мне нужна твердая рука?

Ее реплика получилась двусмысленной. Он, однако, не стал поднимать бровь в ответ, как, похоже, она того ожидала.

Не стал он и смотреть, как она, собираясь лезть на стремянку, потехи ради повернулась, подняла юбки и выставила напоказ свои толстые шерстяные чулки.

Джонс закрыл глаза. Как обычно, веки легко опустились. После прогулки в лес он чувствовал себя еще более измотанным, чем всегда. Когда его перестанет донимать эта усталость?

Он откинулся на спинку кресла. По телу разлилась тяжесть, предварявшая надвигающуюся дремоту. Его накрыло смутным предвкушением: сейчас он увидит сон.

Но на этот раз он оказался совсем не в таком сне, как ожидал. Там не было ни цвета, ни света, ничего теплого или хорошо знакомого. Перед глазами двигались черные фигуры: на фоне страшного неба качались овальные листья, за ними проглядывала плотная завеса грозовых туч.

Только это и было. Жуткий сумрак.

Сумрак и чувство всепоглощающего горя.

Глава 12

Бомбей, июнь-июль 1914 года

Через две недели пришло известие об убийстве эрцгерцога Австро-Венгрии. Все эти две недели в небе толпились кучевые облака, знаменуя скорое наступление сезона дождей. Элдисы уехали в отпуск в Англию, а остальные приготовились к расслабленному времяпровождению на бомбейских холмах. Мэдди с Люком продолжали делать вид перед ее родителями, что каждый вечер ходят по ресторанам, карри-хаусам и рынкам, а сами тайком ездили в квартиру Люка у моря, куда он наконец пригласил ее после поездки, когда им не довелось увидеть черепах. В первый раз Мэдди ходила по освещенному фонарями жилищу Люка, отчетливо понимая, что по-хорошему едва ли должна здесь находиться, но безмерно радуясь тому, что все-таки это случилось. Неслышными шагами она мерила теплые терракотовые полы, разглядывая витиеватые орнаменты, вырезанные на дверях, и решетчатые ставни на окнах, через которые просматривалось серебристое море, и думала, что в жизни не встречала дома красивее.

— Теперь я понимаю, почему ты променял «Тадж» на эти комнаты, — восхитилась Мэдди.

— Да, — ответил Люк, целуя ее в ухо и в шею. — Но, конечно, есть и другие причины.

Когда они уединялись в этих комнатах, мир исчезал и оставались только они одни, страстные и неукротимые. Они ни о чем не беспокоились. И хотя время от времени заговаривали о том, что надо быть внимательнее, дабы не зачать ребеночка, никто из них не предпринимал никаких предосторожностей. Мэдди не знала, хочет ли она что-нибудь предпринимать. По правде говоря, она почти не думала об этом. Все, о чем она думала, был Люк.

Когда им хотелось есть, он, натянув брюки и сорочку, отправлялся к ближайшему уличному торговцу и приносил ужин для себя и для Мэдди. Пока он ходил, она заворачивалась в простыню и наливала теплое шампанское в керамические кружки. Ели они при свечах, удобно усевшись на диванчике возле окна в спальне. Ставни скрывали их от посторонних взглядов, но пропускали внутрь влажный бриз, а внизу рябило темное море.

Вечером накануне того дня, когда застрелили эрцгерцога, они лежали на низкой кровати Люка. Его рука покоилась на талии Мэдди, а ее — у него на плече, и ее пальцы лениво поглаживали ямочки и изгибы его ключиц. И тут он весело сообщил, что у него есть кое-какой подарок.

— Хм-м? — сонно откликнулась Мэдди.

— Хм-м, — передразнил Люк. — Да, есть, — он ловко повернулся на подушке и опустил руку на пол под кровать.

Она наблюдала за ним уже с большим интересом, но, ничего не подозревая, не слишком уж пристально.

Люк снова повернулся к Мэдди и внимательно посмотрел на нее. В руке у него был бархатный мешочек.

Она с любопытством разглядывала его.

— Это не путеводитель, — медленно произнесла она.

— Нет, не путеводитель, — улыбнулся Люк. В его глазах отразились отблески от свечи.

— И не шелк.

— И не шелк, — согласился он, протягивая Мэдди мешочек, — эдакая маленькая посылка.

Она, не притрагиваясь, разглядывала мешочек, и внутри нее росло радостное предвкушение, а на губах была готова засиять улыбка.

— Это серьги? — предположила Мэдди.

Услышав это, Люк засмеялся.

— Почему бы тебе не посмотреть?

Мэдди так и сделала. Она села, взяла у него мешочек, нерешительно потянула пальцами за шнурок, и улыбка ее стала шире; она кожей ощущала тепло взгляда любимого. Заглянув внутрь, Мэдди вытаращила глаза. В мешочке сверкала и переливалась горсть бриллиантов.

— Из них можно сделать серьги, — предложил Люк, — или брошь.

— Брошь? — произнесла она. — Но я не хочу брошь.

— Вот и хорошо, — обрадовался он и тоже широко заулыбался, — потому что я думал заказать кольцо.

Мэдди посмотрела на возлюбленного, рассмеялась, зарыдала и снова засмеялась, а потом взяла обеими руками его безумно любимое лицо и долго-долго целовала без остановки.

— Так что же это? «Да»? — спросил Люк.

— Очевидно, это «нет», — заявила Мэдди и завизжала, потому что он схватил ее и опрокинул спиной на кровать.

Той ночью они планировали очень многое: свадьбу, которую намеревались сыграть как можно скорее, чтобы провести хотя бы часть лета в Англии; медовый месяц, в который собирались отправиться в круиз, чтобы остановиться в Порт-Саиде и, возможно, даже съездить к пирамидам («Мне всегда хотелось там побывать», — воодушевилась Мэдди, с каждым вздохом приходя во все большее возбуждение); потом они говорили о том, что нужно вернуться на виллу к родителям и сообщить им. А в понедельник, поскольку следующий день был воскресеньем и телеграф не работал, первым же делом дать телеграмму его родителям.

— И Эди тоже, — сказала Мэдди. — Мы не можем забыть о ней. Но Делла убьет меня, если не узнает в числе первых.

— Завтра же заглянем к Питеру, — пообещал Люк.

— Гай тоже захочет узнать, — продолжила Мэдди, на миг расстроившись, представив себе его реакцию. Последние недели она его почти не видела. Он перестал заезжать к ним на виллу. Время от времени они случайно встречались: в церкви, в Висячих садах, или в «Джимхане», когда они обедали там с Деллой, но он никогда не задерживался рядом дольше, чем того требовало короткое приветствие и мягкая, вызывающая чувство вины, улыбка. («Ох уж эта его улыбка, — заметила Делла. — Меня саму пробирает, хотя я ничего ему не сделала. Если б только он мне предоставил такую возможность!»)

— С Гаем все будет хорошо, — сказал Люк.

— Правда? — переспросила Мэдди.

— Ну, может, и нет, — поддразнил он ее, и она пребольно ткнула его в плечо. — Я бы с ума сошел, добавил он, смеясь и потирая руку, — если бы ты выходила замуж за него, а не за меня.

— Можно подумать, я когда-нибудь собиралась за Гая!

— Ты сама ему скажешь?

— Нет. Предоставлю это маме. Можешь звать меня трусихой.

— Не буду. Мне почему-то спокойнее от того, что у тебя не будет драматического объяснения с Гаем Боуэном. Но, — Люк нахмурил лоб, — с твоей матушкой разговор тоже выйдет непростым.

Мэдди вздохнула, также предвидя это.

К тому времени она уже уяснила, что мать боится расстаться с ней. Теперь она и сама не понимала, почему так долго не замечала ее страха. Но с тех пор как Люк обратил внимание Мэдди, каким тоскующим взглядом провожает ее Элис, она стала смотреть на мать немного по-другому. Недавно ей наконец открылись спрятанная за проницательным взглядом голубых глаз мягкость и напряжение, замаскированное под спокойствие. Это случалось, когда Мэдди встречалась с матерью глазами и Элис на секунду теряла самообладание. И хотя Мэдди по-прежнему сильно обижалась на мать за то, что та не приезжала к ней в Оксфорд — просто не могла заставить себя отпустить это, — она все же перестала выходить из комнаты, как только там появлялась Элис.

Мэдди стала усерднее стараться заводить с матерью разговоры о чем-нибудь: о Люке, о Делле, обо всех своих неудачах с поваром. И Элис определенно стала чаще улыбаться. Мэдди была уверена, что это ей не померещилось. («Нет, — сказал Ричард со свойственной ему улыбкой, — я тоже заметил».) Когда Мэдди и Люк вернулись, так и не увидев черепах, в мокрой и мятой одежде, Элис, конечно, не была в восторге, но сцену устраивать не стала. («Вы упали в воду? — спросила она, оглядывая их. — Вместе?» — «Вместе, — ответил ей Люк. — Моя вина. Не сердитесь на Мэдди». — «Я не сержусь», — сказала Элис.) В сущности, виду нее был скорее смиренный. И она была почти что… мила, когда дождалась Мэдди, чтобы позавтракать вместе с ней, отметив, какое это для нее большое облегчение, что многие разъехались из Бомбея, а потом призналась, что тишина нравится ей гораздо больше.

— А ты не скучаешь без Дианы? — спросила Мэдди.

— Стараюсь сносить это как можно тверже, — ответила Элис, и ее лицо озарила эта ее улыбка.

Она даже предложила в тот же день отвезти дочь в небольшую местную школу, где училась троица неугомонных детишек садовника.

— Им там всегда помощь нужна, — объяснила Элис. — Я понимаю, что ты надеешься… Ну, что Люк… — она умолкла, потом коротко вздохнула, будто собираясь с силами. Мэдди стало так грустно, что горло сжалось от спазма. — Если есть хоть какая-то вероятность, что он сможет остаться, — продолжила мать, — я думаю, детям очень повезет с таким учителем, как ты.

«Бог ты мой», — удивилась Мэдди.

— Все будет хорошо, мама нас поймет, — сказала она Люку позже.

— Да? — переспросил он.

— Но возможно, что и нет.

И хорошо не было. Совсем не было.

Ричард радостно поздравил их, когда они вместе показали ему бриллианты, и согласно кивал, когда они рассуждали о медовом месяце, в который собирались отправиться в августе. Он поднялся с кресла в гостиной, пожал руку Люку и долго не выпускал Мэдди из объятий, из-за чего у нее опять к горлу подступил комок. Отец говорил, как грустно ему будет отпустить дочку, что он будет убит горем, но он понимает, конечно же, понимает, и будет приезжать к ним в гости — только попробуйте его остановить.

— Дайте срок, я вам еще надоесть успею.

— А вы, Элис? — спросил Люк. — Вы приедете?

— Я… — начала Элис. — Я… — продолжить у нее не хватило сил. — Извините меня, пожалуйста, — проговорила она, поднялась с кресла так быстро, что зацепила приставной столик, на котором стояли напитки, и вышла.

Мэдди смотрела ей вслед, борясь с желанием броситься за матерью и остановить, но не могла ни шевельнуться, ни придумать, что сказать ей.

За Элис пошел отец.

— Предоставьте это мне, — попросил он, стиснул плечи Мэдди и направился к двери. — Вам не о чем переживать.

Мэдди повернулась к Люку и почувствовала себя еще хуже, уловив сочувствие в глубине его темных глаз.

— Как же мне не волноваться? — обратилась она к нему.

Он не ответил, только лишь подошел к любимой и заключил ее в объятия. Мэдди уронила голову ему на грудь и закрыла глаза, медленно поднимаясь и опускаясь в такт его дыханию.

— Нам не обязательно ехать в Англию, — сказал Люк, хотя она знала, как сильно он мечтает вернуться домой и чего ему стоило предложить остаться.

За это она любила его еще больше.

В ответ она возразила:

— Надо. И надо обязательно, — и в голове у нее каруселью замелькало все, что ждало их там, дома: берега реки, ивы, лиловые сумерки и все остальное. — Я не могу не ехать, — добавила Мэдди. — Слишком сильно мне туда хочется.

— Тогда мы будем иногда возвращаться сюда, — предложил Люк. — Если Элис и в самом деле не сможет приезжать к нам, мы будем навещать ее здесь.

Мэдди подняла глаза к потолку, представив себе, как мать плачет наверху.

— Не понимаю, почему бы ей не съездить, — удивилась она.

— Тебе надо спросить об этом у нее, — ответил Люк.

Мэдди кивнула. Спросить в самом деле нужно.

Но на следующее утро она разговаривала с отцом, а не с мамой. Элис, сказав, что на этот раз у нее болит живот, к завтраку не спустилась.

— Даже не думай от меня отмахиваться, — объявила она Ричарду, прежде чем тот успел налить себе кофе. — Это слишком важно.

Отец застыл, на несколько дюймов не донеся руку до кофейника, и нахмурился. Его изборожденное морщинами лицо выражало усталость. Мэдди не знала, во сколько он лег. Когда она сама ложилась в постель, он еще не спал и разговаривал с женой.

— Даже не думал от тебя отмахиваться, — сказал он. — Ты не представляешь, как сильно я хочу, чтобы ты поняла…

— Тогда объясни мне, в чем причина.

Ричард вздохнул.

— Папа, пожалуйста, — попросила Мэдди, чувствуя, что отец колеблется и правда уже где-то рядом. — Почему она отказывается ехать в Англию?

— Ох, милая, — удрученно произнес он, — дело в том, что она просто не может.

Мэдди нахмурилась.

— Не может?

Отец бросил на нее еще один долгий взгляд, будто бы решая, стоит ли продолжать.

Мэдди, сидя в своем кресле, подалась вперед, жаждая продолжения.

Но Ричард тряхнул головой, словно опомнившись, и произнес:

— Тебе стоит самой поговорить с ней. Я дал ей слово, что буду молчать.

Он снова потянулся за кофе и на этот раз налил его себе. По-видимому, кофе был ему совершенно необходим.

— Но сейчас, пожалуйста, не трогай ее. Она отдыхает.

— Но… — начала Мэдди.

— Пожалуйста, дорогая моя, — взмолился, прищурившись, Ричард.

Мэдди еще секунду поколебалась. Отец все так же просительно глядел на нее. Он и в самом деле выглядел очень усталым.

Медленно кивнув, она подчинилась.

Что еще ей оставалось делать?

— Я поговорю с ней, когда ей полегчает, — сказала она Люку, который вскоре заехал за ней, чтобы отвезти к Питеру и Делле.

Он оперся на руль и искоса посмотрел на Мэдди.

— Обещаешь?

— Обещаю, — ответила она.

— Ты точно хочешь ехать к Уилсонам?

— Абсолютно точно, — ответила Мэдди. — Иначе я буду грустить весь день.

— Что ж, этого мы допустить не можем, — усмехнулся он.

— Никак не можем, — подтвердила Делла, когда они приехали к Питеру и сообщили свои новости. — Я безумно за вас счастлива, просто ликую. И правда давно пора.

— Конечно, пора, — согласился Питер, откидывая волосы с сияющего лица, хватая Люка за руку, целуя Мэдди и провожая их в душную гостиную, где он с треском распахнул окна, а потом откупорил бутылку шампанского. — Означает ли это, что теперь я могу отправить тебя назад, Делла? — спросил он, поворачиваясь к сестре. — Могу ли я вернуть тебя маме, как порожнюю тару?

— Прости, но нет, — заявила та. — Я уже нацелилась на следующий сезон, и к тому же не делай вид, что не будешь по мне скучать, если я уеду.

Питер сузил глаза, не говоря ни да ни нет, и наполнил всем бокалы.

— А как же церковь? — спросила Делла.

— Давайте опоздаем и пропустим, — предложил Люк, у которого всегда так и получалось. — Я уверен, что Бог нас поймет.

Быть может, Бог не понял.

Или был разгневан на кого-то другого (например, на Франца Фердинанда).

В тот же вечер все вновь собрались в «Джимхане», чтобы на этот раз вместе отпраздновать помолвку. На этом настоял Ричард. Элис не пошла, продолжая ссылаться на нездоровье, хотя удивила дочь тем, что спустилась вниз попрощаться, до того как Мэдди уехала в клуб.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — тихо сказала она, стоя в халате на лестнице. — Надеюсь, ты это знаешь.

— Знаю, — ответила Мэдди. «Просто мне хотелось бы, чтобы ты по этому поводу тоже чувствовала себя счастливее».

Пока они были в клубе, от вице-короля пришло сообщение, что сербские националисты застрелили эрцгерцога Франца Фердинанда.

Никто не обеспокоился. Делла, к примеру, открыто заявила, что не понимает, из-за чего столько шума.

— Какое нам дело до этого эрцгерцога?

— Будем надеяться, что никакого, — неуверенно произнес Питер.

Мэдди тоже недоумевала. Она посмотрела на Люка и заметила, что тот неожиданно посерьезнел. Ей было ясно, о чем он думал. Слишком уж часто они обсуждали все, что творилось в Европе, и поэтому Мэдди не сомневалась, что Люк не меньше ее встревожен тем, что Австро-Венгрия, давно жаждавшая найти предлог для нападения на Сербию и увеличить свое влияние на Балканах, наконец его получила. Если австрийцы на самом деле нападут, тогда Россия, обещавшая поддержать Сербию, также будет втянута. За ней последует Франция, поскольку у нее заключено соглашение с Россией, а потом и Великобритания (спасибо Антанте). В войну вступит и Германия (они ведь союзники с Австро-Венгрией). Мэдди закрыла глаза, прочувствовав всю чудовищность того, что могло обрушиться на нее с рассветом. «Все пойдет по принципу домино, — как-то предрекала она. — Только будет совсем не забавно».

— Может, все же удастся избежать большой войны, — понадеялась она вслух больше для того, чтобы подбодрить себя.

— Да будет так, — поддержал Люк. — Я выпью за это.

И они выпили.

Вечер не был испорчен. Пришли почти все, кто остался в Бомбее на лето, кроме Гая, который прислал открытку с извинениями. «Боюсь, сегодня я должен остаться на работе. Но я желаю вам только счастья».

— Ты же поняла? — спросила Делла у Мэдди.

— А то, — ответила она.

В клубе, озаренном огоньками множества свечей, было полно народу, жаркий и влажный воздух сотрясал Гарри Лодер, звенели бокалы, царила радостная суета. Мэдди танцевала с Люком, и он крутил ее в танце и ронял к самому полу, заставляя смеяться до тех пор, пока у нее не заболели бока. Они поддразнивали друг друга и улыбались, а потом снова обсуждали всё, что сулило им лето: свадьбу, медовый месяц и речные берега в Ричмонде. Работу Люка и тот факт, что в конечном итоге она окажется не бесполезной, они не вспоминали. Ричард предложил тост за будущее, и все в радостном возбуждении подняли бокалы.

Никому не хотелось заострять внимание на убитом австрийском принце. Только не в ту ночь.

Но, похоже, все поступали так в последний раз. С того дня все разговоры были только о том, будет ли Австро-Венгрия мстить сербам. Это обсуждали не реже, чем погоду. И вопрос начала войны уже ни у кого не вызывал сомнений.

Всего за одну ночь война стала лишь вопросом времени, и для Мэдди это было невыносимо.

Глава 13

События развивались быстро.

На следующее утро после убийства эрцгерцога отец Мэдди поехал к епископу собора Святого Фомы и упросил его, чтобы имена вступающих в брак огласили в ближайшее время, и заказал церемонию на третье августа. В тот же день Люк заехал на центральный телеграф и сообщил новости Эди и своим родителям. «Взволнована до глубины души», — написала в ответ Эди. «Просто потрясающе, — ответили родители Люка. — Очень ждем встречи с нашей невесткой». А потом Люк и Мэдди съездили в порт в битком набитое народом бюро компании «Пи энд Оу» и зарезервировали места на рейс домой на седьмое августа.

— Даже меньше месяца, — радовалась Мэдди, заполняя анкету пассажира за лакированным столом клерка. Она закусила губу, впервые указав свою фамилию как Деверо. — Ждать недолго.

— Совсем недолго, — широко улыбаясь, сказал Люк.

Она посмотрела на него, и ручка повисла в воздухе.

— До этого времени ничего ведь не случится с сербами, правда? — произнесла она. — Так скоро ведь не может…

— Нет, — покачал головой Люк, — нет, не так быстро.

Шестого июля из типографии пришли свадебные приглашения — стопка карточек с тиснением, которую Мэдди в нетерпении высвободила из оберточной бумаги. На губах ее играла улыбка, а по телу от радости бегали мурашки. В этот день бомбейское небо раскололось напополам и ниспослало на город потоки дождя, а Ричард вернулся домой с новостью о том, что Германия дала Австро-Венгрии карт-бланш, поддержав тем самым ее действия в Сербии.

— Это все равно еще не значит, что война будет, — сказала Делла, которая гостила у Мэдди и восхищалась приглашениями.

— Вот умница! — похвалил Ричард.

Но, казалось, никто больше не разделял оптимизма Деллы. На самом деле очень многие полагали, что она ошибается.

— Фразер Китон просто ждет не дождется, когда наденет военную форму, — пожаловался Питер, когда тем же вечером они все, за исключением Элис, чье продолжающееся нездоровье уже начинало вызывать беспокойство, сидели в освещенной свечами гостиной и согласовывали небольшой список гостей. — Постоянно твердит, как хочет поучаствовать в войне.

— И в чем именно, по его мнению, будет состоять его участие? — спросил Люк, зажигая сигарету.

— Конечно же, в том, что он будет носить красивый китель, — усмехнулся Питер.

— Что ж, я могу раздобыть ему такой в армейском магазине, — заметил Ричард.

— Могу отдать ему свой, — сказал Люк. — Главное, чтобы он на этом успокоился.

Поговорить с Фразером ему, однако, не удалось. Теперь, когда все, кроме Деллы, почитали присутствие индийских военных в Европе за необходимость, Люк был занят больше, чем когда-либо: постоянно ездил в Пуну и обратно, присутствовал на учениях дивизии, которая должна была быть мобилизована первой. И хотя они с Мэдди старались использовать каждую возможность побыть вместе в моменты, когда Люк все-таки был в Бомбее, приготовления к свадьбе он все же пропускал. Мэдди даже завидовала, что ему не приходится присутствовать на бесконечных обсуждениях последовательности блюд для праздничного стола и преимуществах фруктового торта перед бисквитным.

— Мне все равно, какой торт у нас будет, — сказал он Мэдди, когда они лежали в кровати, и поцеловал. — Тебе это помогло?

— Нет, не помогло. Может, поменяемся обязанностями?

Люк постоянно был на совещаниях: с офицерами военно-морского флота, квартирмейстерами, старшими офицерами, командирами рот, и готовил планы транспортировки, требования по снабжению и боеприпасам, временное жилье для размещения потока военнослужащих, которые будут стянуты в город в случае ухудшения ситуации перед дальнейшей отправкой в Европу.

Офицеров не хватало. Более четверти ротных командиров индийской армии были в отпусках в Англии, а остававшихся в Индии не хватало даже для того, чтобы проводить с сипаями учения на плацу, не говоря уже о войне.

— Это абсурд, — признался Люк Мэдди, когда они сидели у него дома на окне в середине месяца. На улице в ночи стеной лил дождь, шумя в невидимом море. — Я не знаю, что будет…

— Но ведь нас это не коснется, правда? — спросила Мэдди с нехорошим предчувствием, что коснуться может. Все-таки Люк находился в запасе. «Нас первыми призовут, если мы вступим в войну», — сказал как-то Питер. Эти слова безжалостно всплыли у нее в памяти. — Тебе же не нужно будет оставаться здесь, чтобы кого-то куда-то везти? — она села ровно и посмотрела на Люка. — Мы уже купили билеты…

— Надеюсь, что нет, — ответил он. — Англия ведь еще не объявила войну. Возможно, Делла права и ничего такого не случится.

— О, Люк…

— Нет, серьезно. До тех пор пока Франция не вмешивается, можем не вмешиваться и мы.

Но Франция, конечно же, вмешалась.

Третья неделя июля ознаменовалась тем, что президент Франции Пуанкаре побывал в России и пообещал, что его страна поддержит Сербию и защитит при нападении Австрии. Мэдди теперь уже боялась, что война может разразиться еще до того, как они с Люком успеют пожениться, и, примеряя платье в выложенной кафелем мастерской портнихи, расположенной в цокольном этаже «Таджа», думала только о том, что все эти мировые события слишком быстро выходят из-под контроля. Элис тоже поехала с ней; мать настояла на том, чтобы везде ходить вместе, хотя не переставала жаловаться на больной желудок и с каждым днем выглядела все бледнее. Мэдди, как и обещала Люку — да и себе самой, — наконец поговорила с ней, пока они ехали в машине. Задыхаясь от дурного предчувствия, она принялась задавать Элис вопросы: почему мать так упорно отказывается приезжать в Ричмонд, что мешало ей бывать в Оксфорде на протяжении всех тех лет и — слова сами слетали с губ Мэдди, а голос креп по мере того, как давно мучившие мысли оказывались на свободе, — почему она не поехала отвозить ее к Эди и Фитцу в самый первый раз? «Наверное, ты была убита горем от того, что пришлось меня отправить».

Элис не ответила. По крайней мере, ответила не сразу. Взгляд ее голубых глаз был прикован к одной точке. Она выглядела испуганной, будто давно страшилась этих вопросов, и Мэдди уже начала жалеть, что вообще задала их.

И даже когда Элис заговорила, каждый слог давался ей с напряжением, с неимоверным усилием — с огромным страданием.

— Еще как была убита горем, Мэделин, — сказала она. — Это было самым тяжким испытанием для меня. Я очень хотела поехать с тобой.

— Но…

— Это было невозможно, — продолжила Элис. — Казалось невозможным.

— Невозможным? — эхом повторила Мэдди, придя в полное замешательство. — Из-за Эди? — осмелилась предположить она. — Вы были подругами. Между вами произошла ссора?

Элис вздохнула, и Мэдди приняла этот вздох за согласие. Но прежде чем она нашла способ вытянуть из матери больше о раздоре, о котором подозревала уже давно, Элис заверила Мэдди, что Эди не имела никакого отношения к поездке.

— То же самое Фитц. Подобные вещи ни за что не остановили бы меня.

«Так что же тогда между вами произошло?» — была готова спросить Мэдди.

Но тут Элис шевельнулась, коснувшись рукой талии, и поморщилась, словно от боли. Предположив, что так оно и есть, Мэдди почувствовала себя ужасно виноватой, поскольку была уверена, что отчасти поспособствовала этому. При таких обстоятельствах она не посмела еще больше расстраивать мать.

К огорчению Люка и Деллы, Мэдди больше не возвращалась к этой теме.

Крутясь в примерочной и глядя в запотевшее зеркало на отражение сероватого лица Элис, Мэдди чувствовала, как у нее у самой крутит в животе от обещания, данного Пуанкаре, и от ужасающей неизвестности того, что ждет ее впереди.

— Отлично, — тихо сказала мать, — выглядишь как картинка.

— Пусть они прекратят, — сказала Мэдди Люку. — Я хочу прийти туда и велеть им всем остановиться.

— Так и сделай, — сказал он, целуя ее в шею. — Я бы не хотел снова становиться солдатом, и я уверен, что они тебя послушают.

Но, очевидно, она никуда не пошла, потому что двадцать третьего июля Австро-Венгрия объявила Сербии ультиматум, в котором требовала предоставить ей свободу действий в расследовании смерти эрцгерцога, и Сербия этот ультиматум сразу же отвергла.

А потом, всего за несколько дней до брачной церемонии, посыпались костяшки домино.

Тридцать первого июля Мэдди встала до рассвета и поехала вместе с Ахмедом и Деллой на знаменитые благоухающие цветочные рынки Бомбея. Все трое укрылись под зонтиками и прокладывали себе путь среди царившей ранним утром толчеи к ломящимся под тяжестью товара торговым рядам, чтобы закупить целый воз влажных, душистых лепестков для венчания. И в это время пришла зловещая новость о том, что русские объявили мобилизацию в защиту Сербии.

— Это еще не значит… — начала было Делла и осеклась.

Даже она уже не могла притворяться, что войны не будет.

Они все равно отправили цветы в собор и заверили друг друга, что ничего не может случиться до свадьбы. Конечно, не может.

Но на следующий же день, пока Мэдди исторгала на кухне виллы соответствующие комплименты по поводу сотворенного их поваром умопомрачительного свадебного торта (все-таки фруктового, не бисквитного), приехал Люк и огорошил новостью о том, что немцы вторглись на территорию соблюдавшей нейтралитет Бельгии.

— Мы все равно поженимся, — решительно объявил он, когда они удалились с кухни и остались наедине в пустой гостиной. — Нам ничто не помешает.

— Но потом…

— Это потом, — прервал ее Люк и прижал к себе. — Потом и разберемся, — они встретились глазами. — Все будет хорошо.

Мэдди вздохнула и растворилась в его объятиях, с радостью позволяя убедить себя хотя бы в ту минуту.

— Ты ведь никуда не убегаешь? — спросила она.

— Мне нужно в военный городок.

— Останься лучше со мной, — попросила Мэдди.

— Я тоже хотел бы побыть с тобой, — ответил Люк и поцеловал ее долгим поцелуем. — И в этом заключается мой план. Я так и сделаю, как только уляжется вся эта неразбериха. Ничего другого я делать не собираюсь.

— А это точно закончится к Рождеству, как все говорят?

— Может, даже быстрее.

Мэдди уповала на Бога в том, чтобы Люк оказался прав.

Она надеялась на Всевышнего и на следующий день, когда Франция и Бельгия объявили полную мобилизацию. Когда она поехала в «Тадж» забирать от портнихи платье, то остановилась посмотреть на висевшие в вестибюле плакаты: изображения толп счастливых англичан, прохлаждавшихся в отпуске на берегу, и заголовки, гласившие, что охваченная патриотическим жаром страна готова к бою. Мэдди тихо помолилась, чтобы все это оказалось не более чем коротким помешательством.

Англия неизбежно объявила ультиматум Германии, велев немцам уйти из Бельгии или приготовиться к объявлению войны. В день свадьбы еще к рассвету британские и индийские войска, как действующие, так и состоящие в запасе, были приведены в режим боевой готовности. Люк с Питером оказались в их числе.

Взволнованная и вместе с тем до смерти напуганная Мэдди проснулась чуть свет. На ее щеках застыла упрямая улыбка, а душу переполняла неиссякаемая радость от предвкушения грядущего дня, от мысли о проснувшемся у себя в квартире Люке, от осознания реальности, которая была чудесна до дрожи и в которой через считаные часы они поженятся.

Поженятся.

Сгорая от нетерпения, Мэдди вымылась, надела белое платье, нетвердой рукой заколола волосы. Страх отступил, когда они с отцом подъехали к церкви. Дрожащей рукой она взяла руку Ричарда, потом перехватила под локоть, и под проливным дождем они побежали к дверям собора Святого Фомы. Ее фата парила над скользкими ступенями главного входа.

Мэдди стояла в конце вымощенного мрамором прохода и смотрела вперед, на стоящего у алтаря Люка — он был таким статным в утреннем костюме (пока еще не в форме), выглядел таким счастливым и смотрел на нее, на невесту. Она думала только о нем и о том, что должно было сейчас свершиться. Мэдди сделала первый шаг; голова ее закружилась, а дыхание стало частым и поверхностным от охватившего ее волнения. Мысли о мобилизационных пунктах, открывшихся по всей Индии, улетучились. Она забыла о пустых кораблях, подходивших в тот момент к Бомбею, чтобы увезти военнослужащих, о том, чья армия чью границу пересекает, о мрачном виде матери, сидящей на церковной деревянной скамье в переднем ряду, и о том, что Гай опять прислал карточку с отказом прийти на свадьбу. «Уверен, что все пройдет замечательно и без моего присутствия». Невеста остановилась рядом с женихом, и фата обернула ее плечи, а Люк чуть наклонился, и его низкий, бархатный голос тихо прозвучал у ее уха: «Вот и дождались». Мэдди казалось, что она никогда еще не чувствовала себя счастливее.

Приветствий епископа она почти не слышала, только ощущала руку Люка под своей рукой, его тепло, и то и дело украдкой смотрела на него, а он — на нее. Они оба старались сдержать улыбки, что оказалось практически невозможно. Епископ объявил первый гимн, раздались звуки органа, и когда гости с шелестящим звуком встали и запели об удивительной благодати, Люк снова наклонился к Мэдди и сказал, что белый ей очень идет.

— Спасибо, — прошептала она в ответ.

— Пожалуйста. Ты выглядишь совершенно невинной.

Она почувствовала, как ее улыбка расползается еще шире.

— В самом деле?

— Да, — сказал Люк и подвинулся ближе к ней, — я мог бы даже поверить…

Мэдди фыркнула, чем заслужила неодобрительный взгляд епископа, ставший еще суровее после того, как она из-за этого засмеялась в голос.

— Перестань, — прошептал Люк, глядя на нее искрящимися от веселья глазами, — ты сейчас втянешь нас в историю.

Делла чудесно прочитала отрывок из Послания к коринфянам. «Она репетировала», — признался потом Питер. Все вместе спели еще один гимн, на сей раз о надежде. Епископ прочитал проповедь (по счастью, недлинную), а потом спросил у присутствующих о причинах, вследствие которых брак Люка и Мэделин не может быть заключен на законных основаниях, и ни один человек — даже Элис — не произнес ни слова.

Молодые поклялись во взаимной верности. Глядя друг другу в глаза, они пообещали любить друг друга, пока смерть не разлучит их, а потом выпорхнули из церкви под густо падающими конфетти, впитавшими влагу муссонных дождей. На вилле молодоженов ждал скромный свадебный завтрак — большего им не хотелось. Дождь промочил лужайки, пальмы и струнный квартет, игравший на веранде. Молодые разрезали испеченный поваром великолепный торт, выпили шампанского, потанцевали и посмеялись, ни разу не вспомнив о войне, а с приближением темноты снова вышли под дождь, на сей раз обмениваясь поцелуями, и отправились на автомобиле в жилище Люка.

— Я буду вечно любить тебя, — пообещала Мэдди, когда Люк нес ее на руках от машины в жаркую тишину комнат. — Буду любить тебя даже дольше, чем вечно.

— Хорошо, — отозвался он, поставив ее на пол и касаясь губами ее губ и шеи. — А я сделаю так, чтобы у тебя никогда не возникло желания нарушить обещание.

Глава 14

Самочувствие Элис и в самом деле было недостаточно хорошим, чтобы веселиться на свадьбе. Да и на примерках платья она присутствовала с трудом. Но она скорее пропустила бы их, чем тот момент, когда Мэделин шла по проходу в церкви. Сидя на деревянной скамье, как и прежде в мастерской портнихи, она думала: «Моя доченька, — и безотрывно глядела на милое лицо, — доченька моя». Элис понимала, что прямо сейчас она создает воспоминания, которые потом присовокупит к тысячам других и будет прокручивать в голове бесчисленное количество раз на протяжении долгих месяцев и лет, которые ей суждено прожить без Мэдди. В моменты самого глубокого отчаяния она почти желала, чтобы дочь не приезжала в Индию вовсе; ей было бы проще пережить вечную разлуку, чем обрести свое дитя и потерять его снова.

Элис силилась сохранить самообладание в церкви, а потом и дальше на вилле. Она испытала облегчение, когда Мэделин попросила не устраивать пышного празднования, никакого показного блеска, никакой суеты. «Никакой суеты, — подумала тогда Элис. — Если так, то я справлюсь». Она не танцевала. Ей с трудом удавалось сидеть прямо. Боли в животе, от которых она маялась последние недели, не были притворством или способом скрыть от других свое горе и страх (хотя и это тоже). Они были более чем настоящими и становились всё сильнее, а вместе с ними нарастали приступы тошноты. Элис думала, что всё это из-за переживаний.

— Нет, — тихо сказал Гай. Он пришел уже поздним вечером на следующий день, — это твой аппендикс.

Гая позвал Ричард. Это случилось после того, как Элис весь день не вставала с постели, то проваливаясь в горячечную дремоту, то снова приходя в себя. Она бредила свадьбой. Ей казалось, будто Мэделин еще маленькая девочка, которая плачет и умоляет ее, Элис, не отправлять ее в Англию. «Я не хочу ехать. Нет, спасибо, не надо. Я не буду столько болеть, обещаю». Потом она снова видела Мэдди взрослой, будто та покидает ее, восходит по трапу корабля, на борт которого — Элис была уверена — сама она никогда ступить не сможет. Время шло час за часом, боль в животе усиливалась, и Элис начал бить озноб. Вся вилла вокруг нее превратилась в какой-то невозможно жаркий остров, оказавшийся под властью грохочущего бомбейского дождя.

— Тебе надо было прийти ко мне на прием, Элис, — сказал Гай. От беспокойства на его добром усталом лице появились морщинки. Он достал из своей сумки шприц, пояснил, что это облегчит боль, и ввел иглу ей в руку.

Элис закрыла глаза, чувствуя, как опиоиды медленно расходятся по телу и ее накрывает блаженная темнота. Она шевельнула отяжелевшей головой, с трудом кивнув. Да, надо было прийти на прием.

Гай удалился. Она слышала, как он разговаривает с Ричардом за дверью ее спальни. Их приглушенные голоса были едва различимы за шумом дождя. Они говорили, что ее нужно отвезти в госпиталь на операцию. Затуманенный разум Элис подсказывал, что операции нужно бояться. Но страх прошел, не задержавшись в сознании. В самом деле, разве это важно, если боль ушла?

— Я думаю, он разорвался, — беспокоился Гай. (Возможно, это имело какое-то значение.) — Я бы, с твоего разрешения, прооперировал сам.

— Конечно, — согласился Ричард, — разумеется.

Даже в таком притупленном состоянии Элис отметила в разговоре некоторую холодность. Последнее время они редко проводили время вместе; не было обычных ужинов или коктейлей. Сама она написала Гаю о помолвке Мэделин, а потом еще раз, приглашая на свадьбу. Они избегали друг друга. «Пришлось», — подумала она. Каждый из них слишком хорошо понимал другого. Эти чувства по большей части нельзя было выразить словами, поэтому проще было и вовсе не говорить. Элис часто убеждалась в том, что это самое верное решение.

Но сейчас она не могла говорить, даже если бы захотела. Губы были как свинцовые, лицо, руки и ноги с каждой секундой становились ватными. Лишь смутно она поняла, что Ричард снова вернулся к ней. Комната поплыла и закружилась, когда он взял ее на руки и понес вниз; ее всегда удивляла эта нежность его больших рук. Потом она лежала в автомобиле на теплом кожаном сиденье сзади. Ричард держал голову Элис на коленях, положив руку ей на волосы. Сколько таких ночных поездок было у них? Столько детей…

Накренившись, машина тронулась. Потом она, должно быть, потеряла сознание, потому что, открыв глаза, поняла, что ее снова поднимают и кладут на кровать с колесами, которые громко гремят по кафельным плиткам пола. «Каталка, — подумала Элис. — Мы в больнице». Понимание происходящего было приглушенным. Даже паника, которая охватила Элис, когда ей на лицо надели маску и сказали, что сейчас ее повезут в операционную, где ее ждет майор Боуэн, возникла как будто бы не в ней, а в ком-то другом.

Все, что она понимала четко, это что Мэделин уедет и уже совсем скоро, а ей хотелось, чтобы та осталась. Ей хотелось быть рядом с дочерью. Элис жалела, что так и не смогла сказать ей это, выразить, как сильно любила ее, объяснить… все.

Это была ее последняя мысль до того, как в маску капнула какая-то жидкость.

Все бы ничего, но кто-то в операционной вроде бы сказал, что Великобритания объявила войну Германии, а в маске появился очень странный привкус. Голос исчез. Элис плыла, но не в воде, к которой за долгие годы и близко не подходила, а в темноте. Вокруг царила лишь темнота.

Насквозь вымокший посыльный пришел рано утром на рассвете пятого августа и забарабанил в дверь дома, где жил Люк, разбудив спавших на низкой кровати молодоженов. Простыни были смяты. Москитная сетка отяжелела и провисла от влажного тепла комнаты.

Покачиваясь со сна, Мэдди села на постели. Как только она сообразила, что происходит, кровь застыла у нее в жилах, ибо это вторжение могло означать только одно…

Они этого ждали.

Не думать об этом не было никакой возможности. Отсюда и нежелание хоть на минуту покидать квартиру — ведь неизвестно, сколько времени им еще суждено пробыть вместе, и бесконечные предположения, что ответила Германия на ультиматум Великобритании. Накануне вечером они ездили к полковнику и были у него в кабинете в основном военном городке и пытались узнать, что ему известно, отчаянно надеясь, что Германия вывела войска из Бельгии.

— Боюсь, что нет, — со вздохом ответил полковник Уиттакер и достал из ящика стола бутылку рома, — и у них на все про все осталось всего несколько часов.

Он предложил гостям выпить по глоточку. Они отказались и собрались уходить. Уиттакер попытался настоять на своем, сказав, что им с Люком многое нужно обсудить, особенно теперь, когда Эрнест Элдис и многие другие офицеры оставили несколько сотен человек без командования. Услышав его слова, Люк насторожился, сильнее сжал руку Мэдди и ответил:

— Завтра. Мы обсудим это завтра.

Преодолев стену дождя, они добрались до машины, и Люк быстро повел ее. Они ехали под ливнем и большую часть дороги молчали. Никто из них не решался заговорить о том, что ждало их дальше (и о том, что почти наверняка это будет не долгожданная поездка в Англию). Мэдди боялась, что разрыдается при первом же упоминании о ней. Вернувшись в квартиру, они стояли лицом друг к другу, целовались, снимая мокрую одежду и бросая ее на чемоданы, которые ждали у двери в душераздирающей готовности к поездке. Они не дошли даже до спальни. Им не хотелось терять время, которое теперь стало самой большой роскошью.

Одежда так и валялась на чемоданах. Люк второпях натянул брюки и прошел мимо них к двери. Мэдди, обхватив пальцами шею, смотрела, как он двигается по темной комнате. Черные призраки и тени метались по стенам. Висела томительная тишина. Люк открыл дверь и впустил в дом шум грозы, а вместе с ним телеграмму из Лондона. Мэдди видела, как он взял ее из рук посыльного, прочитал и произнес несколько коротких слов благодарности на урду. Потом Люк закрыл дверь и оперся о нее рукой, будто ища поддержки.

Мэдди не нужно было дожидаться, пока он повернется к ней, и видеть его неподвижное лицо, чтобы понять, что говорилось в телеграмме.

Ей, в общем-то, не следовало читать ее.

Но она все равно это сделала. Люк вернулся в спальню, опустился на матрас подле нее и протянул ей сырой листок бумаги. Она приняла его холодными руками.

«Великобритания в состоянии войны с Германией тчк Не возвращайтесь в Англию зпт явитесь к полковнику Уиттакеру тчк Все офицеры требуются на территории Индии тчк Поздравляем с бракосочетанием тчк Большая благодарность за службу и терпение тчк».

— Значит, мы никуда не едем, — произнесла Мэдди, и эти слова показались ей непонятными, оторванными от действительности и ужасно неправильными.

Люк ничего не ответил.

Она взглянула на него. Его глаза гневно сверкали.

— Знаешь, — выдохнул он, — сколько раз я говорил людям, таким как полковник Уиттакер, что нужно отменить для офицеров все отпуска на родину? — голос его звучал глухо от едва сдерживаемого гнева. — Если бы они послушали, офицеров здесь было бы достаточно. Я мог бы съездить с тобой домой и завербоваться там. Но вместо этого я должен смотреть за людьми Эрнеста Элдиса, пока он бездельничает в Доркинге со своей женой, которая ему противна до чертиков.

Мэдди усмехнулась, издав странный сдавленный звук, чтобы не всхлипнуть, и сама удивилась, как ей это удалось. Она подумала об Эрнесте и Диане, вместе оказавшихся в Доркинге. Как, должно быть, Диану бесит отсутствие слуг. Наверное, ей даже приходится самой намазывать себе масло на тост. Люк смотрел на Мэдди серьезно, без улыбки, потому что во всем этом не было ничего забавного. Она тоже уже не усмехалась, а плакала, по-настоящему плакала.

— Не надо, — попросил Люк, привлекая ее к себе. — Прошу…

— Не могу, — Мэдди спрятала лицо у него на груди, чувствуя, какой он теплый, как бьется его сердце и какой он до ужаса хрупкий. — Ты снова будешь солдатом.

— Да.

— Надо было мне поговорить с Пуанкаре.

— Надо было.

— Я этого не вынесу, — проговорила Мэдди, и слезы текли по ее лицу. — Я не могу, — происходящее не укладывалось у нее в голове. У них не будет путешествия, не будет каюты на двоих и августа в Ричмонде. Он будет сражаться, возможно, будет ранен или… — Мне страшно, — прошептала она. — Я так боюсь.

Люк молча сжал ее в объятиях. Она думала, что ему, наверное, тоже страшно, и от этого становилось еще хуже. Все это время она думала, что готова ко всему, — то самое жутко колющее чувство, что все кончится плохо; «не верь своему счастью». Но она была совсем не готова. В какой-то момент она, кажется, начала верить в лучшее. И вот теперь ее жизнь, ее радость, ее счастье вытекали из нее, как кровь, а она ничего не могла с этим поделать. Просто не понимала как.

— Ты все еще можешь уехать, — предложил Люк, пытаясь за двоих справиться с нахлынувшим горем. — Я провожу тебя и останусь здесь. Пока бомбейские дивизии никуда не отправляют. Только Пуна, Лахор…

— Тогда я останусь с тобой.

— Нет, — возразил он, — плыви. Я не знаю, сколько еще будут ходить пассажирские лайнеры. Я приеду чуть позже, — Люк поцеловал ее и легонько отодвинул, чтобы они могли смотреть друг другу в лицо. — Сипаям нужна подготовка, — уговаривал он Мэдди. — Я уверен, что мы займемся этим в Англии. Я возьму отпуск и приеду к тебе. Может быть, все закончится еще до того, как мы подготовимся к войне. Для нас все останется как прежде.

Она кивнула, проглотила слезы, но ничего не ответила.

У нее было предчувствие, что для них как раз-таки изменится все.

Но лучше было не произносить этого вслух.

Питеру также было велено явиться к Уиттакеру. Он пришел и рассказал об этом Мэдди и Люку сразу, как рассвело. Лучи солнца прорывались сквозь плотный слой черных туч.

Он уже поговорил с полковником.

— Поэтому я здесь, — объяснил Питер, переступая через порог, встряхнул зонтик и страдальчески посмотрел на Люка. — Я должен привезти тебя в военный городок, дружище.

— Уиттакер хочет видеть меня прямо сейчас? — спросил Люк, который только успел одеться.

— Да, но давай задержимся и свалим на дорожное движение. Я не тороплюсь.

Питер выдвинул один из стульев и сел. Волосы упали ему на лоб.

— Уиттакер говорит, что тебе не стоит тратить время, стараясь убедить его в том, что тебе необходим медовый месяц, — сказал он. — Наверное, мой урду хуже, чем у его четырехлетнего сына. К тому же тебя уже повысили до майора. Так что все отлично.

Люк боролся с желанием врезать кулаком по стене.

— Нужно было жениться на прошлой неделе, — сказала Мэдди, сжимая в руках чашку холодного чая так крепко, что побелели костяшки пальцев. Люк и не думал раньше, что руки могут выражать такое отчаяние. Ему было больно это видеть. Он хотел бы знать, как все уладить ради нее, ради них обоих, но не знал как. Ничего не приходило в голову. — Тогда мы были бы уже на корабле, — продолжала она, — сидели бы в шезлонгах на палубе.

— Перестань, — попросил Люк. — Пожалуйста, перестань.

— Боюсь, дальше все будет только хуже, — сообщил Питер.

— Что значит «хуже»? — спросил Люк, хотя с гораздо большим удовольствием остался бы в неведении.

Питер поморщился.

— В Бомбее нас не оставят.

Люк уставился на друга.

— И куда мы едем?

— В Карачи, — отчеканил Питер. Сегодня вечером.

На этот раз Люк не сдержался и ударил кулаком в стену.

Питер сочувственно вздохнул, а потом рассказал ему все, что было известно раньше, но он не думал, что это его коснется: в третьей лахорской дивизии — крупном формировании, определенном к немедленной отправке, — офицеров было еще меньше, чем в бомбейских частях.

— Нам приказано примкнуть к ним, — объявил Питер, — и вместе отправляться из Карачи.

— А что с людьми здесь? — спросил Люк, хватаясь за соломинку. — Дивизия Элдиса?..

— Половину мы берем с собой, а остальные остаются под командованием Уиттакера. Он сам этому не слишком-то рад.

— Ему надо было отказаться, — заметил Люк.

— Именно это я ему и предложил, — ответил Питер. — Но он напомнил, что теперь я в армии.

— Господи, — бросил Люк.

— Куда вы поплывете? — спросила Мэдди. — В Англию?

— Возможно, — ответил Люк. В его голосе звучало куда больше уверенности, чем он чувствовал на самом деле. Что он ощущал явно и в полной мере, так это раздражение. Он понятия не имел, куда именно отправят лахорцев, понимал лишь, что, в отличие от шестой пунской дивизии, местом дислокации которой являлся Персидский залив, они окажутся по меньшей мере где-то в Европе.

Питер продолжил. Он сказал, что еще не сообщил Делле, но, очевидно, одну ее здесь он оставить не может, и, повернувшись к Мэдди, спросил, сможет ли та взять подругу с собой седьмого числа.

— Да, — безжизненно ответила Мэдди, не сводя глаз с Люка, — конечно.

Он тоже безотрывно глядел на любимую, пытаясь представить, что покинет ее сегодня вечером, уже сегодня вечером, но никак не мог. Люк беспрестанно ломал голову над тем, чтобы найти выход. Но выхода не было, и он это знал. Никакого выхода.

Мэдди подошла к нему и обвила руки вокруг его талии. Инстинктивно он привлек ее к себе, и все его тело мгновенно расслабилось, ему стало спокойнее. Но в мозгу Люка вертелось, что всего через несколько коротких часов эта возможность будет утрачена (хорошо, если не навсегда). У них двоих оставалось так мало времени. Совсем ничего. Впрочем, им всегда бы его не хватало…

— Мы отплываем в одно и то же время, — услышал Люк собственный голос. Он говорил больше для себя, чем для нее. — Через две недели мы снова будем вместе.

— Две недели, — эхом повторила Мэдди и подняла на него взгляд. Ее глаза казались прозрачными, как стекло, и ярче, чем обычно.

Люк выдавил из себя улыбку, чтобы она тоже улыбнулась ему в ответ.

Мэдди попыталась. Он понял это по тому, как нервно дрогнули ее щеки. Но улыбки не получилось. Люк видел такое впервые, и это сломило его.

Знала ли она, что их ожидало?

Много раз он спрашивал себя потом. Он спрашивал об этом и у нее в своих письмах.

«Нет, — писала она в ответ, — откуда же мне было знать».

Они думали, что Люк отправится в военный городок к Уиттакеру, а потом вернется и они смогут провести день вместе, как и Питер с Деллой. («Печально оставлять ее, — посетовал Питер, — но не говорите ей пока об этом».) Уиттакер, который вовсе не был черствым человеком, отпустил всех семейных мужчин к родным, чтобы они успели попрощаться. «В восемь вы отплываете в Карачи, — сказал он. — Главное, не опаздывайте на транспорт, идущий в порт».

Думать о транспорте и корабле Люку совершенно не хотелось. Он намеревался провести все оставшееся время в постели с женой-красавицей, о какой можно только мечтать, позабыв о врученной Уиттакером военной форме с майорскими планками на рукавах, вещмешке и винтовке со штыком, на которых болтались теперь бирки с его именем.

Последнее, что ожидал увидеть Люк, перешагнув порог своей квартиры, — это наспех набросанную Мэдди записку, гласившую, что отец увез ее в госпиталь, где работал Гай Боуэн. Люк и представить себе не мог, что они проведут остаток дня, сидя друг возле друга на неудобных деревянных стульях в оживленном больничном коридоре, с тревогой ожидая, придет ли в себя Элис. Они старались сохранять спокойствие, хотя и представления не имели, все ли будет хорошо с ее матерью. Мир перевернулся с ног на голову, и всё стало зыбко и непонятно. Взявшись за руки, Люк и Мэдди глядели на дверь палаты, а стрелки часов безжалостно бежали вперед. Каждый из них хотел бы провести это время как угодно иначе, только бы не так, под гнетом тишины, рожденной страхом грядущего расставания, ко выпора у них не было.

Пришел Гай. И Люк в полной мере оценил его выдержку — майор вел себя безупречно: спокойно сказал Мэдди, что беспокоиться не нужно, операция прошла как нельзя более удачно. Причем говорил тем твердым, полным самообладания тоном, каким на медицинские темы обычно рассуждала мать Люка. (Мысли Люка обратились к маме. Нынешняя война, должно быть, до смерти ее напугала — в этом он не сомневался. Ей, тогда юной медсестре, пришлось испытать на себе весь ужас ратных полей во время первой англо-бурской войны. Встреча с матерью была единственным лучиком света, связанным с его срочным отъездом.) Гай продолжил свою речь, выразив сожаление, что этим вечером Люку нужно уезжать, и, по-видимому, был искренен. Майор мог бы даже понравиться Люку, если бы не уверенность в том, что тот влюблен в его жену.

— Я и сам скоро уезжаю, — заметил Гай, — но задержусь здесь немного дольше и смогу позаботиться обо всех вас, Мэдди.

— Прекрасно, — заметил Люк.

— Сколько мама пробудет в больнице? — спросила Мэдди.

— Посмотрим, — ответил Гай. — Главное, не допустить развития инфекции, — он оглянулся на дверь палаты. — Не хотелось бы повторения… — он осекся, по-видимому, вовремя спохватившись.

Но почему?

Мэдди нахмурилась и, вероятно, тоже насторожилась.

— Повторения чего? — спросила она.

— Ничего, — ответил Гай. — Прошу извинить меня, я всю ночь на ногах. Сам не понимаю, что говорю.

— Вы можете сказать что-нибудь еще? — спросил Люк.

— По сути — нет. Мне пора… — Гай повернулся, собираясь уходить.

— Подождите, — с очевидным нетерпением потребовал Люк.

— Гай, — почти в такой же манере произнесла Мэдди, — пожалуйста.

— Простите, — повторил майор Боуэн. — Позовите меня, если она очнется.

И с этими словами ушел.

Мэдди посмотрела ему вслед, издав всхлип, выражавший не то смирение, не то разочарование.

— Хочешь, я пойду за ним и заставлю сказать? — предложил Люк.

— Заманчиво, — ответила Мэдди. Она перевела взгляд покрасневших глаз на палату Элис, где Ричард отбывал свою вахту у кровати жены. — Но я лучше еще раз спрошу у папы, когда она проснется.

К моменту, когда опустились сумерки, Элис все еще находилась в беспамятстве. Люк с безжалостной отчетливостью понимал, что в порту его ждет корабль и тянуть с возвращением в военный городок он больше не может, если, конечно, не собирается попасть под расстрел за дезертирство. (Не лучший вариант.) К тому же теперь он был в ответе за людей — за сотни людей, которые так же, как и он, покидали дома и семьи. Возможно, он — не лучший командир, но солдаты не должны от этого страдать. Ведь в том нет их вины. Они будут его ждать.

— И пытаться понять Питера с его ужасным урду, — пошутила Мэдди и снова мучительно попыталась улыбнуться. По темнеющим коридорам госпиталя они вместе направились в сторону выхода самым медленным шагом.

— Что ты собираешься делать? — спросил Люк. — Я так понимаю, ты пока никуда не плывешь.

— Скорее всего, — Мэдди обернулась на палату Элис. — Поеду, как только смогу.

Люк медленно вздохнул, намеренно не повторяя предупреждения насчет пассажирских судов. Он не мог требовать от Мэдди оставить мать. И не хотел. А потому сказал, что сделает все возможное, чтобы встретить ее в порту, когда она прибудет в Англию. Даже если не получится приехать самому, он постарается, чтобы приехали его родители.

— Они покажут тебе дом. Я не сомневаюсь, что они будут рады, если ты останешься у них, если сама захочешь…

— Лучше бы ты сам был там, — перебила Мэдди.

— Если смогу, то буду.

Они дошли до дверей больницы. Люк широко распахнул одну створку, не веря, что передвигает ноги, хотя прекрасно осознавал, что это высшая степень безумия — куда-то сейчас уходить. Но все же он придержал дверь, пропуская жену.

Дождь все лил. С неба обрушивались потоки воды, размывавшие грунтовую дорогу, покрывавшие грязными брызгами кафель и ноги. Высокие пальмы неясно прорисовывались на фоне темных туч, их овальные листья обвисли, наполнившись водой. Люк, прищурившись, посмотрел на них, и вдруг у него мелькнуло зловещее предчувствие: ему подумалось, что, уехав сейчас, он уже никогда не увидит эти деревья снова.

— Люк, — позвала Мэдди, будто уловив его внезапный страх. — Люк… — она дотронулась до его шеи, пытаясь привлечь к себе внимание. Его взгляд смягчился, как только он взглянул в глаза жены. Она смотрела на него, не мигая и не отводя взгляда. Им обоим не хотелось отпускать друг друга. Волосы Мэдди, спутанные из-за того, что она все время проводила по ним руками, топорщились от влажности. Ее кожа пылала от жары и волнения — или душевных терзаний? А Люк хотел, чтобы его Мэдди снова выглядела счастливой, хотел сделать ее такой. А еще ему хотелось проснуться завтра рядом с ней. Быть рядом с ней каждый день; разговаривать, смотреть на нее и не знать, каково это — так вот прощаться.

Но коль скоро это невозможно, он поцеловал ее и сказал, что любит, повторив свои слова еще и еще раз.

Мэдди тоже поцеловала его.

— Я тоже люблю тебя и буду любить вечно. Скоро я увижу тебя снова.

— Скоро, — эхом повторил Люк. — Совсем скоро.

Они прижались друг к другу лбами. Люк нежно коснулся скул Мэдди обеими руками, вспоминая момент, когда впервые увидел ее — прекрасную незнакомку на темной дорожке в Бомбее. Он видел себя под сводами вокзала: как присел на мозаичный пол, упаковывая ее спички и свой путеводитель. Их счастье было тогда впереди. Он перебрал в памяти каждый взгляд, каждое сказанное слово, а потом оттолкнул от себя эти воспоминания, потому что это напоминало пробегающую перед глазами жизнь, и пообещал себе, что впереди у них будет еще много-много всего. Гораздо больше, чем было.

— Увидимся в Англии. Увидимся дома.

— Дома, — повторила Мэдди, и на этот раз по-настоящему улыбнулась. — Да.

Люк тоже улыбнулся. Он был благодарен ей сверх меры за эту улыбку, за то, что увидел ее еще раз.

Ему хотелось бы еще столько всего сказать ей. Но времени не было. Он понимал, что оно истекло, и оставалось сказать лишь одно слово.

Люк все бы отдал, лишь бы его «до свидания» не обернулось ужасным «прощай».

Глава 15

Мэдди не могла собраться с силами и отменить поездку в Англию. Она боялась возвращаться в квартиру Люка за своим чемоданом. Мысль о том, чтобы войти в пустые комнаты, увидеть кровать, в которой они спали, чашки, из которых пили, тот самый подоконник, на котором они просидели без дела столько времени, причиняла ей невыносимую боль. Делла все поняла без слов и организовала доставку чемодана в дом родителей Мэдди.

— Остальное я тоже собрала, — сообщила она Мэдди, войдя в больничную палату утром следующего дня, после того как Люк и Питер уехали в Карачи. — Ключ занесла соседям. Надеюсь, это было правильно.

— Да, — ответила Мэдди, хотя ничего правильного во всем происходящем не было. — Спасибо тебе.

Делла посмотрела на Элис, которая снова пребывала во власти беспокойного сна.

— Неужели они больше ничего не могут ей дать? — поинтересовалась она с тревогой.

— Говорят, что нет, — ответила Мэдди. Она тоже задавала врачам этот вопрос, ужаснувшись болезненным красным пятнам, которые проявились на коже матери, ее сухим, беззвучно двигавшимся губам и подергивающимся векам. — Ей уже введи весь морфий, какой только можно. Плохо, что лихорадка.

Жар у Элис начался в первые часы после полуночи: пошла инфекция, которую не смог предотвратить даже Гай. Часом ранее он сказал, что им теперь остается только ждать и надеяться, что ее организм справится.

— Надеяться? — переспросила Мэдди. В ее глазах стояли слезы от изнеможения и закипающей злости, потому что это было уже слишком, все это было выше ее сил.

— Надеяться, — беспомощно повторил Гай.

«Я думала, ты о нас позаботишься». Мэдди была готова прокричать это ему в лицо, но вовремя справилась с ужасным порывом. В том не было его вины. Никого нельзя винить за то, что произошло. Гай и так сделал все, чтобы помочь.

Теперь Мэдди знала, что он делал это уже не в первый раз.

Она спросила у отца, что имел в виду Гай в том разговоре с ней и Люком («Не хотелось бы повторения…»), хотя не сразу вспомнила, что собиралась поговорить с ним об этом. Ричард нашел ее на больничном крыльце как раз после того, как Люк ушел по мокрой дороге. Отец крепко обнял ее, не давая броситься вслед за мужем («не нужно, не стоит»), и Мэдди разрыдалась, дав волю отчаянию. Думать о чем-то другом она не могла. Но позже, выплакавшись, она сидела с Ричардом возле кровати Элис, следя за дыханием матери. Тогда она снова вспомнила о странных словах Гая.

Мэдди показалось, что отца ее вопрос не удивил. Он просто продолжал смотреть на Элис, вздохнув, будто и сам думал о том, что было тогда.

Сказал Ричард немного. Но все же больше, чем до этого. Ее поразило, что, оказывается, матери по возвращении в Индию после того единственного визита к Мэдди в Англию пришлось перенести операцию.

— Это было… просто ужасно, — сказал отец с отсутствующим взглядом. В его памяти оживали события тех давних дней. — После того как мы вернулись, она долго пробыла в больнице. В этой самой. Гай тогда был еще совсем молодым врачом, но он сумел ей помочь.

— А что это была за операция? — спросила Мэдди.

Ричард покачал головой. «Я дал ей слово, что буду молчать».

— Спроси у мамы, — сказал он, — когда ей станет лучше. Убеди ее рассказать.

— Разве можно ее в чем-то убедить?

— Ты можешь, — возразил отец. — Милая, она бы для тебя луну с неба достала, если бы могла.

И теперь Мэдди гладила мать по руке и думала об отцовских словах. Она так давно не держала маму за руку.

— А где твой папа? — спросила Делла.

— В офисе, — ответила Мэдди, — поехал предупредить, что некоторое время будет отсутствовать, — ее голос дрогнул. — И попросить Фразера Китона сдать мой билет.

— О, — воскликнула Делла и обошла кровать, — иди сюда.

Мэдди послушалась и почувствовала, как руки подруги нежно ее обняли. Она была несказанно благодарна за утешение, которое было по-настоящему ей необходимо, и старалась изо всех сил не думать о том, каково было бы утонуть в объятиях другого человека, который находится на борту корабля, направляющегося в Карачи. Но как Мэдди ни старалась, она все равно снова расплакалась, потому что не спала уже почти двое суток и у нее уже не было сил противостоять всему, что на нее обрушилось.

— Я никуда не поеду без тебя, — решила Делла. — Не знаю, будет ли тебе легче от этого.

Мэдди крепче обняла подругу и ответила:

— Конечно, будет.

«И попросить Фразера Китона сдать мой билет».

Элис услышала, как Мэделин сказала это, и почувствовала боль в словах дочери, ее ужасную печаль. Она подняла руку, пытаясь дотянуться до руки Мэдди. Ей захотелось еще раз сжать в своей ладони пальчики, которые когда-то сами тянулись к ней. Каждый день. Каждый божий день. Но рука Элис ощущала лишь влажный воздух.

Ей хотелось сказать дочке: «Не плачь. Пожалуйста, не надо больше плакать».

Слышала ли ее Мэделин?

Слышал ли кто-нибудь?

Элис показалось, что никто. Мэделин разговаривала с Деллой. Что-то о том, чтобы Делла пожила у них на вилле. Это было бы просто замечательно. Дом всегда казался Элис слишком пустым, чересчур тихим, а в его комнатах недоставало топота маленьких ножек и биения нескольких сердечек: Мэделин на протяжении долгих лет и всех этих детей…

«Хватит, — приказала она себе, — не смей».

Элис не могла справиться с собой. Она снова очутилась в больнице; никак не думала, что опять окажется здесь, но тем не менее это произошло. В нос ей бил запах дезинфицирующего средства, болезни и пота, слух воспринимал металлическое бряцанье каталок, голоса медсестер, а кожа ощущала тепло липкой прорезиненной простыни, которой была устлана кровать. Элис думала только о том, что привело ее в больницу последний раз. Это был маленький мальчик, которому, как ей казалось, она сможет дать жизнь, но хирург на корабле сказал, что роды начались слишком рано и все пошло не так. «Сейчас вы немного поспите, миссис Брайт. А когда проснетесь, все будет в порядке». Тогда они тоже использовали хлороформ. Она уже и забыла его привкус. Такой отвратительный.

Ей не позволили взглянуть на него. К тому времени как она очнулась, мальчика уже не было. «Похоронен в море», — сказал Ричард, и она закричала и кричала долго, не подпуская к себе мужа, потому что он позволил им сделать это; она винила его и ничего не могла с собой поделать.

Себя она тоже винила. Муж предупреждал, что не стоило ехать в Англию. «Это слишком трудно, слишком утомительно». За год до этого, тем летом, когда Ричард увозил Мэделин, она тоже носила ребенка, но, послушавшись его предостережения, отказалась от путешествия и осталась в Бомбее. Где-то в глубине души она радовалась предлогу, позволившему не встречаться с Эди и Фитцем — избежать необходимости смотреть в глаза Эди после того, как та завладела любовью Фитца, которая по праву принадлежала Элис. Но это было мелко и незначительно. И по большей части Элис сожалела о том, что не едет, с той самой секунды, как Мэделин покинула дом. А потом, когда до возвращения Ричарда у нее случился выкидыш, и подавно.

В тот год она лишилась двоих детей.

Каждый последующий прожитый день она ждала момента, когда сможет ступить на борт корабля, представляя себе, как снова обнимет свою Мэделин.

Но оказавшись в Оксфорде, она столкнулась с тем, что дочка все время крутится возле Эди, предпочитая ее родной матери. Совсем как Фитц — мужчина, подаривший Элис первый в ее жизни поцелуй и кольцо. Ей было горько и обидно видеть, как Мэделин находит утешение в объятиях Эди и как ее заплаканное личико выглядывает из-за ее плеча. Поразила Элис и мерзость настойчивых объяснений Эди, почему Мэделин — ее родная дочь — ведет себя таким образом: «Просто теперь она знает меня». И неловкое чувство от того, что Фитц, красивый, заносчивый Фитц, смотрит на Элис будто с жалостью. По-сто-ян-но. Ей так и хотелось закричать на него: «Не надо меня жалеть. Не смей!»

А вот родная мать ее не жалела, а продолжала беситься из-за того, что Элис не смогла удержать Фитца, а потом сбежала в Индию. «И пусть, не обращай внимания». Единственный раз, когда они с Ричардом и Мэделин приехали к матери, от той веяло таким холодом, что Элис пожалела о визите.

— Тебе ни за что не убедить меня в том, что ты сделал мою дочь счастливой, — бросила Эдна на прощание Ричарду. — Посмотри на нее. Грусть, знаешь ли, старит раньше времени.

Отец Элис, которого терзала легочная болезнь — от нее в конце концов он и умер, — не сказал тогда ничего. Он казался старше своих лет и был печален.

В тот день Мэделин впервые обняла Элис по собственному желанию: «Мне они тоже не понравились». С того раза девочка не проявляла интереса к Эди и даже к Ричарду, а хотела играть только с Элис, просила, чтобы именно она каждый вечер заходила к ней перед сном (Элис помнила ощущения от ее маленького теплого тельца), умоляла забрать ее обратно в Индию: «Пожалуйста, мамочка, прошу!»

— Давай отвезем ее домой, — говорила Элис мужу. — Малышка уже подросла и, возможно, не разболеется там…

— Она не болела здесь, — ответил тогда Ричард. — Ты это знаешь, Элис.

В глубине души она знала это, иначе никогда бы не отступила. Но, как и в случае с их маленьким сыном, похороненным в море, проще оказалось возложить вину на мужа.

Или в том, что малыш умер, была ее вина? Возможно, она позволила себе «чрезмерно утомиться, слишком перевозбудиться»?

«Нет, — говорил ей тогда Гай, — конечно, в этом нет твоей вины».

Но она продолжала чувствовать себя виноватой. Только никто не говорит о таких вещах. После того, как она вышла из больницы, никто даже не заикался о том, что ребенок вообще существовал. Она понимала, что люди так поступают, чтобы дать ей забыть, но ей не хотелось забывать, потому что тогда получалось, что его слабых толчков, его икоты у нее внутри тоже никогда не было.

И больше взойти на корабль Элис так и не смогла. Она пыталась, и много раз. В первые годы она просила Ричарда бронировать ей рейс за рейсом. Но в ту секунду, когда ее нога ступала на трап и она чувствовала, как под ней качаются доски, как напирают другие пассажиры, слышала запах дыма и соли, тут же словно переносилась в каюту того хирурга и снова кричала, вспоминая о маленьком тельце, «похороненном в море». Элис отступала, разворачивалась и бежала к краю пристани, задыхаясь, но не в силах продышаться, почти ничего перед собой не видя, истекая потом.

В конце концов, к своему собственному стыду, она сдалась и перестала приходить на пристань. Прошли годы. Мэделин — там, вдалеке — выросла, повзрослела, и Элис убедила себя в том, что продолжать безнадежные попытки добраться до дочери уже не имеет смысла. Поэтому она перестала что-либо предпринимать, чувствуя, как Мэделин с каждым днем рождения и Рождеством уходит всё дальше, куда-то туда, где пребывают все ее братики и сестрички.

Так было до тех пор, пока она не вернулась.

И вот дочь здесь, уже не разговаривает с Деллой, а сидит и держит ее за руку.

«Расскажи ей, — советовал Ричард бесчисленное количество раз. — Она будет винить тебя, пока ты не расскажешь».

Сможет ли она сказать?

Элис убедила себя в том, что своим молчанием защищала Мэделин от тоски.

Но теперь она осознала, что на самом деле защищала себя.

От стыда.

Элис поправлялась, но медленно, очень медленно. Седьмого числа она еще мучилась от лихорадки, а Мэдди, измотанная от того, что не смогла уснуть в кресле и провела очередную ночь без сна, уже почти не думала, как ее лайнер отправляется из бомбейского порта, набирает скорость и уходит в открытое море. Она — смотрела на Элис воспаленными сухими глазами в полном оцепенении, будто сама покинула свое горячее тело, и боролась с мыслями о том, что Элис умирает. Она старалась поверить утешительным заверениям Гая, что он видел подобное уже много раз и может с точностью сказать, что ухудшение всегда предшествует улучшению. Теперь, когда Мэдди казалось, что она вполне может потерять Элис, единственное, о чем она думала, — это мамин смех и то, что она давала матери не так и много поводов для радости. Ей так хотелось снова услышать, как смеется мама.

— Нам всем этого хочется, — сказал Ричард.

На следующий день Элис не смеялась, но температура у нее понизилась, а сознание прояснилось настолько, что она смогла поднять веки и посмотреть в глаза дочери. (Ей хотелось сказать: «Ты здесь, Мэделин. Я так счастлива, что ты здесь». Но, сама не зная почему, она выдала: «Кажется, тебе не мешает принять ванну».)

Несмотря на печаль, Мэдди улыбнулась. «Здравствуй, мама!»

К началу следующего дня температура у Элис нормализовалась, а опухоль вокруг шрама уменьшилась. Гай вывел Мэдди и Ричарда в коридор и предупредил, что возможно возникновение вторичной инфекции. Он настаивал, чтобы Элис пробыла в больнице еще пару недель — до тех пор, пока шрам не заживет как следует.

— Но опасность все же миновала? — уточнил Ричард.

— На данный момент да, — ответил Гай почти с таким же облегчением, что испытала Мэдди.

— Спасибо тебе, — сказала она и, поддавшись порыву, обняла его, но столь же быстро отстранилась, почувствовав, что тело Гая сделалось деревянным.

— На самом деле я ничего особенного не сделал, — пробормотал он, и его загорелое лицо залилось румянцем, чего Мэдди еще никогда не видела.

— Ты очень много для нас сделал, — возразил Ричард.

В тот день Мэдди вернулась на виллу впервые за долгое время, приняла ванну, в которой отчаянно нуждалась, и сменила одежду. Благодаря Делле, ее вещи были уже распакованы и развешаны в шкафу. Мэдди стояла перед гардеробом не в силах пошевелить руками или ногами от усталости. Снова она оказалась в комнате, которую с такой радостью оставила всего несколько дней назад, и ее разум, освободившийся от страха за мать, вернулся к Люку и тоске по нему.

Мэдди была на вилле, когда от него принесли телеграмму; он будто почувствовал на расстоянии, как сильно его жена нуждалась в весточке. Люк сообщил, что они с Питером благополучно добрались до Карачи, и указал адрес отеля, в котором их поселили до момента, пока не подтянутся войска из Лахора. Люди добирались оттуда в сезон дождей по затопленной местности. «Пиши зпт пожалуйста пиши тчк Мы пока стоим здесь тчк».

Мэдди тут же схватила ручку. Она написала ему обо всем, что произошло после его отъезда, но больше всего о том, как по нему скучает. «Я тоже поеду, как только смогу».

На следующий день температура у Элис больше не поднималась, и Ричард вернулся к работе в офисе. Им не хватало сотрудников, поскольку многие находились в отпусках, а другие, такие как Питер и Люк, уже надели военную форму. Но, несмотря на это, округом по-прежнему необходимо было управлять. Сотрудники отца ведали согласованием торговых договоров, выдачей патентов на продажу товаров, рассмотрением заявок на подряды, а еще спорными делами по поводу заработной платы, нехватки воды, ремонта железной дороги.

— Просто удивительно, неужели мы не принесли в Индию ничего, кроме бюрократизма, — устало проворчал Ричард, вечером того же дня вернувшись в больницу. — Мне уже очень не хватает Питера.

— Я подозреваю, что ему вас тоже не хватает, — ответила Делла, улыбнувшись скорее храбро, чем весело. — Никак не могу представить его в роли солдата.

— Безусловно, — произнесла Элис.

И все обменялись взглядами, дабы удостовериться, что каждый слышал, потому что никто не мог до конца поверить в то, что она снова становится сама собой.

Впервые за без малого неделю они оставили Элис на ночь одну, и Мэдди отправилась ночевать в свою старую спальню. В этот раз она не стала печалиться о своем вынужденном возвращении; она просто рухнула на мягкие простыни, даже не запахнув москитную сетку, посмотрела на лежавшую рядом на подушке телеграмму от Люка, секунду послушала, как ходит в соседней комнате Делла, а потом закрыла глаза и уснула. Она спала, спала и спала. Мэдди не могла припомнить, когда последний раз спала так глубоко и долго.

Последующие ночи прошли так же. Мэдди подумала, что из-за постоянного волнения и стремления бодрствовать она достигала обратного эффекта: ее глаза закрывались сами собой. Она ложилась в кровать все раньше и раньше. Часто, к великой досаде Деллы, она уходила в спальню сразу, как только возвращалась из больницы. Иногда ей не удавалось даже дождаться ухода домой — Мэдди дремала рядом с матерью, положив голову на руки.

— Отдыхай, — говорила Элис и никогда ее не будила. — Очевидно, тебе это необходимо.

Но в больнице Мэдди не только спала. Впервые в жизни они с матерью долго, порой часами, разговаривали. Им обеим было ясно, что скоро у них не будет такой возможности, и ни одна из них не хотела упустить представившийся второй шанс. («Спасибо Господу за это, — писал Люк. — Мне только жаль, что меня нет с вами рядом и я не могу видеть облегчение, которое вы обе испытываете. Мне хотелось бы оказаться рядом по множеству причин».) Возможно, это случилось отчасти благодаря действию опиоидов, но Элис безо всякой просьбы Мэдди сама заговорила о своем предыдущем пребывании в больнице и о той операции на корабле.

— Ты знаешь, я уже была здесь раньше, — сказала Элис в первый день после того, как ее отпустил жар. Во время своего рассказа она не сводила глаз с Мэдди. Было видно, что ей приходится делать над собой усилия.

— Да? — спросила Мэдди тихо, чтобы мама не передумала и не замолчала.

— Да, — ответила Элис и сделала очень долгую паузу. Мэдди даже испугалась, что на этом рассказ и закончится.

Она решила немного подтолкнуть Элис и сказала:

— Папа сказал, что ты заболела по дороге из Англии.

— Заболела? — переспросила Элис, и на щеках ее появились глубокие морщины, выдавшие душевное страдание. — Нет, Мэделин, я не заболела.

Все было высказано не за один раз. Все, о чем Мэдди так давно хотела узнать, прозвучало не единым признанием. За первым горьким открытием, что однажды у нее почти появился маленький братик («О, — всхлипнула Мэдди, — о, мамочка, мне так жаль»), последовали другие. Элис постепенно, в течение нескольких дней, поведала дочери свои тайны. За одним секретом приоткрывался другой. Маленький сын, «похороненный в море», а потом долгие недели, которые Элис провела в больнице. «Хирург на корабле был… неопытен. Я больше не могла… надеяться выносить другого малыша». Фитц и Эди тоже не могли иметь детей, но у них жила она, Мэдди.

— Если бы я только знала… — проговорила Мэдди, не понимая, что сказать дальше и что сделать, но испытывая жгучее желание утешить Элис.

— Ты была еще маленькой, — сказала та.

— Но я рада, что ты выбрала папу, а не Фитца.

— На самом деле это он меня выбрал. Но я тоже этому рада.

Были и другие дети — всего восемь, — которым не суждено оказалось жить на свете. И один не родился в то лето, когда Мэдди уехала в Англию.

— Тебе надо было рассказать мне, — сказала Мэдди. Понимание, почему мать не приезжала, окатило ее, словно волна, и заставило сердце сжаться. Это было невозможно. Казалось немыслимым.

— Я не знала как, — ответила Элис. Долгие годы она предпринимала попытки уехать из Бомбея, но так и не смогла.

— Твои письма, — начала Мэдди, — они всегда были такими… — она умолкла и утерла слезы тыльной стороной ладони. — Казалось, тебе… нет дела до меня.

— О, Мэделин, — голубые глаза Элис увлажнились. — Прости меня.

Чудесных перемен в их отношениях не произошло. Слишком долго мать и дочь жили с постоянным ощущением неловкости в присутствии друг друга, и эту привычку не так-то легко было искоренить. Мэдди поражалась тому, сколько всего пришлось пережить матери. Поэтому она не могла позволить себе успокоиться и перевести разговор на другую тему, которая причиняла бы меньше страданий, и особенно заговорить о том, что она по-прежнему намерена вернуться в Англию, «домой», и жить там с Люком.

И они вместе читали, ели второй завтрак, переданный поваром через даббавалу, разгадывали кроссворды, говорили о Люке и о том, как Мэдди по нему тоскует, как боится, что он будет воевать, или просто сидели в тишине, которая постепенно становилась не такой пугающей. Шли дни, и на глазах Мэдди Элис снова набрала вес, а ее ужасная бледность исчезла. Гай заверил их, что если и дальше так пойдет, то к концу месяца Элис сможет отправиться домой.

— Слава богу, — обрадовалась она.

«Слава богу», — подумала Мэдди.

Из Европы просачивались новости о боях между войсками Франции, Германии и Бельгии на германо-французской границе, потом о наступлении Германии и о высадке британских экспедиционных сил, что по распространенному в то время мнению должно было привести к быстрому окончанию войны. Но немцы вводили в бой свежие части, оттесняя линию фронта от Монса к Парижу. Миля за милей французская территория переходила к бошам. «Все войска уже здесь, в Карачи, — писал Люк, — но половина людей больна малярией, и ни у кого нет зимней формы. Мы отправляемся завтра. И мне ненавистна мысль, что мы плывем не туда, где сейчас ты. Мэдди, мне так жаль, но мы направляемся не в Англию. Не могу сказать тебе, куда именно мы едем, но это место где-то во Франции».

«Где-то во Франции… Я даже передать тебе не могу, как это страшит», — в отчаянии написала она ему.

— Меня это тоже пугает, — сказала Делла. После поражений во Франции она больше не улыбалась при мысли о Питере-солдате. Он тоже писал, шутил, что они все едут в Европу в тропическом обмундировании, вероятно, надеясь на потепление климата. Но ко времени их высадки наступит октябрь, и это будет уже совсем не смешно. — Не нравится мне все это.

— Да, — согласилась Мэдди.

Все чаще она задумывалась о том, чтобы не поддаваться порыву остаться с матерью, а поскорее уехать в Англию. Она не сомневалась, что, даже несмотря на то, что Люк окажется во Франции, ей нужно добраться туда. И совсем не их с Люком дом в Ричмонде манил ее. Просто ей почему-то казалось, что это очень важно, чтобы она была в Англии.

— Только дождись маминой выписки из больницы, — попросил отец.

— А я поеду вместе с тобой, — заверила ее Делла.

Листовки каждый день сообщали новости о продолжавшемся отступлении близ Монса — о бегстве к морю, о котором никто не хотел говорить, потому что подобное для британцев казалось неслыханным. В Бомбей прибыл целый состав военнослужащих. Они готовились пересесть на корабли и примкнуть к обороне. Отель «Тадж-Махал» заполнили офицеры. Все они были в такой же форме, какую носил Люк. Но ни один из них Люком не был. Мэдди отправилась с Деллой выпить чаю в «Си Лаундже». Желанная передышка после долгих дней на жестких больничных стульях. Сидя на ротанговом шезлонге, Мэдди пару раз незаметно для себя вся вытягивалась, потому что на долю секунды ей казалось, будто у входа в отель мелькнули его темные волосы и характерный профиль. Потом Мэдди снова оседала в шезлонг, потому что это, конечно, ей только казалось. Это было невыносимо. Она наблюдала за офицерами: как они курят, смеются в вестибюле и на веранде, и ей становилось любопытно, в самом ли деле им так весело и их переполняет оптимизм по поводу всего, что будет дальше.

— Мы немного преувеличиваем, — пояснил один из множества офицеров, предлагавших им с Деллой кое-что покрепче чая (перспектива, которую Мэдди оценила как отвратительную). — Так я будто говорю своим людям: «Эта война — всего лишь эдакое большое приключение. Остается только надеяться, что оно не закончится к тому времени, как мы туда доберемся».

— Я всей душой надеюсь на другой исход, — отрезала Мэдди. — Просто чтоб вы знали.

В порту Бомбея развернули длинные ряды палаток, в которых размещались временные жильцы. Мэдди не могла спокойно смотреть на это поселение из брезента, выглядевшее под дождем серым и унылым. Ей сразу приходили в голову мысли, что Люк имел к этому городку какое-то отношение, возможно, даже подписывал бумаги о приемке. Те, кто ночевал не в палатках, разместились в портовых складах или в каютах лесосплавных судов, стоявших на водной глади притихшего моря. Каждый день по дороге в больницу Мэдди наблюдала наспех организованные экскурсии, на которых сотни сипаев, держась за руки, с изумлением таращились на трамваи и прочих участников оживленного уличного движения. Глядя на них, она думала, что не чувствуй она себя такой усталой (и к тому же женщиной), то пошла бы добровольцем в армию. Делла, которая так и поступила и была направлена на подходящую для женщин работу в одной из портовых столовых, как-то заставила Мэдди улыбнуться, рассказав о полке гуркхов. Бедняги никогда не видели моря и пытались в нем вымыться.

— Они, наверное, не могли понять, почему у них не мылится мыло, — рассказывала Делла, — и почему от этой воды пить хочется еще больше.

— Есть здесь у нас парочка таких, — заметил Гай, оказавшийся в палате в тот момент, когда Мэдди пересказала эту историю матери. Он просматривал карту Элис. — От соленой воды не только пить больше хочется.

Мэдди скривила губы, пытаясь вообразить вкус.

— Ну что ж, Элис, — произнес Гай, оторвавшись от карты. — Думаю, ты почти готова вернуться домой.

— Правда? — Элис приподнялась на подушке. Ее светлые волосы свободно упали на плечи. Мэдди отметила, что так ее мама выглядит гораздо моложе. — Гай, спасибо тебе.

— Всегда пожалуйста. Я рад, что ты поправилась до моего отъезда.

Мэдди не спросила, когда он уезжает. И не сказала, что будет скучать по нему, что было правдой. В больнице начали готовить рис. Запах варева коснулся ноздрей Мэдди, к нему примешалось воспоминание о вкусе морской воды… Она едва успела добежать до большой эмалированной мойки тут же, в палате, прежде чем позыв к рвоте стало уже не сдержать, обеими руками обхватила раковину и увидела свой завтрак из йогурта и манго. Вид его был столь отвратителен, что Мэдди выворачивало снова и снова. Потом она заплакала, потому что плакала всегда, когда ее тошнило. К тому же присутствие Гая и матери, которые все это видели, было чересчур унизительно. А ей нужен был Люк. Очень нужен.

— Мэделин, — позвала ее мать со своей кровати, — Мэделин…

— О боже мой, — выдохнула Мэдди, вытирая рот.

— Мэделин, — повторила Элис.

Понимая, что рано или поздно это все равно придется сделать, Мэдди обернулась.

— Ты что-нибудь съела? — спросила мать.

— Не знаю, — ответила Мэдди, немного слукавив. Но сказать о своих подозрениях вслух она была не готова. Пока нет. Это было слишком ценно, слишком чудесно. «Не сглазь».

Гай, однако, посмотрел на нее очень странно и замер. Его улыбка пропала. Он стряхнул с себя оцепенение и сказал, что принесет воды, только когда сообразил, что Мэдди на него смотрит. Но прежде чем Гай скрылся за дверью, она хорошенько рассмотрела его странно неподвижное лицо.

На ее глазах в нем будто что-то сломалось.

К разочарованию Мэдди, через три дня Гай уехал в Европу, отплыв из бомбейской гавани с первым же судном вместе со всеми теми мужчинами, которые распивали шампанское в «Тадже», и с теми, кто спал в брезентовом палаточном городке. Но площади и улицы не долго оставались пустыми — по всей Индии в поезда до Бомбея загружалась следующая волна людей, которые должны были пересесть здесь на корабли.

Перед отъездом Гай заехал на виллу, чтобы попрощаться. Его отправляли во Францию с заданием организовать новые пункты эвакуации раненых вдоль линии фронта. Они все просили его беречь себя, быть осторожнее. От этого сердце Мэдди разрывалось, потому что она не представляла себе, что его ждет. К тому же он был так бесконечно одинок.

Она вышла следом за Гаем на крыльцо. У двери он сунул ей в руку карточку: адрес врача.

— Он лучший, — настаивал он. — К другим не обращайся.

— Гай… — начала Мэдди.

— Пожалуйста, — прервал он ее, пока она не успела извиниться за то, в чем никому из них не хотелось признаваться и что заставило бы его оставить всякую надежду. — Никуда не надо ехать. Без особой надобности не стоит. Дожди, может, и прекратились, но море еще неспокойно.

— Надеюсь, у тебя все отлично сложится, — сказала Мэдди, ни с чем не соглашаясь и одновременно, как и всегда, думая о Люке. Как там они с Питером и своими не слишком здоровыми сипаями в этом бушующем море?..

— Я из твердого теста, — ответил Гай, и Мэдди поняла, что он утешает ее не только относительно волн.

Она привстала на цыпочки и легонько поцеловала в щеку.

— Я буду скучать по тебе.

Гай не ответил, что тоже будет скучать. Он только коротко улыбнулся напоследок, а потом повернулся и быстро спустился с крыльца к машине. К той самой машине, которая возила бутылки с кипяченой водой.

Мэдди все еще собиралась предпринять свое путешествие, но заговорить об отъезде с мамой у нее пока не хватало сил. Отцу она уже сказала, что собирается прибыть в Англию ко времени, когда у Люка будет первый отпуск; она проведет остаток месяца с Элис, потом сядет на корабль, но обязательно вернется проведать родителей сразу, как появится возможность.

Однако пятого сентября первая немецкая подводная лодка атаковала и потопила британский крейсер-скаут «Патфайндер». А вскоре, пока во Франции шла битва на Марне, остановившая наконец наступление немцев на реке Эне, ко дну пошли еще несколько британских военных кораблей. Мэдди даже без предупреждений Деллы и отца понимала, что плыть куда-то было бы сейчас полнейшим безумием. Все, что волновало ее, — это чтобы Люк, а также Гай и Питер добрались до Франции невредимыми. И хотя, к ее великому облегчению, да и всеобщему облегчению тоже, вскоре откуда-то из Франции пришли телеграммы, подтвердившие, что все они благополучно высадились на берег, оглашенные списки жертв битвы на Марне погрузили всех в глубокий траур. В этих списках оказались многие знакомые Мэдди по университету: кто-то пал в бою, ранен, кто-то пропал без вести… Ее разум отказывался принимать это и думать об этих парнях как об ушедших. Ей хотелось верить, что это случайность, ошибка, и на самом деле они, такие, какими она их помнила — катающиеся на велосипедах по Оксфорду с развевающимися шарфами, раскрасневшимися от летнего солнца щеками, попивающие теплое пиво в садике на берегу, — просто обосновались где-то. Где-то далеко. Но в мире стало пусто и тоскливо.

Правда, была одна по-настоящему хорошая новость. Ее сообщил достаточно пожилой, заслуженный и исключительно почтительный доктор Талли, которого порекомендовал Гай.

— Он извинился перед тем, как меня осмотреть, — сказала пунцовая после нелегкого испытания Мэдди дожидавшейся в приемной Делле. — Я, наверное, никогда не перестану съеживаться.

— Так что там? — не выдержала подруга.

— Приятный сюрприз, — ответила Мэдди, и губы ее расплылись в улыбке. Ей одновременно не верилось, что у нее внутри в самом деле растет маленький человечек (их маленький человечек), и ее переполняла великая радость. — Я буду мамой, Делла, — сказала она, смеясь и разводя руки в стороны, чтобы заключить подругу в крепкие объятия. — Я стану мамочкой.

Мэдди впала в настоящую эйфорию, осознав, что происходит у нее внутри. Но, несмотря на свою радость, она не знала, как рассказать об этом родителям. Зная о том, что им пришлось вынести, она чувствовала себя отчасти виноватой. Когда тем же вечером они с Деллой шли на веранду, где Ричард с Элис сидели за аперитивом при свете цитронелловых ламп, у Мэдди дрожали колени. Цитрусовый запах масла вызвал у Мэдди тошноту — ее по-прежнему постоянно мутило. («Держу пари, это девочка, — сказал доктор Талли, — без научного подтверждения, просто основываясь на том факте, что они всегда заставляют своих мамочек чувствовать себя особенно дурно».) Поэтому, прежде чем заговорить, Мэдди пришлось сглотнуть. Но локоть Деллы, слегка ткнувший ее в бок, помог ей выдавить из себя слова, а не содержимое желудка.

— Я надеюсь, вы не будете сильно заняты в марте, — начала она.

— А что такое? — поинтересовался Ричард.

— Просто вы — хотя ты, мамочка, кажется, еще слишком молода для этого — станете бабушкой и дедушкой.

Их лица. Что стало с их лицами!

Ричард громко завопил: «Ого-го!» Элис вскрикнула и прижала ладонь ко рту. Она переводила взгляд с Мэдди на Деллу, с Деллы на Ричарда и снова на Мэдди.

— Малыш, — произнесла она. — Здесь?

— Думаю, да, — ответила Мэдди. Ей больше не хотелось испытывать судьбу с немецкими подлодками, и она примирилась с мыслью, хоть и надеясь на обратное, что к Рождеству еще ничего не закончится. Она не знала, как вынесла бы муки, которые причиняла ей эта мысль, если бы не чудо, которое она носила в себе.

А еще остаться стоило ради того, чтобы увидеть счастливые лица родителей, слезы радости в глазах матери. Мэдди было невероятно приятно порадовать их. Ей удалось.

Но она изменила бы решение в мгновение ока, если бы у нее появилась возможность сообщить Люку, что он станет отцом, не через телеграф.

А пока его улыбка и радость от чудесной новости оставались только в ее воображении.

Телеграмма дошла до него только в середине октября. Она следовала за ним из основного лагеря в Марселе до Орлеана. Там его ординарец — молодой сипай, приехавший вместе с ним и с Питером из Бомбея, — передал ему эту телеграмму на мокром, открытом всем ветрам учебном артиллерийском полигоне. Вокруг была проволочная изгородь. Французы собрались, бросив вызов непогоде, чтобы еще раз посмотреть на сипаев — тут они были в новинку; казалось, местные не могут насмотреться на экзотических гостей. Сипаи же, в основном оправившиеся от малярии, из-за которой долгий путь во Францию стал для них еще тяжелее, стояли рядами на плацу в своей тонкой, промокшей под мелким дождем форме и тюрбанах, с которых капала вода, и разбирали и собирали винтовки. Они быстро работали руками, несмотря на холод, и выстреливали по подвешенным мешкам с песком, когда их командиры, в числе которых был продрогший до костей Питер, выкрикивали слова команды.

Люк видел, как Питер нагнулся, чтобы помочь одному из своих людей справиться с оружием. Когда он говорил, наверняка опять коверкая урду, изо рта у него шел пар. Для октября было слишком уж холодно. Они все мерзли, потому что до сих пор носили индийскую форму, хотя Люк неоднократно запрашивал у интендантов шинели и прочее обмундирование на толстой саржевой подкладке. Он поднял голову, посмотрел в туманное небо, чувствуя, как на лицо ему падают мелкие капельки, и нахмурился, подумав о предстоящих неделях в болотистых полях близ Ипра. Там создавалась некоторого рода граница. Частично французские, частично бельгийские и британские войска старались уберечь порты в Ла-Манше от немецких атак. Пока это удавалось, но людей не хватало. И поскольку до Франции еще не добрались обученные британские войска, индийской армии пришлось окапываться и помогать. Полковник Уиттакер тоже оказался в Орлеане и также отправлялся на Ипр. Следующей ночью они покидали учебный лагерь, чтобы участвовать в одному богу известно какой резне. По Орлеану прошла немалая часть тех, кто только что вернулся из боя. Люка потрясли рассказы о том, как людей выкашивает пулеметным огнем и какая убийственная сила у гаубичных снарядов…

Все это выветрилось у него из головы, как только ординарец подбежал к нему и вручил тонкий листок телеграммы. Люк впился в него глазами, потому что сразу понял, что это весточка от Мэдди. Он истосковался по ее словам, любым словам, и жаждал их, словно наркоман порцию гашиша. Вокруг него стреляли винтовки и звучали отрывистые команды на урду, а его глаза бегали по строчкам:

«Разве мы не умельцы тчк Малыш или малышка готовится к появлению на свет тчк Теперь у тебя есть еще одна причина уцелеть тчк».

Он задержал дыхание: захлебнулся от восторга, какого не рисовало даже воображение Мэдди. Ребенок. Их ребенок.

— Бог мой, — произнес он, читая телеграмму снова, улыбаясь, смеясь в голос и не веря своему счастью. Он представил себе Мэдди в Бомбее в помещении телеграфа в одном из ее светлых платьев, разрумянившуюся, от того что ей, по обыкновению, жарко. Она сидела и писала ему, тоже улыбаясь, и на секунду — всего на секунду — он оказался там, с ней.

Он жаждал быть с ней. Каждая частичка его тела нуждалась в ней.

«Уцелеть», — написала она.

«Уцелеть», — приказал он сам себе и вздрогнул от того, что пуля из давшего осечку оружия пролетела слишком близко от его лица.

— Прости, — крикнул Питер. — Опять заело.

Люк перевел взгляд на землю. Мелкий дождь, холод и люди, которые никогда не жаловались и которых завтра он впервые поведет в бой.

«Уцелеть».

Ему предстояло сделать именно это. Каким-то образом он должен остаться в живых и вернуться к ней, к их малышу, к семье.

Ничто и никогда в жизни не было для него важнее этого.

Глава 16

В ту зиму немцам не удалось захватить порты на Ла-Манше. День за днем свистели снаряды, дождем сыпались пули, но, несмотря на безжалостные атаки и контрнаступления с обеих сторон на затопленных, непролазных равнинах близ Ипра, линия фронта почти не двигалась, а только удлинялась. В редкие минуты передышки в бою Люк уговаривал своих людей отложить штыки и отдохнуть. По-прежнему одетые в тропическую форму, они укрывались от дождя под сломанными деревьями, пытались спать в ледяной грязи, стараясь не думать о теле вообще. И повсюду гремели тяжелые орудия, которые в любую секунду могли указать каждому из них путь в небытие, отправив туда, где уже оказались их братья и товарищи; невидимые снайперы не спускали с них глаз. «Это не война, — писал хавильдар[15] в одном из писем домой, какие Люк каждую ночь просматривал в качестве цензора, лежа в воронке от снаряда и укрыв листок от дождя под поднятым макинтошем, — это конец света».

Люди гибли каждый день. И Люк ни за что не поверил бы, что такое возможно, если бы сам не сидел вместе с ними в окопах, не гнал их с бранью в укрытие, через доли секунды понимая, что уже слишком поздно; сипаи умирали у него на руках.

— Этот их взгляд, — сказал Питер одной особенно ненастной ночью. Он сжимал в руке сигарету, напустив на себя беспечный вид, спрятавшись за ним, как за щитом, который на этот раз так и норовил упасть. — Они так смотрят, — повторил он, уставившись на Люка с таким неприкрытым отчаянием, что тот стиснул его мокрую руку, будто это могло хоть как-то помочь. — Я не хочу, чтобы это стало последним, что я увижу.

— Тогда, бога ради, давай не будем этого допускать, — ответил Люк.

— У тебя есть какой-то план? — спросил Питер.

— Ну, я его обдумываю, — ответил Люк, хотя, конечно, никакого плана не существовало. Он был твердо уверен, что выживание в их безнадежном положении сродни выигрышу в зловещей азартной игре.

Питер затянулся сигаретой. Он тоже это понимал, но все же попросил:

— Держи меня в курсе, хорошо?

И словно вспомнил о своей улыбке. Ведь Питер был Питером, а потому не мог не улыбнуться.

Дни шли своей чередой, и каждый последующий был хуже предыдущего. Люк не знал, как им удается держаться. Ему и без того было тошно думать о том, какую роль он сыграл в жизни своих людей, затащив их в эту дыру, и желал только одного — отправить всех, включая себя самого, домой. Но вместо этого ему приходилось мириться с тем, чтобы, подчиняясь приказам, вести свои подразделения туда, где больше всего требовалась поддержка британским экспедиционным силам, то есть постоянно перемещаться вдоль линии фронта и кидаться из боя в бой. Они редко спали, постоянно мерзли и все время хотели есть, потому что питались одними холодными мясными консервами. Командиру Люка сильно изуродовало лицо при взрыве снаряда, и его отправили в одно из новых отделений пластической хирургии в Англии. («Пластика, — пробормотал он обожженными губами, когда Люк прощался с ним в мобильном полевом госпитале. — Звучит как пытка».) Высокопоставленные офицеры — люди, с которыми Люк и Питер ехали из Карачи, люди, натаскивавшие, учившие и вдохновлявшие солдат, мужчины, у которых тоже были семьи, своя жизнь и надежды, — исчезали.

«Меня пожаловали в подполковники, — писал Люк Мэдди, — потому что теперь некому исполнять обязанности командира подразделения. Питер теперь майор. На Западном фронте повышения происходят быстро. Не знаю, как мы до сих пор живы. Начинает казаться, что мы служим друг другу талисманами удачи. Из тех офицеров, что приехали вместе с нами, не осталось почти никого, и мысль об этом просто убивает. Нам дали новых британских сержантов, но урду у них еще хуже, чем у Питера. Они стараются, но никто их не понимает. И их мы тоже теряем. Мэдди, многие из них год назад еще учились в школе, они еще почти дети. Снайперы целятся в каждого из нас. Они знают, что у офицеров фуражки, а не тюрбаны».

«Ради бога, — ответила в конце октября Мэдди, — надевай тюрбан».

Это, конечно, было замечательной мыслью.

— Практически готовый план, — сказал Питер. — Молодчина Мэдди!

Перед следующим наступлением все офицеры Люка сменили фуражки на тюрбаны. Они атаковали через изрытое снарядами поле Монашкиных лесов, или Ноннебоша; еще один неистовый бросок в дыму орудий, чтобы оттеснить немцев от дороги на Менен. Уиттакер не одобрил идею со сменой формы и отказался надевать тюрбан: «Вы все-таки в армии». И его убили. Снайпер снял Уиттакера во время того наступления, хотя он не должен был участвовать, но настоял на том, чтобы помочь. Он сказал, что люди имеют право услышать команду атаковать на родном языке, черт бы его побрал. Его застрелили еще до того, как они достигли немецких позиций и успели взять в плен окоченевших солдат. («Данке, — заикаясь лепетали пленные, — данке».) Люк написал жене Уиттакера позже в тот же день, когда он и остальные оставшиеся в строю бойцы попадали без сил в руинах каменной часовни, где над головами у них играли жуткие, сверхъестественные лучи прожекторов. Перо Люка двигалось по влажной бумаге, выводя одни и те же бесполезные банальности о храбрости и быстрой смерти, которые он писал уже слишком много раз.

Мэдди тоже постоянно писала: ежедневные письма, которые всегда шли очень долго и приходили пачками. Они отвлекали Люка от происходящего ужаса, рассказывая о жизни, которой он жаждал и о которой она писала так, словно они были рядом — сидели друг возле друга на скамейке, в ресторане или лежали в постели, — так, будто она тоже представляла себе, где находятся бойцы. Мэдди описывала, как шевелится растущий у нее внутри малыш, в существование которого она все еще не могла до конца поверить. По его просьбе она рассказывала о каждом своем походе к доктору Талли. «…Он продолжает беседовать со мной о ребенке, который, как он выражается, подходит очень хорошо, как будто это один из пирогов нашего повара. А повар, кстати, не только снова со мной разговаривает, а разговаривает на урду. Урду! Я уверена, что он поверил в себя после того, как его чатни помогли мне справиться с тошнотой». Она писала и о том, что начала преподавать в местной школе, где учатся неугомонные дети садовника. Там нет смехотворных правил, запрещающих замужним (или разведенным) женщинам работать учителями.

«Я так рад, что ты начала преподавать, — писал в ответ Люк. — Тебе нравится?»

«Очень, — ответила она. — Мне нужно было давно начать. Мама тоже иногда приезжает ко мне на работу».

«Как дела у твоей мамы?» — спрашивал Люк.

«Она очень изменилась, — отвечала Мэдди, — даже передать тебе не могу как. Стала лучше во всех отношениях, но по-прежнему тихая. Папа предполагает, что она забыла, как можно вести себя по-другому. Но она стала мягче, менее… скрытной и достаточно приятной в общении. С ней стало легче разговаривать — это и Делла тоже заметила, — особенно если речь заходит о ребенке. Она вышивает ему или ей новую москитную сетку потрясающими звездочками и лунами. Теперь я знаю, кто вышил обезьянок на моей сетке! Она, конечно же, поражена, что я это помню. Я только теперь начала понимать, как она обожает детей, и мне так мучительно грустно от того, что у нее никого, кроме меня, не было. Когда она приходит в школу, то принимается убеждать меня, что приходит проверить, не перегружаю ли я себя на прогулке. Но стоит ей войти в класс, и дети просят ее порисовать с ними, она соглашается, даже если не собиралась оставаться надолго…»

«А дети знают, что ты ждешь малыша?» — спрашивал Люк.

«Знают, — отвечала она. — Им нравится, какой шевелится и пинается».

«Что скажет Диана Элдис?» — любопытствовал он.

«А чего она не скажет?»

«Мне завидно, — писал он в ответ под бьющим по плечам и скатывающимся по шее дождем. — Я тоже хочу чувствовать эти пинки».

Похолодало. Мать Люка, которая всегда была против того, чтобы кутаться, прислала сыну шинель. «Береги ее, пожалуйста. Никаких прорех. Никаких дырок. Мы с тобой каждую секунду. Не забывай, что и наши жизни в твоих руках. Ты все, что у нас есть». Люк одолжил шинель своему ординарцу. До того как попасть в этот ад, парень не знал более низкой температуры, чем прохлада бомбейской ночи. Ординарец спросил, не позволит ли Люк надевать шинель также его брату — рядовому, наику, из подразделения Питера. И так они надевали ее втроем по очереди, смакуя блаженные моменты тепла. Так было до конца ноября, пока последнее крупное сражение года при Ипре не подошло к ничего не разрешающему концу. На линии фронта стало тихо, и вместе с белым покровом, сгладившим пейзаж, пришли наконец и зимние комплекты одежды на толстой сарже. Комплектов было слишком много. Почти половины людей, для которых предназначалась эта форма, уже не было в живых. Они лежали в мерзлой земле, и им уже не суждено было вернуться в жаркую Индию, о которой они так мечтали.

«Я не забыл индийскую жару, — писал Люк Мэдди. — Иногда во сне я ее ощущаю. Но никогда не вижу во сне тебя. Ты можешь прислать мне свою фотографию? Мне так нужно видеть твое лицо».

Она выполнила его просьбу и прислала ему портрет в сепии. Ричард сфотографировал ее на веранде. Люк получил фотографию, будучи на новой позиции, выше по линии фронта, возле оккупированного немцами городка Нев-Шапель. Новый командир Люка — издерганный полковник из Ипсвича — приказал ему привести сюда потрепанные остатки дивизии и окопаться на зиму. Здесь было спокойнее, хотя ходили слухи о планировавшемся весеннем наступлении. Условия жизни тоже оказались несколько лучше. Глубокие окопы, вырытые инженерными частями, дощатые дорожки, чтобы не мочить ноги в ледяных лужах, и маленькие роскошества в виде мешков с песком для защиты голов от снайперских пуль. И еще блиндажи, где можно было спать, укрывшись от дождя и ветра.

Люк лег на свое спальное место, чтобы прочитать письмо Мэдди. С потолка на него сыпалась земля от разрывавшихся поблизости снарядов, которыми они каждый день обменивались с бошами (просто чтобы напомнить всем на тот случай, если кто-то умудрился забыть, для чего он здесь). В углу блиндажа несколько наиков, в числе которых был его ординарец, кидали кости. За столом Питер и парочка офицеров вспомогательного состава играли в рамми[16] и спорили о том, могут ли крысиные бега быть представлены солдатам как развлечение, поднимающее боевой дух.

— Сам факт, что вы вообще спорите об этом, — сказал им Люк, вскрывая конверт, — говорит о том, что мы пробыли здесь слишком долго.

Он извлек письмо из конверта. Его пальцы коснулись бумаги, которой касались ее пальцы, и потрескавшимися, грязными руками он вытащил фотографию. «Папа купил фотоаппарат „Брауни“, — писала Мэдди, — и мы теперь сможем присылать тебе фотографии ребеночка, как только он или она появится на свет. Твои родители тоже просили снимки, а Эди просто не может их дождаться». Люк смотрел на фотографию Мэдди, пока в глазах не начало расплываться, старался разглядеть каждую деталь. Она была в светлом платье, без шляпки, волосы завиты, и несколько кудряшек свободно свисали, касаясь гладкой кожи на шее. Она смотрела прямо в камеру, улыбаясь любимому. Он заметил нежный изгиб живота, и непроизвольно сжал зубы от злости, от невыносимой боли, вызванной тем, что он не с ней. На столе подле нее стояли недопитый стакан воды и тарелка с нарезанными фруктами. Люк представил себе, как она пьет и ставит этот стакан на стол. Он услышал ее голос: «Ну давай, снимай, я готова. Нет, подожди… Мне улыбнуться? Так хорошо?»

«Спасибо тебе, — писал он в ответ. — Я не могу выразить, как много для меня значит эта фотография».

«Теперь твою, пожалуйста», — попросила она.

И он отправил их с Питером фотокарточку. Ее сделал ординарец на камеру, которую они одолжили у местного торговца табаком во время недельного отдыха в близлежащей деревушке. Они с Питером стояли на мощенной камнем улице, накинув поверх военной формы купленные у фермера овечьи шкуры.

«Очень красиво, — отвечала Мэдди, — вам идет. На случай, если это как-то поможет, посылаю вам носки и перчатки. Их связали дети из моего класса, очень обрадовавшиеся тому, что удалось отвлечься от арифметики. У некоторых старшие братья и отцы тоже на фронте, поэтому мы занимаемся этим каждый день по часу. Урок трудолюбия. Мы все трудимся. Питер говорил тебе, что Делла больше не работает в столовой, а пошла добровольцем в бывший госпиталь Гая? Она там познакомилась с довольно симпатичным стоматологом-хирургом Джеффри, но уверяет меня, что ходит туда не только поэтому. Сейчас всем не хватает персонала, и мы не можем сидеть дома и смотреть. Я постоянно думаю о том, как в прошлом году в это время мы должны были встретиться с тобой в первый раз в яхт-клубе. Я не была там с тех пор, как ты уехал. Не могу. На этот Новый год они не будут устраивать вечеринку. И это правильно, потому что сейчас последнее, чего хочется людям, это танцевать. Да и танцевать я особо не могу. Благодаря повару (он, кстати, заверил нас, что на Рождество не будет карри с индейкой) этот малыш определенно упитанный…»

«Я бы с тобой потанцевал, — писал Люк. — Если бы я был рядом, я бы снова отвез тебя на наш пляж и танцевал бы с тобой на песке…»

«Какая хорошая мысль», — отвечала она.

В середине декабря прибыли новые солдаты на смену тем, кого потеряли в боях. Среди них появились и так необходимые офицеры, знающие урду. В их числе был и только что прибывший из Бомбея Фразер Китон. «Присмотри за ним, хорошо? — написал Люку Ричард. — Он просто слышать не хотел о том, чтобы остаться, но он слишком юн для того, чтобы погибнуть». Приехал также и Эрнест Элдис.

— О господи! — воскликнул Питер, выжигая вшей из швов гимнастерки. — Час от часу не легче.

Однако Эрнест был тих. Истощен. Он тоже побывал у Ипра с британскими экспедиционными силами, поскольку в момент мобилизации оказался в отпуске в Англии, и успел поучаствовать в бою. Если это можно так назвать. Все в его внешности как-то истончилось: он исхудал, волосы поредели, бледная кожа обвисла, как бумага, на его лице с плохо прорисованными чертами. Голову Элдис держал уже не прямо, а под углом, склонив подбородок к костистому плечу. Глаза постоянно бегали, будто он боялся задержать на чем-то взгляд. Это был совершенно не тот самоуверенный индийский офицер, замучивший Люка бесконечными разговорами и вопросами в Бомбее. Если бы Люк не видел его документов, он мог бы и вовсе не узнать Элдиса.

— А ведь он так не хотел ехать, — напомнил Люк Питеру. — Ты помнишь, как он настаивал, что необходим в Бомбее?

— Он умнее, чем я думал, — отозвался Питер на этот раз не без сочувствия. Их всех потрясли изменения, произошедшие с Эрнестом. И всем было страшно, но никто не спешил в этом признаваться; весь тот невыразимый ужас, который выпало испытать Элдису, мог быть уготован им всем.

— Я начинаю думать, что надо было и правда оставаться в Бомбее, — сказал Фразер в свою первую ночь в окопе, морщась от того, как содрогается земля от рвущихся вдалеке артиллерийских снарядов.

— И до тебя это дошло только сейчас? — со вздохом спросил Люк.

Он держал обоих поближе к себе, взяв Фразера под свое прямое командование и поместив Элдиса в окопе между собой и Питером. Так у него появилась хорошая возможность наблюдать, как Эрнест проводит большую часть времени, сидя на дне окопа, заламывая руки и глядя на пиротехнические эффекты в небе. Его сипаи тоже это видели. Они подошли к Люку и попросили назначить им другого командира.

— Я могу взять их, — вызвался Питер, — С радостью. Они славные парни.

Так оно и было. И Люк был бы рад отдать их под командование Питера. Но…

— Не могу, — устало сказал он. — Если я это сделаю, мне придется доложить об этом, — он отлично знал, что будет тогда с Элдисом. Все они уже слышали подобные истории. Учитывая, что у Эрнеста не было ранений, его предали бы военно-полевому суду и, возможно, расстреляли бы.

Люк решил, что сделает для Элдиса все возможное, поддержит, будет брать на задания полегче, поможет сохранить немного стойкости, прежде чем попросит поучаствовать в более серьезном бою. На тридцатое декабря была запланирована вылазка — последняя в 1914 году. Небольшое дело, в результате которого предстояло отбить несколько наблюдательных пунктов в расположении немцев. Все должно было пройти без жертв. Самое подходящее задание.

— Давай возьмем Китона тоже, — предложил Питер. — Меня просто оторопь берет от того, насколько он зеленый…

Они вышли рано, задолго до восхода солнца. Люк руководил такими походами бесчисленное множество раз, поэтому его не прошибал пот от переизбытка адреналина, когда он залез на лестницу и махнул остальным, чтобы следовали за ним. Он не ожидал никаких затруднений. На Рождество у них было своего рода перемирие — никаких дружественных футбольных матчей, о которых поговаривали в других секторах, и распевания «Тихой ночи» на нейтральной территории, — просто прекращение огня и немного спокойствия, чтобы все хоть немного выспались и написали домой на несколько писем больше. У Люка появилось время посмотреть в зимнее небо и помолиться Богу — который, как ему казалось, совсем рехнулся, — чтобы это было последнее Рождество, проведенное им во Франции.

— Это совсем неправильная молитва, — сказал Питер, ткнув Люка в бок. — Так ты можешь оказаться где-нибудь похуже.

— Где же это еще похуже? — удивился Люк.

— Я уверен, 1915-й нам еще покажет, — ответил Питер.

Они жили и не мешали жить другим, а боши не собирались стрелять тем утром. Вокруг стояла кромешная тьма. Поскольку они старались держаться поближе к земле, часовые не должны были заметить их приближения. При удачном раскладе они обстреляют немцев из минометов, обезвредят наблюдательные пункты и унесут ноги без потерь.

Всего в вылазке участвовало пятнадцать человек. Четверо офицеров: сам Люк, Питер, Элдер и Фразер, несколько закаленных в бою саперов и пережившие Ипр наики. Каждый знал свое дело. Люку не требовалось говорить им, чтобы не создавали лишнего шума, пока они все ползли по мерзлой, изрытой снарядами земле к окопам бошей. Ему даже в голову не пришло, что Эрнеста, который и так постоянно молчал, нужно предупреждать о том, чтобы тот держал язык за зубами.

Но когда они подобрались к цели настолько близко, что стало можно различить запах немецкого кофе и услышать шкворчание жареного бекона, Эрнест начал издавать странные звуки: что-то между блеяньем и воем, перемежающимся подавленными всхлипываниями.

Ошеломленный Люк зашипел на него, чтобы он затих. То же самое сделали остальные.

— Христа ради, — пролепетал дрожащим от страха голосом Фразер, — может кто-нибудь заткнуть ему рот?

— Элдис, — произнес Люк, начиная впадать в панику, — немедленно прекратите.

Эрнест не прекратил. Вместо этого он начал плакать, зарылся лицом в холодную землю, возможно от стыда, а может быть, чтобы заглушить вырывавшиеся звуки. Это было жуткое зрелище. Если бы Люк мог, он бы подхватил его, отволок обратно в окоп и прострелил бы ему руку, если бы понадобилось, чтобы под любым возможным предлогом отправить в безопасность, домой.

Но встать в полный рост было равноценно самоубийству. Поэтому Люк подполз к Элдису и схватил его за трясущееся плечо.

— Элдис. — скомандовал он. — Соберитесь.

— Я не могу, — провыл в землю Эрнест. — Я не могу, не могу, не могу…

Он кричал все громче.

— Надо действовать, — приказал Питер. — Заглушим его вопли минометами, а потом ты с него за это спросишь.

Но прежде чем Люк успел дать команду, Элдис с удивительной силой стряхнул его с себя, встал посреди нейтральной территории и закричал. Все в паническом страхе уставились на него. Казалось, это длилось целую вечность, но на самом деле заняло всего несколько секунд, а потом боши открыли огонь из пулемета. Люк дал команду бежать что есть мочи. Один из саперов не послушал его и, проявив храбрость, достойную особой боевой награды, подошел к линии обстрела и убрал пулеметчика. В этот же миг Люк сгреб Элдиса и взвалил себе на плечо, не замечая, как его тело повисло на нем, и, задыхаясь, побежал за своими к безопасным окопам.

Благодаря саперу и его минометам, никого не убили. Фразеру пуля поцарапала щеку, что на некоторое время вывело парнишку из строя. Сапер с минометами получил несколько пуль в плечо. Он написал Люку из индийского санатория в Брайтоне, рассказал, что его отправляют домой к жене и детям в Лахор, и поблагодарил Люка — иначе и не скажешь — за то, что тот был его подполковником.

«У тебя было бы больше поводов благодарить меня, если бы тебя не подстрелили», — написал Люк.

«Даже вы, саиб, не можете управлять пулями, — ответил сапер. — Только вы и были нашим командиром».

Командиром мог бы быть Элдис, Люк в этом не сомневался. Если бы только он по собственной воле не стоял и не орал на нейтральной территории, пока ему не снесло шрапнелью пол-лица. Сначала Люк даже не понял, что Эрнест ранен. Только вернувшись в окоп, он увидел, что у того хлещет кровь, и только тогда обратил наконец внимание на то, как безвольно обвисло его тела. «Нет, — пробормотал Люк, склоняясь над Эрнестом и прижимая руку к остаткам его челюсти, — нет, нет, нет…»

Санитары сначала доставили Элдиса на перевязочный пункт, а оттуда в один из многочисленных пунктов эвакуации раненых, потом в Лондон в отделение лицевой хирургии и наконец в психиатрическую больницу в Суррее — в 5-й королевский госпиталь. Люк написал туда, пытаясь узнать, все ли с Эрнестом в порядке. Ему ответила одна из медсестер. Ее звали сестра Литтон. И она любезно сообщила, что с Элдисом совсем не все в порядке. Он лишился памяти. «Не помнит ни прошлого, ни того, что происходит в течение дня. Но вы должны знать, что мы ухаживаем за ним так хорошо, как только можем. Ему нравится наше какао, а еще он любит выходные, особенно когда к нему приезжает мама». Люку сделалось дурно, когда он прочитал это письмо. Он скомкал его и сжал в кулаке. Его снедал стыд от того, что он сделал с Эрнестом. Остаться в живых, дышать и двигаться, но существовать без лица, без памяти… Питер был прав: есть вещи похуже Франции. И даже похуже смерти.

— Это не твоя вина, — твердил ему Питер.

Мэдди написала то же самое. «Ты должен знать. Если и винить в этом кого-то, так это немецкого пулеметчика. Или Ипр. Возложи вину на Ипр, на генералов, на всю эту ужасную войну. Но, пожалуйста, не терзай себя».

Но он не мог ничего с собой поделать. За февралем пришел март, дни стали длиннее, но теплее не стало, только увеличились потоки воды, заливавшей окопы. Люди мучились от того, что ноги у них распухали и чернели, как после обморожения. Люк, как мог, старался подбодрить бойцов, обещая, что скоро наступит весна и придет тепло, на что и сам очень надеялся. И все это время он не переставал думать о своем решении в тот предрассветный час в декабре взять на задание Элдиса, о том, как он лежал, пока тот стоял, и что не сумел среагировать достаточно быстро и повалить его на землю.

На второй неделе марта вернулся из госпиталя Фразер Китон. На их фланге прибавились сотни новых солдат, завезли боеприпасы, тяжелые снаряды для заградительного огня. И всего этого было доставлено с лихвой для давно обсуждаемого наступления, в ходе которого планировалось вернуть Нев-Шапель. Это опять была бойня. Для обеих сторон потери исчислялись десятками тысяч. Гибли взрослые мужчины и совсем мальчишки. Они оставались лежать на поле боя, один на другом, пока артиллерия и пулеметы не прекращали огонь. И тогда те, кто остался в живых, могли покинуть окопы, дать воды раненым, попытаться оттащить их в безопасное место. Но в депешах операция была объявлена успешной. «Нев-Шапель снова в руках британцев, а линия фронта продвинулась вперед более чем на полмили».

— Полмили, — вздохнул Питер, когда они наконец закончили операцию и вошли в разрушенный город, чтобы расположиться в первом попавшемся уцелевшем здании на шестидневный отдых. — Половина мили. Сколько ж убитых и раненых получается за каждый ярд?

— Сто, — сказал Фразер, удачно переживший эту мясорубку и, по всей видимости, уже подсчитавший зловещие цифры.

— Сто, — повторил Люк. Воспаленными глазами он обвел неровный строй тех, кто еще остался. Их тюрбаны и форму покрывали грязь и кровь, и Люк в очередной раз изумился, как могут сипаи стоять так прямо, несмотря на почерневшие в окопах стопы, холод и постоянный недостаток сна; несмотря на то, что им пришлось хоронить товарищей, убивать и видеть смерть. Как долго они еще продержатся и продолжат подчиняться жестоким приказам? В последнее время в некоторых письмах появилось куда больше злобы, чувствовалась ярость, которую Люк понимал и о которой никогда бы не доложил. Можно ли сосчитать дни их службы? Он решил, что, наверное, можно, и потом, поскольку мысли об Элдисе постоянно преследовали его, подумал, какие выводы сделал бы тот, если бы сохранил разум? И остался ли бы в живых сейчас, после этих трех дней побоища, если бы он, Люк, дал ему больше времени на восстановление?

«Я должен был найти способ отправить его домой», — писал он Мэдди, перед тем как батальон снова двинулся в путь. К его ужасу, они шли назад к Ипру, где, как говорили, опять шла битва за порты в проливе. «Я не могу перестать думать о том, как он в этой больнице».

«Тебя должны скоро отпустить домой в отпуск, — писала она в ответ. — Поезжай в больницу, проведай его там».

«Так и сделаю, — отвечал Люк. — Я должен его повидать».

Если бы Мэдди была в Англии, она бы сделала это за него. Она бы ездила в этот госпиталь постоянно, если бы от этого Люку стало легче. Она бы каталась в 5-й королевский и обратно, сидела бы с Эрнестом, держала его за руку и говорила с ним обо всем, что могло расшевелить его память: о клубе «Джимхана», о поло на пыльной траве, о джине с тоником на закате. А потом писала бы Люку и заверяла бы его, что у Эрнеста в тот день была компания, о нем позаботились. «Ты сделал для него все, что только мог».

Мэдди тщетно пыталась связаться с Дианой, которая так и сидела в Доркинге. Написала ей в январе, выразив сожаления по поводу ранения Эрнеста. Диана не ответила. Теперь был уже почти апрель… Мэдди, лежа на подушках в спальне с открытыми ставнями в тщетной попытке впустить ветерок в жаркую комнату, смирилась с тем, что Диана уже не ответит. Возможно, слишком переживает.

— Держу пари, она слишком жалеет себя, — проворчала Делла. В тот день она не отмывала судна в больнице и не завтракала с Джеффом, а сидела рядом с Мэдди и с обожанием взирала на драгоценный маленький сверток на руках подруги. — Ну и ладно, у тебя и без нее забот хватает.

Мэдди, едва оторвавшую взгляд от идеального человечка, которого она держала на руках, не нужно было уговаривать. Их с Люком дочка появилась на свет накануне ночью, через неделю после установленного доктором Талли срока. Доктор сказал, что ребенок, как и погибший брат Мэдди, лежит не слишком удачно, попой вниз. Услышав это, Мэдди побледнела, а Элис пришла в невероятный ужас, на что доктор сочувственно покивал, а потом со знанием дела сообщил, что в их случае не придется прибегать к кесареву сечению; он принял много родов с тазовым предлежанием, в результате которых здоровые младенцы появились на свет естественным путем. Он нисколько по этому поводу не беспокоился, и им также не следует.

Мэдди было о чем вспомнить после пережитой в мучениях и поту ночи, так же как ее отцу, бродившему вокруг виллы и каждые полчаса стучавшему в дверь, чтобы узнать новости. Не сомневалась она и в том, что такие минуты были у взвинченной до предела матери и даже у Деллы. Обе они не покидали Мэдди — стояли на коленях возле кровати и повторяли, что все будет хорошо. (Всем искренне хотелось, чтобы Люк тоже был рядом.) Так оно случилось. Всё, что могла сделать Мэдди, это сосредоточиться и слушаться доктора Талли. Он же остался верен своему слову — ни разу не заволновался, а спокойно велел ей дышать, потом тужиться, потом расслабиться и снова дышать, и тужиться, и так по кругу до тех пор, пока маленькая Айрис с блестящими черными волосиками и огромными темно-синими глазами, теплая и нежная, не оказалась в дрожащих руках Мэдди.

— Спасибо, — поблагодарила она доктора Талли, всхлипывая от радости и благодарности. Она также безмолвно благодарила Гая. Он знал, что делает, когда советовал ей не обращаться ни к кому другому.

— Она и впрямь вылитая копия Люка, — заметила Делла. — Кроме глаз, у нее от тебя ничего нет, Мэдди.

— Я не против.

Мэдди хотела лишь, чтобы Люк своими глазами увидел их прекрасную дочку. Элис уже ушла на телеграф, чтобы отбить сообщения ему и его родителям. В порыве воодушевления (или просто от облегчения) она даже предложила отправить телеграмму Эди.

— Если хочешь, я пошлю, — предложил Ричард.

— Не надо, — ответила Элис, нагибаясь, чтобы поцеловать Айрис в пушистую макушку. — Думаю, поделиться этим и я смогу.

Мэдди хотелось знать, где окажется Люк, когда получит эту телеграмму. «В безопасности, — надеялась она, — пусть он будет где-нибудь в безопасности». Последние две недели несколько его телеграмм приходили откуда-то из Франции или из Фландрии. И к ее глубочайшему разочарованию, он никогда не мог сказать, в какой именно части Франции находится. Только то, что постоянно о ней думает и ждет новостей. «Питер тоже вне себя от нетерпения тчк». Она также была вне себя и ждала новостей о том, что их обоих отправляют в Англию в отпуск. Соблазн удивить Люка, когда он приедет, был настолько велик, что она начала подумывать, не поехать ли тоже туда, невзирая на подводные лодки. Она даже предложила Ахмеду деньги за то, чтобы он принес ей расписание рейсов из бюро «Пи энд Оу». Он сходил, не взяв денег.

— Мемсаиб, — сказал он озадаченно, протягивая ей листок с расписанием, — я вам не советую этого делать.

Он, несомненно, был прав. Придется ей в этом признаться. «Никуда я не еду». Она погладила мягкую розовую щечку Айрис, поправила муслиновую пеленку под ее подбородком и ужаснулась, что ей вообще могло прийти в голову подвергнуть малышку такой опасности. Ее передергивало даже от мысли о том, чтобы выехать вместе с дочкой на бомбейские улицы. Как бы мучительно это ни было, придется дожидаться, когда Люк снова будет с ними. Когда они оба будут здесь.

Делла взяла Мэдди за руку, похоже, догадавшись, о чем думает подруга.

— У него будет фотография, — сказала она.

Мэдди кивнула. Днем они сфотографируют малышку в саду; этой карточкой Люку придется довольствоваться до тех пор, пока он сам не сможет понянчить Айрис на тех самых руках, которые не обнимали Мэдди уже долгие месяцы и по которым она отчаянно скучала.

— У него все будет хорошо, — тихо пообещала Делла. — Он не позволит себе погибнуть там. Никто из них не позволит.

— Я знаю, — согласилась Мэдди, сама не понимая, откуда у нее такая уверенность.

Но никто, конечно, ничего такого не знал.

У него всё было совсем нехорошо. Он сидел в окопах у Ипра — в аду, который за долгую зиму не стал лучше. Под апрельским солнцем земля раскисла куда сильнее, чем под ноябрьскими дождями.

— Поэтично, — заметил Питер, находившийся рядом с Люком в наспех вырытой канаве, в которую набились они с Фразером и еще несколько сотен солдат с привинченными к винтовкам штыками, во второй раз за день ожидающие решительного наступления.

— Напишу это на открытке, — сказал Люк, глянул на часы, а потом поднес ко рту свисток, готовясь дать сигнал.

Над головой летели снаряды. Падали они, как все надеялись, на позиции немцев, которые предстояло атаковать. Но снаряды могли падать просто на лес. Бой шел уже два дня. Обе стороны вели постоянный огонь, отступая, наступая и снова отступая — до тех пор, пока всё не перемешалось и никто уже не мог понять, где находится неприятель. Офицеры, ушедшие на разведку, не вернулись, и гаубицы палили вслепую. Люку оставалось только гадать, в какую сторону бежать. Половину людей, которых ему предстояло вести в атаку, он впервые увидел всего час назад. Бойцы из разных батальонов безнадежно перемешались в хаосе сражения и панического бегства от газа, который немцы применили впервые. Люди закапывались в землю, чтобы газ их не настигал. Ни у кого не было противогазов. Чтобы не погибнуть в ядовитом облаке, нужно было оказаться под ним, а лучше уходить от него на пределе человеческих возможностей.

— Вот, — объявил всем Люк, — это и есть план.

Он прижал руку к карману кителя и почувствовал, как внутри похрустывает письмо Мэдди. Оно пришло прошлым утром. Люк ждал его с нетерпением, потому что телеграмма Элис застала его во время короткого перерыва на отдых в Поперинге. Он радостно закричал и заколотил кулаками по воздуху.

«Прекрасная Айрис появилась на свет тчк Фотография в пути тчк Мэделин справилась прекрасно тчк Твоя семья ждет тебя тчк Береги себя тчк».

Но Люк еще не открыл конверт. Ему хотелось, чтобы письмо ждало запечатанным, пока он был здесь, у Ипра, чтобы ему было ради чего бороться. Но теперь, теперь… Он бросил свисток, сглотнул пересохшим горлом и встал на ноги у земляной стены, вглядываясь сквозь дым в дальние деревья и вслушиваясь в какофонию взрывов и выстрелов. Там ждала неизвестность, и сердце Люка бешено заколотилось. Машинально, не понимая, что делает, но зная, что у него всего несколько секунд, он сунул руку в карман, выхватил конверт и надорвал.

— Нет, — запротестовал Питер, осознав, что делает его друг, — не надо, еще не время…

Люк не слушал. Он вообще ничего не слышал. Даже не дышал. Только смотрел. Это была она. Его дочь. Ее дочь. Чудо цвета сепии на руках у его жены. Пальмовые листья отбрасывали тени на опущенные веки Мэдди, на ее скулы и на прекрасные, идеальные глазки Айрис, ее миниатюрные губки, маленькую пяточку, высунувшуюся из пеленки, и всклокоченные темные волосики. Люк не мог поверить, что зачем-то не давал себе смотреть на нее. Как он мог подумать, что, увидев ее, увидев их обеих, навлечет на себя беду? Он прижал фотографию к губам и впервые за все эти месяцы ощутил в себе новую силу и надежду. Он чувствовал себя неуязвимым.

— Будь осторожен, — старался перекричать шум рвущихся снарядов Питер. — Теперь, когда ты знаешь, что она настолько прекрасна, насколько это вообще возможно, будь чертовски аккуратным, потому что ей позарез нужен папочка.

— Он у нее есть, — ответил Люк, бросив украдкой последний взгляд на фотографию, и снова взялся за свисток. — Я никуда не собираюсь.

— Только в атаку, — уточнил Питер и поднял штык.

— Только туда, — согласился Люк и свистнул.

Некоторое время, почти целую минуту, атака шла как по учебнику. Они вышли из окопа в правильном порядке, медленно двинулись к деревьям, соблюдая дистанцию и держась на хорошем расстоянии от артиллерийского заградительного огня, который должны были открыть, когда они доберутся до леса. Впереди не было слышно ответных залпов. Никто не падал и не кричал, и они почти добрались до деревьев. Люк посмотрел в сторону Питера и поймал его взгляд. «Неужели все так просто?»

Вот тогда-то с голубого, безоблачного неба и посыпались капсулы. Они беззвучно падали в траву и выпускали жгучий желтый пар, который закрыл солнце, попадал в глаза, в носы, проникал в легкие…

Когда, кашляя и задыхаясь, Люк сорвал с себя китель и прижал его ко рту, на землю посыпались жетоны. Он заметил, как Фразер Китон нагнулся и стал шарить по траве, пытаясь отыскать их. Люк закричал на парня, чтобы тот не занимался ерундой, но его голос заглушило выстрелами их же орудий, к которым тут же присоединились немецкие. Поле изрешетило артиллерийскими снарядами и пулеметными очередями откуда-то со стороны леса, но не из него, как они предполагали. Пули косили траву и людей, увлекая их на землю, заставляя вслепую, беспорядочно бежать навстречу снарядам. Земля взметалась в небо и падала дождем. Солдаты бежали, истекая кровью, ничего перед собой не видя, не имея возможности дышать.

Люк, согнувшись в три погибели, оказался под облаком поднимающегося газа, держась обеими руками за горло и судорожно ловя ртом воздух. Он увидел, что в двадцати шагах от него ординарец пытается содрать китель с задыхающегося брата, и полу-побежал, полу-пополз к ним. Рывком сдернув китель, он прижал его к лицу парнишки, крича обоим, чтобы держались ближе к земле и сейчас же убирались в укрытие. Только когда они исчезли за завесой дыма и газа, он заметил Питера. Тот закрывал нос и рот одной рукой и хромал. Похоже его ранило.

— Питер! — закричал Люк, — Питер, ложись…

Он видел, как друг обернулся. Его глаза были широко раскрыты, но взгляд ни на чем не останавливался. Люк, не зная почему, вспомнил слова Питера, которые тот сказал еще прошлой зимой: «Я не хочу, чтобы это стало последним, что я увижу».

— Ложись! — снова прокричал что есть мочи Люк и закашлялся.

— Люк! — крикнул в ответ Питер. — Люк!

— Ложись! — велел Люк в последний раз, потом выругался, когда заметил, что из ноги Питера течет кровь, и стало ясно, что теперь ничего уже не поделаешь. Им суждено умереть здесь, на этом самом месте. Вокруг на землю падали другие бойцы. Кто-то, как ординарец Люка и его брат, пытались бежать к деревьям, но Питер никуда не бежал. Он дернулся и упал. В него снова попали.

— Питер! — взревел Люк.

С трудом дыша и заливаясь слезами от едкого газа, Люк встал и, уворачиваясь от наполняющего воздух металла, бросился к другу. Внезапно перед ним будто из ниоткуда возник Фразер. Он был без кителя, в разорванной в клочья гимнастерке, а его мальчишеское тело было изрешечено пулями. На его шее, израненной не меньше, чем лицо, не было жетонов, зато он упрямо сжимал жетоны Люка. Только по ним Люк его и узнал. Он в панике рванулся к Фразеру, повалил его на землю и, накрыв своим кителем, чтобы парень не замерз, пока к нему не вернутся, заходясь страшным кашлем, побежал к Питеру. Тот был без сознания, но еще дышал. Взвалив друга себе на спину, Люк, задыхаясь, потащил его в сторону леска.

Он почти добрался до цели, когда упал снаряд.

Люк не слышал взрыва. Он внезапно оглох, и кровь заледенела у него в жилах от жуткого предчувствия. А потом его ударило жаркой волной. Она поразила его лицо, голову, позвоночник; прошла через кровь. Люка подбросило вверх, высоко в ипрское небо. Последнее, что он видел, — лежащий на траве Питер. На короткое время тот открыл глаза и увидел Люка. Ужас застыл на его бледном лице.

Последнее, о чем успел подумать Люк, были его дочка и Мэдди — их фотография так и осталась в кармане кителя, которым было накрыто лишенное лица тело Фразера — и то, как он рад, что успел ее увидеть.

Глава 17

Придя в себя, Люк понял, что лежит, скрючившись и зажав руку, на усыпанной сухими листьями земле. Кругом возвышались деревья. Он посмотрел вверх на колышущиеся ветки, но не услышал их шуршания, только звон. Под израненными босыми ногами дрожала земля. Он не понял, откуда шла эта вибрация.

На нем были только брюки и изорванный жилет. «У меня должен быть китель», — подумал он, и у него возникло чувство, что это важно, но почему, он не помнил, так же как не знал, куда подевался его китель. Дотронувшись до головы, которая ужасно болела, как и рука, ребра и ступни, он увидел, что ладонь стала алой.

«Кровь, — понял Люк. — У меня идет кровь».

И опять не смог понять почему.

Он не знал, почему ему так трудно дышать.

Рука торчала из плеча как-то неестественно, и ее приходилось придерживать. Кисти рук были чем-то иссечены, жилет залит кровью, и во рту тоже ощущался ее соленый привкус. «Нужно найти кого-нибудь, кто мне поможет», — подумал Люк и, спотыкаясь, побрел вперед. Он шел, пока не начали сгущаться сумерки, и вышел к беззвучной дороге, забитой другими истекающими кровью, хромающими людьми и машинами с красными крестами. Из одного из автомобилей выскочила усталая медсестра, посмотрела ему в лицо, подхватила, когда он пошатнулся, чуть не повалившись вперед, и закричала, чтобы принесли носилки.

«Она мне помогает, — подумал Люк. — Хорошо. Это хорошо. Где я?»

— Как вас зовут? — спросила женщина. Он видел, как движутся ее губы.

Он просто смотрел на нее.

Она повторила вопрос.

Люк покачал головой, начиная осознавать страшную правду.

Он не знал своего имени.

К своему ужасу, он понял, что понятия не имеет, кто он.

Телеграммы в Бомбей пришли почти одновременно, как раз когда вся семья садилась обедать на веранде. Спящая в коляске Айрис тоже была здесь. Все были подавлены. Часом раньше Ричард узнал, что обаятельный, всегда готовый услужить Фразер Китон объявлен без вести пропавшим и числится в списках погибших. И хотя все старались приободрить Ричарда и говорили, что надежда еще есть (ведь до тех пор, пока никто не видел тела, как можно знать наверняка?), он в это не верил, а только продолжал ругать себя за то, что не смог отговорить Фразера от поступления на военную службу.

Несмотря на печаль из-за бедного Фразера, даже Мэдди ничего не заподозрила, когда к вилле подъехал разносчик телеграмм. Ведь мальчик часто бывал у них, доставляя телеграммы отцу по работе и ей от Люка. Она не почувствовала беспокойства, когда в дверях столовой появился Ахмед, только некоторое предвкушение и глупую надежду, что муж снова написал ей.

Но парнишка спросил Деллу, а не ее. Делла ждала, что с минуты на минуту к ним присоединится Джефф. И она никогда не получала телеграмм, но ее мать обещала в письме, что пришлет телеграмму, как только у нее будут вести от Питера.

Делла осторожно встала, отодвинув стул, и взяла у мальчика листок. Мэдди наблюдала за каждым движением подруги, и по ее спине медленно зазмеился холодок. Родители тоже сидели очень тихо.

Делла неловко раскрыла телеграмму. Она опустила глаза и прочла.

— Ох, — произнесла она, и ее круглые глаза наполнились слезами. — О боже…

— Что? — спросила Элис. — Что случилось?

— Он потерял ногу, — ответила Делла. — Он в госпитале во Франции.

— Нет, — сказал Ричард. — О, Питер…

Делла продолжила читать дрожащим голосом. Дальше говорилось, что все хорошо, он жив, идет на поправку и скоро его отправят обратно в Англию.

— По крайней мере, он будет уже не там, — сказал Ричард. — Хоть что-то…

Мэдди понимала, что тоже должна заговорить, подойти к подруге, обнять ее, сказать, что ужасно сожалеет обо всем случившемся с Питером. Это было чистой правдой. Но тут мальчик-посыльный повернулся к ней и вручил другую бумажку. Только эта была другого цвета и отправлена прямо с фронта.

— Я не хочу, — вырвалось у нее. Она произнесла это не своим голосом. — Унесите ее, пожалуйста.

Она смутно осознавала, что родители и Делла повернулись к ней и со слезами на глазах смотрят то на нее, то на посыльного.

— Мемсаиб, — сказал парнишка, — вы должны прочитать, — и положил телеграмму на стол, состроил извиняющуюся гримасу и попятился к двери.

Мэдди смотрела на телеграмму. Они все смотрели на этот маленький листок бумаги.

Айрис зашевелилась, скинув пеленку, и открыла глазки, будто почувствовав повисший в воздухе страх. Мэдди подошла к ней, взяла на руки и поняла, как сильно они дрожат. Потом она повернулась и снова посмотрела на телеграмму.

— Хочешь, я открою? — предложил отец.

— Я могу, — сказала Элис.

С застывшим выражением лица Мэдди покачала головой. Еще несколько секунд она изучала листок. Ей хотелось, чтобы он сообщил что-то другое, что угодно, только бы не то, чего она боялась больше всего. Понимая, что долгое ожидание не изменит того, что уже произошло, и что посыльный прав — ей нужно прочитать, что там написано, она передала Айрис матери и трясущимися пальцами вскрыла телеграмму.

Мэдди стояла неподвижно. Даже не дышала. Она просто читала слова снова и снова, но их смысл казался ей невозможным.

Откуда-то послышались взволнованные голоса родителей и Деллы. Они задавали вопросы. Где-то на лужайке закричал павлин, а наверху в доме хлопнула дверь. Все это происходило в другом мире — мире, в котором его уже, по-видимому, не было. «Убит в бою», — говорилось в телеграмме. Не «пропал», как Фразер. Не «проходит лечение». А «убит».

Она в это не верила.

Мэдди была просто не в состоянии поверить. Он не мог погибнуть. Просто не мог. Она бы знала, догадалась бы…

Она уронила телеграмму на землю, повернулась к матери и взяла Айрис на руки, которые уже не дрожали.

— Мэделин? — проговорила Элис. — Что случилось?

— Мне нужно написать командиру Люка, — ответила она. — Произошла ужасная ошибка.

Гай навестил Питера в переоборудованном из вокзала базовом госпитале на набережной д’Эскаль в Гавре. Он приехал при первой возможности, но к тому времени с момента ранения Питера прошел почти месяц. Гай узнал о том, что произошло с ними обоими — с ним и с Люком, от наика из подразделения Питера. В его эвакуационный пункт, представлявший собой полевой госпиталь с палатами и операционными, раскинувшийся прямо за линией фронта в районе Ипра, доставляли рядовых Индийской армии с осколочными ранениями в грудь и пострадавших при газовых атаках. К своей великой печали, Гай узнал от наика про подполковника, которого принесли на носилках накрытым с головой и бросили на землю, чтобы потом похоронить, и про раненного в ногу майора. Тот наик пытался сорвать с себя наркозную маску, когда его самого клали на операционный стол. Он бушевал от гнева из-за этой войны, из-за оружия, из-за маленькой дочки, о которой подполковник был так счастлив узнать. «У него есть фотография, она была с ним…»

Гай пытался успокоить его, хотя и сам был потрясен до глубины души. В его представлении Люк и Питер были всё такими же, какими он видел их в Бомбее — не в последнее время, а в прежние годы, когда Люк впервые приехал туда и вместе с Питером валял дурака в клубе «Джимхана», когда они гонялись друг с другом по полю для поло. Всего того счастья уже не вернуть. Оно теперь в прошлом. И в конце концов Гай попросил одного из хирургов заменить его на операции, потому что руки отказывались ему повиноваться. Он испытал почти облегчение от того, что, даже несмотря на его жалкую ревность, смерть Люка вызвала в нем неподдельную скорбь и чувство отчаяния и опустошения из-за Мэдди, несчастной, многострадальной Мэдди…

Он хотел отправить ей соболезнования, какой бы ни был от них толк, проявить любовь еще и к маленькой Айрис, которой теперь не суждено узнать своего папу. Но Элис его опередила.

«Я бы ни за что не побеспокоила тебя, — писала она, — особенно по такому поводу. Ведь я могу только догадываться, с чем тебе приходится иметь дело на фронте. Но я слишком переживаю, поэтому не могу ничего не предпринимать. Видишь ли, Мэделин не желает принимать его гибель — не плачет и не горюет, а беспрерывно строчит письма командиру Люка и в Генеральный штаб, где просит, чтобы они его нашли. Она даже попросила тетю Эди поехать в Лондон и обойти все больницы. Ричард сказал ей, что в этом нет смысла, но только разозлил ее до такой степени, что мне еще не доводилось видеть ее такой. Гай, это ненормально. Следует ли нам показать ее какому-то специалисту? Ей надо помочь? Все-таки она только что родила Айрис, и я боюсь, что все это стало для нее слишком большим ударом…»

Гай написал ответ, где, выразив Элис благодарность, что она все-таки его побеспокоила, постарался убедить ее не портить зря себе нервы. Также он написал, что, к сожалению, нет никакой вероятности того, что Мэдди может оказаться права; он сам разговаривал с одним из рядовых, присутствовавших на похоронах Люка. «Не торопитесь, однако, кому-то показывать ее, — посоветовал он, не желая, чтобы кто-нибудь случайно направил ее по ложному пути. — Дайте ей время. Я уверен, что это естественная реакция. Как она ладит с Айрис?»

«Ослеплена любовью, — написала в ответ Элис, — как и все мы. Этот ребенок — единственный человек на свете, способный заставить маму улыбнуться».

«Тогда я тем более уверен, что у вас нет поводов для беспокойства, — ответил Гай, у которого сердце заныло, когда он представил себе Мэдди с дочкой. — Мой ей совет: проводить как можно больше времени с малышкой. Я не сомневаюсь, она примет все, как оно есть, когда придет время. Передайте, пожалуйста, Делле, что завтра я собираюсь навестить ее брата. А я передам ему горячий привет от нее».

Гай стоял в палате Питера. В ней были часы и большие вокзальные окна, потому что прежде это был зал ожидания. Только теперь его наполняли не пассажиры, а пациенты и ряды коек, отгороженных ширмами. Питер лежал в самой дальней одноместной палате. Несмотря на то что Гай произвел уже тысячи ампутаций, ему было больно видеть аккуратное плоское место там, где должна была лежать левая нога Питера. А ведь как он резвился на поле для поло…

— Как он? — спросил Гай дежурную медсестру Оуэн. «Замечательно, — мрачно произнес Питер, когда увидел Гая. — Слишком здорово для того, чтобы торчать в таком месте, как это».

— Подавлен, — ответила сестра Оуэн. — Постоянно говорит о каком-то Люке.

— Они были друзьями, — объяснил ей Гай. — Хорошими друзьями. И воевали вместе с самого начала.

— Он, по всей видимости, погиб? — спросила сестра Оуэн.

— Да, — устало ответил Гай и вспомнил слова наика, а потом Мэдди со всеми ее письмами. — А почему вы спрашиваете?

Сестра посмотрела в сторону Питера.

— Он постоянно твердит, что вроде бы видел его.

Гая это не удивило. У него в госпитале было уже много таких, кто воображал своих родных или двоюродных братьев на соседних койках. И ему становилось горько от того, что на поверку эти призраки ни разу не оказались реальными.

— Просто он выглядел, как настоящий, — сказал Питер несколькими минутами позже, когда Гай присел возле него. Кто-то вымыл светлые волосы Питера и расчесал на боковой пробор. На нем была щеголеватая полосатая пижама, которую, по-видимому, прислали из дома. Пижама была ему велика; он так исхудал, что на него было страшно смотреть. — Его убили прямо у меня на глазах, — продолжил Питер. — И ребята похоронили его вместе с фотографией Мэдди и Айрис, но все-таки я видел, как он залезал в санитарную машину на той чертовой дороге на Менен.

— Сколько крови ты тогда потерял? — спросил Гай.

— Я не измерял.

— Думаю, порядком.

— Он спас мне жизнь, Гай, — слеза покатилась сначала по одной ввалившейся щеке Питера, потом по второй. — Ему нельзя было умирать.

— Мне так жаль, — проговорил Гай, желая сказать что-нибудь еще и что-нибудь получше.

Лицо Питера сморщилось. Гая не передернуло от его слез, и он не сказал ему крепиться, как могли бы сказать другие врачи. Он сделал единственное, чем мог помочь, — просто сидел рядом, давая Питеру понять, что тот не один, и ждал, пока тот выплачется.

Когда это произошло, Гай спросил его, что он собирается делать дальше.

— Уж точно не отправлюсь домой, чтобы со мной носилась матушка, — сказал Питер, и его губы скривились в мрачном подобии его прежней улыбки.

Гай, которому меньше всего хотелось тогда смеяться, все же вымучил короткую улыбку, сообразив, что именно она была больше всего нужна Питеру.

— А что же тогда? — спросил он.

— Для начала поеду в реабилитационный госпиталь в Лондоне, — ответил Питер, — как только они поймут, что я уже не истеку кровью на пароме. Проведаю там Эрнеста Элдиса. Вот только научусь ходить на деревяшке. Люк бы этого хотел.

— Да, — согласился Гай. Ему было известно об Эрнесте. Диана писала ему и спрашивала, все ли так безнадежно, как ей сказали. «Милый Гай, сможешь ли ты сделать что-нибудь? Мне теперь так одиноко. Я чувствую себя вдовой. И я постоянно думаю о тебе, бедняжке, как ты все это время один где-то там во Франции. Может, мы сможем увидеться, когда ты приедешь в отпуск, и ты дашь мне какой-нибудь чудесный совет». Гай прочитал ее письмо в перерыве после особенно тяжелого дня в операционной и был предельно краток в своем ответном письме. «Считай, что тебе очень повезло не остаться вдовой, — написал он ей. — Советовать я не возьмусь. Боюсь, это не моя специализация. А вот доктор Арнольд пользуется отличнейшей репутацией. Передай, пожалуйста, мужу мои наилучшие пожелания». Диана больше не писала. Определенно, она рассчитывала на другой ответ.

— Делла все еще в Бомбее, — продолжал Питер, — и никуда оттуда не собирается, коль скоро этот тип по имени Джефф проявляет себя здравомыслящим человеком.

— Проявляет, — подтвердил Гай. — Элис рассказывала мне о нем и о Делле. Я не очень хорошо его знаю. Он только приехал, когда я оттуда уезжал. Но при первом знакомстве у меня о нем сложилось хорошее впечатление.

Питер кивнул, услышав хоть какую-то добрую новость.

— Ричард сказал, моя работа меня дожидается. Может, попробую рискнуть с немецкими подлодками и вернуться. Передам маленькой Айрис привет от отца. Поддержу бедную Мэдди.

— Ты ведь не будешь говорить ей, верно? — спросил Гай. — Будто бы видел Люка.

Это стало бы именно тем, что ей было необходимо.

— Нет, не буду, — Питер повернулся, хрустя подушкой, и уставился в потолок. — Делла написала обо всех ее письмах.

Гай медленно кивнул.

— Мэдди будет рада, если ты вернешься, — сказал он, и на этот раз голос изменил ему. Каким бы дураком он ни был, но он не мог не жалеть о том, что не он поедет к ней. — Ты можешь поговорить с ней. Помочь ей… поверить.

— Да, — сказал Питер, и щеки его опять задрожали.

— Передай ей, что я соболезную, хорошо? — попросил Гай. — Мне правда так жаль, Питер.

— Я знаю, — сказал Питер и всхлипнул. — Нам всем очень жаль.

Гай не мог больше оставаться. Ему нужно было возвращаться на службу и заступать на ночное дежурство. Он уже опаздывал, поскольку его поезд вынужден был то и дело останавливаться из-за артобстрелов. Он только успел быстро осмотреть культю и удостовериться лично, а также заверить Питера, что заживление идет хорошо. Еще он пообещал Питеру, что как только тоже вернется в Бомбей, то обязательно пригласит его выпить.

— Ловлю на слове, — ухмыльнулся Питер и протянул руку.

Гай пожал ее, стараясь не показать, насколько его поразила слабость рукопожатия.

Перед уходом у него состоялся еще один разговор с сестрой Оуэн. Она остановила его прямо у дверей палаты и протянула бумажку с адресом эвакуационного пункта для раненых недалеко от места, где работал Гай.

— Что это? — спросил он.

— Оттуда привезли Питера, — ответила она. — Я подумала… Ну, — она зарделась, — ну, что, может быть, вы туда заедете и спросите, нет ли у них кого-нибудь похожего по описанию на Люка Деверо.

Гай пристально на нее посмотрел. Она серьезно?

Медсестра покраснела еще гуще, но взгляда не отвела, что говорило о непреклонности ее намерения.

— Сестра Оуэн… — начал Гай.

— Знаю, знаю, — она подняла руки. — Это, наверное, безнадежно.

— Более чем. Он убит, сестра Оуэн. Я виделся с человеком, который его хоронил.

— Иногда Питер говорит с такой уверенностью…

— Не думаю, что он может быть в чем-то уверен.

— Но разве повредят кому-то несколько вопросов? — спросила сестра Оуэн. — Вот только сегодня утром умер сержант, который чувствовал себя уже настолько хорошо, что должен был отправиться завтра домой к маме. У него оказался тромб, о котором никто из нас ничего не знал, — она посмотрела на Гая снизу вверх. — Разве не здорово было бы поверить, что среди этого ужаса еще есть место чему-то хорошему, что может взять и внезапно произойти?

Гай заколебался и смягчился.

— Я так поняла, у полковника Деверо только что родилась дочь, — настаивала она. — Так, может быть, вы сделаете это ради нее?

Гай помедлил еще мгновение.

Медсестра продолжала смотреть на него.

— Ладно, — уныло произнес он, убирая бумажку в карман. — Хорошо, я поспрашиваю.

Он на самом деле собирался сделать, как обещал, каким бы бессмысленным это ему ни казалось. Но вернувшись к ночи в эвакопункт, он узнал о новом нападении на британские позиции; ему пришлось пробираться через очередь пыхтящих санитарных машин, запряженных лошадьми повозок и носилок, чтобы попасть на территорию своего госпиталя. В ту ночь он не покидал операционную, потом поспал несколько часов и не смог никуда уехать ни на следующий день, ни через день. Гай работал без передышки, деля операционную с тремя другими хирургами. Глаза его щипало от перенапряжения, ноги были словно ватные от долгого стояния возле стола, на котором его руки производили манипуляции с разорванными селезенками, печенью, легкими и кишечниками. Руки двигались, зашивая порезы, соединяя артерии, делая все, что только можно, пока на стол не поступал следующий пациент. Когда поток раненых схлынул, у Гая выдался свободный час, чтобы позвонить в передвижной пункт, где побывал Питер. К тому времени они уже переместились ближе к Артуа и подготовились принимать раненых, которые неизбежно должны были появиться после следующего запланированного наступления.

Гай провел у Ипра всю весну и лето. Масштабных военных действий не происходило, но каждый день случались перестрелки и артиллерийские обстрелы, а вместе с ними к нему в операционную тек неиссякаемый ручеек бойцов с осколочными ранениями. Ему приходилось иметь дело с кровотечениями и ампутациями, и он был изрядно загружен работой. В сентябре их всех отправили в Лоос. Там планировалось наступление, которое, по слухам, должно было стать началом конца войны, но в результате ничего оно не закончило, кроме десятков тысяч жизней, многие из которых оборвались на операционном столе. С наступлением осени поползли слухи о готовящихся мятежах в рядах индийской армии, о подразделениях, отказывавшихся воевать, оставлявших позиции. Люди все-таки устали от того, что их постоянно вели на смерть. Они то и дело теряли офицеров, которым доверяли, и попадали под командование мальчиков, которые не понимали ни их языка, ни чего-либо вообще. В конце концов генералы решили, что оставлять сипаев еще на одну морозную зиму будет уже слишком и лучше их отправить в Галлиполи. Поехал туда и Гай. В одно холодное ноябрьское утро, спустя семь месяцев после посещения Питера, он сел на корабль, державший курс на Египет, и отправился в больницу в Александрии. К тому времени он напрочь забыл о сестре Оуэн.

Ужасы минувшего лета и колоссальная усталость заставили Гая позабыть даже о том, что они разговаривали о таких вещах, как приятные сюрпризы, а также о том, что она ему давала какой-то клочок бумаги.

Глава 18

5-й королевский военно-медицинский реабилитационный госпиталь, Бомбей, 1915–1916 годы

Он приехал как раз перед завтраком одним холодным ноябрьским утром. Тяжелые операции во Франции и Лондоне, в ходе которых врачи пытались восстановить его истерзанное тело, поврежденный череп, были, по счастью, уже позади. Физически он был объявлен здоровым. В восстановлении нуждался теперь его мозг.

— Чертовы дороги, — сказала женщина-водитель. Ее руки в перчатках сжимали руль, как тиски, а лицо было так близко от ветрового стекла, что от ее дыхания на нем оставались запотевшие участки.

— У вас хорошо получается, — ободрил он ее.

— Знаете, говорят, здесь есть привидения, — сказала она, глядя на возвышавшееся впереди здание из песчаника. — Бывшая психбольница.

Он поднял бровь.

— Я так понимаю, что и до сих пор.

На ее щеках появились ямочки от усмешки.

— Как бы то ни было, вас встречают, — сказала она и показала вперед, сквозь расчищенные щетками стеклоочистителя полукруги. На ступенях госпиталя стояла продрогшая медсестра. — Похоже, от нее будет толк. Не сомневаюсь, что с ее помощью вы в два счета начнете заводить себе друзей и играть в бильярд.

— Прекрасно, — отозвался он и прислонился головой к стенке кабины. Он устал, так устал…

Машина остановилась.

— Слава тебе господи! — выдохнула девушка, дернув за рычаг ручного тормоза. Она вышла из машины и перебросилась парой фраз с медсестрой.

— Это легко исправит какао, — услышал он слова медсестры.

«Точно, будет толк», — подумал он.

— Похоже, у меня отвалились пальцы ног, — сказала девушка-шофер (но что толку от таких жалоб).

Она подошла к машине, распахнула дверцы, запустив внутрь волну морозного воздуха, и он встал.

— Готовы? — спросила она у него.

— Не знаю, — ответил он.

— Да уж. Я бы, наверное, тоже не знала.

Он кивнул, поблагодарив ее за откровенность.

— Надеюсь, вы здесь недолго пробудете, — добавила она.

— Я тоже, — ответил он и двинулся на выход. Женщина пожелала ему удачи, и он с благодарностью принял пожелание. Он принял бы все что угодно, лишь бы в этом месте смогли ему помочь.

Задержавшись на ступеньке, он посмотрел вверх на запыленные стены. Ему не хотелось думать о том, что чуда может и не произойти. Он просто не мог себе позволить думать об этом. Если бы он так сделал, то поддался бы страху, что однажды станет старым и одиноким, но по-прежнему будет преследовать свои мечты и ждать, потеряв всякую надежду, что его поврежденный разум поможет ему вернуться к жизни, которой он так беспечно лишился. И этот страх наверняка убьет его.

Поэтому он вышел из машины. И хотя его покоробило, когда сестра Литтон назвала его офицером Джонсом (он терпеть не мог это имя), все же промолчал: ясно же, что она была добрым и заслуживающим уважение человеком. И он не стал смущать ее. После того что уже было сделано и сказано, как еще ей оставалось обращаться к нему? Он послушно пошел на ее экскурсию и увидел в гостиной капитана в маске. («Что с ним произошло?» — спросил он сестру Литтон. «С Эрнестом? — уточнила она. — Точно не знаю».) Он сумел не выказать эмоций, когда она показала ему бильярдную, и наконец встретился с доктором Арнольдом, который, к его великому облегчению, ему очень понравился.

Он взял записную книжку, которую дал ему Арнольд, и чего-то поклевал на ужин, во время которого стояла мертвая тишина. Он даже не попытался ее нарушить. Потом он пошел наконец в кровать, где его ждала бутылка с горячей водой, и уснул. Проснувшись среди ночи в поту, задыхаясь и отчаянно желая вернуться к женщине в платье лимонно-желтого цвета, которая осталась во сне, он протянул руку за записной книжкой и сделал первую запись («беззубый мужчина; шум; рынок?»). Написав это, он откинулся на подушку, потому что понятия не имел, что все это значило.

Прошел ноябрь. Он ходил на прогулки, скрываясь ото всех в заснеженных садах, и бродил там порой по несколько часов кряду, а потом сидел у камина, чувствуя, как кожу колет с мороза. Это вызывало в нем какую-то ностальгию, только он не мог понять, по чему. «Терпение, — убеждал его доктор Арнольд, с которым он проводил каждый день по часу, — терпение». В бильярд он не играл, потому что помнил шутку девушки-водителя. Зато (к вящему удовольствию сестры Литтон) водил своеобразную дружбу с несчастным заикающимся Эрнестом. Нельзя сказать, что он получал удовольствие от того, что им каждый день приходилось заново знакомиться, от мучительных попыток Эрнеста сказать что-нибудь такое, что он уже говорил не раз. Например, как трещит камин, как сложно есть суп в маске или что у него трясутся руки. Просто, завидев, что Эрнест сидит один, он почему-то чувствовал необходимость составить ему компанию.

— Вам не обязательно проводить все время с ним, — сказала сестра Поппи из отряда добровольцев одним декабрьским утром. Она плюхнулась рядом с ними в одно из кресел. — Вместо этого могли бы сходить со мной погулять, — она наклонилась к нему поближе и заговорщицки прошептала: — Обещаю, что со мной будет интереснее, чем с сестрой Литтон.

— Со мной все хорошо, — ответил ей Джонс.

— Я в-в-вас з-з-знаю? — спросил Эрнест.

— Как насчет доброй кружки какао? — поинтересовалась сестра Литтон, проносясь по гостиной. — Эрнест, я принесу тебе соломинку.

Наступило Рождество. Из-за Эрнеста никто не пел рождественских гимнов, но в зале прикладного искусства несколько пациентов мастерили бумажные гирлянды, собираясь украсить ими коридор и гостиную. Джонс отказался участвовать в праздничном вырезании и склеивании, сославшись на то, что не слишком много в этом понимает, но зато прекрасно понимает, что уже не ребенок. Поэтому он завернулся в шинель, натянул ботинки и в компании четырех санитаров — слишком старых и страдающих плоскостопием, чтобы быть солдатами, — пошел побродить в туманный лес и срубить там елку. Ему хотелось пройтись, размяться и занять себя хоть чем-нибудь; особого удовольствия от прогулки он не ждал. В глубине души он противился тому, чтобы наслаждаться в 5-м королевском хоть чем-то. («Почему?» — спросил как-то раз Арнольд. «Потому что это будет значить, что я примирился с тем, что остаюсь здесь», — ответил он.) Когда они ходили по полям, самый старший из санитаров выругался, потому что забыл заказать жене рождественскую индейку. Джонс предложил записать для него напоминание у себя в записной книжке, чтобы санитар позже сходил к мяснику. Старик рассмеялся и сказал:

— Давай-ка лучше сделаем обход и остановимся возле «Буйвола», пропустим по стаканчику.

Деревенский паб был полон народу. Там было дымно от открытого огня, тепло и шумно. В пабе толпились мужчины, чьи сыновья были на фронте. Заприметив, как печален Джонс, они стали настойчиво предлагать ему пиво. Сначала он отказывался.

— У меня нет денег, чтобы угостить вас в ответ.

Но все в один голос сказали ему, что он уже заплатил больше, чем сполна.

— Бери пиво, — повелительно шепнул ему обделенный индейкой санитар и криво улыбнулся. — Бери.

Так Джонс и сделал, И напился. Они все захмелели и вернулись в 5-й королевский только к ночи, притащив елку, которую кое-как срубили по дороге в госпиталь. Завалившись в гулкий, освещенный масляной лампой больничный коридор, они спотыкались друг о друга.

— Ишь, какие шустрые, — захихикала Поппи, спускаясь по широкой лестнице, будто все это время стояла наверху и поджидала их. — Сорока на хвосте принесла, что вы неплохо провели время в пабе.

— Без повторений подобного, пожалуйста, — строго сказала сестра Литтон. Она тоже появилась из гостиной и отчитала Джонса за то, что он заставил ее поволноваться, до тех пор пока им не позвонил хозяин паба. В ответ на ее тираду он ответил, что очень и очень сожалеет и раскаивается.

— Возьмете меня в следующий раз? — спросил на следующий день доктор Арнольд. Он не читал Джонсу нотаций, а скорее обрадовался, объявив его рвение к свободе хорошим знаком.

«Не знаю, хороший ли это знак, — написал Джонс. Не у себя в записной книжке, а на листке бумаги — одном из множества писем к женщине, которую отчаянно пытался вспомнить. — Однако мне стало легче просто от того, что день в этом месте, где все ужасно однообразно, прошел несколько иначе. Во время этой вылазки я чувствовал себя самим собой. Мне казалось, что я знаю, кто я, впервые с того момента, как оказался в санитарной машине на дороге в Менен.

Я помню ту дорогу. Вижу водителя, который мне помог. Чувствую корни деревьев под колесами машины. Я представляю себе эвакопункт, в который меня отвезли, и чувствую вкус крови во рту. Я могу вообразить или просто помню страх, охвативший меня на уставленном носилками поле от того, что не знаю, где мне предстоит умереть. Ко мне подошла медсестра, прикрепила на гимнастерку ярлычок, а потом отправила прямо в поезд. Меня отвезли в госпиталь в Дьеппе. Врачи там все добрые и уставшие. Вытащили осколки из моей головы, из тела, зафиксировали сломанные ребра. Я знаю все это, потому что это осталось у меня в памяти. Но мне эти воспоминания не нужны. Мне нужны не они.

Мне нужна ты.

Где ты встречаешь Рождество? Сидишь ли ты сейчас под открытым небом, подставив лицо теплу? Лицо, которое я никогда не увижу. Ты улыбаешься? Счастлива ли ты? Мне хочется думать, что да.

А ждешь ли ты меня, как я тебя?

Думаешь ли ты обо мне сейчас?»

Он отложил ручку и уронил больную голову на руки.

«Есть ли ты вообще?»

* * *

Мэдди смотрела в яркое индийское небо. Ее щеки согревало яркое солнце. Она держала на коленях восьмимесячную Айрис, придерживая ручку малышки и не давая ей тянуть воротник платья, и, как всегда, думала о Люке. От яркого полуденного солнца на глаза ей набежали слезы, и она всерьез попыталась сделать то, о чем твердили ей все вокруг: поверить в то, что его больше нет.

— От меня хотят, чтобы я смирилась, — прошептала она дочке. — А я не знаю, как это сделать.

Айрис нашла в этих словах что-то забавное, одной ей ведомое, и засмеялась.

— Это жестоко, — сказала Мэдди, целуя дочку. — Просто бесчеловечно.

Был канун Рождества. Завтра будет первое Рождество Айрис. И несмотря на все обещания, данные родителям, Делле и Питеру, который, по счастью, благополучно избежал торпед и в сентябре вернулся, устроился на прежнюю работу и поселился вместе с ними на вилле, поскольку у них было полно свободного места и никому не хотелось, чтобы он жил один, Мэдди продолжала мечтать, что от Люка придет весточка, где он сообщит, что все-таки жив и едет к ним. А еще лучше, если бы он появился на веранде и стоял бы, засунув руки в карманы и повернув к ним свое красивое лицо, смотрел бы на них. «Неужели ты думала, что я пропущу еще одно Рождество?» Мэдди бросила взгляд на веранду, просто на всякий случай…

Но нет. Его там не было.

Никогда не было.

Последние письма, которые она отправила ему на фронт, вернулись обратно. Конверты, в которых она отсылала ему описания каждой улыбки Айрис, каждой ее маленькой выходки и каждого звука, так никто и не вскрыл. Все они были помечены безжалостной надписью: «Убит в бою». Она с ненавистью выбросила письма. В конце концов она оставила поиски того, кто также мог допускать, что Люк жив, но не потому, что потеряла надежду, а потому, что больше не осталось людей, кому она еще могла бы написать. «Слава богу», — как-то перед ужином сказал матери отец, и Мэдди едва сдержалась, чтобы не ворваться к ним в гардеробную и не сказать о том, как больно ранят ее их слова. «Просто позвольте мне верить. Почему бы нет?» Но как бы то ни было, ее письма ни к чему не привели. Командир Люка был первым, кто ее осадил. На мольбы Мэдди признать возможную ошибку он ответил вежливо, но твердо, что ошибки быть не могло, а также дал ужасный совет продолжать жить своей жизнью. «Я бы не хотел, чтобы моя жена тратила свою жизнь, ожидая меня». Мэдди в ярости отшвырнула то письмо.

Сделать то же самое с письмом от давнего знакомого Люка в Генеральном штабе она не смогла, потому что он его не прислал. Не ответил ей и его начальник, а также начальник начальника.

— А ты не можешь подергать за свои ниточки? — обратилась она за помощью к отцу.

— Милая моя, — мягко сказал отец, — нет таких ниточек, какие тебе нужны.

В отличие от начальников, секретари всех базовых госпиталей ответили. Но ответы их были формальными. В них говорилось, что у них слишком много раненых, чтобы они имели возможность общаться с родственниками в каждом отдельном случае. «Пожалуйста, примите наши искренние соболезнования». То же самое было с секретарями в Лондоне. Если бы только Мэдди была в Англии, она бы сама обошла все палаты. Но подводные лодки еще представляли опасность, и ей по-прежнему не хотелось подвергать опасности Айрис. Эди прямо отказалась наводить справки: «Не хочу зря обнадеживать тебя, радость моя. В этом вопросе я согласна с твоим отцом». Что еще сделать, Мэдди не знала.

— Оставь все как есть, дорогая Мэдди, — сказал Питер, вернувшись. Он был бледен, тих и очень, очень худ.

Они гуляли по саду вдвоем, бросив вызов последним муссонным дождям. У Деллы был воскресный ужин с Джеффом, в чьих услугах экспедиционные силы, по счастью, не нуждались. «Зубы — последнее, что их интересует», — ухмыльнулся Питер. А родители Мэдди были не против присмотреть за малышкой Айрис.

— Не могу я оставить все как есть, — ответила Мэдди. — Просто не могу, и все.

— Но тебе придется, — не отступал Питер. Он остановился, криво опершись на свой протез, и посмотрел на нее из-под зонтика. Его бледное лицо исказилось от боли. — Его нет. Мне так жаль…

— А что, если с ним случилось что-нибудь, как с Эрнестом Элдисом? — перебила Мэдди. — Что, если он забыл и ждет, что я…

— Ничего он не ждет, — возразил Питер тихим голосом, от которого невозможно было не заплакать. Питер напомнил Мэдди, что навещал Эрнеста в конце августа. Люка там не было. — Я даже спрашивал у тамошней чертовой медсестры, не видела ли она кого-нибудь похожего на него.

За это Мэдди и ухватилась, как за соломинку.

— Тогда ты тоже думаешь, что он может быть жив…

— Нет. Нет, — Питер поднял лицо к дождливому небу, сжав челюсти, — мне просто… хотелось бы. Мне его не хватает. Каждый день. И я чувствую себя таким виноватым за то, что я сейчас здесь, а он — нет. Сестра сказала, что люди постоянно пишут. Сотни писем каждый месяц. Они спрашивают о любимых, которых никак не могут отпустить.

— Но…

— Нет! — воскликнул Питер. — Никаких «но», — он протянул к ней свободную руку. Она попыталась отстраниться, испугавшись, что если он дотронется до нее, то сможет убедить. Он уцепился за ее пальцы. — Я был там, Мэдди.

— Ты видел его мертвым? — спросила она и, к своему ужасу, на самом деле начала плакать. — Ты вообще его видел?

— Я все видел, — проговорил Питер, тоже роняя слезы. — Не заставляй меня рассказывать, что я видел…

— Что? — вырвалось у нее против воли. — Что же ты видел?

— Я видел, как он умер.

— Нет, — сказала Мэдди. Но даже тогда у нее перед глазами стоял Люк. Не в военной форме, не где-то во Франции, а в льняном пиджаке на дорожке, в вечернем костюме в «Джимхане», за столиком напротив в ресторане на крыше, перед собором Святого Фомы, в море с ней на руках…

— Люка подбросило высоко в воздух, — сказал Питер, напрягая память. Его рука все еще сжимала ее руку. — Мэдди, ты должна мне поверить.

— Это еще не значит, что он умер, — пыталась протестовать она, но у нее уже ничего не получалось. Она рыдала.

— Они его нашли, — продолжил Питер, — похоронили, положив на грудь фотографию, на который были вы с Айрис. У него есть могила, — Мэдди рыдала, рыдала и рыдала, и Питер, бросив на землю зонтики, обнял ее. Они оба стояли под проливным дождем, пока Элис не выбежала с виллы, тут же промокнув сама, и не заставила их зайти внутрь.

— Это никуда не годится. Какой тебе от этого прок…

После этого все решили, что она приняла смерть Люка. Она позволила им так думать, потому что, в конце концов, так было лучше. Ведь им не приходилось постоянно напоминать ей, что она должна смириться.

Теперь она больше никому не показывала своих слез. Она плакала почти каждую ночь, после того как Айрис засыпала и не могла ее услышать. Мэдди никогда не позволяла малышке этого слышать, потому что ужасно боялась, что грусть может омрачить ее счастливую невинную жизнь. Она все еще не могла поверить в то, что Люк был там, где все говорили, но плакала потому, что он не с ней, потому что скучала. Она очень по нему скучала.

— Он мне так нужен, — тихо прошептала она.

На этот раз Айрис не засмеялась. Она потянулась, бросила мамин кружевной воротничок, положила свою пухлую ладошку Мэдди на щеку и прижалась губками к маминым губам в слюнявом поцелуе.

— О, как мило, — улыбнулась она. — Спасибо, — еще больше слюней. — Айрис, спасибо! Как же мне повезло, что ты у меня есть, да?

У тебя есть не только Айрис, — сказала ей мать позже тем же вечером, когда малышка быстро уснула в детской. В мерцающем свете масляных ламп они бродили по гостиной, собирая погремушки и складывая кубики и новых мягких зверушек, которых смогли найти в немногочисленных магазинчиках, торговавших игрушками в Бомбее. Мягкие игрушки были готовы отправиться дожидаться утра под ветви рождественской елки из листьев банановой пальмы. Делла ушла с Джеффом в клуб «Джимхана» на рождественскую вечеринку. Питер с Ричардом сидели за стаканчиком горячительного на веранде. — Ты не одна, Мэделин, — продолжила Элис нежным голосом. Она завязала ленточку и через комнату посмотрела на Мэдди своими голубыми глазами, которые при свете ламп стали еще светлее. — Тебя окружают люди, для которых… ты важна… очень.

— Я знаю, — тихо ответила Мэдди, чувствуя, что глаза защипало. Конечно, она знала и была бесконечно им благодарна за это. Но все же для нее было так важно услышать от матери эти слова, увидеть ее лучащееся любовью лицо. Эту любовь она уже не могла воспринимать как должное.

— Я хочу, чтобы на это Рождество… ты улыбалась, — попросила Элис. — Я бы хотела знать, как тебе в этом помочь.

— Со мной все будет в порядке.

— Ох, Мэделин…

— Да, — заверила Мэдди. — Главное, что Айрис хорошо. Вот что на самом деле важно…

— Нет, — не согласилась Элис. — Не только это.

— Мама…

— Нет, — повторила она, взяв дочку за руку. — Ты — моя Айрис, — сказала она и сжала пальцы дочери. — Ты тоже важна.

Опечалившись из-за слов и переживаний матери, Мэдди попробовала побольше улыбаться на Рождество. Она делала это для всех. Ее тронуло то, как все старались сделать этот день радостным. Носок, оставленный родителями в изножье ее кровати. В нем были книги, соль для ванн и импортные (не совсем растаявшие) шоколадки «Кэдбериз». Шумное веселье, которое Питер, Делла и Джефф в бумажных шапочках, изготовленных Ричардом, намеренно создавали, сюсюкая с Айрис, забавно впихиваясь в машину, чтобы ехать в церковь, поедая на веранде праздничные шедевры повара (разумеется, вегетарианские). И Мэдди старалась изо всех сил, чтобы подыграть. Она отчетливо понимала, что не ей одной пришлось пострадать в этот год (бедные Питер, Фразер, Эрнест), поэтому ей претило вести себя так, будто она была единственной жертвой. Если Питер без ноги и со своим горем сумел окунуться в праздничную суматоху, она, конечно, тоже сможет заставить себя улыбнуться.

Но давалось ей это нелегко. Как бы она ни старалась присутствовать в настоящем, ее мысли то и дело уносились в неприветливые больничные палаты где-то в Европе, к настоящей рождественской елке в какой-нибудь больнице; вот койка, в которой он лежит и ждет, что она отыщет его, — и с этими мыслями она не раз запаздывала с ответом на чей-то вопрос, не успевала вовремя посмеяться чьей-то шутке или взять предложенный крекер. Она вместе со всеми восклицала: «О, Айрис!»— когда малышка, казалось, уже в сотый раз подползала к елке из банановых листьев, тянула за них, и с дерева падали игрушки. Прижимая к себе дочку, она думала только о том, как радовался бы Люк, глядя на разгром, учиненный их маленькой искательницей приключении, и о том, как сильно ей самой не хватало ее папы. Мэдди усадила дочку себе на колено и принялась разворачивать подарки от Нины и Тео — убитых горем родителей Люка. Они писали ей каждую неделю с тех пор, как Мэдди пришлось отправить им страшное письмо о том, что невозможно выразить словами, о том, что их сын, по всей видимости, погиб. Мэдди извлекла из упаковки, в которую бережно завернули подарок, медальон из розового золота с гравировкой «Нашей любимой внученьке» и не сделала даже попытки улыбнуться. Только так она удержала себя от того, чтобы не расклеиться окончательно.

— Мы старались изо всех сил, — сказала Делла, когда палящее солнце наконец зашло за горизонт и они вдвоем возвращались из детской, уложив Айрис. — Но теперь, пока тебя никто не видит, может, поплачешь недолго, пока Джефф не начал приставать с играми?

После этого Мэдди стало проще выдержать остаток вечера. А добрая порция бренди, предложенная Джеффом (чтобы взбодриться), помогла ей даже поучаствовать в шарадах и изобразить «Лавку древностей», которую выпало отгадывать Питеру.

— На самом деле я догадался уже после первого слова, — поддразнил Питер, — но было весело посмотреть, как ты станешь изображать «древности».

Однако, несмотря на все, Мэдди выдохнула с огромным облегчением, когда в начале десятого отец предложил считать, что уже ночь. И судя по тому, с какой готовностью все поддержали это предложение, Мэдди заподозрила, что не только она обрадовалась концу фальшивого веселья.

Она не пошла на новогодний бал, организованный ведомством отца в «Тадже» в поддержку военных усилий страны. Благотворительность благотворительностью, но для нее это было чересчур — слишком тяжело оказаться там, где другие люди праздновали главную ночь года. Она не была уверена, что сможет вынести звук, не говоря уже о виде, новогоднего салюта. Так что Делла с Джеффом ушли, и родители тоже, потому что просто не могли туда не явиться, а она осталась на вилле. Питер тоже остался дома с благословения Ричарда.

— С него и так в этом году достаточно, — сказал Ричард Мэдди. — Так что составьте друг другу компанию. Тогда и мы с мамой будем меньше терзаться из-за того, что не смогли остаться.

Мэдди с Питером решили ограничиться ужином на веранде с непременным бокалом или двумя шампанского. И большую часть вечера они провели как и предполагали. Они бесконечно долго говорили про Люка. Вокруг трещали цикады и шелестели деревья. Питер рассказывал о том, что было задолго до знакомства Мэдди с Люком: истории об игре в поло, гонках на яхтах, ночных пирушках и дисциплинарных взысканиях за самоволки. Мэдди слушала и не могла наслушаться. В ответ она рассказывала Питеру о письмах Люка с фронта: как часто он упоминал в них своего друга Питера, как сильно от него зависел.

— Это было взаимно, — сказал Питер, — поверь.

Бутылка шампанского пустела, теплая ночь становилась все темнее, а они предавались воспоминаниям о вечеринке в яхт-клубе, которая случилась два года назад. Они смеялись, вспоминая, как негодовала Делла из-за того, что Питер не приехал за ней домой (вот негодяй), и Мэдди безуспешно пыталась отыскать свои спички.

— Они так и хранятся у тебя? — спросил Питер.

— Конечно, хранятся, — ответила Мэдди.

Возможно, все дело было в шампанском, а возможно — в их разговорах про яхт-клуб, но к полуночи Мэдди поняла, что все-таки хотела бы увидеть салют.

— Ты уверена? — спросил Питер.

— Да, — ответила она, — думаю, да.

Они проведали оставшуюся под присмотром айи малышку, взяли новую бутылку шампанского и пошли вниз по холму. Медленно, из-за того что Питер со своей ногой не мог быстрее, они спустились к дикому, обрамленному растительностью пляжу, где Мэдди много раз бывала с Люком, но куда ее нога не ступала ни разу с тех пор, как он уехал. Оказавшись возле пляжа, Мэдди помедлила. Она остановилась среди пальм и замолчала от нахлынувших воспоминаний. Залитый лунным светом песок был точно таким, как она его помнила. Темная зыбкая береговая линия показалась ей настолько знакомой, что у нее защемило сердце.

— Мы можем вернуться, — благородно предложил Питер. На его бледном лице, освещенном серебристым светом луны, промелькнула тревога. — Нам не обязательно здесь оставаться.

— Я хочу остаться, — призналась Мэдди. — Мне хочется побыть здесь.

Она почти чувствовала, что Люк тоже здесь.

Как она могла уйти отсюда? Уйти от него?

Полночь близилась. Они успели наполнить бокалы, и начался салют, расцветивший небо над видневшимися на горизонте очертаниями города. Они стояли, держась за руки, и молча смотрели.

Одновременно подняли бокалы.

— За Люка, — сказал Питер и запрокинул голову, устремив взгляд прямо вверх ко Всевышнему, заслоненному от глаз простых смертных усыпанными звездами небесами.

Мэдди смотрела не туда. Ее глаза глядели на город, стоявший на живой пульсирующей земле. Она была верна своему безмолвному убеждению, что Люк еще на ней и, как Мэдди надеялась, не спит в этот час.

Она молила Бога, чтобы он был не сильно ранен.

Чтобы просто был где-нибудь в безопасности и тепле. Просто где-то дышал.

Где-то там.

В 5-м королевском встречать наступление 1916 года осталась добрая половина пациентов. Эрнеста среди них не было, а это значило, что можно включить граммофон. Медсестры разрешили петь. Когда грянула традиционная песня «Старая дружба», некоторые ее подхватили. Это были те бойцы, что уже начали потихоньку набирать вес, больше говорить, меньше страдать от ран и про которых Арнольд сказал, что будет обязан признать их годными для дальнейшей службы. Но Джонс молчал. Он молчал не потому, что не знал слов «забыть ли старую любовь», а, наоборот, потому что они были ему слишком хорошо известны. Эти слова прошивали насквозь его сознание, заставляя ныть каждый нерв. В мозгу возникали образы. Он остался глух к Поппи, предложившей ему бокал вина из бузины; он в упор не видел странновато улыбавшуюся ему сестру Литтон. Думая только о записной книжке, он повернулся и побежал через ступеньку вверх по лестнице, чтобы успеть все записать. Слова песни, жара, мозаичный пол, над которым он склонился («Вокзал?» — записал он), и тонкая рука в перчатке, дотронувшаяся до спинки стула на террасе.

— Это хорошо, — сказал Арнольд на следующее утро. — Очень хорошо. Может статься, это будет твой год.

Но чуда не произошло.

Январь сменился февралем. Зима — весной. Весна летом. Со стороны Соммы доносился грохот канонады, и Джонс будто чувствовал отчаяние тех бойцов, что сидели в окопах. Он был измучен, страдал от бессонницы и видел лишь обрывочные бессмысленные сны. Однажды утром в сентябре Поппи пришла, чтобы убрать его постель, хотя он всегда делал это самостоятельно, и глупо засмеялась, заметив, что скоро задаст ему трепку. «И что вы на это скажете, офицер Джонс?» И тогда он вскинулся и закричал, что зовут его не чертовым Джонсом, а она может задавать свою дурацкую трепку столько, сколько ей вздумается.

Он тут же пожалел о своей несдержанности. Мысли о том, чтобы превратиться в капризного пациента, давно вызывали в нем отвращение. Он повернулся, чтобы извиниться. Но, взглянув на Поппи, увидел, что та нисколько не пристыжена, лишь немного порозовела от смущения. Решив, что бойкая девица обойдется без лишнего внимания, он вообще ничего не стал говорить.

Позже в тот же месяц, ко всеобщему ужасу, один за другим покончили с собой двое офицеров. Один из них должен был выписаться из госпиталя и вернуться в окопы.

— Сестра Литтон винит себя, — сказал Арнольд, протирая и без того чистые очки, — но я чувствую, что эта кровь на моих руках.

— В этом нет вашей вины, — произнес Джонс, и его внезапно охватило чувство, что кто-то говорил ему нечто похожее раньше.

— Есть, — тяжело вздохнул Арнольд. — Как бы то ни было, я отослал сестру Литтон. Небольшой отпуск…

Как раз в ее отсутствие в госпитале побывала пропащая жена Эрнеста. Большую часть времени, что она провела с Эрнестом, Джонс сидел у себя в комнате. Присутствие этой женщины не особо его заботило, и он увидел ее лишь мельком, когда пробегал в гостиную, а она торопливо шла прочь в сопровождении Поппи. Джонс обернулся ей вслед, пристально посмотрел на темные волосы, напудренное острое личико и нахмурился, не понимая, что заставило его посмотреть на нее дважды.

Потом он услышал, как Эрнест рыдает в кресле. Он сразу же подошел к нему; опять это желание защитить, утешить его. Джонс не придал значения тому, как жена Эрнеста посмотрела в сторону мужа. Он был слишком занят устранением последствий ее визита.

— У-у-умм… — произнес Эрнест.

— Нет, — заверил его Джонс, — умирать не надо. Смертей вокруг и так достаточно.

Постепенно он понял, что жена просила Эрнеста подписать какие-то бланки и разозлилась из-за того, что это у него не получилось. А Джонс разозлился на Поппи, что та позволила жене Эрнеста подойти к нему в отсутствие Арнольда и сама не вмешалась раньше.

Позже он высказал ей все это.

— Что вы себе думаете? Неужели вы не видите, как он плакал?

— А вы где были? — спросила она. — Писали свое очередное письмо?

— Какого черта! Откуда вы знаете о моих письмах?

Поппи уставилась на Джонса и молча покусывала щеки, сдерживая не то слезы, не то улыбку. Точно понять он не смог. К тому же теперь ему до нее было еще меньше дела.

— Что, нечего сказать? — сказал он.

— Так же, как и вам, — парировала она.

Может, она шутила?

Он не спросил.

— Держитесь подальше от моих вещей, — бросил Джонс и отвернулся.

Об этом досадном происшествии он не написал в записной книжке ни строчки. Он знал, что и так отлично его запомнит.

В конце концов, не за настоящее он боролся.

А только за прошлое. Только за него.

Странная записка от Дианы пришла на виллу солнечным ветреным утром в конце 1916 года. В доме было тихо. Ричард был на работе. Делла и Питер съехали еще в начале года. Делла счастливо вышла замуж за Джеффа и жила в нескольких сотнях ярдов вниз по дороге. Питер стал лучше ходить, немножко набрал в весе и переселился в свой старый дом у подножия холма. Он по-прежнему приходил на виллу по вечерам поужинать и поговорить о Люке с Мэделин, почитать книжки Айрис. Элис была уверена, что он делал так и из любви к ним обеим, и дабы искупить вину за смерть Люка. Он так и не согласился с тем, что не виноват в гибели друга. Точно так же Люк винил себя за то, что произошло с Эрнестом.

Эрнестом, чья жена написала письмо.

Завидев почерк Дианы на конверте, Элис нахмурилась. Она осторожно взяла письмо с серебряного подноса для почты. Прошло больше двух лет с тех пор, как от нее были какие-то вести. Чего же ей теперь было нужно?

Сочувствия, по всей видимости. В основном потому, что она стала «вдовой во всем, кроме имени». А еще одобрения ее очевидного плана развестись с несчастным Эрнестом и заново выйти замуж.

«Это так же, как было у Эди и Фитца, — писала Диана, — я тоже надеюсь на новый старт в жизни. Я знаю, о таких вещах говорят, что они дурно пахнут. Особенно эти разговоры любят в клубе (я и сама этим грешила в прошлом), но я уверена, что ты не осудишь меня, поскольку у тебя есть разведенная золовка. Дома с прозрачными стенами и всё прочее. Я еще так молода, и у меня впереди вся жизнь. Мои мысли обратились в сторону одного старого друга, но мне сразу напомнили, что у твоей дочери много воздыхателей».

Элис даже зубами заскрипела от раздражения. Кого она имела в виду, Гая? «Старый друг»? Но Гай никогда не смотрел в ее сторону. И сама Диана, несомненно, это понимала.

«Но, как бы то ни было, — продолжала Диана, — я встретила одного весьма милого мужчину в Уайтхолле. И он был бы не прочь попытать счастья у нас в Радже, если Ричард не станет возражать».

Так вот что ей нужно. Элис чуть было не отложила письмо в сторону. У нее не было никакого желания помогать Диане с возвращением в Бомбей.

Но тут ее взгляд зацепился за какое-то слово. Имя «Люк» мелькнуло в конце страницы.

Нахмурившись еще больше, Элис начала читать дальше.

«Если честно, тот мужчина был просто его копией. Никогда и не подумаешь, что такое лицо можно увидеть дважды. Я даже спросила у медсестры из добровольческого отряда. Уж очень большое было сходство. Но она ответила, что у него нет ни жены, ни детей. Наоборот, она мне намекнула, что у них с этим мужчиной есть некое взаимопонимание. Счастливица Поппи Райд, что тут еще скажешь. Забавно, однако».

Не находя во всем этом ничего забавного, Элис скомкала письмо. Слова Дианы засели у нее в голове, и она перечитала их еще раз. «Никогда и не подумаешь, что такое лицо можно увидеть дважды». У Элис пересохло во рту. Она посмотрела через окно в сад. Там недавно забеременевшая Делла и Мэделин хлопали в ладоши и громко восхищались тем, как полуторагодовалая Айрис показывала на деревья, листочки и павлинов и говорила, как что называется. Мэделин, в короткой юбке выше лодыжки, какие начали носить многие женщины, нагнулась к дочке и подхватила ее на руки. Айрис откинула назад свои темные кудряшки и восторженно завизжала.

— Обезьянка, — смеясь, сказала Мэделин. Этим прекрасным смехом она вознаграждала только Айрис, и никого больше. Остальным доводилось слышать его крайне редко.

Для Элис было пыткой видеть, в какое слабое подобие себя превратилась Мэделин за последние полтора года. Она не могла припомнить, когда еще чувствовала себя настолько беспомощной, и мучилась от того, что бессильна помочь собственной дочери. Она упивалась каждым мгновением постепенного сближения с Мэделин, которое началось после выхода Элис из больницы в самом начале войны. Утренние посещения школы, часы, проведенные за оформлением детской, прогулки и беседы, восторг после рождения Айрис — все это как будто было дано ей, чтобы обрести Мэделин, а потом снова потерять.

Они все ее потеряли.

И хотя вроде бы последнее время дочь явно выправилась, Элис не сомневалась, что Мэделин не оставила мыслей, касающихся Люка. Она видела, с какой надеждой ее дочь смотрит на ворота всякий раз, когда приходит посыльный с телеграммой для Ричарда. Мэделин не ходит на вечеринки и в клуб, потому что боится — Элис была в этом уверена — начать наслаждаться жизнью и что ее может пригласить на танец другой мужчина.

Она ждала.

Видеть это было невыносимо. Но хотя возможный отъезд Мэделин приводил Элис в настоящий ужас, она вернула бы Люка, не моргнув и глазом, если бы это было в ее силах. Однако Питер видел, как Люк погиб. Им прислали его простреленный китель, его письма, документы и сигареты. Он умер. Похоронен человеком, с которым виделся не кто-нибудь, а Гай.

Элис снова посмотрела на скомканное письмо Дианы. Рассказывать об этом Мэделин было бы слишком жестоко. Элис сама потратила столько лет жизни, горюя по тому, что невозможно изменить. Так как она могла обречь на ту же участь собственную дочь?

Она медленно вложила письмо в конверт и, чтобы не передумать, села писать ответ.

«Я уверена, что Ричард был бы рад помочь твоему другу, — выводила она, — но мне хотелось бы кое-что уточнить. Тот человек, которого ты видела в больнице у Эрнеста, не мог быть Люком. Диана, это невозможно. И я просто не могу обнадеживать Мэделин. Разочарование убьет ее. Ты должна обещать мне, что и словом не обмолвишься, что никогда никому, и прежде всего ей, не расскажешь про того человека».

Ответ от Дианы пришел меньше чем через месяц.

«Конечно, дорогая Элис. Даю тебе слово, что буду держать язык за зубами».

Глава 19

Бомбей, 1920 год

Лишь в конце сентября 1920-го, почти через два года после того, как страны-участницы объявили об окончании войны, Гай, остававшийся все это время в Александрии и помогавший раненым во время кровопролитных военных действий на Ближнем Востоке, вернулся наконец в Бомбей.

Бомбей был уже не таким веселым местом. Слишком многие из тех, кто распивал напитки и покуривал в яхт-клубе на новогодней вечеринке в начале 1914 года, сгинули: загорелый моряк, почти все друзья Питера и тот вальяжный офицер, который говорил Мэдди с Деллой, что они разбивают ему сердце. Из полутора миллионов индийских солдат, отправившихся на войну, больше шестидесяти тысяч не вернулись домой. Без них город был уже не тем, что прежде. Изменилась вся Индия. Кроме ощущения большой утраты в жаркой восточной жизни появилось что-то новое — какое-то болезненное напряжение, которого Мэдди никогда не замечала здесь раньше. И даже еще до ужасных потерь, которые индийская армия понесла в Дарданеллах, отец то и дело ездил в Дели и обратно на срочные совещания, где обсуждалось, как подавить все более многочисленные протесты и демонстрации против британского господства. Но Мэдди была слишком поглощена собственной скорбью по Люку и заботами об Айрис, чтобы в полной мере осознавать, что творилось вокруг.

Отец часто делился опасениями насчет новых мер, введенных в соответствии с законом о защите Индии. Этот закон наделял правительство правом лишать свободы любого индийца только по подозрению в антиправительственном замысле без суда или ордера на арест. И только когда местные чиновники начали превышать свои полномочия, арестовывая всех подряд, чем вызвали еще большее недовольство и агрессию со стороны индийцев, Мэдди поняла, почему так волновался Ричард. Ситуация обострилась годом раньше, в 1919-м. Тогда Махатма Ганди и подобные ему борцы за независимость вогнали в панику вице-короля, и он проголосовал за то, чтобы действие закона было расширено, хотя война уже закончилась. Волнения поднялись повсюду, вплоть до самых высших слоев индийского общества. Но хуже всего дела обстояли в Пенджабе, где британцы расстреляли сотни митингующих.

— В том числе женщин и детей, — прерывисто вымолвил Ричард в тот день, когда пришел домой с этой новостью. — Нам всем впору повесить головы со стыда.

— Но пока что, — сказал Питер, — повесить могут только одним определенным образом.

Питер по-прежнему жил в своем домике и работал заместителем Ричарда.

К Мэдди пришло горькое осознание того, что на них, на британцах, лежит ответственность за ту враждебность, что исходила со стороны местных жителей. И ее поражало, что большая часть людей все-таки не была настроена агрессивно. Школьники, к которым она вернулась, когда Айрис исполнилось три года, были такими же буйными, как и всегда, их родители улыбались и благодарили не меньше, чем обычно. Троица детей садовника, вышедшая из возраста, когда гоняться за павлинами — самое веселое занятие, играла с Айрис, как с младшей сестренкой. Повар, не пощадивший усилий, чтобы избавить Мэдди от утренней тошноты, а позже вернувший ей аппетит после исчезновения Люка (он каким-то образом проведал, что мемсаиб с подачи любимого пристрастилась к карри и рулетикам катхи, и начал готовить их специально для нее), несмотря на недоразумения, постепенно стал ей добрым товарищем. То же самое можно было сказать про Ахмеда. Они часто вместе пили на кухне чай, спорили на урду о книгах Ганди, нудные они или прекрасные, говорили о политике, о семье повара на Гоа и семье Ахмеда в Пуне, о большом горе, постигшем повара, когда в Галлиполи погиб его младший брат.

Но на улицах Мэдди часто чувствовала на себе укоризненные тяжелые взгляды индийцев, и ей было уже не так комфортно ходить везде одной, как раньше.

— Тогда перестань это делать, — уговаривала ее Делла. — Пожалуйста. Ради твоего же собственного спокойствия.

Но она не могла перестать. Все эти годы она часами просиживала в одиночестве среди стрекоз и цветочных клумб в Висячих садах на той самой скамейке, где они однажды сидели с Люком. Она представляла себе, что он рядом, слышала его голос, говоривший: «Дай-ка подумать, чем бы тебя отвлечь», и смотрела вдаль на море и на город, который без него сделался таким пустым. И чем дальше, тем больше она боялась, что он никогда не вернется в этот город. Иногда по ночам ей не спалось, и она потихоньку выходила с родительской виллы, шла через дышащий паром, скрывающий от посторонних взглядов лес и ехала на рикше до его бывшей квартиры. Там она проводила подушечками пальцев по карнизам, смотрела сквозь закрытые ставни в пустую тишину внутри, а потом усаживалась на ступеньки у входа и сидела иногда до самого рассвета просто потому, что когда-то он тоже касался этих ступеней.

«Со мной происходит то же самое, — признавалась его мать Нина, продолжавшая постоянно писать Мэдди длинные, теплые письма. Когда Мэдди читала их, Люк словно становился ближе. — Я уверена, что уже рассказывала, как он обедал у нас прямо перед тем, как встретил тебя в Индии. Мы так чудесно провели тот день! Гуляли с Коко на пляже, выпили неимоверное количество вина у камина. Люк починил мне шкафчик на кухне. А его отца я неделями не могла допроситься хотя бы взглянуть на эту вещицу. У Люка не получилось сделать все как следует — все-таки выпито было немало, — и дверца осталась перекошенной. Порой я все воскресное утро провожу, глядя на эту дверцу. Я надеюсь, ты как-нибудь приедешь навестить нас. Мы бы очень хотели увидеть тебя, подержать наконец на руках малютку Айрис».

Скоро они поедут. Эди сдалась и позволила Фитцу хоть как-то искупить вину, купив домик в Сассексе. Она написала Мэдди и пригласила их с Айрис к себе на Рождество.

— Пора, — объявила Мэдди матери, — Это будет просто отпуск. Ты же знаешь, что я ни за что не лишу Айрис той жизни, что у нее есть здесь. И я никогда не оставлю тебя.

— Я знаю, — ответила Элис. — Прекрасно знаю, — она изобразила улыбку. — Чувствуется, что ты этому рада.

Мэдди и в самом деле была рада. Она вновь увидит Эди, будет ночевать в доме Люка, дышать воздухом комнат, в которых он вырос, разговаривать с его родителями и гулять с его спаниелем Коко на пляже… Впервые за очень долгое время она ждала чего-то с радостью и нетерпением, намереваясь отвести Айрис на шоу в Вест-Энде и купить ей игрушку в «Хэмлисе». Она сможет наконец навестить Эрнеста Элдиса! Бедного Эрнеста, с которым Диана, вернувшаяся в Индию в начале года, все же развелась как раз в этом месяце.

— Боюсь, он тебя не узнает, — предупредил Мэдди Питер.

— Я понимаю, — ответила она. — Но я-то его узнаю.

— Твоя поездка займет не пару месяцев, — заметил отец жарким, душным вечером того дня, когда в порту Бомбея пришвартовалось судно, на котором вернулся Гай.

Мэдди как раз спустилась со второго этажа, уложив Айрис (она оставила дочку засыпать под москитной сеткой со звездами и под бдительным оком бабушки), и согласилась с предположением отца.

Ричард наклонился за сигаретами, лежавшими на столике на веранде.

— Почему бы тебе не направить этот поток новообретенной энергии на что-нибудь веселое здесь? — предложил он. — В двадцать девять еще рано жить затворницей.

— Мне почти тридцать, — возразила Мэдди.

— Почти древность, — сухо проговорил отец, чиркнув зажигалкой. — Сходи сегодня в клуб, пожалуйста.

— Да, сходи, — поддержала Делла. Они с Питером пришли на ужин. Джефф, собиравшийся к ним вскоре присоединиться, задержался на позднем дежурстве в больнице и заехал домой переодеться, а заодно поцеловать перед сном их с Деллой дочек: трехлетнюю Люси — копию Деллы с копной непослушных каштановых кудрей, пухлыми щечками и круглыми глазками, и годовалую Эмили, которая, как сетовал сам Джефф, унаследовала его мощное телосложение и тяжелый подбородок. «Мы надеемся, что детка взяла себе и мою жизнерадостность, — говорил он, — что, наверное, перевесит все остальное».

— Мэдди, дорогуша, если тебе там не понравится, я сразу же провожу тебя домой, — пообещал Питер.

— Ей понравится, — заверила Делла.

— Вы просто хотите, чтобы я увиделась с Гаем, — проговорила Мэдди.

Она почему-то чувствовала себя неловко. Гай написал ей через пару месяцев после исчезновения Люка и выразил свои соболезнования. В ответном письме она поблагодарила его и выразила надежду, что у него все хорошо и он в безопасности. Она действительно надеялась на это всей душой, но даже не предполагала, как много для нее значило его письмо. Весьма серьезным шагом с ее стороны было бы попросить Гая написать снова, но она не стала этого делать. Соблазн опереться на его спокойную дружбу был велик, однако Мэдди казалось, что это стало бы предательством по отношению к Люку и Айрис.

С тех пор она не слышала о Гае. Прошло так много времени. Да и захочет ли он разговаривать с ней теперь, после возвращения?

— Мы хотим, чтобы ты хоть раз вышла в люди. Это не имеет никакого отношения к Гаю, — отреклась Делла.

— Все равно он сегодня вечером работает, — добавил Ричард, выдыхая дым.

— О, — упавшим голосом произнесла Делла, выдав себя с головой.

— Позор, — возмутился Питер. — Он обещал угостить меня. Надо напомнить ему, что я не забыл его слова.

— А если отвлечься от Гая, — спросила Делла, — когда ты в последний раз была в клубе в темное время суток, Мэдди?

Вопрос был риторическим, и Мэдди не стала отвечать. Все прекрасно знали, что она не была в клубе уже несколько лет. А для чего? Чтобы постоянно оглядываться через плечо в мучительной смутной надежде, что Люк возьмет и снова удивит ее?

— Пора открыться миру, — провозгласила Делла. — Ты идешь, и точка!

Мэдди никуда не пошла. Она не сидела за столиком, когда Питер, Делла и Джефф приехали в бар и обнаружили, что Гай все-таки тоже заскочил туда по дороге из больницы домой. Она не видела, как Гай поднял глаза, увидел Питера и медленно улыбнулся. Она не растрогалась, когда Гай быстрыми шагами пересек бар и заключил Питера в объятия. («Ты бы не удержалась, — рассказывала потом Делла. — Я чуть не разрыдалась».) Она не слышала, как Гай поздравил Деллу и Джеффа со свадьбой и рождением детей, а потом спросил о ней, о Мэдди, поглядывая в ожидании на дверь. («Он надеялся встретить там тебя. Это было так очевидно», — заметила Делла.) Мэдди не увидела его по-прежнему четко очерченный подбородок и новые морщинки вокруг его глаз и не расчувствовалась слегка, потому что с возрастом он стал еще красивее. («Честно, Мэдди, просто божественен».) Она успокаивала проснувшуюся от страшного сна Айрис и радовалась, что осталась с дочкой, а не пошла в клуб.

Она увиделась с Гаем во второй половине следующего дня.

Оставив Айрис в гигантском фартуке печь с поваром печенье, она медленно пошла на холм, чтобы посидеть на своей скамейке в Висячих садах. После сезона дождей солнце, обжигая красный грунт дорожек, зеленые лужайки и розовые цветы, светило очень ярко. Мэдди обливалась потом под своей шляпкой-клошем. Платье свободного кроя липло к спине и шелковым чулкам. Она прикрыла глаза, подумав о предстоящем декабре в Англии — как же здорово немного померзнуть! — и о том, как приятно будет сейчас передохнуть в одиночестве на скамейке, снова и снова воскрешая поблекшие воспоминания.

Память, как обычно, унесла Мэдди в счастливое прошлое, но в какой-то момент она сказала себе, как говорила всегда, что пора идти домой. «Какой от всего этого прок!»

И в этот момент она услышала его голос прямо у себя за спиной.

— Здравствуй, Мэдди.

Безжалостно вырванная из мира грез, она вздрогнула и обернулась с колотящимся сердцем. Губы Мэдди сложились в беззвучное «о», когда она узнала заговорившего с ней человека. Гай.

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз, и стали заметны все те новые морщинки, о которых говорила Делла. Сердце Мэдди дрогнуло. Нынешний облик старого друга семьи поразил ее. Бог весть, что ему пришлось пережить и повидать!

Сощурившись, она поднесла ладонь к полям шляпки и постепенно разглядела его целиком. На нем была не форма, а белый блейзер и фланелевые брюки. В руке — панама. И хотя Гай сильно похудел и щеки его впали, он все же он остался прежним. Мэдди поняла это по его улыбке, по полным обожания глазам. И улыбнулась в ответ с некоторой опаской, если не сказать больше, оттого, что он внезапно вторгся на ее заповедную территорию. А потом добавила, отчасти чтобы заполнить паузу:

— Какое приятное совпадение.

Впрочем, она почти не кривила душой, называя его «приятным».

— Это не совпадение, — признался Гай.

— Разве?

— Нет. Питер сказал мне, что ты любишь приходить сюда, — он посмотрел Мэдди в глаза. — Мне хотелось бы предупредить тебя, что не стоит ходить гулять одной, да только я еще хорошо помню, что вышло в последний раз, когда я так поступил.

Мэдди грустно усмехнулась, вспомнив тот случай, когда он перехватил ее на многолюдном базаре.

Золотистый шелк, который Люк купил ей тогда, лосих пор лежал у нее в ящике прикроватной тумбочки.

— Прости, я была тогда так груба. — сказала она.

— Я думаю, что, возможно, заслужил ту выволочку, — ответил Гай. — Я так рад тебя видеть, Мэдди.

— Я тоже рада тебя видеть.

— И ты теперь мама.

— Да. Айрис пять. С половиной, обязательно добавила бы она, если оказалась бы рядом.

Теперь засмеялся Гай. Он приблизился к Мэдди на шаг и спросил:

— Можно, я сюда присяду?

Она заколебалась. «Это место Люка», — чуть было не вырвалось у нее. Но все же Мэдди промолчала. Ведь это был Гай, верный друг, которого она постоянно обижала. А еще она и вправду очень устала от тоски и одиночества.

— Да, — ответила Мэдди, немного подвинувшись на скамейке. — Конечно, можно.

Глава 20

5-й королевский военно-медицинский реабилитационный госпиталь, 1920 год

Пятый королевский закрывался будущим летом. Джонс недавно вернулся в госпиталь. В начале 1918 года, все больше отчаиваясь и злясь на себя, что не может поправиться, он убедил Арнольда перевести его в учреждение другого типа: менее лояльное и комфортное, зато, как он надеялся, более эффективное. Арнольд попытался отговорить его от таких перемен, предупредив о жестокости электротерапии и опасности хирургического вмешательства, но Джонс настоял.

Весной 1918 года он уехал в переоборудованный приорат в Хертфордшире под опеку доктора Гиббона. Это был сущий ад. Когда два кошмарных года закончились, Джонс был рад до смерти. Он перенес мучительные процедуры, которые должны были снизить внутричерепное давление, бесчисленные сеансы шоковой терапии и гипноза. В завершение доктор Гиббон сказал ему, что сделал все возможное, все, что только было в его силах, и дал довольно оптимистичный прогноз. Джонсу пришла пора возвращаться в Суррей, ждать, смотреть и «проявлять терпение».

Сестра Литтон приехала за ним на санитарной машине. Она постоянно навещала его, пока он был у Гиббона, — приезжала в свои выходные, которые бывали каждые две недели, и привозила в сумке термос с какао. Через некоторое время она начала привозить ему нескончаемые объявления о без вести пропавших. Вместе они просматривали их — отчаянные мольбы родителей и жен, разыскивающих дорогих им людей. Они ждали, что в каком-нибудь из этих объявлений всплывет имя — его имя. Но объявлений были тысячи во множестве разных газет; просмотреть их все было невозможно. На этих страницах им удавалось найти только беспросветную печаль.

Джонс по предложению Арнольда продолжил бывать с сестрой Литтон в разных местах, если не восстанавливался в тот момент после сеанса. И эти прогулки стали веселее. Они вдвоем обычно садились на поезда, шедшие в сторону Лондона, в разные части страны или к побережью, надеясь, что где-нибудь им попадется вид, звук или запах, который станет той искрой, что поможет его памяти заработать. Джонс был близок к чему-то подобному в Виндзоре. Они шли вдоль реки по травянистому берегу, мимо купающихся в лучах летнего солнца ив. Джонс сосредоточенно рассматривал восьмерки гребцов, отмечая, как ловко их весла рассекают воду, и его охватило теплое чувство причастности.

— Да? — с готовностью поддержала его сестра Литтон, и на ее розовом лице под соломенной шляпкой отразилось волнение. — Может, еще что-то?

Ему бы очень хотелось, чтобы было что-то еще, причем не только ради себя, но и ради нее.

Но ничего такого не было.

И вот он снова здесь, в 5-м королевском.

Ждет.

Арнольд еще не объявлял пациентам о закрытии госпиталя. Рассказав об этом Джонсу однажды дождливым днем у себя в кабинете, он попросил его пока больше никому не говорить, чтобы не волновать зря.

— Обо всех позаботятся, — сказал Арнольд и зашевелился в скрипучем кресле, чтобы взять чашку с чаем. — У нас еще почти год до того, как это случится, и никого не вышвырнут просто на улицу. Много других госпиталей продолжит работать. А я сам уезжаю в Суонси, — он посмотрел на Джонса из-за своей чашки, — и надеюсь, что вас с собой мне брать не придется.

Джонс тоже на это надеялся.

— А что будет с медсестрами? — спросил он, думая в этот момент не о Поппи (она наконец-то отстала от него как раз перед его отъездом в 1918-м, а потом ее застукали на месте преступления с капитаном кавалерии, который, может, и забыл, как ездить на лошади, но кое-что все же помнил), а о сестре Литтон. У нее, как он теперь знал, не было родителей, а также не осталось ни брата, ни жениха. Только скромное жилье в родном Норфолке, где, по ее признанию, она и проводила в одиночестве все свои отпуска.

— Им мы тоже найдем работу, — пообещал Арнольд. — И ответственность за сестру Литтон лежит не на вас.

— Но у меня такое чувство, что на мне, — возразил Джонс.

И дело было даже не в том, сколько она для него сделала, хотя он был ей за это от души благодарен; его беспокоило, что являлось тому причиной. «Она говорила мне, что вы напоминаете ей младшего брата», — обмолвился как-то Арнольд. Джонс этого не забыл. И чем лучше он узнавал сестру Литтон, тем больнее воспринимал ее одиночество. Ему была невыносима мысль, что бедной женщине придется лишиться всего, что у нее есть, покинуть место, которое стало ей домом, и начать все заново где-то еще. Эмма Литтон со своим какао, добрым сердцем, попытками с самого начала помочь бедняге Эрнесту и периодическими отпусками в моменты, когда ей было уже невмоготу справляться со скорбью из-за того, что смерть уносила еще чью-то жизнь, явно заслуживала лучшей доли.

Джонсу хотелось бы устроить для нее хорошую жизнь. И тогда, в поезде на обратном пути из Виндзора, она призналась ему, что хотела бы того же самого. Джонс молча сидел в мягком вагоне, все еще силясь понять, почему зрелище на реке нашло такой отклик у него в душе, а она сидела напротив и внимательно смотрела на него. Эмма морщила лоб, сжимая потрескавшиеся от работы руки, сглатывала, хмурилась, снова сглатывала до тех пор, пока он наконец не поинтересовался у нее, что случилось. И тогда она заговорила, очень торопливо, что выдавало охватившее ее волнение. Она сказала, что не собирается огорчать его, просто ни в коем случае, и, наоборот, хочет и желает всеми фибрами своей души, чтобы он вспомнил прошлое, но не думал ли он, что еще остается хоть какая-то возможность, что он снова сможет быть счастлив или хотя бы быть счастлив в достаточной мере, если попробует снова.

— Попробую снова? — переспросил он.

— Вы всё еще так молоды, — сказала сестра Литтон. Ее взгляд был серьезен и полон сострадания. — Я знаю, каково это… терять, — она поднесла руки к груди, — но мне просто думать не хочется о том, чтобы вы теряли еще больше…

— Сестра Литтон…

— Вы сможете найти работу, — убедительно продолжала она. Видимо, начав говорить, она уже не могла остановиться. — Я бы вам помогла. У меня есть деньги, и я могла бы купить… дом или то, что вам больше нравится. Мы могли бы стать друг другу… товарищами. Ничего больше. Просто… добрыми друзьями.

Он помедлил, тщательно подбирая слова ответа.

— Я не могу согласиться, — начал он осторожно. — Не могу сдаться. Ваш жених, он бы не сдался, я уверен.

— Его уже нет в живых, офицер Джонс.

— Я очень сожалею, — сказал он. — Мне очень и очень жаль. Но я пока еще жив. И у меня есть родные, которые ждут, что я их вспомню.

— Да, — согласилась она и закивала быстрее, чем надо, а потом снова сглотнула. — Да-да, конечно. Какая глупость с моей стороны.

— Это совсем не так, сестра Литтон.

Эмма судорожно вздохнула. Он понимал, что это был вздох смущения и разочарования, и от этого ему стало мучительно больно.

— У вас есть родные, — мужественно повторила она его слова, — и вы должны быть с ними, — она твердо кивнула. — Мы должны вернуть им вас.

Вскоре после этого сны Джонса начали меняться. Гиббон считал, что это произошло благодаря последней операции, которую он сделал. Арнольд же сказал, что это возможно, но в равной же степени это могло быть результатом тех лет, что Джонс провел в Суррее. А сам он не знал, что именно помогло. И его это не слишком заботило. Для него имело значение, что сны стали сниться ему чаще и сделались длиннее.

И в них всегда была только она.

Он видел себя у алтаря рядом с прекрасным силуэтом в белом кружеве, но не различал лица женщины. В тот раз он проснулся, чуть не плача от радости и горя одновременно. Она была его женой. У него есть жена. Жена, которую он обожал. Это она смотрела на салют в черном вечернем платье с пайетками, пила шампанское на подоконнике и бесконечно долго и страстно целовала его в море.

Это его жена позировала на фотографии цвета сепии, держа на руках младенца. Тени от пальмовых листьев играли на ее руках и на прекрасных маленьких ножках ребенка.

Ножках его дочери.

У него есть еще и дочь!

При мысли о малышке его сердце начинало отчаянно биться: сколько всего он уже пропустил и сколько еще пропустит! Теперь время обрело для него особую ценность. Каждый упущенный день, не ставший днем возвращения к дочке, был еще и днем, когда она немного подрастала без него.

Если бы только Диана Элдис вышла на связь.

Джонс узнал ее имя из бумаг Эрнеста, связанных с его разводом. Их привез адвокат Дианы месяцем ранее, через неделю после возвращения Джонса в Пятый королевский. Старенькая мама Эрнеста, которая могла бы приехать, умерла во время эпидемии испанки, случившейся в конце войны. Джонс с грустью замечал, что Эрнест, который ничего не помнил, по-прежнему поворачивается к двери гостиной всякий раз, когда в нее входит посетитель.

Джонс старался сделать все, чтобы хоть как-то помочь другу. Стоял возле него на коленях, когда приехал адвокат, и держал его трясущуюся руку, уговаривая его не плакать. Объяснял Эрнесту, что в этом нет ничего постыдного и ничего не нужно бояться, а когда развод закончится, ему станет гораздо легче. Адвокат при виде Эрнестовых страданий изобразил приличествующее случаю смущение, извинился и передал документы Джонсу. Он взял их и увидел написанное черным по белому имя «Диана». Он почувствовал, как позвоночник у него распрямился, а разум тут же метнулся к лежащим в комнате наверху записным книжкам. Это имя он записал в свое первое лето в Пятом королевском; единственное имя, которое ему удалось вспомнить: «Диана имела большой успех». Джонс уставился на чернильные строчки в документах Эрнеста и вспомнил единственный раз, когда эта самая Диана почтила госпиталь своим присутствием, и заново прокрутил у себя в голове то, что тогда видел.

Закончив помогать Эрнесту с подписанием документов о разводе, он бросился в кабинет Арнольда.

— Я вспомнил ее, — сообщил он, запыхавшись. — Вот почему я посмотрел на нее дважды! А она оглянулась на меня. Я подумал, что она смотрит на Эрнеста, а на самом деле — на меня. Я уверен, она меня тоже узнала.

— Она бы сказала, — ответил Арнольд. — Это уж наверняка.

— Я думаю, она так и сделала, — сказал Джонс, чувствуя, как каждый мускул в теле дрожит от избытка адреналина и ярости при воспоминании о том, как Поппи тогда выпроваживала Диану, а после весьма странно себя вела. («Что, нечего сказать?» — спросил он у нее. «Так же, как и вам», — дерзко заявила медсестра.)

Сестра Литтон с ее безграничной добротой взялась проследить за Поппи и за две недели выяснила, что бойкая девица подрабатывает официанткой в кофейне в Кингстоне, и вынудила ее признаться, что Диана в самом деле упоминала, что Джонс похож на кого-то из ее знакомых, того, у кого есть жена и дочь. («Но ведь офицер Джонс не женат, — сказала, должно быть, Поппи Диане, разыгрывая дурочку, — как же это может быть он?»)

— Эгоистка, — бросила ей сестра Литтон перед возвращением в Пятый королевский. — Эгоистичная, бестолковая девчонка.

Доктор Арнольд тут же написал Диане. А потом позвонил домой ее новому мужу. Но, к великому отчаянию Джонса, никто не ответил ни на первый звонок, ни на двадцать последующих.

Они предположили, что Диана уехала на медовый месяц.

Им оставалось только мучительно ждать ее возвращения.

Глава 21

Бомбей, 1920 год

Гай недолго просидел с Мэдди на той скамейке в Висячих садах. Спросив разрешения составить ей компанию, он почувствовал ее сдержанность. И даже если бы Питер не предупредил его, как сильно она горюет до сих пор, он понял бы это по печали, покрывалом лежавшей на ее хрупких плечах, по потерянному виду, с которым она глядела в морскую даль. Еще прежде, чем поздороваться с ней, Гай знал, что не стоит быть идиотом и торопить события. Он не мог себе позволить подгонять и подталкивать Мэдди к чему бы то ни было. Поэтому они поговорили всего несколько минут в основном о том, каково это — снова оказаться в Бомбее («Необычно и замечательно, — сказал Гай, чуть было не добавив: — Ведь здесь ты»), о малышке Айрис, у которой, как он узнал, были темные волнистые волосы и которая любила рисовать, устраивать пикники на пляже и «пирожные, побольше пирожных». А потом Гай заставил себя откланяться, сказав, что с его стороны невежливо было вторгаться в ее покой.

— Это не обязательно, — смутилась она.

Настояв на своем, он понадеялся, что ему не привиделось сожаление, промелькнувшее в синих глазах Мэдди.

После этого он действовал осторожно, очень осторожно. Гай целых два раза отклонил приглашение Элис на ужин, но вместо этого сводил их с Ричардом в «Тадж». Они провели два чудесных вечера, ужиная при свечах, как старые добрые друзья. Он старался как можно меньше говорить о Франции и Египте, потому что мусолить эту тему не имело никакого смысла, и они обсуждали то, как крепнет движение Индии в сторону независимости, и сможет ли эта страна на самом деле получить свободу.

— Я бы предположил, что вряд ли, — говорил Гай, — но за последние шесть лет произошло столько всего, что я считал невозможным!

Ричард, которому минуло шестьдесят пять (а Гаю сорок восемь; и как такое возможно?), начал подумывать об отставке и переезде на более спокойный юг, и они рассматривали возможные варианты. Не касались они лишь одной темы — Мэдди. Ричард никогда не одобрял интереса Гая к своей дочери, о чем тот догадывался, и потому оба мужчины ожидаемо избегали упоминать ее имя. А Элис, как показалось Гаю, действовала так же осторожно, как он сам, и смолкала, если в разговоре могло всплыть что-то, связанное с Мэделин.

Усилием воли Гай заставлял себя держаться подальше от их виллы на протяжении всей следующей недели. Он не захаживал в Висячие сады, не прогуливался мимо маленькой, окруженной джунглями школы, где, как ему сказали, Мэдди преподавала, и не заглядывал под прикрытием деревьев в обветшавшие окошки, чтобы увидеть ее в окружении детей, отвечающих времена глаголов. А когда Элис в очередной раз пригласила его на ужин, снова отказался.

— Ты меня избегаешь? — спросила Мэдди, когда Гай наконец пришел в церковь. Они столкнулись лицом к лицу на выходе с утренней мессы в соборе Святого Фомы. С тех пор как он впервые посидел с ней на скамейке в садах, прошло десять дней. Родители Мэдди заговорились с кем-то из сотрудников Ричарда, а сама Мэдди, спускаясь по ступеням, остановилась на солнцепеке всего в нескольких шагах от него. Она стояла так близко, что Гай отчетливо видел, как блестит от жары ее кожа в районе шеи и как соблазнительно проступает ее фигура под голубым платьем длиною до щиколотки. Ее держал за руку ребенок. Это могла быть только Айрис — маленькая девочка, которую Гаю так хотелось увидеть. Девочка с любопытством посмотрела на него из-под соломенной шляпки. Айрис была также красива, как ее замечательный отец. На самом деле она казалась живой копией Люка, только глаза унаследовала мамины.

— Конечно, не избегаю, — ответил он и с облегчением отметил, что ему удалось произнести это непринужденно.

— Гай, — сказала подошедшая к ним Элис, — какие у тебя планы на обед?

— Я собирался на работу, — ответил он, почти не слукавив. Ему нужно было разобрать стопку документов: запросы на исследовательскую стипендию кое от кого из старших хирургов, заявки на закупки, проект по модернизации операционных.

— Пойдем лучше к нам, — позвала Элис, позабыв об осторожности. — Сегодня же воскресенье. Нельзя работать в воскресенье.

— Ахмед работает по воскресеньям, — пришла на выручку Айрис. — И повар. И вообще все…

Гай не удержался и расхохотался.

— Айрис, — мягко укорила малышку Элис.

— Устами младенца… — произнесла Мэдди.

— Я вообще-то уже не младенец, — возмутилась Айрис, а потом беззвучно схватила ртом воздух, как золотая рыбка, будто испугавшись, как бы опять не сказать что-нибудь не то.

Гай снова улыбнулся. Сдержаться было просто невозможно.

Айрис одарила его дерзкой улыбкой, и он обрадовался, что все-таки не удержался.

— Может, ты пригласишь Гая? — обратилась Элис к дочери.

— Честно говоря, — сказал Гай, — это было бы великолепно.

Мэдди посмотрела на него снизу вверх. Поля шляпки затеняли ее глаза. Гай не мог понять, что выражало ее лицо: нежность, обеспокоенность или подозрительность. Возможно, всё вместе.

— Не сиди весь день один, — сказала она наконец. — Приходи.

— Ты уверена? — спросил Гай.

— Да, — ответила, снова помедлив, Мэдди, и это наводило на мысль, что уверенности она не испытывала.

Но он все-таки пошел, будучи не в силах отказаться от возможности снова оказаться рядом с любовью всей его жизни, вернуться на виллу, где ему пришлось оставить ее в 1914 году, буквально оторвав от сердца. Повернув на дорожку к вилле, в виду роскошного фасада с балконами, Гай нервно выдохнул, надув щеки. Как он и думал, его встречали Элис и яркая, восхитительная Айрис (похоже, он девочке в самом деле понравился, что вызывало законную гордость). Но несмотря на теплый прием, Гай все еще сомневался в том, что ему стоило приезжать. Его тревожила не только сдержанность Мэдди. Ричард тоже не сильно обрадуется. Не обернется ли вся эта затея отвратительным бременем для всех?

Ахмед проводил Гая на веранду, где он с облегчением увидел Деллу, Джеффа, их детей и Питера.

— Ну, привет тебе! — широко улыбаясь, воскликнула Делла.

— Гай, — подхватил Джефф. Он подошел пожать ему руку.

— Вина? — спросил Питер. — Оно вкусное и теплое.

Они сидели на веранде вместе с детьми, пили вино и разговаривали, пока не начало смеркаться. Гай, пользуясь небольшими перерывами между блюдами, строил смешные рожицы Айрис, смеялся над особенно забавными гримасками, которые девочка строила ему в ответ, обсуждал с Джеффом коллег в больнице, интересовался у Деллы, как ей понравилась ее короткая служба медсестрой.

— Куда менее увлекательно, чем мне представлялось, — усмехнулась она. — В подставных суднах нет ничего романтичного.

— Да, — согласился Гай, — это верно.

Он с удовлетворением заметил, что Питер снова ведет себя почти как раньше и охотно шутит. Гай улыбнулся сидевшей напротив Мэдди, когда ему посчастливилось перехватить ее взгляд. Однако она стала тише, гораздо молчаливее, чем он помнил, и разговаривала в основном с Ричардом и очаровашкой Айрис, сидевшими по обе стороны от нее. Когда опустели десертные тарелки, у Гая мелькнула надежда, что Мэдди встанет со своего места, подойдет к нему и присядет рядом.

Но это сделала Айрис. Девочка в своем кружевном передничке с подпрыгивающими черными кудряшками пробралась вокруг стола.

— А вы на самом деле доктор? — спросила она, положив теплую ладошку ему на руку так непринужденно, что Гай до смешного растрогался. Они были знакомы всего несколько коротких часов, а он уже чувствовал, что готов полностью подчиниться этой чудесной малышке.

— Да, в самом деле, — ответил он и на этот раз выдавил из себя улыбку, потому что девочка смотрела на него очень серьезно.

— Значит, вы можете зашивать людей?

— Стараюсь изо всех сил.

— У моей куклы дырка в животике, — пожаловалась Айрис.

— О, ужас.

— Это Суйя сделала, — мрачно добавила она.

Гай понимающе кивнул, хотя понятия не имел, кто такая Суйя. («Это младшая дочка нашего садовника», — позже просветила его Элис.)

— Можно, я принесу ее, чтобы вы посмотрели? — спросила девочка.

— Конечно, — ответил Гай. — И заодно прихвати иголку с ниткой.

Меньше чем за минуту он сшил разошедшуюся ткань на кукле. Пока он работал, Айрис стояла рядом и наблюдала за каждым его движением. Это была самая удачная операция за последнее время. Элис тоже подошла к ним и присела рядом, обняв Айрис за талию. Вытаскивая иголку, Гай увидел, как мать Мэдди поцеловала внучку в макушку, и почувствовал, что рад за нее. Элис так долго была одинока и так много страдала; чудесно снова видеть ее в окружении домочадцев. И выглядела она почти такой же, какой он ее помнил, когда она гонялась за дочкой по саду. (Воспоминания о детских годах Мэдди его не особенно воодушевляли.)

— Спасибо, что пришел сегодня, — тихо сказала ему Элис. — В следующий раз не держись от нас в стороне так долго, пожалуйста.

Гай глянул на Мэдди. Та, держа в руке винный бокал, смотрела на него и на Айрис и, казалось, что-то напряженно обдумывала. Гай уже знал, что не будет больше отстраняться. На миг перестав орудовать иглой, он затрепетал: неужели свершилось чудо и Мэдди обратила на него внимание? Он никак не мог поверить, что находится так близко от нее.

С самого начала войны он тщетно пытался забыть Мэдди, старался изо всех сил: танцевал с другими женщинами в клубах Александрии, почти сдался и сделал предложение одной медсестре, с которой познакомился в больнице. Какая-то часть души Гая — разумная и честная — даже сейчас безжалостно напоминала ему, что у Мэдди есть любовь всей ее жизни и потому ему правильнее всего отказаться от попыток завоевать ее. Но, глядя, как она рассеянно подносит бокал ко рту, он почти чувствовал прикосновение к собственным губам, понимая, что никогда не сможет выбросить Мэдди из головы. Ведь она — любовь всей его жизни. И отрицать это бессмысленно.

А еще практически невозможно перестать надеяться.

И Гай стал бывать на вилле. Он продолжал соблюдать осторожность, и Элис это поняла. Он появлялся куда реже, чем в те благословенные времена, когда Мэделин только приехала в Бомбей и он возил ее по всем достопримечательностям города. (Дочь давно призналась Элис, что те их экскурсии были лишь приложением к ее собственным путешествиям. «Что? — ужаснулась тогда Элис. — Ты ходила к водохранилищу?» — «Мама, — засмеялась Мэдди, — я ходила везде»). Но по пути в больницу неизменно заглядывал на утренний чай. Потом он посетил их по приглашению Элис в воскресенье. И наконец согласился остаться ужин. И когда бы Гай ни приехал, Айрис бросала свои занятия, будь то завтрак в детской или игры в саду, и бежала поздороваться с ним. А он с радостью и искренним восхищением, что просто бросалось в глаза, распахивал ей свои объятия.

Во второй воскресный визит Гай привез девочке новую куклу.

— Я знаю, что пациенты всегда быстрее идут на поправку, когда их кто-нибудь навещает, — сообщил он, присаживаясь на корточки, чтобы стать одной высоты с Айрис. — Может, она станет подругой твоей куклы.

— Спасибо, — сказала Айрис, прижимая подарок к груди. — Спасибо тебе большое.

— Пожалуйста, — ответил Гай и засмеялся, когда малышка его чмокнула.

Элис заметила, как задумчиво смотрела на них Мэделин. По выражению лица дочери непросто было понять, какие чувства она испытывает, но что-то похожее промелькнуло на нем и в тот день, когда Гай зашивал старую куклу Айрис. Элис была почти уверена, что догадывается, о чем думает дочь. Она и сама частенько обдумывала это: как бы ни был забавен Питер в роли крестного и как бы слепо ни любил малышку дедушка Ричард, никто из них не сможет занять место папы. (Милый, чудаковатый Питер вообще никогда не станет чьим-то папой.)

— Разве не любезно со стороны Гая подарить ей эту куклу? — спросила за ужином Элис у дочери в тот же вечер. Ей хотелось удостовериться, что Мэделин осознала всю щедрость Гая.

— Да, — ответила та, — он всегда был очень добр.

— Айрис так обрадовалась, — добавила Элис, подозревая, что ее неуклюжему вмешательству не хватает тонкости. — Они смотрелась, как Эмили и Люси с Джеффом.

— Передай, пожалуйста, воды, — попросил ее Ричард, подозревая то же самое.

Когда Гай только вернулся, Ричард предупреждал жену, чтобы та ни к чему не подталкивала Мэделин. «Я знаю, на что ты всегда надеялась, — сказал он, — но Мэдди выбрала не Гая, а Люка. Честно говоря, я сомневаюсь, что какие-либо отношения с ним теперь пойдут ей на пользу». — «Ты считаешь, будет лучше, если она останется одна?» — возразила Элис. «Я думаю, мы должны предоставить решать это ей самой, — ответил он. — И она не одна. У нее есть мы. Айрис. Питер с Деллой…» — «Этого недостаточно», — вздохнула Элис, отчаянно желая, чтобы слова Ричарда были правдой.

Но дочь до сих пор плакала по ночам. Не от того ли, что родители и друзья не могли заменить того, кто не придет?

Однако Элис не обольщалась. Шли недели, наступил октябрь, и Мэделин согласилась поехать с Гаем и Айрис поесть мороженого на открытой веранде «Таджа», потом пообедать в «Уотсоне» и даже сходить в клуб на игру в поло (поскольку Айрис любила лошадок). Внимание Гая приводило девочку в восторг, что Элис замечала. А вот в нерешительной вежливости ее дочери не чувствовалось никакой подлинной страсти. Ее бледное лицо никогда не вспыхивало от радостного предвкушения, когда она слышала приближающийся шум его автомобиля. Она никогда не бежала вниз встречать Гая, как бывало с Люком. Но она всегда улыбалась в ответ, когда улыбался он. И сидела с ним на веранде, пока Айрис там играла. Иногда часами. И всё это время они разговаривали и разговаривали.

Элис садилась за шитье в гостиной, предоставляя их самим себе. Ей было слышно, как Мэделин рассказывает о детях, с которыми она так замечательно работает в школе, об их с Айрис планах на Рождество (которого Элис страшилась не только из-за тишины, которая неизбежно воцарится на вилле, но еще из-за существующей возможности, что дочь решит остаться в Англии). Мэделин даже удавалось разговорить Гая на тему войны.

— Я ставил их на ноги, — сбивчиво произносил Гай, медленно помешивая чай. — Латал без перерыва, а через месяц узнавал, что их уже нет в живых.

— О, Гай, — вздыхала дочь с невыразимой грустью, — мне так жаль.

Мэделин любила его в какой-то степени. Элис слышала это по ее голосу. Она бы и помыслить не могла, чтобы поощрять то, в чем у нее самой были сомнения.

— Конечно, я люблю его, — согласилась Мэдди. — Он же друг. И всегда им был.

— Друг — это хорошо, — заключила Делла, беспокоившаяся о ней не меньше Элис. — Надо начать хоть с этого.

— Не знаю, — ответила Мэдди, сморщив лоб. — Просто не знаю.

— Он сделает тебя счастливой, — пообещала Делла, — если ты только ему позволишь.

Мэдди покачала головой.

— Не хочу говорить об этом.

— Оставьте все, как есть, — как-то раз прямо попросил Ричард Элис и Деллу, — пожалуйста.

— Если вы будете торопить события, — вставил Питер, — то всегда существует возможность что-то сделать неправильно.

Но Элис не собиралась мириться. Она не могла. Мэделин была одинока. Гай был одинок. Он просто обожал ее и Айрис, которая от него была уже просто без ума.

— Потому что он постоянно покупает ей мороженое и кукол, — заметила Мэделин.

— Это не так, — запротестовала Элис.

Мэдди вздохнула, зная, что мать права.

— Он мог бы стать лучшим папой, о котором может только мечтать любая малышка.

— У Айрис есть папа, — не уступала Мэделин.

— Нет, — возразила Элис. Она была жестока ради блага дочери. — У нее нет папы. И нет уже давно.

— Мама, пожалуйста…

— У вас могла бы быть семья, — продолжала она. — Настоящая семья.

— Пожалуйста, не надо, — взмолилась Мэдди.

— Мне придется, — настаивала Элис. — Ты уже довольно погрустила, — она наклонилась и сделала то, чему ей пришлось научиться заново, — взяла руку дочери в свою. — Я тебя умоляю, — добавила она, — подумай об этом серьезно. Не надо больше горевать.

Мэдди уже почти жалела о том, что Гай вернулся. До его возвращения все казалось простым и понятным. Легко не было, но была ясность.

И это ей помогало.

«Мне кажется, у меня теперь не осталось никого, с кем можно было бы поговорить, — писала она Эди. — Мама с Деллой дня не могут прожить, чтобы не спросить меня, когда придет Гай или сообщал ли он мне о своих намерениях (а он не сообщал, и мне кажется, я этому рада). Папа твердит, чтобы я не слушала маму с Деллой. Питер говорит, мне надо поступать так, как я считаю правильным. Но откуда мне знать, что правильно, когда каждый шумно отстаивает свою точку зрения? Даже Айрис вмешивается в общий разговор и настаивает, чтобы мы по дороге в школу заезжали к Гаю на виллу поздороваться, ждет, когда мы в следующий раз пойдем в „Си Лаундж“. И проще всех мне как раз-таки с Гаем. Он единственный не говорит мне, как мне поступать.

Но мне кажется, я не люблю его в том самом важном смысле, Эди. Он замечательный, душевнейший и добрейший человек, но мое сердце не трепещет, когда я с ним. Коленки не дрожат».

Эди написала в ответ:

«Мои дрожали от Фитца. И так же было у твоей мамы. Но посмотри, как всё обернулось».

«О нет, — ответила Мэдди, — неужели и ты с ними заодно».

Она шутила, но ей было не до смеха. Тем временем наступил декабрь, и Гай навещал их уже два месяца кряду. И хотя он пока ничего не говорил, Мэдди понимала, что это вопрос времени. Она ощущала это по долгим взглядам и улыбкам, а еще по тому вниманию, которым он щедро одаривал Айрис. И ей придется либо сделать решительный шаг, к которому она совсем не готова, либо опять ужасно ранить Гая. Мэдди знать не знала, как умудрилась угодить в такое затруднительное положение. И винила в этом Гая, человека, к которому была искренне привязана, но не могла по-настоящему, всем сердцем и душой, полюбить.

Или со временем смогла бы?

Уместно ли уповать на сослагательное наклонение?

— Не знаю, — печально сказал Питер, — но думаю, может, и нет.

И Мэдди продолжала задаваться вопросами.

Теперь она с еще большим нетерпением ждала поездки в Англию. От мыслей о ней ее била дрожь и захватывало дух. За несколько дней до отправления, точнее, первого декабря, Мэдди собрала чемоданы, поместив туда теплые платья и юбки, купленные в армейском магазине. Складывая вещи, она пришла в восторг, представив себе, как они с Айрис взойдут по трапу на корабль и увидят свою каюту, как потом каждый день будут на палубе есть пирожные, играть в кольца, плавать в новом бассейне, разрекламированном компанией «Пи энд Оу». Она прямо-таки видела, как они спускаются на берег в Тилбери и идут, держась за руки, по набережной туда, где их встречают Эди и родители Люка.

«Мне это необходимо, — писала она Эди, — по многим причинам, и не последняя из них — это возможность пожить спокойно, чтобы разобраться в своих мыслях. Мне постоянно хочется, чтобы Люк был здесь.

Когда он был со мной, мне вообще не приходилось ни над чем задумываться».

Она написала это письмо, защелкнув замочки на чемоданах.

Но, видимо, Мэдди на роду было написано готовиться к путешествиям, в которые ей не суждено отправиться. На самом деле, она совершила большую глупость.

Мэдди то и дело предупреждала своих учеников, чтобы они спокойно сидели на шатких стульях и не вздумали использовать их ни для чего другого. Однако на следующее утро, повинуясь неизвестно какому порыву, она сама, забравшись на один из этих стульев, начала развешивать мишуру — один из ее прощальных подарков детям — и упала у них на глазах. Было невероятно больно. Мэдди глубоко потрясло, насколько сильной оказалась боль. Она не могла сдержать слезы. Айрис, бедная маленькая Айрис бросилась бежать так быстро, насколько несли ее пухлые детские ножки, на виллу Деллы, поскольку та жила ближе всех к школе, и подруга приехала на выручку на машине.

— Мэделин Деверо, — прокряхтела Делла, помогая Мэдди сесть на заднее сиденье, — как можно быть такой бестолочью!

Мэдди и сама этого не знала.

По ее просьбе Делла попросила своего водителя отвезти их в больницу общего профиля, а не в военный госпиталь Гая, где лежала Элис, когда заболела, и откуда Люк отправился на войну, навсегда оставив Мэдди.

— Я не смогу там находиться, — стиснув зубы от боли, проговорила Мэдди. — Не смогу думать ни о чем, кроме Люка.

— Значит, в гражданскую общего профиля, — подытожила Делла.

Молодой доктор-британец поставил диагноз — перелом лодыжки и выписал малую дозу морфия для снятия боли. Две недели Мэдди предстояло провести на вытяжке, поскольку травма оказалась серьезной, потом, для большей уверенности, неделю в обычной палате, а дальше ее ждали несколько недель восстановления.

— По крайней мере, к Рождеству ты будешь дома, — пообещала мать. Она приехала перепуганная, сжимая в руке записку, которую Делла отправила ей с посыльным. Ричард, примчавшийся прямо из офиса, прибыл с ней. — Мы позаботимся о том, чтобы оно прошло чудесно.

Мэдди кивнула, но ответить ничего не смогла. Она боялась, что, если начнет говорить о Рождестве и своей долгожданной поездке, которую теперь придется отложить, не сможет сдержаться и разрыдается. Мэдди повернулась к Айрис, ужасно расстроенная тем, что так напугала свою девочку, и погладила ее по щекам со следами слез, стараясь примириться с неизбежностью: они останутся в Бомбее.

— Мне так жаль, — прошептала Мэдди, — я так хотела отвезти тебя домой.

Айрис мученически улыбнулась.

— Но наш дом здесь, мамочка, — ответила малышка. И Мэдди поняла, что она сказала так специально, чтобы подбодрить. Но почему-то от этих слов стало еще хуже.

Она никак не могла сообразить, как сообщить родителям Люка о случившемся, и попросила отца срочно дать телеграмму Эди, чтобы та связалась с ними.

«Поправляйся скорее, — телеграфировала Эди в ответ, — я съежу к Деверо и сообщу им лично тчк Так будет лучше тчк Мы никуда не денемся до весны тчк».

— Весна не за горами, — утешил Мэдди Гай, навестивший ее тем же вечером, когда все остальные ушли. Он принес букет оранжерейных цветов и сладкие пирожки из «Таджа», сказав, что понимает — замена не равноценная, но выразил надежду, что все-таки это хоть немного порадует ее.

— Я так хотела поехать! — воскликнула Мэдди и на этот раз заплакала. Частично от боли в лодыжке, частично от горького разочарования.

— Мэдди, — произнес Гай, положив свои гостинцы. Он взял ее за руку и поднес к губам прежде, чем она успела опомниться. — Пожалуйста, не надо.

— Я не могу ничего поделать, — ответила она.

Гай подвинулся ближе, нежно привлек ее к себе, стараясь не потревожить ногу, и сжал в объятиях. Впервые он сделал нечто большее, чем потерся щекой о ее щеку. Голос где-то в глубине души Мэдди требовал воспротивиться. Но она склонила голову ему на грудь, потому что ей было невыносимо грустно и больно, а он гладил ее по волосам и целовал в эти волосы. Потом она заплакала сильнее, потому что так когда-то делал Люк, а Гай — это вовсе не он.

— Ш-ш-ш, — успокаивал Гай, — ш-ш-ш.

Но даже несмотря на то что Гай не был Люком, Мэдди его не оттолкнула. Если бы она так сделала, он бы ушел, оставив ее в полном одиночестве, а у нее не было никакой уверенности, что она это выдержит. По крайней мере, не этой ночью.

— Я с тобой, — говорил он. — И, если ты позволишь, я всегда буду с тобой.

Она понимала, о чем он говорит. Сквозь слезы и дурман от морфия она воспринимала смысл его слов. И опять внутренний голос прошептал: «Перестань. Ты должна прекратить это».

Но она не остановила Гая. Он снова поцеловал ее, прильнул щекой к ее голове. Мэдди чувствовала его тяжесть, близость и молча прижималась к нему.

Он ничего у нее не просил.

Постепенно Мэдди перестала всхлипывать.

Но он ее не отпускал.

Немного отстранившись, он посмотрел ей в глаза и коснулся пальцами ее влажных щек. Она смотрела на него, не мигая, и гадала, поцелует ли он ее по-настоящему, не вдаваясь в размышления, хочется ей этого или нет.

Его губы встретились с ее раньше, чем она успела решить. Необычные ощущения от прикосновения другого мужчины заставили ее закрыть глаза. Мэдди так и не разобралась в своем отношении к происходящему. Гай склонился над ней, провел рукой по ее шее. Его нежный поцелуй стал решительнее, увереннее, и она замерла в ожидании.

Но никакого трепета, никакой страсти не было.

Просто странное, отрешенное осознание, что она отказалась от дальнейшего сопротивления, понимание, что все уже происходит и она позволила этому совершиться.

Их отношения уже никогда не будут прежними.

Одним туманным и сырым декабрьским утром в комнату Джонса вошел доктор Арнольд. Джонс просматривал свои записные книжки, держась руками за голову, до боли сжимая череп, словно стараясь через кости заставить мозг вспомнить. Он поднял голову и, увидев в дверях Арнольда, встал. Его пульс участился от забрезжившей надежды.

Но доктор сказал:

— Прошу прощения. У меня нет ничего определенного.

— Что вам удалось узнать? — спросил Джонс.

— Я снова звонил домой Диане и попал на экономку, — Арнольд протер очки краешком жилета. — Боюсь, Диана в самом деле отправилась в долгий медовый месяц.

— Насколько долгий?

— Очень долгий. Они уехали в Африку, как я понял. Совмещают работу и удовольствие. Она упомянула что-то об их последующем переезде на Восток, — он нахмурился. — На самом деле она неясно выразилась.

— Диана вообще сюда вернется?

— На короткое время. И не раньше весны.

— Весны? — повторил Джонс, не веря своим ушам.

— Не падайте духом, — сказал Арнольд, — тогда мы их и застанем, старина. Мы не сдадимся.

Глава 22

Все три недели, что Мэдди провела в больнице, Гай навещал ее каждый день, а иногда заходил и по два раза. Это происходило так часто, что она даже не успевала соскучиться. Он все так устроил для своих пациентов, что мог заглядывать к ней каждое утро, чтобы поздороваться и посмотреть карту, дабы удостовериться, что всю ночь за ней был должный присмотр и дана правильная доза морфия.

— Скоро они должны снизить ее, — пообещал Гай, — чтобы у тебя не развилась зависимость.

— Они говорили, что собираются, — ответила Мэдди.

— Хм, — промычал он, переворачивая страницы карты. — Было бы лучше, если бы ты позволила им перевести тебя ко мне.

— Здешний врач хорошо знает свое дело, — заметила Мэдди.

— Таким образом, ты намекаешь мне, чтобы я не лез не в свое дело? — поинтересовался он, оторвав взгляд от папки с зажимом, и улыбнулся настолько игриво, насколько способен улыбнуться столь серьезный человек, как Гай.

— Конечно, нет, — ответила Мэдди, подразумевая, что так оно и есть.

Если в палате больше никого не было, то, заходя, Гай целовал ее, заставляя напрягаться от смущения. У нее не получалось иначе, как бы усердно она ни старалась. И ей оставалось лишь надеяться, что Гай не замечает ее неловкости. (Он, конечно же, замечал. «Нервы, — решительно убеждал он себя, — просто нервы».) Он начал называть ее «золотцем». Это тоже было чудно. Никто и никогда не называл ее так. И конечно же, так никогда не делал Люк. Он никогда не говорил «милая» или «любимая» и не использовал никаких ласковых прозвищ. Только «мисс Брайт».

И ей это ужасно нравилось.

— Но Люка больше нет, — напомнила Делла, которая тоже навещала Мэдди каждый день. — И его нет уже очень давно.

— Она это знает, — сказал Питер.

— Но все равно я чувствую себя такой виноватой, — отозвалась Мэдди.

— Не надо, — увещевала ее Делла. — Пожалуйста. Люк никогда не пожелал бы тебе навеки остаться одной.

— У меня до сих пор такое чувство, что я его предаю, — объяснила Мэдди.

— Тем, что проводишь время с Гаем?

«Соглашаясь», — чуть было не сказала она. Но она не могла признаться даже себе, что поступает именно так.

Во время своих посещений Гай часто привозил с собой Айрис. Мэдди скучала по дочери и очень беспокоилась за нее. Когда она видела Гая и Айрис вместе, то на время забывала о своем смущении и щемящем страхе, что она совершает самую ужасную ошибку в жизни. Мэдди лежала и ждала их в жаркой, выложенной кафелем палате, терпела пульсирующую боль в лодыжке, и все ее тело напрягалось от жгучего желания прижать к себе теплое маленькое тельце Айрис, услышать, что малышка не просыпалась ночью от страшных снов, с удовольствием позавтракала с бабушкой и дедушкой и съела все фрукты. Откинувшись на подушки, она слушала приближающееся топотанье маленьких ножек, щебетанье дочки, снисходительный смех Гая, и на лице ее появлялась улыбка облегчения и благодарности. Их голоса звучали идеально слаженным дуэтом.

— Они в самом деле познакомились только в сентябре? — спрашивали медсестры.

— Именно так, — заверила Мэдди.

— Правда, он чудесно с ней ладит? — с обожанием в голосе замечали они. — Повезло малышке.

Гай никогда не приезжал с пустыми руками. Палата была наполнена цветами — настоящий сад из букетов. Их надоедливый запах витал в воздухе, стоял у Мэдди в горле, постоянным благоуханием напоминая, каким прекрасным мужчиной был Гай — любящим другом, которого невозможно обидеть. Если он привозил не цветы, то пирожные или мороженое, приготовленные на кухне «Таджа», книги или карты, чтобы скоротать время. Хотя все сладости нередко оказывались наполовину уничтоженными — когда Айрис приезжала в больницу, ее розовые щечки были обильно выпачканы кремом.

И еще было кольцо.

Он подарил ей кольцо за день до выписки и за два дня до Рождества.

Мэдди не удивилась, когда Гай встал перед ней на колени и протянул красную бархатную коробочку с изумрудом внутри. Мэдди знала, что это неизбежно скоро произойдет. Отец, заезжавший накануне поздно вечером, тоже предупреждал об этом. Ричард тайком пронес бутылку джина с тоником, спрятав ее под блейзером, и сказал, что ему необходимо выпить после только что состоявшегося разговора с Гаем.

— Он спрашивал моего разрешения на брак, — сообщил отец.

— О, — протянула Мэдди, оптимистично ожидая прилива небывалого волнения, — могу представить, как неуклюже это выглядело.

— Ты все верно себе представляешь. Я ответил ему, что единственный человек, чье разрешение ему потребуется, это ты.

— Но в душе ты против этого брака? Тебе не хочется, чтобы я соглашалась, — высказала свою догадку Мэдди.

— Когда я думаю о Гае, — сказал отец, оставив вопрос Мэдди без ответа, — то понимаю, что он всю жизнь будет относиться к тебе как к королеве. В этом я не сомневаюсь. Но я хочу, чтобы и ты была счастлива, — он беспокойно сморщился. — Но я боюсь, что ты не будешь.

— А если у меня получится? — настаивала она. — Если это то, что мне нужно? Что нужно Айрис?

— У Айрис есть ты…

— Мне кажется, ей нужно нечто большее.

— Так чего же ты на самом деле хочешь, моя милая?

— Перестать горевать, — ответила Мэдди дрогнувшим от трагической правды голосом.

— Ох, дорогая…

— И я не собираюсь до конца своих дней висеть на шее у тебя и у мамы, — продолжила она. — Ты уйдешь на пенсию…

— Пока еще нет.

— Но со временем. Айрис и мне нужен собственный… дом. И своя жизнь.

Ричард вздохнул.

— Обещай, что хорошенько подумаешь, — сказал он, — прошу.

Именно этим Мэдди и занималась всю бесконечно долгую ночь, изнемогая от жары и бессонницы на узкой койке и страдая от невозможности почесать загипсованную ногу. Подтянувшись повыше на влажных подушках и простынях, она перебирала в голове каждое слово, каждый взгляд и улыбку, которыми обменивались они с Люком, и старалась представить что-то подобное с Гаем. У нее не получалось. И уйдя с головой в воспоминания о Люке, она расплакалась из-за мучительной неизвестности, из-за того, что ей хотелось быть с ним так же сильно, как тогда, в темноте и одиночестве ее комнаты.

— Почему ты ушел? Почему тебе пришлось уйти?

Вопросы повисали в воздухе. Мэдди, прижав ладони к глазам, вслушивалась в тишину и наконец начала смиряться с тем, что ответа не будет никогда. Ее наполнил страх, что если она сейчас откажет Гаю, то проведет остаток дней, сходя с ума от желания услышать голос, которому уже не суждено прозвучать. Что она будет несчастна сама и сделает несчастным Гая тоже. И еще Айрис, которая почти шесть лет прожила без папы. Целых шесть лет! Веселую, умную, красивую дочурку, за которую она готова отдать жизнь, о которой так замечательно заботился Гай.

Мама права: Гай был отцом, о каком любой ребенок может только мечтать. Таким уж он уродился. Он был другом, преданным, искренним другом.

«Друг — это хорошо, — сказала как-то Делла, — надо же хоть с чего-то начать».

Но достаточно ли этого?

Мэдди еще боролась с сумбурными мыслями, пытаясь привести их в порядок, когда Гай встал на одно колено, взволнованный и неотразимый в своем кремовом костюме — просто картинка. С одним маленьким изъяном. Когда он преподнес ей коробочку и, запинаясь, произнес, что станет самым счастливым мужчиной на земле, если она согласится стать его женой, Мэдди не могла отделаться от мысли о том, как формально все это выглядело. И как отличалось от того, что хранилось в ее воспоминаниях: Люк, свесившись с кровати, вытаскивает мешочек с бриллиантами, которые Мэдди до сих пор носила на левой руке, и легко и соблазнительно делает ей предложение, заставляя плакать и смеяться от радости.

Однако мило. Очень мило.

— Я знаю, что никогда не смогу заменить Люка, — продолжил Гай так откровенно, что Мэдди почувствовала себя преступницей, — и даже не стану пытаться, — он серьезно и пронзительно взглянул на нее. — Но если ты позволишь, всю свою жизнь, пока я дышу, буду для тебя мужем, какого ты заслуживаешь. Я буду заботиться об Айрис, как о собственном ребенке, — его взгляд потеплел. В нем светилась любовь. — Мэдди, она и есть для меня как родная.

Вот что решило всё.

Это и еще внезапная суета за дверью: решительно заглянувшая в палату Айрис и шепот Элис, на который девочка не обращала никакого внимания, выдали присутствие обеих. Улыбка Гая стала виноватой. Они сговорились. Это было нечестно. Но по бегающим глазкам Айрис, по тому, как она в надежде закусила губку; а Гай снова спросил, позволит ли она ему стать частью их семьи, Мэдди поняла, что ответ возможен лишь один.

И хотя сама она не чувствовала воодушевления, когда слово «да» сорвалось с ее онемевших губ, любящее лицо Гая засияло от восторга, Айрис издала радостный вопль, ринувшись к ним. И что-то менять было уже поздно.

Мэдди поняла, что поздно стало еще тогда, когда она позволила Гаю присесть рядом с ней на скамейку в Висячих садах. И вряд ли она стала бы что-то менять, если бы и могла. Гай заключил Мэдди в объятия, Айрис взобралась на кровать, обвила руками ее шею, и размышлять беспристрастно стало вовсе невозможно.

— Теперь я самый счастливый человек в мире, — сказал Гай.

— Поздравляю вас обоих, — улыбнулась Элис. Ее голубые глаза встретились со взглядом дочери. «Знаю, это было нелегко, — казалось, говорили они, — но ты молодец». — Нужно определиться с датой, — бодро произнесла она вслух.

— Предлагаю в марте, — предложил Гай, — до наступления сильной жары.

— Отлично, — поддержала Элис.

Мэдди не возражала. Ей хотелось, чтобы церемония поскорее осталась позади и у нее больше не возникало никаких сомнений, правильно ли она поступает.

— Можно, я буду подружкой невесты? — воодушевилась Айрис.

— Конечно, можно, — согласился Гай.

Они побеседовали между собой еще немного. Мэдди им позволила. Гай положил коробочку с кольцом на кровать возле нее. Мэдди взяла ее, и перед глазами у нее нечетким пятном расплылся изумруд. Она повернула руку, взглянув на бриллианты Люка, сверкающие и прекрасные. И тут ее пронзила мысль, что придется снять их — эти драгоценные камни, которые он установил на понравившееся ей колечко. А ведь он прикасался к этим бриллиантам. И старое обручальное кольцо тоже придется снять.

Так глупо получилось, но она не подумала об этом.

— Ты счастлива, золотце? — спросил у нее Гай.

Мэдди даже не сразу поняла, что он ей говорит, а потом кивнула.

— Да.

Ее губы дрогнули в улыбке. Она желала лишь одного — чтобы все поскорее ушли и она смогла дать волю слезам, пока они ее не задушили.

Они не уходили. Пробыли с ней несколько часов. Но в конечном счете Мэдди порадовалась этому, поскольку иначе родившаяся где-то в сердце или в душе волна сожаления сокрушила бы ее. А так у нее не осталось возможности раздумывать о чем-либо или грустить, потому что все вокруг были очень счастливы.

Гай принес шампанское.

— Самонадеянно, знаю, — заметил он, криво усмехнувшись, и достал из сумки бутылку. — Скажи мне, ты точно не принимала сегодня морфий?

— Точно, — заверила Мэдди и потянулась за высоким бокалом, чтобы подставить его под бутылку, если хлынет пена, а Гай откупорил пробку.

Они пили шампанское, Айрис щебетала о платье и цветах, которые собиралась вплести в волосы, а Элис отправила письменное уведомление о заключении брака и записки Делле и отцу Мэдди. Вскоре Питер, Делла, Джефф и даже их дочки, Эмили и Люси, наполнили палату шумными поздравлениями и чудесной, такой необходимой Мэдди суматохой.

Никто не вспоминал о Люке. Ричард, дипломат до кончиков ногтей, всего раз озадаченно взглянул на Мэдди от дверей палаты, а потом сердечно пожал руку Гаю, был весел, поднял тост за молодых и ничем не выдал опасений, которые озвучил накануне вечером. Только Питер, взглянув на колечки Люка, тихо пообещал Мэдди, в тысячный раз заставив ее думать, что без него она бы пропала, купить для них цепочку. Но никто не сделал ей замечания, что она до сих пор не сняла бриллианты и не надела изумруд. Даже Гай. Надеясь, что он не настаивает из уважения к памяти Люка, Мэдди сказала себе, что она поступила правильно, сказав ему «да». Абсолютно правильно.

Когда начало темнеть, Джефф привез из клуба взятый навынос ужин, а медсестры хоть и сообщили, что им пора по домам, а Мэдди завтра выпишут, но все равно остались, и празднество прошло душевно, бурно и очень, очень… мило.

Когда все разошлись и Гай пожелал Мэдди спокойной ночи, поцеловав на прощание и еще раз сказав, каким счастливым она его сделала, она еще посидела в одиночестве при свете мигающей электрической лампы под треск цикад за затянутым москитной сеткой окном, а потом снова открыла подаренную Гаем коробочку и провела большим пальцем по камню так неуверенно, будто боялась о него обжечься. Вытащив кольцо, Мэдди повернула его, чтобы на изумруд попал свет и по белым стенам заплясали зеленые отблески, глубоко, со всхлипом втянула в себя воздух, подняла левую руку и, выдохнув, посмотрела на бриллианты Люка.

— Я поступаю правильно? — прошептала она в пустоту. — Ты мне разрешаешь?

Тишина.

Мэдди откинулась на подушку и уставилась в потолок. Она видела его лицо. Лицо, которое она так любила. В его улыбке, в темных сверкающих глазах жило столько наслаждения, безграничной энергии и тепла! А потом ей представился Гай. Спокойный, добрый Гай с сердцем нараспашку, которое теперь принадлежало ей.

И Айрис.

Мэдди опять медленно опустила взгляд на руку. Не отдавая себе отчета, она положила изумруд Гая и начала стягивать кольца, которые когда-то надел ей на палец Люк. Это оказалось нелегко. Руки распухли от жары, и ей пришлось с усилием сдирать металл с плоти, с костяшки пальца. Чем больше сопротивлялись кольца, тем сильнее она тянула, стиснув зубы. Начав, она твердо вознамерилась довести дело до конца.

Когда кольца наконец снялись, на пальце осталась болезненная бледная каемка, а Мэдди поняла, что плачет. Слезы безудержно катились по щекам: от страха перед своим решением, неуверенности в том, что ждет ее дальше, и больше всего от горя — безумной скорби по Люку, по тем годам, что она потратила, надеясь, что им под силу вернуть былое счастье. Она плакала из-за колец, тяжесть которых ощущала в сжатой ладони, и из-за того, что теперь должна надеть вместо них изумруд.

Финал затянувшегося и запоздалого прощания.

Глава 23

С той ночи Мэдди больше не разрешала себе плакать. Мать и Делла правы — ей просто нужно позволить себе стать счастливой. Нужно только стараться изо всех сил.

Конечно, это не так и сложно.

Мэдди радовалась, что наступило Рождество и можно было отправиться домой. Каждый день следующей недели был наполнен подарками, походами в церковь и трапезами у родителей, у Деллы и Джеффа. Дети радостно носились по дому, а Мэдди доводила мать и Гая до бешенства тем, что отказывалась отдыхать в шезлонге, который Ахмед специально вынес на веранду. Вместо этого она ковыляла со своим костылем за детьми, помогала Айрис обустроить домик для новых кукол, восхваляла клочок земли, где малышка начала выращивать цветы, учила ее играть на фортепиано «Колокольчики звенят».

— О нет, — непременно восклицал Питер, стоило ему прийти и застать их за этим занятием, — только не это!

— Но тебе же нравится, как я играю, — безошибочно определяла Айрис.

Иногда Элис с Деллой принимались настойчиво обсуждать дела, которые необходимо было провернуть до марта. Например, договориться в церкви о венчании. («Не в соборе Святого Фомы», — уточнила Делла. «Разумеется», — поддержала ее Элис.) Также предстояло подыскать место, где будет проходить празднование, заказать музыкантов, платья… Мэдди не видела смысла в затяжных обсуждениях, ведь пока всё не откроется после праздников, договариваться о чем-либо было просто не с кем.

— Просто это так вдохновляет! — объясняла Делла. — Вот и все. Ты собираешься надеть белое?

— Делла, — одернул жену Джефф, — ты неисправима.

— В этом она вся, — заметил Питер.

— Я еще не думала о том, что надену, — рассеянно ответила Мэдди, вспомнив, как Люк рассмешил ее у алтаря в соборе Святого Фомы, сказав, что она выглядит такой невинной в белом. «Я мог бы даже поверить…»

— Что бы ты ни выбрала, ты будешь выглядеть восхитительно, золотце, — сказал Гай.

Мэдди улыбнулась и подумала, когда же ее перестанет коробить от этого «золотца».

На Новый год яхт-клуб, давно возобновивший ежегодные празднования, давал вечеринку. Гай сказал Мэдди, что должен пойти туда, поскольку там соберется большая часть больничного персонала, включая Джеффа. Родители Мэдди тоже собирались по той же причине. Делла, конечно же, сопровождала мужа. А Питер отказался («Старые раны. Нога, — соврал он Гаю. — Просто пытка смотреть, как все танцуют».) Так же поступила и Мэдди. С того раза в 1915 году каждый Новый год они с Питером встречали на пляже у подножия холма, и теперь ее лодыжка, ставшая прекрасным предлогом, чтобы не ходить в клуб, помогла ей не нарушать традицию.

— Ты, безо всяких сомнений, найдешь, чем себя развлечь в клубе даже со своей лодыжкой, — настаивал Гай, не имевший понятия, что Мэдди не переступала порога клуба еще с войны, и к счастью для себя запамятовавший, как она стояла там на дорожке, вглядываясь в незнакомца в льняном пиджаке. — Я составлю тебе компанию.

— Без меня тебе будет лучше, — ответила Мэдди.

— Уверяю тебя, что нет, — уговаривал он ее. — Пойдем. Не лучшее начало года, когда будущие супруги празднуют его порознь.

Но она осталась непреклонна. А Гай, вспомнивший, что он добр и благороден, не стал настаивать. От этого Мэдди почувствовала себя гадко и поклялась себе, что в будущем году постарается сделать его счастливым. Но в этот последний раз ей нужно было спуститься с Питером к нежному песку на пляже, посмотреть салют над городом, вспомнить.

Как только пробило полночь, они подняли традиционный тост за Люка. А потом Питер опять стоял на берегу, запрокинув светловолосую голову в звездное индийское небо, туда, куда Мэдди обычно отказывалась смотреть.

Но в этот раз она тоже подняла взгляд к небу, как сделала это в самом начале 1914 года.

Правда ли Люк там и смотрит на них?

Она почти чувствовала на себе его взгляд, слабый отблеск его улыбки. Может, он там и был. Мэдди хотелось верить, что его душа смогла найти счастье где-то в другом месте, что он знал, как прекрасна их дочка, и что она, Мэдди, однажды воссоединится с ним.

— Жаль, что ты не видела его лица, когда он смотрел на ту фотографию, что ты ему прислала, — сказал Питер, как говорил уже много раз. — Мы как раз собирались идти в атаку, и ты ему будто земной шар на блюдечке преподнесла.

Мэдди грустно улыбнулась, как делала всегда, представляя себе, как это было.

— Делла права, — заметил Питер. — Он хотел бы, чтобы ты была счастлива. Он очень бы этого хотел.

— Знаю, — отозвалась Мэдди, продолжая смотреть на звезды.

— Да узнает он, как сильно был любим! — воскликнул Питер.

— Он всегда будет любим, — сказала Мэдди и прижала руку к груди, к его колечкам, которые теперь носила на подаренной Питером цепочке прямо у сердца.

В тот Новый год Джонс не выходил из своей комнаты, даже когда сестра Литтон попробовала уговорить его спуститься вниз и присоединиться к празднованию, которое неминуемо должно было состояться в гостиной. Не обращая внимания на доносившиеся снизу звуки граммофона и чувствуя себя виноватым лишь перед Эрнестом, он сидел при свете масляной лампы, снова и снова перелистывая прочитанные бесчисленное число раз записные книжки. Ему было грустно и одиноко, но он продолжал сосредоточенно изучать каждую мелочь.

Последние недели сны снились ему постоянно, и в них возникали сотни новых проблесков прошлого: обрывки ценных, но в то же время сбивающих с толку воспоминаний, и самое дорогое из них те тонкие пальцы, державшие маленькую ножку цвета сепии.

Все это возвращалось к нему. Его чудо вот-вот должно было свершиться, до него уже было рукой подать, он чувствовал это костями, каждым вдохом и выдохом. То ли это происходило благодаря хирургическому вмешательству Гиббона, то ли помогла терапия, или даже, как предположил Арнольд, дело было в простом уменьшении рубцовой ткани, но сны продолжали сниться постоянно, и Джонс записывал каждую деталь, ничего не упуская. Он был близок, так близок…

Но все происходило слишком медленно. Он нетерпеливо переворачивал страницы записных книжек, и глаза выхватывали слова, которые он знал наизусть: «беззубый мужчина», «парусная шлюпка», «птицы в джунглях», «стук дождя», «слезы в больнице», «старая дружба». Но пока что реалии прошлого упорно ускользали, и его сердце снова бешено билось. Возможно, причиной тому было закрытие госпиталя. А может, он боялся, что весной Диана снова каким-то образом подведет его.

Он не знал почему, но порой его душу заполнял леденящий страх, что его время на исходе.

Большую часть января свадьба казалась чем-то далеким и несбыточным. Приготовления к торжествам были серьезными: в церкви неподалеку (не в соборе Святого Фомы, конечно) зачитали объявления о предстоящих бракосочетаниях, потом появились оповещения в газетах и были составлены списки гостей. Мэдди принимала во всем активное участие, стараясь изо всех сил: позировала с Гаем для фотокарточек, одобрительно кивала, пока мать зачитывала имена приглашенных, заставляя себя поверить, что это происходит на самом деле. Это происходило. Она понимала. Но не могла прочувствовать. Гай помогал ей ковылять по бальному залу в «Тадже», держа под руку, потом менеджер отеля показывал им роскошный номер с хрустальными подсвечниками и колоннами, которые были изготовлены там же, где и элементы Эйфелевой башни. И Мэдди машинально ответила, что да, это место вполне подходит для приема. При этом ей пришлось напомнить самой себе, что прием этот устраивают в ее честь.

— Ты еще принимаешь морфий? — спросила Делла.

— Нет, — ответила Мэдди. — Уже давно перестала.

— Значит, наверное, от нервов, — сказала верная подруга. — Только не придумывай лишнего. Ты всегда слишком много думаешь.

Правда?

Она постаралась перестать думать.

Приглашения разослали более чем тремстам гостям, включая вице-короля, а Мэдди только удивлялась, почему ее так мало тревожит, что явится столько народу и ей придется перед всеми произносить свою клятву.

— Мне кажется, всё происходит с кем-то другим, а не со мной, — призналась она Питеру, глуповато хихикнув.

— Ничего себе! — заволновался Питер, подбираясь и мрачнея. — Если ты передумала, сейчас самое время об этом сказать.

— Нет, — ответила Мэдди. — Я выйду замуж за Гая.

Она действительно не передумала. Она решила. Она будет счастливой.

С этими мыслями она заставила себя сделать то, что постоянно откладывала, и сообщила родителям Люка о свадьбе. «Я надеюсь, вы поймете, как сложно мне далось это решение. Никто и никогда не заменит мне вашего сына. Мне очень, очень жаль, что в этом году нам не удалось навестить вас». Мэдди глядела на слова, написанные ее собственным косым почерком, думала о Нине, о том, что та почувствует, прочитав их, и ждала, когда ее охватит жгучее желание разрыдаться.

Но ничего не произошло.

Это было так странно и непривычно.

— Думаю, это хорошая странность, — сказал отец, подвозивший ее до главного почтового отделения теплым солнечным утром в конце января, чтобы она отправила письмо лично.

— Вот и замечательно, — подтвердила Мэдди, сама уверовав, что так и должно быть.

— Я бы забеспокоился, если бы ты заплакала, — продолжил Ричард, обгоняя рикшу. — Слава богу, я давно не слышал, чтобы ты плакала.

— Наверное, я смирилась.

— На это я и надеялся, — сказал Ричард, и его обветренное лицо покрылось морщинками от улыбки. — Твоя мать утверждает, что мне надо чаще ее слушаться.

— Не сомневаюсь, так она и сказала, — ответила Мэдди, заставив себя улыбнуться.

В начале февраля ей наконец сняли гипс, в котором нещадно потела и чесалась нога. И это стало огромным облегчением. Лодыжка почти не болела — Мэдди, впрочем, старалась ее не слишком нагружать, — и с каждым днем ходить становилось все легче. Нога еще дрожала от слабости, особенно на примерках платья в отеле «Уотсоне» (не у того портного, что шил для нее в «Тадже» перед свадьбой с Люком, разумеется). Мэдди не испытывала ровным счетом ничего, глядя, как обретает нужную форму ее замысловатое платье с низкой талией, и это самую малость озадачивало ее. Она стояла, словно манекен, и скучала.

Еще больше усилий над собой ей пришлось приложить на свой тридцатый день рождения, когда Гай удивил ее, подарив автомобиль. Серебристая машина с закрытым кузовом сверкала на солнце. Это было невероятно, щедро и слишком, слишком много.

— Конечно, нет, — уверял ее Гай, заключая в объятия (к ним она по крайней мере начала привыкать). — Я научу тебя водить, — он поцеловал ее (и это тоже стало уже обыденным). — Если ты будешь, как и прежде, путешествовать в одиночку, — прошептал он, приблизив губы к ее уху, — я хотя бы буду знать, что ты передвигаешься не на трамваях.

— В трамваях нет ничего плохого, — ответила Мэдди и закрыла глаза. Ей так хотелось бы получать удовольствие от его прикосновений!

Она согласилась поехать с ним развлечься вечером. Предполагалось, что это тоже должно сделать ее счастливой. («Очень хорошо», — одобрила Делла.) Они отправились на один из ужинов в «Тадже» с устрицами и джазовой музыкой, которые там давали каждую неделю в жарком, обитом плюшем чале по соседству с большим бальным, где должно было состояться свадебное торжество. Зал был полон; казалось, там собралось пол-Бомбея, и все курили, танцевали, подходили к их столику и много говорили о том, как они приятно удивлены, что застали Мэдди здесь, да еще и поздним вечером.

— Оставьте ее в покое, пожалуйста, — попросил в конце концов Гай. Он произнес это с улыбкой, но обескураживающе твердо, чем напомнил Мэдди, что деликатный и благородный друг семьи и ее нынешний жених является одним из высокопоставленных офицеров военно-медицинского корпуса Британской Индийской армии. — Мне хотелось бы сопровождать ее и в следующий раз, но это произойдет только в одном случае — если вы позволите ей сейчас отдохнуть и расслабиться.

— Не стоит наживать себе врагов из-за меня, — сказала ему Мэдди, когда они снова остались вдвоем. Она была искренне тронута тем, как он ее оберегал.

— О чем ты говоришь, дорогая! — возразил Гай. — Им всем очень хочется прийти на нашу свадьбу, и потому свои обиды они спрячут глубоко-глубоко в душе. Кроме того, — он взял ее руку, — всё, что меня волнует, — это ты.

Тогда она в первый раз сама поцеловала его. Импульсивно наклонившись через стол, Мэдди прижалась губами к губам Гая. Страсть так и не пришла, да и ощущений было маловато. Но откинувшись назад, она увидела в его глазах радость и да, облегчение, и дала себе слово, что станет целовать его почаще.

Официант принес им серебряное блюдо с устрицами. Играл джаз-бэнд, на потолке панкхи[17] гоняли влажный воздух. В кои-то веки они не обсуждали свадьбу. Попивая хорошее вино в весьма немалом количестве, они весь вечер проговорили о работе Гая и о работе Мэдди, на которую она, конечно, вернется при его горячей поддержке, как только лодыжка восстановится и можно будет провести на ногах целый день. Гай поинтересовался, не собирается ли она бросить курить. У него была теория, что это может навредить здоровью.

— Ладно, если ты настаиваешь, — сказала Мэдди, погасив сигарету и улыбаясь почти с той же непринужденностью, с которой когда-то вела себя с ним и о которой почти забыла. Она подумала, что, возможно, ей нужно почаще пить вино.

— Похоже, тебе все-таки удалось осчастливить человека, который никогда не бывает доволен жизнью, — прокомментировал Питер, с которым Мэдди встретилась за чашкой кофе на следующее утро. — Как твоя голова?

— Нормально, — ответила она, хотя голова под шляпкой-клош жутко болела и кружилась.

— Мэдди, — начал Питер осторожно. — Вице-король уезжает из Дели меньше чем через неделю.

— Я знаю.

— Пока он здесь, было бы просто…

— Питер, — прервала его Мэдди несколько резче, чем рассчитывала. (Ох, уж эта голова.) — Я хочу выйти замуж за Гая.

— А тебе не кажется, что это происходит с кем-то другим?

Она помешала кофе с молоком и ничего не ответила.

Именно так ей и казалось.

В конце месяца она ездила с матерью, Деллой, Айрис и Люси (тоже подружкой невесты) забирать платья из отеля «Уотсонс». Свое она примерила в последний раз, выслушала восторги матери и Деллы, посмеялась над тем, как выразила свое восхищение Айрис, улыбнулась передразнившей дочку Люси, и все это с ощущением, будто она играет главную роль в каком-то спектакле.

Это же ощущение возникло и через неделю, когда Ахмед вместе с посыльным Гая перевезли их с Айрис вещи на виллу жениха. Мэдди стояла на дороге, оглушенная скрипучим визгом колес, и смотрела на удаляющуюся тележку. Хотя она уверяла Айрис, что та сможет возвращаться сюда, когда захочет — например, повидаться с Суйей и поваром, — но сама не могла, никак не могла примириться с тем, что они теперь будут жить в каком-то чужом, незнакомом месте.

— Тебе грустно? — спросил у Мэдди отец, когда Айрис убежала к бабушке, чтобы подбить ту прогуляться до их нового жилища. — Все-таки здесь прошло детство Айрис.

— Думаю, я в порядке, — ответила Мэдди, не зная на самом деле, правду она говорит или нет.

Это было не то и не другое.

Каждый день она проживала как обычно, но чувствовала себя… механической куклой, которой, дергая за незримые нити, управлял кто-то невидимый. Мэдди говорила то, что должна, смеялась, как должна, и, коль скоро никто не спрашивал, все ли у нее в порядке, и не бросал непонимающие взгляды, уверилась, что актриса из нее получилась неплохая. Она еще раз сходила с Гаем поужинать: ела, улыбалась и даже танцевала с ним. Он прижимал Мэдди к себе, и морщины, которые она впервые заметила на его лице у скамейки в Висячем саду, казались не такими явными — они разгладились от счастья, которым лучилось его лицо. Гай, похоже, и не догадывался, что Мэдди просто плыла по течению.

Хоть это было хорошо.

В начале марта вице-король прибыл в Бомбей из Дели. По этому случаю на залитых лунным светом лужайках виллы был устроен большой официальный ужин. Вице-король подкрутил бороду, качнулся вперед-назад на каблуках, подмигнул Гаю, потом поцеловал Мэдди в обе щеки и заметил, что его старый друг Гай — счастливчик.

— Скорее, это мне повезло, — ответила Мэдди, и у нее снова появилось это сумасшедшее чувство, будто она читает чей-то сценарий.

Она начала понимать, что всё это происходит наяву, только на следующее утро, за три дня до свадьбы. Очнуться от оцепенения ей помогла мать Люка, приславшая ответное письмо. Мэдди осознала, как сильно ждала его, только увидев на столике конверт. А потом вернулись чувства — тихая радость пополам с тревогой: Нина ответила, но что она написала? Когда Мэдди разрезала конверт, ее руки задрожали, а сердце со скрипом вернулось к жизни. Она читала полные непостижимого великодушия слова, и глаза ей застилали слезы: «Дорогая девочка, не нужно так волноваться — мы не усомнимся в твоей любви к нашему сыну. Мы от всей души желаем тебе счастья. И надеемся, что вы все же навестите нас когда-нибудь. Помни, что в Англии тебя всегда ждут и с радостью примут».

Пока она дочитывала письмо, с визгом прибежала Айрис.

— Еще три ночи!

Каким-то чудом Мэдди удалось быстро спрятать листок и унять слезы.

Но после этого она перестала чувствовать себя куклой. Прислушиваясь к себе, она стала еще молчаливее. И у нее напрочь пропал аппетит.

— Вам нехорошо? — спросил повар, когда она в очередной раз извинилась за недоеденную порцию.

— Наверное, нервы, — ответила она.

Она и впрямь постоянно была на взводе.

И в то же время будто окаменела.

Мэдди казалось, что с того момента, когда она согласилась выйти замуж за Гая, ею овладел парализующий чувства ужас, которого она не осознавала.

К ее облегчению, все были слишком заняты, чтобы заметить в ней внезапную перемену. Мать вместе с Деллой, по счастью, были всецело поглощены украшением церкви и бального зала. Отец с Питером перешли в распоряжение вице-короля и сопровождали его по городу: ездили по военным городкам, присутствовали на обедах и приемах в разных клубах и конторах вместе с главным индийским коммерсантом города. Гай дневал и ночевал в больнице, отрабатывал лишние часы в операционной перед двухдневным медовым месяцем, а Айрис думала только об обещанных пирожных, своей новой комнате и о том, кто будет нести шлейф свадебного платья невесты.

Усилием воли Мэдди держала себя в руках, с трудом проживая каждый знойный день и бесконечную ночь, минуту за минутой. Она мылась, одевалась, слушала, что говорит Айрис, пыталась уснуть. Ей почти удалось преодолеть этот путь и дожить до свадьбы, будучи уверенной, что после церемонии все наладится.

Она была так близка к цели.

А потом ночью за день до свадьбы, когда все уже улеглись в постели, она принялась собирать и складывать в чемодан вещи для медового месяца — Ахмед должен был отнести их в забронированный Гаем номер «Таджа». Открытые настежь ставни впускали в комнату звуки ночных джунглей: стрекот цикад, шепот листьев и шум моря вдалеке.

Из верхнего ящика Мэдди достала чулки — чистый шелк отливал золотом в свете лампы, — и вдруг из ниоткуда у нее появилась мысль: «Гай меня в них увидит».

Сморщив лоб, она постаралась отогнать наваждение.

Но потом она взяла неглиже, и он появился снова — этот голос, утверждавший: «Это он тоже увидит».

На этот раз пренебречь чувствами Мэдди не смогла. Она схватила тонюсенькую вещицу и представила, как Гай прикасается к ней, снимает ее. Еще толком не осознав, что происходит, она уже не могла думать ни о чем другом. Ее разум, находившийся в блаженной отрешенности на протяжении нескольких недель, обожгло пугающей догадкой, что ей неизбежно придется обнажиться перед Гаем. И с ним она будет заниматься тем же, чем занималась с Люком. Уже завтра.

Она прижала ладонь к горлу. Завтра.

Они будут заниматься этим каждую ночь всю оставшуюся жизнь.

Каждую. Чертову. Ночь.

— Боже мой, — вырвалось у нее. — О боже мой…

Мэдди не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. В ее легких не осталось ни капли воздуха.

Бросив свое занятие, она выбежала из комнаты так быстро, как позволяла едва сросшаяся лодыжка. Остановившись только, чтобы убедиться, что айя[18] Айрис на месте, Мэдди бросилась вниз по ступенькам, выскочила во двор и, пока родители не услышали, не остановили ее и не увидели ее страх, забралась в машину, которую еще только училась водить. Она запустила двигатель, отозвавшийся ровным гулом, и, разбрасывая колесами гравий, с ревом помчалась по дороге в единственное место, где ее могли бы выслушать, — в маленький домик Питера.

Мокрая от пота она, дрожа, стояла у его двери и ждала, пока он откроет.

Питер был уже в пижаме — собирался ложиться. Он в замешательстве выглянул в темноту, убирая рукой с лица слишком отросшие светлые волосы, узнал Мэдди и, оценив ее состояние, побледнел.

— Господи Иисусе!

— Питер, — быстро заговорила она, — я не знаю, что творю. Не знаю.

Глаза Питера полезли на лоб.

— Теперь уже слишком поздно, Мэдди, дорогая. Время, чтобы отыграть назад, ушло.

— Но…

— Уже завтра, — увещевал он. — Вице-король здесь. Всё решено. Ты не можешь так поступить с Гаем. Это его прикончит. Твой отец не сможет никому смотреть в глаза. Айрис…

— О господи, — выдавила из себя Мэдди. Ее горло сжалось при упоминании дочери, потому что она, конечно, не могла причинить вред ей или кому-то из близких. — Господи! Какая я дура…

Питер не стал спорить. Он распахнул объятия, прижал к себе Мэдди и долго не отпускал, уговаривая, что все как-нибудь образуется.

— У тебя ведь так много причин, чтобы выйти за Гая, — сказал он, все еще обнимая ее. — Давай поговорим о них.

И они принялись вспоминать.

Так они просидели всю ночь, выкурив слишком много сигарет, подливая в бокалы бренди и без конца обсуждая, какой Гай добрый и хороший, как с ним повезло Айрис, как он будет ее лелеять.

— Вас обеих будут лелеять, — убеждал Питер.

— Да, — соглашалась Мэдди, потягивая бренди. — Конечно.

Потихоньку, постепенно, заставляя себя вспомнить множество замечательных вещей, касавшихся Гая, и не в последнюю очередь то, каким он станет превосходным папой, Мэдди почувствовала, что необходимость ложиться с ним в постель (а также провести в его обществе остаток жизни) вызывает гораздо меньше отвращения.

А возможно, ее смятение заглушили усталость совместно с бренди. Мэдди не задавалась этим вопросом.

Идти на попятную на самом деле было уже поздно — в глубине души она и сама это понимала до того, как Питер урезонил ее. Вероятно, чтобы найти в себе силы двигаться дальше по этому скорбному пути, она, потеряв голову, и бросилась к нему за помощью.

— Умница, — сказал Питер, с тяжелым сердцем провожая ее на рассвете. — Я всегда, всегда буду здесь.

— Спасибо тебе, — ответила Мэдди.

— У тебя все будет в порядке, — подбодрил ее Питер, постаравшись, чтобы эти слова прозвучали поубедительнее.

— Все устроится, все будет хорошо, — согласилась она, приложив еще большие усилия.

Она позволила Питеру остановить рикшу, поскольку из-за большого количества бренди и бессонной ночи не рискнула ехать на машине. Мэдди успела вернуться на виллу так, что никто даже не понял, что она уезжала, и лечь в постель до того, как проснулась Айрис и вбежала к ней с возгласом: «Ура, пришло сегодня!»

В девять мальчик-посыльный доставил телеграмму от Эди: «Желаю волшебного дня тчк Уверена что это лучшее для всех вас тчк». И еще одну от родителей Люка: «Думаем о вас обоих тчк». В десять Мэдди сняла с шеи цепочку с колечками Люка, во второй раз в жизни оделась как невеста, приехала к церкви, залитая лучами солнца, а не под дождем, и в одиннадцать уже шла вдоль церковных скамеек под руку с отцом. Потом перед лицом трехсот с лишним гостей, включая вице-короля, она пообещала, что будет любить, уважать и слушаться мужчину, которому никогда и ни за что не должна была говорить «да», но поняла это слишком поздно. Когда Гай улыбнулся ей, такой элегантный и ладный в своей форме, даже не думая ее поддразнивать («Я мог бы даже поверить…»), она поклялась себе, что будет по меньшей мере уважать его и постарается сделать его таким же счастливым, какой он желал сделать ее.

Торжественная часть прошла как в тумане. Они позировали для свадебных фотографий, пили шампанское маленькими глоточками, улыбались и благодарили гостей, выстроившихся в бесконечную очередь.

Потом все закончилось, стемнело, она держала Гая за руку, и они вдвоем поднимались по роскошной мраморной лестнице «Таджа» в номер.

— Спасибо тебе, — сказал он, переступая порог и ведя ее за собой к большой кровати с балдахином. — Спасибо, что подарила мне лучший день в моей жизни.

— Пожалуйста, — улыбнулась Мэдди. Отвечать так было смешно, но она не спала больше суток, едва дышала от неодолимого страха перед тем, что они собирались делать, и оттого не смогла придумать ничего лучше.

— Ты волнуешься? — мягко спросил Гай.

— Я в ужасе, — хотелось закричать ей. — Может, не будем?

— Немного, — ответила она.

— Не надо, — успокоил ее Гай. — Пожалуйста, не надо, — он наклонился и поцеловал ее в шею и в районе ключиц, потом потянулся к застежкам платья. — Я ведь тебя так люблю.

Он не торопил ее. Сначала снял платье, потом усадил на кровать, бережно скатывая с ног чулки, будто она была самой хрупкой из всех фарфоровых кукол. Развязав корсет, он поцеловал ее грудь, скользнул ладонями по талии, вокруг бедер… Он был так нетороплив, нежен и очень добр.

Но пока он двигался сверху, она думала лишь о том, как умирала со смеху, когда Люк сбросил их тогда ночью в море. Когда Гай своим весом вдавливал ее в мягкий роскошный матрас, она вспоминала те возбуждение и нетерпение, которые она испытывала, когда они с Люком стаскивали друг с друга мокрую одежду. Потом они занимались любовью — и в теплой воде, и в маленькой чудесной лодке.

Глава 24

5-й королевский военно-медицинский реабилитационный госпиталь, 1921 год

— Диана написала, — сообщил доктор Арнольд еще от двери комнаты. — Пока предпочитает воздержаться от визита из-за Эрнеста.

Джонс, сидевший за письменным столом, уставился на врача. Он так долго ждал, уповая на это письмо, и теперь, когда оно наконец пришло, его охватил страх.

— Что она пишет? — произнес он, с трудом выговаривая слова из-за судорожно сжавшегося горла.

Арнольд склонил седую голову, изучая письмо, которое держал в руке, и его глаза под очками весело поблескивали. В конверте оказалась еще вырезка из газеты. Джонсу показалось странным, что доктор не отдал ему всё вместе и не позволил прочитать самому. Неужели он что-то скрывал?

Прежде чем Джонс успел спросить, Арнольд сам задал ему вопрос:

— Говорит ли вам о чем-нибудь имя Мэдди Брайт?

Джонс сидел не шевелясь, забыв о вырезке, и ждал, что имя ему действительно что-нибудь скажет.

— Мэдди, — тихо повторил он. — Мэдди Брайт.

Он медленно покачал головой, и в его сознание просочилась неприятная покорность.

Это имя ничего не значило для него.

Так же, как и имя Люк Деверо.

— Не так сразу.

Убитый горем, он не стал слушать уговоры, что нужно дать себе время.

— Это еще не конец, — сказал Арнольд, складывая письмо и вырезку, так и не показав Джонсу.

Он не ответил. Ему казалось, что это конец.

Он отклонил предложение доктора пойти с ним в кабинет и все это обсудить. Когда к нему в комнату вошла сестра Литтон с кружкой какао в руке, он отослал и ее. Ему было невыносимо находиться среди людей, которые стали бы убеждать его не падать духом, потому что у него не осталось сил притворяться. Надев ботинки и куртку, он пошел в лес и принялся бродить, вдыхая влажный и холодный мартовский воздух, колотя палкой по деревьям и разбрасывая прошлогодние листья. Джонс не понимал, сколько прошел, но когда на землю опустились ранние весенние сумерки, силы покинули его; он повалился на покрытую мхом землю, откинулся на ствол дерева и зарыдал, как ребенок, по себе, по жене и дочке, по своим родителям, по всему, чего они лишились и чего лишился он. Безнадежность всех этих лет, что он прожил, пытаясь найти их, доконала его, и теперь он был готов, по-настоящему готов, наконец сдаться.

Вернувшись обратно в Пятый королевский, он всерьез намеревался отказаться от любых попыток вернуть прошлое.

«Помните, что вы однажды предложили? — даже собирался сказать он сестре Литтон. — Что ж, я согласен попробовать начать снова и стать счастливым. Я устал от этого места. Я так устал…»

Джонс совершенно обессилел. Было слышно, что в столовой начался ужин, и он сознательно не пошел туда, чтобы не наговорить сестре Литтон чего-нибудь такого, о чем впоследствии придется пожалеть, а отправился сразу к себе в комнату, рухнул на кровать в одежде и быстро уснул.

И ему приснился сон.

Он снова оказался в окружении деревьев, но не холодного английского леса, а посреди индийских джунглей.

Он был в Индии.

Стоя возле ворот, он глядел на дорожку, которая вела к шикарной вилле, по стенам которой вились бугенвиллеи. На лужайках гуляли павлины, качались пальмы. Он увидел крыльцо, и на его ступенях сидела девушка. Она купалась в солнечном свете; ее светлые волосы и бледные скулы были скрыты от солнца полями шляпы.

Разглядывая ее во сне, он понял, что ждет, когда она поднимет глаза и заметит его.

И впервые он не проснулся до того, как она это сделала.

Девушка повернула голову в его сторону. Даже издалека он увидел, как ее лицо озарила улыбка.

Эта ее улыбка подействовала на него невероятным образом.

Она вернула ему всё.

Глава 25

Дом престарелых «Высокие вязы», Англия, декабрь 1975 года

Он хотел навсегда сохранить в памяти радость того момента. Полнейший, совершеннейший экстаз от того, что он снова обрел ее и всё на свете. Он сидел возле одного из эркерных окон, глядя через запотевшее стекло на покрытые инеем лужайки, и чувствовал, как что-то сжалось в груди, засаднило, откликнулось грустью, заставив вновь испытать возбуждение и надежду, сопровождавшие его на протяжении всего его бытия.

Его отчаянное желание вернуться к ней.

Но постепенно он начал терять четкость мыслей. Смятение только усугубляло положение. Дыхание его участилось; эта знакомая борьба за ясность сознания.

Через считаные секунды он уже не помнил, что вообще за что-то боролся.

Он уставился в окно.

Было уже не вспомнить, как он тут оказался. Со стекла на него глядело собственное отражение: волосы густые, плечи широкие, но более сутулые и костлявые, чем раньше.

Похоже, он состарился.

Ноздри щекотал аромат фруктового пирога. По радио тихонько играла классическая музыка. В гостиной собралось немного народу. Двое играли в шахматы, сидя в обитых тканью креслах возле камина. Рядом женщина и ее дочь ели булочки, запивая их чаем.

Он тоже был не один. Прямо подле него сидела пожилая леди. Она пристально, с волнением глядела ему в лицо. Молча оглядев женщину, он попытался разобраться, кто она, стараясь не выдать своего замешательства и опасаясь, что чем-то ее обидел, а ведь по ее наряду можно было предположить, что она специально приехала сюда. На ней был зеленовато-голубой жакет, юбка в тон, а на седых волосах сидела шляпка-таблетка. Но по ее сморщенному лбу и по тому, как ласково она коснулась его руки, он предположил, что в чем-то не оправдал ее надежд.

— Ты снова потерялся? — спросила она.

— Потерялся? — не понял он.

— В Бомбее, — подсказала женщина.

Он нахмурился. Бомбей?

— Не волнуйся, — она чуть сильнее сжала его руку, — я здесь. Я тебе помогу, — глаза ее сияли от счастья или от горя, он не сумел толком разобрать. — Я здесь, — повторила она.

Ему показалось, что на нее можно положиться.

И на самом деле для него так спокойнее.

— Ты поможешь? — спросил он.

— Да, — ответила она, поглаживая его по руке. — Но, может, сначала выпьем какао?

Глава 26

Бомбей, 1921 год

После первой брачной ночи Мэдди никак не удавалось уснуть, несмотря на сильную усталость.

Она до рассвета лежала без сна. В глаза словно песка насыпали, нервы на пределе, мышцы напряженно скованы от присутствия рядом удовлетворенного Гая… Она лежала и слушала звуки, доносившиеся из соседних номеров отеля: скрип труб, звук смываемой воды в уборной, покашливание и неразборчивые голоса незнакомых людей. Ей и самой хотелось в уборную, но она никак не могла решиться, опасаясь разбудить Гая. А потом ее охватили злость на себя и страх: как же она умудрилась выйти замуж за человека, при котором даже не может сходить в ванную комнату? Ответа на этот вопрос отыскать ей не удавалось. Но в конце концов, когда восходящее солнце осветило оконные ставни, Мэдди пришлось встать, ибо желание было уже отчаянно сильно, и прокрасться — вот уж чего не могло случиться в присутствии Люка даже в самый первый раз! — из комнаты в туалет. Тихо, как только было возможно, она, раздражаясь и нервно морщась, опорожнила мочевой пузырь, вымыла руки и лицо, но, вернувшись в комнату, обнаружила, что Гай уже бодрствует.

Он сонно улыбнулся ей с кровати и позвал, усаживаясь и раскрывая объятия:

— Иди сюда.

Его торс оказался значительно светлее, чем руки, шея и лицо. У Люка все было одного цвета — он загорал, плавая каждый день в море.

Когда, интересно, она перестанет сравнивать Гая с Люком?

— Мэдди? — лицо Гая стало взволнованным. — Ты какая-то расстроенная. Все в порядке?

— Да, — отозвалась она, — это просто… У меня «эти дни», — ложь слетела у нее с языка прежде, чем она успела опомниться. Мэдди покраснела, скорее от интимности признания, чем от обмана.

Гай не удивился. Все-таки он был врачом.

— О, золотце! — вздохнул он (снова это слово). — Бедняжка. Иди сюда, ложись.

Мэдди послушалась. А что еще ей оставалось делать?

Он привлек ее к себе, обняв за талию, целуя в шею. Было жарко, слишком жарко. Мэдди начала потеть под ночной сорочкой.

— Возможно, в следующем месяце они не придут, — тихо сказал Гай.

— Может, и так, — отозвалась Мэдди, скрыв от него, что побывала у доктора Талли и попросила что-нибудь противозачаточное. Да, она решила стать Гаю хорошей женой — такой, какую он заслуживал, — но не была готова понести от него ребенка. Пока нет.

Он снова поцеловал ее и прошептал, что еще рано и ей надо немного отдохнуть, прежде чем они поедут на его виллу. Мэдди закрыла глаза и с радостью сделала вид, что уснула.

Она немало притворялась в течение следующих дней, а потом и недель. Приходилось. Теперь ей оказалась недоступна ее прежняя бесстрастность тряпичной куклы (как она понимала теперь, весьма счастливая). Они с Айрис переехали на виллу Гая, обосновались в новых комнатах со свежим ремонтом, с новой мебелью, отполированными полами. Дочка, войдя туда, как утенок в воду, пристрастилась слушать перед сном сказки Гая, а по утрам, как и всегда, пробиралась в спальню Мэдди. Гай был так счастлив, что в больницу и обратно ходил вприпрыжку, а Мэдди из кожи вон лезла, изображая воодушевление. При этом она жила в неизбывном мучительном страхе, что не уследит за словом или за выражением лица, которое откроет кому-то из них или даже им обоим, какая пропасть отделяет ее от счастья.

Когда ее выдуманные месячные закончились, Гай постучался в дверь, разделявшую их спальни, и спросил разрешения войти. Мэдди мысленно сказала себе, что обязана впускать его сегодня и всегда и стараться доставить ему удовольствие, и даже заставила себя радостно крикнуть что-то невнятное, а когда он сел рядом, ровно дышать, снимая через голову ночную сорочку.

— Ты так прекрасна, — восхищался Гай, целуя Мэдди в плечо и нежно побуждая лечь, — ты невозможно прекрасна. Мне просто не верится, что я могу прикасаться к тебе, любить тебя.

Мэдди закрыла глаза, стараясь не морщиться, когда он проник в нее. Ей тоже не верилось, что это происходит.

Теперь, когда их ночи наполнились болезненной близостью, Мэдди, предохранявшейся от беременности и от того чувствовавшей себя обманщицей, стало еще сложнее вести себя с Гаем раскованно и спокойно. Она ненавидела себя за то, что снова соврала, когда «эти дни» наступили на самом деле. Ей пришлось выдумать, что такое в жару случается каждые две недели, а когда Гай забеспокоился и попросил сходить к доктору Талли и провериться, она еще больше себе опротивела.

— Но я не хочу, чтобы ты волновалась, — сказал он, нежно прикасаясь ладонями к ее лицу. — Уверен, что всё окажется в порядке.

— Да, — кивнула Мэдди, чувствуя себя откровенной негодяйкой, — я тоже в этом не сомневаюсь.

Подумав, что неплохо бы чем-то занять себя, она решила вернуться в школу, хотя Гай по-прежнему противился этому, напоминая о больной лодыжке и риске переутомления.

— Мы ведь только поженились, — сказал он. — Тебе нужно восстановиться.

— После чего? — возразила она. — Всю работу делают Делла и мама.

— Но у тебя усталый вид, — стоял на своем Гай. — Отдыхай побольше. Сходи в клуб, устройте с Деллой званый обед. Познакомься с кем-нибудь из жен моих сослуживцев по больнице.

В ответ на это Мэдди вскинула бровь.

— Гай, — сказала она, — ты не на той женился.

Он улыбнулся, потом вздохнул с таким смиренным видом, что у Мэдди закралась мысль, уж не задумался ли он, что проще было жениться на той, и все-таки дал согласие. Только попросил, чтобы в школу она ездила на машине, а не ходила пешком, и она пообещала, что так и будет. Но это стало очередной ложью: Мэдди испытывала слишком большое наслаждение от короткой прогулки по тенистой дорожке, чтобы добровольно ее лишиться; приятное влажное тепло и пение птиц радовали ее душу и тело.

И ей нравилось находиться среди детей. Как и Айрис — как только они заходили в классную комнату с низким потолком, дочка стремглав неслась туда, где сидела Суйя. А остальные ребята окружали Мэдди, и она, обнимая всех по очереди, смеялась от удовольствия, когда тоненькие ручки восторженно обнимали ее за шею. Потом Мэдди хлопала в ладоши и говорила, что пора браться за дело. По утрам, когда она занималась с детьми — учила их арифметике, пела песенки, рассказывала сама и слушала их истории и даже приглашала Элис порисовать, — тоскливые ночи и бесчисленные тревоги исчезали из ее сознания. Ужасное ощущение, что она живет чужой жизнью, пропадало.

Но оно возвращалось, стоило Мэдди переступить порог виллы Гая и войти в темную прихожую. Ее плечи опускались, сердце сжималось. Ей было до невозможности плохо в больших, сумрачных комнатах с чужими стенами. Но Гай был сама доброжелательность (вся эта новая мебель, свежая краска). И Мэдди решила сделать что-нибудь хорошее для него. Гай говорил, что стоило бы устроить званый ужин для старших офицеров, поскольку те хотели еще раз повидать его красавицу жену, а когда он был еще холост, неоднократно приглашали его на свои вечера, что требовало достойной компенсации. И хотя Мэдди никогда не нравилось тратить долгие часы на украшение стола и ломать голову над планом рассадки гостей, ей было ясно как белый день, что Гаю может повредить, если она в ближайшее время не начнет устраивать на его вилле приемы.

Чтобы плавно освоить эту роль, Мэдди пригласила на воскресный обед родителей, Питера, Деллу и Джеффа. Но, к сожалению, не удосужилась через посыльного спросить у Гая, что тот думает о ее идее, а вместо этого просто сообщила ему об ожидающихся гостях. Только увидев, как окаменело его лицо, Мэдди поняла, что это было ошибкой. Гай отказался обсуждать меню и покупки на рынке, заверив ее, что он прекрасно справляется с делами на вилле сам и делает эту работу дольше, чем мемсаиб прожила на свете. При этом у него был еще более уязвленный вид, чем у повара, которому Мэдди пыталась помочь с бисквитом «Виктория» много лет назад. Как и тогда, она не собиралась ни с кем соперничать или навязывать свою волю — напротив, ее устраивало, что Гай всем на вилле распоряжается сам. Однако она не преминула попросить, чтобы он хотя бы проверял свежесть мяса, потому что им с Айрис пару раз нездоровилось с тех пор, как они переехали.

О, какое у него было лицо! Мэдди была уверена, что он купил ей в отместку самую жесткую курицу, какую только ей доводилось есть. И несмотря на почти сорокаградусную апрельскую жару (даже в саду в тени деревьев, где они обедали), именно Гай дал распоряжение повару приготовить комковатую подливу, вареную морковь и ужасно пересушенную жареную картошку в качестве гарнира к этой курице. Есть это не смог никто, даже он сам. Но Гай тем не менее тихо заверил Мэдди, что ей действительно не стоит утруждать себя домашними хлопотами в будущем, поскольку прислуга отлично вышколена.

В итоге гости и хозяева истекали потом от нещадно палящего солнца, вяло ковыряя стынущие кушанья, до тех пор пока младшая дочка Деллы и Джеффа Эмили не объявила эту пишу отвратительной и не бросила тарелку в траву, а потом, нагнувшись к ничего не подозревавшей сестре, вонзила зубы ей в руку.

В этот момент, под истошные вопли Люси и гневную отповедь Джеффа, обращенную к Эмили, зазвонил установленный в доме телефонный аппарат — Гая просили приехать в больницу и провести операцию, заменив заболевшего тифом дежурного хирурга. Уходя, он решил поцеловать Мэдди на прощание, и это было так открыто, так демонстративно, что она отстранилась, подставив ему не губы, а холодную липкую щеку, и съежилась, почувствовав его обиду. Потом, обернувшись и увидев, как гости вдруг начали сосредоточенно теребить и комкать салфетки — значит, все заметили их нелепый обмен любезностями, — она напряглась еще больше.

— Прости меня, пожалуйста, — попросила она Гая, догнав и остановив его на пути к машине. Тот искоса посмотрел на нее. — Я так ужасно расстроилась из-за ужина.

— Конечно, — ответил он, и Мэдди почувствовала, что ему стало легче на душе, оттого что она так быстро извинилась.

— Я никудышняя хозяйка, — оправдывалась она.

— Ты научишься, — успокоил он ее с доброй улыбкой, но и отрицать этот факт не стал, потому что ему все-таки хотелось настоять на своем. Он взглянул на гостей и сказал: — Тебе лучше вернуться за стол. Все смотрят, — он снова поцеловал ее. На этот раз она ему позволила. — Не жди меня сегодня. Если закончу поздно, заночую в больнице.

— Хорошо, — согласилась Мэдди, ощутив облегчение, а потом привычный укол вины.

Когда она вернулась за стол, ее, разумеется, засыпали вопросами, все ли в порядке. Она заверила всех, что всё хорошо, просто курица вызвала небольшую дурноту. С тем, что эта курица способна еще и не на такое, никто из присутствовавших спорить не стал.

Однако Мэдди стало ясно: ни от кого не укрылось, что дело не только в скверной еде. Отец, который, по счастью, на время поверил, что семейная жизнь дочери протекает благополучно, снова начал озабоченно на нее поглядывать. Питер, то и дело подливавший себе вина, выглядел до странности безучастным. Мэдди пришло в голову, не вспоминает ли он, как уговаривал ее накануне свадьбы не поддаваться страху. («Да, — признался он позже, — такие мысли меня посещали».) Даже мать и Делла казались взволнованными.

— Может, возвращение в школу — это слишком большая нагрузка? — предположила мать. — Ты похудела.

— Да, правда, — подтвердила Делла. — И ты какая-то вялая. А перед свадьбой выглядела такой счастливой.

«То была кукла», — вертелось на языке у Мэдди, но она сдержалась.

— Может, это от разрядки нервного напряжения? — предположила Делла. — Я слышала, такое случается.

— Возможно, — Мэдди ухватилась за это предположение, как за соломинку, — скорее всего.

Вспомнив, что рядом смирно сидит и терпеливо слушает Айрис, Мэдди спросила, кто готов отважиться на десерт.

— Нет, спасибо! — грянули все хором, подняв руки вверх, чем, вопреки всему, рассмешили Мэдди.

Опасаясь, как бы не ухудшить положение, остаток дня она, стараясь выглядеть счастливой, постоянно смеялась и болтала на разные темы, испытывая признательность к заметно успокоившимся гостям. Когда Люси с Айрис убежали играть, Мэдди даже предложила совместно отпраздновать день рождения Айрис — всего через пару недель, в середине месяца, девочке должно было исполниться шесть лет.

— Можно устроить ей сюрприз, — сказала Мэдди, — и устроить праздник на нашей вилле, — она посмотрела на родителей. — Если вы не возражаете.

— Отличная идея, — сказал отец.

— С радостью, — поддержала его Элис.

— Только давайте не будем приглашать Диану и ее нового мужа, — попросил Питер.

— Диана вернулась? — удивилась Мэдди.

— Только что, — проворчал Питер. — С Альфредом, или Альфом, как мы его называем, — он состроил гримасу. — В пятницу он заходил в офис, — Питер отпил из своего бокала. — Альф ужасен.

— Альф вызывает во мне тоску по Эрнесту, — со вздохом произнес Ричард. — Бедняга Эрнест.

— А ты виделась с Дианой? — поинтересовалась Мэдди у матери.

— Еще нет, — ответила Элис, как-то особенно поджав губы. — Я с этим не тороплюсь.

— Напомните мне еще раз, почему я должен взять на работу ее мужа? — спросил Ричард.

— Просто казалось правильным помочь, — так же натянуто сказала Элис.

— Но в любом случае решено: никакой Дианы и Альфа на празднике, — вставила Делла. — Айрис поблагодарит нас, когда подрастет.

— Хорошо, — обрадовалась Мэдди, — отметим в тесном кругу. Я приведу детей из школы. Ей это понравится.

Это понравилось бы и самой Мэдди, если бы ей позволили устроить все, как было задумано.

Но уже под утро приехавший из больницы Гай заявил, что день рождения дочери Мэдди — это замечательно, и к тому же отличный повод, чтобы пригласить наконец его сослуживцев. У многих тоже семьи, сказал он, и Айрис сможет завести себе друзей, как бы получше выразиться… похожих на нее.

— Ты имеешь в виду британцев? — уточнила Мэдди.

— Да, моя прелесть, — подтвердил Гай, устало улыбаясь. — В этом нет ничего предосудительного.

Ничего хорошего в этом тоже не было. Но поскольку Гай падал от изнеможения, а Мэдди по-прежнему чувствовала себя отвратительно из-за того, что отвернулась от его поцелуя, она уступила, постаравшись ничем не выдать своего смятения при виде списка имен длиною с ее руку от плеча до кончиков пальцев.

— Ну что же, если мы приглашаем их всех, — объявила мать Мэдди, — надо позвать и всех сотрудников отцовского офиса. Мы не можем никого обидеть.

— Да это будет событие не меньше свадьбы, — пожаловалась Мэдди Делле.

— А что мы можем поделать?

Мэдди и сама знала, что ничего. Она начала жалеть, что предложила устроить этот праздник.

Еще больше она пожалела об этом в день торжества, но на то была другая причина.

Пока же, пребывая в счастливом неведении относительно того, чем все это обернется, две следующие недели в свободное от школы время Мэдди посещала родительскую виллу с частотой, в какой на самом деле не было нужды для того, чтобы подготовить детский праздник. Просто она отчаянно скучала по знакомому поскрипыванию досок, запаху цитронеллы и полироли, залитым солнцем комнатам. Она и не подозревала, что можно так тосковать по дому, когда наблюдала за тачкой, увозившей их с Айрис вещи. Всякий раз, выходя на веранду, Мэдди вздыхала, перегибаясь через балюстраду, и смотрела в сад, так полюбившийся ей за долгие годы. Время от времени она тихонько заходила в свою комнату, садилась на кровать и, держа в руках спички и подаренный Люком золотой шелк, смотрела через окно на солнечный свет и чувствовала, что на душе словно кошки скребут.

А как замечательно было снова увидеться с поваром и Ахмедом! Оба они вдоволь посмеялись, когда Мэдди рассказала им о катастрофе с жареной курицей. «Не нужно вам было уезжать от нас», — сказали они, и Мэдди тихо с ними согласилась. Она сделала всем чаю, и они вместе попивали его, попутно изучая книги рецептов и готовясь к нашествию гостей. Айрис ни о чем не подозревала. Она была увлечена чтением сказок с бабушкой в своей прежней детской, игрой с Суйей и подобными развлечениями.

С приближением дня рождения Айрис все меньше хотелось уходить с виллы дедушки с бабушкой и отправляться спать. Она плакала и упрашивала Мэдди позволить ей посидеть еще чуть-чуть, хоть несколько минуточек. В конце концов Мэдди уносила ее без лишних наставлений, просто крепко прижав к себе. Ведь она понимала, что, хоть Айрис и нравилось у Гая, по дому дочка тоже скучала. На вилле Гая всегда было тихо, и по широким мрачным коридорам бесшумно сновала многочисленная прислуга, не особенно привечавшая Мэдди и Айрис. А его самого вечно не было, поскольку болел еще кто-то из хирургов. Гай практически жил в больнице.

Каким бы утомительным ни казалось порой Мэдди его присутствие, без него часы после заката солнца тянулись нескончаемо долго. Уставшая за день Айрис к семи уже спала, и ее тихое посапывание было единственным звуком в безмолвном доме. Приглашать к себе родителей и снова тревожить их, как случилось на том обеде, Мэдди не хотелось. Деллу она не беспокоила по той же причине; к тому же подруге хватало и своих хлопот — одной несносной Эмили было вполне достаточно. Питер дал ей понять, что она может приходить в любое время, и часто подолгу держал ее в объятиях после того жуткого воскресенья. Но если бы Мэдди попросила его приехать, он наверняка завел бы разговор о том, чего не имело смысла обсуждать…

Мэдди оставалось только самой о себе позаботиться. И она, попросив айю присмотреть за Айрис, стала отправляться на одинокие прогулки.

Снова к старой квартире Люка.

Мэдди чувствовала себя очень виноватой, когда, крадучись, выходила с виллы и садилась в свое серебристое авто. Она знала, что Гай — тот, кто купил ей эту машину, тот, кто сутками напролет стоит над операционным столом, спасая чужие жизни, — будет просто раздавлен, если узнает о ее предательстве. Останавливаясь каждый раз возле погруженного в вечный сон, безмолвного жилища Люка, она смотрела через дорогу на деревянную дверь и представляла, как ее собственная тень забегает внутрь, и говорила себе, что это в последний раз.

Но она приезжала вновь и вновь. Вечер за вечером она выскальзывала из машины, шла к дому и водила пальцами по карнизам. Она сидела на ступенях, по которым ходил Люк, и сжимала в руке его бриллиантовое колечко. Упираясь головой в дверь, она закрывала глаза и отдавалась воспоминаниям. Иногда часами.

Мэдди поступала так вплоть до дня рождения Айрис. Праздника, изменившего все.

Глава 27

В назначенную субботу торжество было в полном разгаре. Сослуживцы Ричарда и Гая в белых костюмах и тропических шлемах толпились в партерном саду перед виллой. Они курили и выпивали, а их раскрасневшиеся жены топтались рядом, смеясь, обмахивая розовые лица веерами и впиваясь каблучками в газон. Повсюду бегали мокрые от пота дети. Они стремглав бросались от жонглеров к фокуснику, а потом через лужайку к лошадкам, которых раздобыл Ричард, по дороге хватали со столов тающие на жаре причудливые пирожные, сэндвичи и неизменные слойки с карри. Народу было сверх всякой меры — Элис пришлось признать, что Мэделин оказалась права на этот счет. Гостей собралось больше сотни, и Айрис, с самого начала тенью ходившая за Мэделин, была явно подавлена присутствием такого количества незнакомцев и ни капли не радовалась сюрпризу. Блиставший в очередной бумажной шапочке Ричард пытался уговорить внучку пойти к лошадкам, но девочка все равно липла к Мэделин, до безобразия исхудавшей, усталой, с темными кругами вокруг глаз.

Элис тяжело вздохнула. Она не ожидала, что Мэделин придется так тяжко в новой жизни. Прежде ей и в голову не приходило, что дочь будет о чем-то тужить. Правда, Ричард высказывал свои опасения, и на свадьбе Элис внимательно наблюдала за Мэделин, желая удостовериться, что не толкнула свою девочку на нечто такое, о чем потом придется пожалеть. Но Мэделин выглядела так… замечательно. Превосходно. Почти как в прежние времена. И мнение Ричарда изменилось — он согласился в конце концов, что эта партия на самом деле вышла удачной. Элис не представляла, что могло произойти с тех пор. Она выспрашивала у Айрис, но та уверяла ее, что дома не было ни ссор, ни ругани.

— А мама так же улыбается и смеется? — спросила Элис.

— Да, — кивнула Айрис, увлеченно играя с новой куклой. — И Гай часто обнимает маму.

Закусив губу, Элис наблюдала за дочерью. Вот та чуть оттянула воротничок свободного кружевного платья кремового цвета. Питер протянул ей бокал шампанского, но Мэделин отрицательно покачала головой. Вероятно, ей слишком жарко. Или — Элис почувствовала, как сердце немного отпустило, — она беременна! Все-таки с Айрис она чувствовала себя довольно плохо и на дух не переносила алкоголь. Да, это вполне возможно.

Элис перевела взгляд на Гая. Он стоял возле фокусника вместе с Деллой и Джеффом, крепко державшим за руку кусачую Эмили, но совершенно не интересовался манипуляциями с цилиндром. Его внимание было приковано к Мэделин. Казалось, он пытается проникнуть в ее мысли. Утомленный многочасовой сменой в больнице, он явно неуютно чувствовал себя в выходном костюме и выглядел на все свои сорок восемь, но подавлен не был. Скорее, наоборот. Его взгляд лучился почти отеческим теплом. Вполне естественным, если Мэделин носит его ребенка.

Чем больше Элис размышляла, тем больше верила в это. Она уже готова была расслабиться, но тут вспомнила разговор с Дианой.

Она видела ее на неделе, по несчастливой случайности повстречав возле клуба «Джимхана», когда шла туда на обед с Ричардом. (В последние годы они стали гораздо чаще обедать вместе. Когда ее отношения с Мэделин улучшились, она перестала отталкивать мужа. И это было так приятно.) Диана почти не изменилась: чрезмерные румяна, прохладная улыбка и черные волосы, которые она постригла по новой моде (ошибка в условиях индийской влажности: волосы курчавились под шляпкой).

Они обменялись дежурными любезностями, но обе думали — Элис не сомневалась ни секунды — о письме, которое Диана прислала в 1916 году: «Никогда и не подумаешь, что такое лицо можно увидеть дважды». Предположение вдовы Элдера, что Люк выжил, Элис считала нелепым и потому, конечно, упоминать о том письме не собиралась.

И меньше всего ожидала, что этой темы коснется Диана.

Но тем не менее она это сделала.

— Ты не говорила Мэдди о том парне в госпитале? — спросила она.

— Я же тебе писала, что не стану, — ответила Элис. Ее тон даже ей самой показался ледяным.

— Просто та история имела продолжение, — обронила Диана. И, заставив Элис разволноваться, рассказала, что с ней связался врач из того госпиталя, доктор Арнольд. И сообщил ей, что пациент, в котором она узнала Люка, по всей видимости тоже ее узнал, но память к нему так и не вернулась. — Я написала доктору ответ. Сообщила, что Мэдди снова вышла замуж, и отправила газетные вырезки с фотографиями. Чтобы этот пациент посмотрел, знает ли он ее, — Диана сделала губы бантиком. — Получилась славная свадьба, Элис. Всякому хотелось бы получить приглашение.

— Тебя там не было, — машинально ответила Элис.

— Да, конечно, — согласилась Диана. — Но я знаю, она непременно была великолепной.

— От доктора Арнольда приходили еще какие-ни будь вести? — успела спросить Элис.

— Он мне ответил, что показал своему пациенту вырезки и попросил предоставить дело ему, — Диана изящно повела плечиком. — И вот вопрос: не стоит ли предположить, что это Люк Деверо? Считать ли теперь Мэдди двоемужницей или не считать? — она засмеялась. Буквально засмеялась. — В сравнении с этим разведенка просто меркнет.

— Это кто угодно, но не Люк, — серьезно сказала Элис. — Мертвые не воскресают. Питер был рядом в момент его смерти.

— Ладно, что ж, — проговорила Диана. — Ты ведь в этом твердо уверена, не так ли? Я не преминула указать на это доктору Арнольду.

Глаза Дианы засияли в предвкушении скандала. У Элис, в жизни никого не ударившей, возникло большое желание сбить с ее лица глумливую улыбку.

— Так ты скажешь Мэдди, — продолжала Диана, — чтобы она написала доктору Арнольду сама и все проверила?

Элис не ответила.

Она думала об этом. Бесконечно.

И сейчас ее мысли вновь свернули на проторенную дорожку. Элис перевела взгляд с бледного, измученного Гая на Мэделин, которая, опустившись на колени перед Айрис, явно пыталась заманить дочку в какой-нибудь тихий уголок, и решила ничего не говорить. Какой в этом прок? Тот несчастный солдат в самом деле не мог быть Люком. Люк, бедный страдалец Люк, мертв и давно похоронен. А у Мэдди теперь есть семья. Приличная семья. Ее девочке нужны только время и поддержка близких, чтобы настроиться, приспособиться к долгой счастливой жизни, которая — Элис была уверена — пройдет здесь, в Индии.

Она просто не могла собственными руками поставить под угрозу всё это.

Гай внимательно смотрел, как Мэдди разговаривает с Айрис, не замечая, что Элис наблюдает за ним. Он улыбнулся, увидев, как забавно Мэдди обхватила руками щечки девочки, склонив голову набок и стараясь подбить ее на что-нибудь интересное. Его жена, такая утонченная.

Гай так же смотрел на нее всего несколько часов назад, когда она одевалась к празднику. Он только вернулся из больницы, усталый, но удовлетворенный тем, что благодаря присланному из Пуны персоналу дополнительных смен какое-то время не будет, и, приняв ванну, сидел на краешке кровати, застегивая запонки. Но заметив через приоткрытую дверь, соединявшую их комнаты, ее силуэт, замер. Мэдди надевала корсет, ее распущенные волосы рассыпались по обнаженным плечам, грудь поднималась и опускалась. Когда она немного нагнулась, чтобы натянуть чулки, ему был слышен мягкий шелест шелка по коже. Пальцы Мэдди легко скользили по коленям и бедрам, и Гай ладонями ощутил тепло ее тела. Ему страстно захотелось прикоснуться к ней, к ее груди, к ее лону. Его обуяло жгучее желание. И Гай, понимая, что должен оставить жену в покое, что она прихорашивается ради Айрис, встал с кровати, не в силах сдержать себя, и вошел в ее комнату. Он так давно не прикасался к Мэдди!

Заметив его, она подняла глаза и улыбнулась; эта легкая, медленная улыбка, по-видимому, была у нее в запасе для мужа.

— Здравствуй. Похоже, сон тебе нужнее, чем вечеринка.

— Я не могу ее пропустить, — ответил Гай, беря ее за руки и целуя запястья. Ему было слышно, как сбилось ее дыхание. Она все еще так нервничала.

Он притянул ее поближе, надеясь, что она расслабится, приподнял ее волосы и провел губами по нежной коже на шее ниже затылка, растворяясь в ее запахе, Ему очень хотелось, чтобы и она чувствовала то же.

Мэдди попыталась отстраниться, объясняя, что пора идти.

— Позволь мне… — сказал он. «Пожалуйста, позволь мне показать, как сильно я тебя люблю».

— Вечером, — предложила она.

— Я не могу ждать… — выдохнул он, и в конце концов она не стала его мучить. А он, он поторопился. Даже не дал ей времени сходить в ванную, как она просила. И потом ему стало стыдно. Он даже извинился, что повел себя как мужлан.

— Ты не мужлан, — тихо сказала Мэдди, поправляя чулки, и он постарался отогнать неприятную мысль, что излишняя спешка ее только порадовала.

— Мы присоединимся к вам через минуту, — услышал он ее слова, обращенные к отцу и Питеру. Потом она повела куда-то Айрис.

Гай нахмурился, не понимая, куда это они собрались.

Без лишних раздумий он отправился за ними.

Оказывается, они ушли на кухню есть пирог. Дети садовника застеснялись множества гостей и не захотели присоединиться к торжеству. Айрис расстроилась, решив, что они будут на нее дуться, когда снова увидят в школе, поэтому Мэдди пообещала дочери отыскать их и лично пригласить всех троих.

— И Ахмеда тоже? — спросила Айрис.

— И Ахмеда. А Питер приведет Эмили и Люси…

— Непременно, — подтвердил Питер.

— А я схожу за бабушкой, — добавил Ричард.

Только подойдя к вилле и услышав, как Гай зовет ее, Мэдди поняла, что напрочь забыла о нем. Она встала как вкопанная, проклиная свою бесчувственность.

— О нет, — воскликнула Айрис. — Бедный Гай. («Устами младенца».)

— Иди скажи ему, — велела ей Мэдди, подталкивая рукой под теплую, влажную спину.

Айрис убежала.

Мэдди смотрела, как она удаляется, как Гай улыбается и раскрывает ей объятия.

— Здравствуй, сладенькая.

А потом произошло что-то странное.

Взяв Айрис на руки, Гай замер и посмотрел из-за ее темных кудряшек в сторону виллы. Очевидно, что-то в тени большой веранды привлекло его внимание. Глаза Гая расширились, будто это что-то или кто-то не на шутку его встревожило.

Мэдди перевела взгляд туда, куда смотрел потрясенный Гай, — это получилось у нее непроизвольно, как вдох, если сделать его после задержки дыхания, — ни на мгновение не задумываясь, что увидит. Но даже если бы она дала волю своему воображению, никак бы не смогла представить себе там… его! Руки в карманах, темные глаза и незабываемое лицо. «Неужели ты думала, что я пропущу еще один день рождения?»

С любопытством, не веря собственным глазам, Мэдди всмотрелась в стоявшего под верандой мужчину. И за долю секунды, не больше, узнала его. Белая сорочка. Льняной пиджак. Темные волосы под панамой.

К горлу подкатило рыдание. Оно поднялось выше, начало душить ее, но не вырвалось наружу.

Он стоял прямо за балюстрадой и не мигая смотрел на нее, будто не очень понимая, что происходит. Мэдди глядела на него — его подбородок и щеки напряжены и неподвижны, — в его лицо, так сильно ею любимое. И слезы наконец хлынули из ее глаз, а вместе с ними вырвался странный, сдавленный звук; то было ликование, всеобъемлющая бурная радость. На какой-то миг Мэдди знала только одно. «Он жив, — думала она, — жив». Сущее чудо, лавиной обрушившееся на нее, заполнившее легкие, сердце, пальцы, каждый нерв. Ей страстно хотелось побежать к нему, броситься в объятия. Ее тело так и рвалось туда.

Но она не двигалась с места.

И он тоже.

Мэдди не понимала, что их удерживает.

А потом он посмотрел за нее, туда, где застыл Гай, держа на руках Айрис. Медленно, разрывая сердце на куски, на Мэдди обрушилась суровая действительность: день рождения дочери, сад, в котором они все находились… Она видела, как Люк (ее Люк!) вглядывается в их дочь, сидящую на руках у Гая. «Стой, — хотелось закричать Мэдди, — не надо!»

Но он уже увидел.

Боль исказила его лицо. У нее душа разрывалась на части.

Потому что он наконец пришел. После шести лет ожидания он все-таки пришел.

И опоздал на два месяца.

Глава 28

Он ушел с веранды — она не успела сдвинуться с места и остановить, — исчез, не сказав ни слова, будто его никогда там и не было. А праздник продолжался: фокусник дул в свой рожок, люди хлопали и смеялись, пони ржали, и, кажется, никто и не заметил, как только что перевернулся мир. Мэдди смутно понимала: нужно продолжать радоваться, ведь никто этого не видел. Но думать могла только о том, что Люк жив; он жив, а она позволила ему уйти.

Нужно было вернуть его.

На дрожащих от нетерпения ногах она кинулась за ним.

Но тут сквозь жару и шум вечеринки прорвался голосок Айрис: «Мамочка!»

Он заставил Мэдди остановиться. Единственный голос на земле, способный ее остановить.

Мэдди обернулась. Айрис бежала к ней с бледным от испуга личиком. Увидев панику, смятение в голубых глазах дочери, Мэдди ощутила стыд за то, что чуть не ушла от нее, не сказав ни слова. Она резко опустилась на траву, раскрыла объятия — ее шатало от волнения — и подхватила дочку, крепко прижав к себе ее дрожащее тельце.

— Почему ты плачешь? — спросила Айрис.

— Я не плачу, — успокоила ее Мэдди, кусая себя за щеки, чтобы не разрыдаться.

— Тот человек похож на моего папу с фотографии, — сказала Айрис.

— Да, — ответила Мэдди, представляя, как он на полпути к дороге оборачивается через плечо и думает, почему она не пошла за ним. — Айрис, мне надо пойти…

— Нет, мамочка, нет, — дочка повисла на ней, — останься со мной.

— Я всего на несколько минут.

— Нет.

— Идем вместе! — в отчаянии предложила Мэдди.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь, — сказала Айрис.

— Пойдемте в дом, — раздался голос Гая, и Мэдди поняла, что он подходит. Когда он успел?

— Гай, — начала говорить Мэдди, снова глядя туда, где стоял Люк, — мне надо…

— Нет, — пискнула Айрис, цепляясь за мать.

— Идем в дом, — сказал Ричард, тоже неожиданно оказавшийся рядом. Его лицо под бумажной шапочкой исказилось, рядом стояла бесконечно удрученная Элис.

«Я не хочу в дом!» — чуть не закричала Мэдди. Она сдержалась только ради прилипшей, как банный лист, Айрис.

— Я не разрешаю тебе уходить, — сказала Айрис, чтобы развеять мамины сомнения.

Мэдди набрала в грудь воздуха, готовясь умолять ее. Но прежде чем она успела открыть рот, Айрис начала плакать.

— Айрис, — теряя надежду, сказала Мэдди, — Айрис, не надо…

Но Айрис было не унять. Никому это не удавалось. Мэдди была уверена, что это не из-за Люка. Она весь день вела себя неспокойно, и то, что она так разошлась, могло быть связано с грандиозной вечеринкой — любой шестилетний ребенок был бы расстроен, если бы его день рождения пошел не так. Но от этого успокоить дочку не стало проще. Мэдди целовала ее слезы, горячие круглые щечки, с ужасом чувствуя, как время утекает, словно в раковине вода, унося с собой Люка, а она всё еще здесь и не может за ним пойти.

— Давайте-ка все в дом! — призвал отец, оттесняя гостей к вилле.

Каким-то образом Мэдди переставляла ноги. Она шла, через плечо окидывая взглядом залитый солнцем, гудящий сад в поисках Питера. Его нигде не было видно, только Делла с Джеффом и девочками по-прежнему смотрели фокусы. Видел ли Питер Люка? Пошел ли он за ним?

Она надеялась, что пошел и что Люк хотя бы не один сейчас. Питер все объяснит ему, напомнит, как она любила его, и скажет, что будет любить всегда.

«Только ты, — безмолвно сказала она ему, держа за руку их безутешную дочь и идя в дом вслед за мужем, — всегда был только ты один».

Он знал, что они поженились. Сначала он пришел на виллу Гая, но там его направили сюда. Арнольд рассказал ему о свадьбе в то же утро в Пятом королевском, когда он вспомнил все. Доктор показал ему фотографии, которые прислала Диана, и Люк почувствовал, как его мир снова рухнул.

Но он приехал в Индию. Он должен был. В Англии он не мог понять вообще ничего. Оправившись от первого удара, нанесенного теми снимками, он разозлился и исполнился решимости выяснить, что же могло привести к таким катастрофическим последствиям. Если бы Мэдди вышла не за Гая, а за кого-то другого, возможно, он бы подождал, написал сначала ей или даже прислушался к словам Эммы Литтон, предположившей, что раз уж Мэдди вышла замуж, возможно, по-человечески лучше оставить ее в неведении. «Все-таки она думала, что ты погиб». Но Люк знал, что Мэдди никогда не будет счастлива с Гаем. Еще до того, как увидел ее теперь — раздавленную тысячей и одним обстоятельством, которые никак не могла объяснить даже его восстановившаяся память и уж тем более его безграничная любовь, заставлявшая щемяще сжиматься его сердце от самого незначительного движения ее руки или губ.

Раньше она шутила по поводу свадьбы с Гаем: «Можно подумать, я когда-нибудь собиралась так сделать!» И увидев ее такой одинокой на лужайке у родительского дома, такой исхудавшей и печальной, он еще больше утвердился в своем мнении. Люк пинал пыльную дорогу, разбрасывая гравий, и яростно ругал Мэдди, что она уступила, отказалась от собственного счастья. За это он не мог простить ее, просто не мог.

— Она никак не могла смириться с тем, что тебя нет, — сказала ему мать всего двумя неделями ранее, когда они гуляли с Коко по открытому всем ветрам пляжу недалеко от дома. Собака то жалась к ногам Люка, то носилась по песку, обезумев от радости. Преданная Коко. — Мне так жаль, — вздохнула Нина. Глаза ее увлажнились от ветра и холода. — Я ведь и сама ее уговаривала смириться.

— Не извиняйся, — велел ей Люк. Он не мог простить себе, что мать чувствовала себя виноватой и ужасно состарилась от горя — как состарились оба его родителя, — и многое бы отдал за то, чтобы вернуть им отнятые годы.

— От Мэдди тоже нельзя требовать извинений, — позже сказал сидевший возле камина отец. — Ты должен помнить об этом, когда окажешься там.

Люк ответил отцу, что едет не за извинениями.

И сейчас ему нужны были не они.

Он остановился у ворот виллы и утер пот с пылавшего лба. Было жарко, отвратительно жарко. И где же она? Уж точно не бежит следом. Может быть, успокаивает Айрис. Айрис, у которой был день рождения — он это знал и купил в «Хэмлис» миниатюрный набор доктора. Он так и лежал у него в сумке. Айрис, от чьих больших глаз и пружинистых кудряшек, от самого факта ее невероятного существования у него перехватило дыхание. И она разбила ему сердце, обнимая Гая, будто ища у него защиты. Испугалась. Его собственная дочь. Оцепенела от страха. Перед ним.

Он сжал челюсти, унимая резь в глазах и бесполезные слезы, и продолжил шагать по тихой, покрытой листьями дороге.

Люк был на полпути к арендованной машине, когда сзади раздался крик.

— Люк. Люк! Не заставляй меня бежать. Я в самом деле не могу.

Люк знал этот голос. Он пробился в его сознание сквозь охватившие его горе и злость и, несмотря на все это, всколыхнул душу. Обернувшись, он сощурился от бьющих в глаза солнечных лучей и резко задержал дыхание: какое это было счастье — увидеть старого друга, торопливо ковылявшего, припадая на одну ногу, по краю дороги. В светлых глазах Питера блестели слезы, которым он наконец дал волю. В последний раз Люк видел его, когда оба они были окутаны облаками газа, а рядом мучительно умирали мальчишки, такие как бедолага Фразер Китон, и повсюду рвались снаряды.

Он думал, что им тоже суждено умереть. Когда к Люку вернулась память, он мучительно пытался вспомнить — погиб Питер или нет? И только когда родители сообщили ему, что друг до сих пор жив и живет в Индии, рядом с Мэдди и Айрис, ощущение вины оставило Люка. Ему отчаянно хотелось увидеть Питера тоже, поблагодарить, что поддерживал Мэдди все эти годы, всегда был к ее услугам. Но из-за того, что всё сложилось так отвратительно, он забыл поискать его на празднике.

Как он только мог забыть?

Люк быстро одолел разделявшее их расстояние и обнял Питера с чувством благодарности и облегчения — необыкновенного облегчения, что он оказался здесь.

— Бог мой! — выдохнул Питер, крепко сжимая пальцами спину Люка. — Бог мой. Где же ты был?

— Это долгая история, — ответил Люк. — Здесь не расскажешь.

— Так идем отсюда к чертовой матери, — предложил Питер.

— В порт, — сказал Люк.

— О нет, — возразил Питер. — Нет…

— В порт, — повторил Люк. — Никуда больше я не собираюсь.

Мэдди не пошла к Гаю на виллу. По крайней мере, не пошла сразу, как он ни старался убедить ее, уверяя, что там ей будет проще сохранить спокойствие. Она не хотела спокойствия. И конечно, ей не требовалось успокоительное, которое Гай собирался развести. Ей нужен был Люк. Ее отчаянное желание быть с ним, слышать его голос, снова обнимать его росло с каждой секундой, переполняя душу. В голове без остановки крутились вопросы: «Где ты был? С кем ты был? Нужна ли я тебе? Нужны ли тебе мы?»

Мэдди не слышала ничего, кроме терзавших ее вопросов. Но когда ей удалось освободиться от Айрис и Гая и всерьез задуматься, что пора попытаться разыскать Люка, его давно и след простыл. И Питер ушел вместе с ним.

— Питер обещал позвонить, — сообщил Мэдди отец, улучив момент, когда Гай, потрясенный и измотанный Гай, с каждой минутой казавшийся всё старше, выбежавший на минутку в сад, с героической улыбкой принялся прощаться с гостями. — Он сделает это, как только у него появится возможность, — Ричард заключил ее в долгие объятия. — Я говорил с ним до того, как он ушел.

— Он обещал? — спросила Мэдди.

— Обещал.

Мэдди кивнула, почувствовав небольшое облегчение. Она не сказала Гаю о звонке или о своем неистовом желании дождаться его поскорее. Даже в таком состоянии она по глазам нынешнего мужа, по пепельному цвету его лица видела, насколько он уязвим, и постаралась пригасить собственные чувства, чтобы оказать ему поддержку, поделиться душевным теплом. Она не могла ранить его еще больше.

Но весь день она сидела в душной гостиной родительского дома, прислушиваясь к телефонным трелям, сцепив руки, чтобы не схватить трубку раньше времени. Все были немногословны. Родители сдержанно поговорили лишь однажды, и то в коридоре; она видела их напряженные лица, но не слышала их слов. Мать после разговора была молчалива и, по всей видимости, расстроена, и Мэдди предположила, что они спорили, с кем из мужей она должна остаться.

«Боже мой, — подумала Мэдди, подавляя раздражение. — У меня два мужа. Два».

— Мамочка, — сказала Айрис и заерзала у Мэдди на коленях, — ты меня очень сильно стиснула.

— Прости, — проговорила Мэдди, заставив себя расслабить руки. — Прости.

Она ждала, что Айрис спросит у нее о Люке. Но она не спросила. Она больше не заговаривала о своем папе с фотографии, а просто задумчиво сосала большой палец — возможно, думала о нем, возможно, переживала из-за испорченного дня рождения, а потом задремала от жары и усталости. У Мэдди наконец появился веский повод, чтобы прямо сейчас не возвращаться к Гаю.

— Я могу отнести ее, — предложил он.

— Мне не хочется ее беспокоить, — ответила Мэдди.

— Лучше не стоит, — поддержала Делла. Она отправила своих девочек домой с Джеффом, прослышав о возвращении Люка и узнав о предстоящем звонке. Когда Гай не мог слышать — уходил принести Мэдди еще воды или налить себе бренди, чтобы взбодриться, — она шептала Мэдди, какой негодницей себя чувствует. — Это я твердила тебе все время, что он мертв.

— Ты ведь не знала!

— Все равно я ненавижу себя за это. Что же теперь тебе делать?

Мэдди не имела ни малейшего понятия.

Она была уверена, что не разберется, пока не увидит Люка. Но стрелки часов передвинулись с трех на четыре, никто, кроме Деллы, даже не пытался заводить разговор о случившемся — и Гай меньше остальных, — а телефонный звонок так и не нарушил напряженную влажную тишину. Мэдди чувствовала на себе внимательные взгляды родителей, но не находила сил посмотреть в их взволнованные лица и не знала, как отвечать, если они вздумают о чем-либо спросить. Мать, которая, похоже, не разговаривала с отцом (или, возможно, наоборот), наливала бесконечные кружки чая. Элис вроде намеревалась принести еще и сэндвичи, но так и не несла. Делла подосадовала, что праздник прошел не очень хорошо, и предложила отметить день рождения Айрис еще раз на следующий день. Гай согласился, что это замечательная мысль, и спросил, не стоит ли разбудить Айрис, чтобы та не отказалась потом спать ночью.

— Пусть еще поспит, — сказал Ричард, — ей это явно необходимо.

Когда девочка проснулась, то, к облегчению Мэдди, снова стала сама собой: сползла с коленей матери, зевнула, потянулась и объявила, что хочет есть. Сон, похоже, восстановил ее силы. (Если бы только все можно было поправить так легко.)

— А сейчас пора пить чай? — поинтересовалась она.

— Да, малышка, — ответила ей Делла.

— Пить чай? — переспросила Мэдди и всполошившись посмотрела на часы. Пять? Как вышло, что уже прошло столько времени?

— Мне, наверное, пора домой, — с сожалением сказала Делла. — Девочки затерроризируют Джеффа.

— Нам тоже надо идти, — Гай поднялся с кресла. Не собираясь в этот раз терпеть отговорки, он взял Айрис за руку.

— Да, — согласился Ричард, кивая Мэдди и давая тем самым понять, что сообщит ей все новости. Впрочем, вряд ли отец еще ждал их. Об этом говорил его нахмуренный лоб. Да и сама Мэдди, увидев, который теперь час, и сообразив, как давно ушли Питер и Люк, ничего не ждала. В небытие канула целая пропасть времени, и от этого Мэдди стало страшно. Что помешало Питеру позвонить?

— Идем, золотце, — настаивал Гай, не ведая, какой леденящий ужас наполнял душу его жены. — Поужинаем сами, ляжем пораньше. Если эта маленькая принцесса разрешит.

— Я не устала, — заявила Айрис.

Конечно, она не устала. Взбодрившись после сна (и, как подозревала Мэдди, почувствовав облегчение, что злополучный праздник остался позади), Айрис болтала всю дорогу домой о подаренном Питером игрушечном драконе, о том, когда она сможет открыть остальные подарки и как нарисует открытку Суйе и остальным в качестве извинения, что не было торта. Из-за этого у Мэдди не было возможности не только объясниться с Гаем, но и подумать, что ему сказать И, как в гостиной у родителей, она с волнением ждала, что Айрис упомянет Люка, спросит хоть что-нибудь о нем. Но девочка о нем не говорила. Просто решила забыть, что отец приходил. Мэдди почти жалела, что Айрис не говорит о Люке в присутствии Гая. Нет, ее буквально убивало, что даже Айрис делала вид, будто он совсем не важен! А он важен. Еще как важен.

Ей нужно было увидеться с ним. И она не могла ждать больше ни минуты. Куда они с Питером могли пойти? Мест не так и много, рассуждала она про себя, заходя в дом следом за Гаем и Айрис. Как только Айрис угомонится, она пойдет и найдет его. Гай, конечно, поймет, что ей необходимо это сделать. Да, конечно, поймет. Конечно.

Но ему это не понравится, чего греха таить. Натянутым от дурного предчувствия голосом Мэдди велела Айрис идти в детскую, чтобы они с Гаем могли поговорить о взрослых вещах.

Слышал ли ее слова Гай и понял ли их смысл, Мэдди не знала, но подозревала, что он неспроста немедленно предложил Айрис остаться с ними внизу подольше.

— Это ведь ее день рождения. Давайте сегодня вместе поужинаем.

— Правда? — воскликнула Айрис. И ее глаза загорелись от предвкушения. — Мне можно поесть с вами?

— Тебе ведь хотелось бы, правда? — уточнил Гай и принужденно засмеялся, как делал это всегда.

— А можно мне шампанское? — спросила Айрис.

— Лучше газировку с лаймом, — ответил Гай и повернулся к Мэдди: — Что скажешь? Только один раз.

— Пожалуйста, мамочка, — взмолилась Айрис. Впервые за весь день по ней можно было сказать, что она действительно довольна своим днем рождения. — Ну пожалуйста!

Мэдди сомневалась и была готова сказать «нет», но Айрис почти не дышала от восторга — и это после давешней истерики! Как было отказать дочери? «Ведь у нее день рождения!» И если бы Мэдди настояла на своем, не настроила ли бы она девочку против Люка?

Они ужинали на веранде при свете керосиновых ламп. Айрис с салфеткой на коленях во время всей трапезы была похожа на кошку, нализавшуюся сливок. А Гай, упорно сопротивляясь усталости — веки его набрякли и потяжелели, — твердил, что зря позвал на праздник всех своих друзей, а потом предложил Айрис отметить ее день рождения еще раз на следующий день, как предложила Делла.

— Я уйду на обед, и мы сходим поесть мороженое в «Си Лаунж».

— Правда? — воскликнула Айрис, переводя взгляд с Гая на Мэдди и проверяя, не почудилось ли ей.

Мэдди прекрасно все слышала и постепенно все больше раздражалась. Гай был не дурак; он наверняка понял, что Люк (куда бы он ни ушел) скорее всего захочет завтра увидеть свою дочь. Но теперь этого не захочет Айрис, даже если он попросит. (Каково это — просить о встрече с собственной дочерью! Мэдди было больно об этом думать.) Да и этот ужин! Он словно был задуман ради того, чтобы оградить их от Люка. Гай повел себя нечестно, выказывая Айрис благосклонность. Всё было нечестно.

— Правда, — сказал Гай Айрис. — Возьмем Эмили и Люси?

— Да, — еще больше обрадовалась Айрис, забираясь к нему на колени, — да, конечно.

Гай поцеловал ее в макушку.

Как по заказу, посыльный Гая лениво внес шоколадный торт, сверкавший шестью бенгальскими свечами. Его, видимо, передал повар родителей. Айрис наклонилась к торту, и ее восторженное личико осветилось сверкающими огнями. Она дунула на них. Гай сказал девочке, что она может загадать желание, и Айрис закрыла глаза и беззвучно зашевелила губами.

— Чего ты пожелала? — отважилась спросить Мэдди.

— Я не могу сказать, — ответила Айрис, одаряя лучезарной улыбкой не ее, а Гая, — потому что тогда желание не исполнится.

«Скажи же, — рвалось с языка у Мэдди. Ее терзало отвратительное подозрение, что желание касалось выбора папы. — Я не уверена, что хочу исполнения этого желания».

Когда бесконечный ужин закончился, было уже больше девяти вечера. Мэдди чудом удалось убедить Айрис, что ее усталость как раз такая, при какой пора отправляться в кровать, и увести ее наверх. Там она быстро — насколько это было возможно, учитывая, что Айрис умудрилась уговорить маму на кукольное чаепитие в честь своего дня рождения, — искупала дочку. Чай готовился из воды, в которой Айрис мылась. Затем Мэдди прочла дочурке короткую сказку и поправила простынку. Все это время Айрис ни словом не обмолвилась о папе с фотографии. Усилием воли Мэдди тоже заставляла себя молчать. Она не хотела и не имела права давить на девочку.

Только когда Мэдди нагнулась поцеловать малышку, смирившись с ее молчанием, Айрис вытащила изо рта палец и уже сонным голосом спросила:

— А куда он ушел, мамочка?

— Не знаю, — ответила Мэдди, поглаживая Айрис по голове. Ей полегчало. Даже больше, у нее гора с плеч свалилась — Айрис все-таки спросила.

— Я его увижу снова?

— А тебе хотелось бы?

— Не знаю, — ответила Айрис.

Мэдди изо всех сил постаралась скрыть свое истинное отношение к реакции дочери.

— Я уверена, ему хотелось бы увидеться с тобой, — сказала она.

Айрис повернулась на бочок и уютно свернулась калачиком.

— По-настоящему у него лицо красивее, — проговорила малышка.

— Да, — согласилась Мэдди, — лицо у него очень красивое.

— Но не такое веселое, — добавила Айрис, закрывая глаза.

— Да, — мягко произнесла Мэдди.

«Устами младенца».

— Спокойной ночи, мамочка.

— Спокойной ночи, — отозвалась Мэдди и снова поцеловала Айрис.

Задержавшись, чтобы опустить москитную сетку и погасить лампу, она вернулась к Гаю в твердой решимости сказать ему, что сейчас же отправляется на поиски Люка, и не дать ему снова увильнуть.

Гай сидел на ее кровати и смотрел на дверь, вероятно, дожидаясь ее прихода. Он был без пиджака и галстука, верхняя пуговица сорочки расстегнута. Теперь он не притворялся ради Айрис и выглядел совершенно разбитым. Впадины на щеках при свете лампы стали землистого цвета. Плечи опустились. Несчастная жертва крушения любви, всем своим видом требующая сострадания… Мэдди замерла, схватившись рукой за дверной косяк, понимая, что ее решимость немедленно поговорить улетучивается.

— Я не хочу сейчас говорить об этом, — Гай буквально не дал раскрыть ей рот. — Пожалуйста, давай сначала поспим.

— Вряд ли я смогу уснуть, — ответила Мэдди.

— Тогда я разведу тебе снотворное. Тебе нужно отдохнуть. Нам обоим это необходимо.

— Гай, — начала Мэдди как можно ласковее, — мне нужно увидеться…

— Мэдди, — прервал ее Гай до того, как прозвучало имя Люка, — не сейчас. Умоляю, — он поднял глаза и встретился с ней взглядом. — Я не отрекусь от нас. Ты моя жена. Айрис моя дочь…

— Гай…

— Я слишком устал, чтобы вступать с борьбу, — он потряс головой, — и я проиграю, если начну. Поэтому, пожалуйста, не заставляй меня делать это сейчас.

— Я не хочу бороться.

— Я имею в виду бороться за тебя, — на этих словах его голос дрогнул.

Мэдди просто не знала, что на это сказать. Горло внезапно свело.

— Пожалуйста, — произнес Гай. — Можно, мы просто… подождем?

Она заколебалась.

— Пожалуйста, — повторил он.

Ее взгляд застыл на его лице. Гай тоже смотрел на нее с мольбой в глазах. (Только молил о другом!) От этого ей было больно — больно физически. Ведь он так мало просил у нее за время их короткого брака. Всего одна ночь отсрочки казалась сущей малостью в сравнении со всеми его усилиями, которые он прилагал ради нее.

Гай развел для нее гранулы какого-то снотворного и с просьбой принять его ушел к себе в спальню. Мэдди закинула склянку в раковину. Но все же вымылась, надела ночную сорочку и забралась в постель, натянув на себя простыню и опустив москитную сетку. Она даже закрыла глаза.

Он не пришел поцеловать ее на ночь. И уж конечно, не спросил разрешения на что-то еще. Мэдди не знала, принимал ли Гай снотворное, но вскоре услышала, как он негромко и ровно дышит за стенкой. Она ждала, сжав в кулаке край простыни, пока не убедилась, что он глубоко заснул, а потом встала, сбросила ночную сорочку и надела свободное платье. Кровь быстро и так громко стучала в висках, что ей казалось, это слышат все на вилле. С туфлями в руке Мэдди тихо выскользнула из спальни. Проходя мимо комнаты Айрис, она заглянула туда, чтобы проверить, не пробудилась ли дочка. Но девочка мирно спала, ее маленькая грудка мерно поднималась и опускалась, любимая игрушка лежала рядом. Мэдди спустилась по лестнице и вышла из дома в ароматное тепло шелестящего сада.

Откуда начинать поиски, она не знала. Но решив не использовать подаренную Гаем машину — это показалось ей неправильным, пробежала подъездную аллею и, выйдя на пустынную дорогу, направилась вниз по склону холма. Хруст гравия под ее ногами был единственным звуком, если не считать стрекота цикад и других ночных насекомых. В долине еще кипела жизнь, было светлее, и местные жители еще заканчивали свой долгий день: ели и пили возле своих домов, женщины в сари развешивали белье, подметали ступеньки, кормили стоявших на привязи коров… Мэдди миновала их и направилась к трамвайной остановке и стоявшим в ряд рикшам. И только попросив одного из парней отвезти ее к дому Питера, она поняла, куда собиралась.

Но у Питера их не оказалось.

Не было их и в «Тадже»; она не нашла их ни за столиком у воды в «Си Лаундже», ни в почти пустом баре или в еще более пустом ресторане. Номер Люк тоже не снимал.

— Вы уверены? — спросила она у служащего за стойкой.

— Вполне, мемсаиб, — ответил тот, подавив зевок.

Хмуро поблагодарив его, Мэдди вышла из отеля. Не удостоив вниманием выстроившиеся возле главного входа блестящие кабриолеты и кареты, она попросила портье кликнуть другого рикшу. Она чувствовала себя спокойной и уверенной. Пока. И даже, тщетно попытав счастья во множестве других мест, душевного равновесия не утратила.

Мэдди поехала к отелю «Уотсонс» и обыскала тамошний бар и рестораны, не заботясь, что разгоряченная, возбужденная и запыхавшаяся женщина невольно привлекает к себе взгляды служащих и засидевшихся гостей. («Пусть себе смотрят», — думала она.) Но там Люка тоже не оказалось. Тот же результат ждал ее в других более-менее приличных городских заведениях. Все они уже закрывались. Даже яхт-клуб (о, как мучительно было возвращаться туда!).

Паника накрыла Мэдди в «Джимхане». Обыскав все укромные уголки и закоулки — бильярдную, верхний бар, нижний бар и даже обрамленные пальмами спортивные лужайки, она замерла у обрамленного кустами входа, сжав липкие ладони и скрипя зубами от страха и досады. Где же он? Где?

В голову ничего не приходило. Оставалось только одно место, где еще можно было посмотреть. На этот раз она пошла пешком, пренебрегая опасностью быть замеченной одной в столь поздний час. Мэдди приказывала себе не надеяться и ничего не ждать. «Смысла нет. С какой стати ему быть там? Его там не будет. Точно не будет».

Она думала, что поверила собственным заверениям. Что убедила себя.

И тем не менее, добравшись до прежней квартиры Люка и найдя ее такой же брошенной, а ставни закрытыми, она разрыдалась — рухнула последняя надежда. Мэдди переводила взгляд с темных окон на запертую дверь, не пытаясь сдерживать слезы. Она проглатывала их на протяжении долгих часов, предшествовавших изнурительным и безуспешным поискам. Теперь у нее нещадно болела лодыжка, и рыдания вырывались из груди. Давясь слезами, Мэдди опустилась на ступеньки, которых он тоже когда-то касался, и уронила голову на руки. Она ужасно — больше всего на свете — жалела, что не побежала к нему сразу, как увидела на веранде, не убедила остаться.

— Где же ты? — снова и снова обращалась она к пальмам. — Куда ты ушел?

Она не знала, сколько так просидела. Ее не занимал ни ход времени, ни постепенно стихающий к поздней ночи шум улиц. Но постепенно рыдания утихли, слезы высохли. Так всегда и бывало. Мэдди неуверенно поднялась на ноги, прижала пальцы к припухшим скулам и, немного припадая на больную ногу, отправилась домой.

Как прошло это путешествие, она не помнила. Где-то нашла или встретила рикшу, и тот довез ее до виллы Гая, потому что к воротам она именно подъехала. Поблагодарив парня, Мэдди порылась в кошельке и дала ему больше рупий, чем было необходимо (на это указывало удивление на лице рикши), а потом устало сошла на мягкую обочину дороги; рикша укатил прочь.

Мэдди осталась одна. Вернее, она так думала. И собиралась зайти на подъездную аллею, не предполагая, что за ее спиной, на противоположной стороне дороги, от которой к морю спускались джунгли, стоит и ждет он.

Когда он заговорил — это был тот самый голос, которого она не слышала так невыносимо долго, тот самый низкий, проникновенный, его, его голос! — она вздрогнула.

— Здравствуйте, мисс Брайт, — сказал он.

У Мэдди перехватило дыхание, и она резко обернулась.

Он стоял, как и тогда на террасе: руки засунуты в карманы, взгляд устремлен прямо на нее. Вернее, она могла об этом догадываться, с трудом различая его силуэт под сенью темных деревьев. Но это был он, из плоти и крови, самый настоящий.

Настоящий.

Ее воспаленные глаза снова увлажнились. Еще не все слезы были выплаканы.

— Как жаль, что я уже не она, — с трудом выговорила Мэдди.

— И не миссис Деверо?

— И не она.

Еще секунду они стояли неподвижно. А потом одновременно стремительно рванулись друг к другу. Мэдди упала в его объятия, как мечтала каждую ночь с тех самых пор, как он ушел в 1914 году. Она цеплялась за него, не веря, что это явь, держалась все крепче, вдыхала его тепло, запах мыла и сигарет, осязала его… Мэдди почувствовала, как его руки сжались. Она чувствовала его спину под рубашкой, каждый удар его сердца. Он прижимал ее к себе все сильнее, будто не собирался больше отпускать. И ей хотелось, чтобы он держал ее в объятиях вечно. Она потянулась к нему, целуя сквозь слезы, и он ответил на поцелуи. И она заплакала навзрыд, понимая, что, прождав его столько долгих лет и веря, что он жив, сдалась, лишив себя надежды на его возвращение. А он все же вернулся, вернулся, а она ужасно, непередаваемо по нему тосковала.

— Где ты была? — спросил он.

— Где был ты? — спросила она в ответ.

Его щеки дрогнули; слабая тень улыбки. Его улыбки, так ею любимой.

— Ты первая, — сказал он.

— Я искала тебя, — ответила она. — Питер должен был позвонить…

— Это я не дал ему, — обронил он, растворяясь в ее глазах. — Мне нужно было время. Я был в порту, снял свою старую квартиру…

— Я как раз там и была.

— А я пришел сюда, — сказал он. — Смотрел на окна Гая, представлял тебя там.

— Не надо, — попросила она, собираясь снова поцеловать его, — прошу, не надо.

Он отстранился.

— Что же ты натворила! Мне страшно. Ты нужна мне, Мэдди. Я хочу, чтобы мы были вместе.

— Я тоже хочу, чтобы мы были вместе.

— Питер рассказал мне…

— Нет, — остановила она Люка и заставила его поцеловать себя. — Не хочу говорить про Питера. Вообще не хочу говорить.

Ей хотелось только чувствовать его прикосновения, осязать его кожу, ощущать его тепло — убедиться, что он в самом деле живой, — и больше ничего.

Она мягко, незаметно подтолкнула его к джунглям. Зная о его сомнениях и предчувствии дурного — «мне страшно», — Мэдди стала целовать его настойчивее. Его страх пугал ее.

— Пожалуйста, — попросила она, — пожалуйста, — и облегченно выдохнула, почувствовав, что он поддался ей и его сопротивление исчезло.

Подхватив Мэдди, он прижал ее к дереву и начал целовать ее шею и ключицы. Ему тоже нужно было убедиться, что она настоящая.

— Я здесь, — сказала Мэдди, — и ты здесь.

— Мы здесь, — подхватил он.

Она выгнула шею и закрыла воспаленные, заплаканные глаза, забыв о темной вилле всего в ста ярдах отсюда. Мэдди чувствовала его руки у себя на талии, на бедрах, и ее захлестнуло возбуждение от его прикосновений, от его присутствия.

О Гае она не думала.

Он не представлялся ей спящим в полном неведении — такой доверчивый, благородный и добрый. Старый друг. Новый муж.

Она вцепилась в Люка и говорила ему, как любит его, слушала, как он отвечает ей теми же словами, и не думала о том, сколько раз твердил ей то же самое Гай. Забыла Мэдди и его фразу, прозвучавшую всего несколько коротких часов назад, что она — его жена, и Айрис — его дочь.

«Я не отрекусь от нас».

Глава 29

Дом престарелых «Высокие вязы», Англия, март 1976 года

В то утро косили лужайки. Ему было видно сезонных рабочих, старательно толкавших в лучах весеннего солнца газонокосилки. Они чертили на длинных склонах в саду темные и светлые полосы — туда и обратно. Через открытые окна в комнату влетал сладостный аромат свежескошенной травы; лето было на пороге.

Он что-то писал. Это он понял, увидев лежавший перед ним блокнот. Страница была наполовину исписана. Он предположил, что красивый почерк принадлежит ему. Только ему не удавалось припомнить, как он взял ручку. Однако она была в его руке. Он пошевелил узловатыми пальцами и уставился на тонкий предмет цилиндрической формы, который держали его пальцы. Наморщил лоб. Переведя взгляд ниже, на слова, которые написал, нахмурился еще больше.

«Та ночь в зарослях стала одной из самых счастливых и самых печальных в моей жизни. Я почти забыл свой страх и свою ужасную ревность. Я поверил, когда ты сказала, что всегда будешь со мной. Я в самом деле верил, что никогда не потеряю тебя снова.

Но я ошибался. Ты ошибалась.

Сегодня один из тех дней, когда память возвращается ко мне. Как видишь, я помню всё. Со мной каждая глава нашей с тобой истории, и я хотел бы, чтобы так было всегда. Но ее конец я, если бы мог, хотел бы забыть.

Ту главу, в которой ты меня оставила.

Как мне хочется, чтобы ты не делала этого, Мэдди! Я мог бы столько всего рассказать. Ты должна это знать…»

Он смотрел на незаконченное предложение и не понимал, о чем собирался написать дальше.

И кто такая Мэдди.

Она была важна. Об этом говорили написанные им же слова. И еще он чувствовал это. Закрыв глаза, он силился вспомнить, кто она такая, кем ему приходится, но нет, ничего, совсем ничего не приходило в голову. От усилий и отчаяния он так сжал ручку, что она едва не сломалась, но это не помогало. Вместо воспоминаний о прошедших десятилетиях была чернота. Жуткая пустота, которая простиралась на прошлое до того момента, когда он, будучи еще молодым, впервые стал пациентом другой больницы, солдатом в голубой больничной пижаме. Тогда он писал в записных книжках. Это он вспомнил. Он видел их на полке своей комнаты, будто оставил их там только вчера. Неужели тогда он тоже охотился за воспоминаниями? Он подумал, что так оно и было. В конце концов он сжег те записные книжки — они с Арнольдом (кто такой Арнольд?) предали их огню и подняли за это по стакану виски.

Что случилось с Арнольдом?

Этого он не знал.

И кем, кем же была Мэдди?

Дрожа и чувствуя себя отвратительно от потери всякой ориентации, он бросил ручку на блокнот и отпихнул его от себя.

— Очередное письмо? — поинтересовалась одна из медсестер — молодая женщина с веснушками и тихим голосом. Она посмотрела ему через плечо и, прочитав написанное, улыбнулась так грустно, что это даже нельзя было назвать улыбкой.

— Кто такая Мэдди? — спросил он у медсестры, поразившись твердости своего голоса. Ведь чувствовал он себя вовсе не так уверенно.

Она не ответила. Только закусила губу, будто решая, сказать или нет.

— Пожалуйста, — попросил он.

— Она была вашей женой, — медленно ответила медсестра. Он понял, что она не знает, следовало ей говорить это или нет.

— Была? — переспросил он.

Но больше медсестра ничего не сказала. Она сложила его письмо и убрала в карман фартука, отказываясь сообщить ему самые простые вещи: что случилось с женщиной, которая, как выяснилось, была его женой, и давно ли он находится в этом странном месте.

— Вы должны мне сказать, — принялся настаивать он. И, к его стыду, голос снова дрогнул.

— Вы опять запаникуете, — успокаивающе ответила она.

— Что значит «опять»? — спросил он.

— Не думайте об этом. Эмма придет с минуты на минуту.

— Эмма? — у него заколотилось сердце. «Кто такая Эмма?»

— Да, — сказала медсестра, — Эмма Литтон. Ваша добрая, хорошая подруга. Подождите немного. Она вам всё объяснит.

Глава 30

Бомбей, 1921 год

В ту ночь Мэдди не вернулась на виллу Гая. Они с Люком, тяжело дыша, прижались друг к другу: его голова к ее шее, ее щека к его волосам — «ты правда здесь», а потом, взявшись за руки и сцепив пальцы, медленно пошли вниз, к пляжу. На эти безмолвные белые пески Люк привел ее на первое свидание, и здесь же она горевала по нему каждый Новый год.

— Мне так тяжело думать, сколько тебе пришлось испытать, — вздохнул он, привлекая ее к себе.

— Со мной был Питер, — улыбнулась она.

— Лучше бы и ему не приходилось, — ответил он.

Им обоим хотелось того же.

Они просидели под пальмами до самого рассвета, не выпуская друг друга из объятий. Мэдди понимала, что ей нельзя дольше оставаться, что Гай встревожится, если проснется и не обнаружит ее дома, но ее обнимал Люк, она чувствовала его дыхание, и ничто, даже обида Гая, не заставило бы ее уйти.

Они говорили о многом. Он просил ее рассказать об Айрис.

— Каждую мелочь, — сказал он. — Я хочу знать все. Ничего не пропускай.

— Это займет время, — предупредила Мэдди.

— Время у меня есть, — заверил ее Люк. — Какой она была во младенчестве? Она хорошо спала?

— Не спала месяцами, — ответила Мэдди и продолжила рассказ, стараясь выудить из памяти всё, что могла: первые шаги Айрис, первые слова, то, от чего она заливалась смехом, и то, от чего она плакала, то, что она ела охотно и от чего отказывалась — словом, всё. Взгляд Люка был прикован к лицу Мэдди. И она смотрела только в его глаза — голодные, нетерпеливые и ненасытные.

— Я люблю ее, — сказал он. — Я никогда с ней не встречался, но всегда любил. Очень.

— И она полюбит тебя. Так же сильно.

— Она испугалась меня. Побежала к Гаю, — Люк постарался, чтобы его голос прозвучал ровно, но Мэдди все равно заметила, насколько это его задело.

Как это отвратительно, как несправедливо.

— Ей всего шесть, — постаралась объяснить Мэдди, — и настроение ей испортили еще до того, как ты пришел. Праздник получился ужасный, — она коснулась лица Люка, стараясь немного успокоить его; тепло его кожи по-прежнему казалась ей нереальной, — и повторила: — Она тебя полюбит.

— Я купил ей набор доктора, — сообщил Люк. — Мама мне подсказала…

— Надо поблагодарить Господа за твою маму, — просияла Мэдди. — Хватит уже кукол.

Она расспросила Люка, как отреагировали родители, когда узнали, что он жив, и он рассказал ей, как удивил их, явившись домой в воскресенье тремя неделями раньше.

— Любишь ты сюрпризы! — хмыкнула Мэдди.

— Мне хотелось сообщить им лично, — объяснил Люк, проводя пальцами вверх и вниз по ее руке. — Это было так… нереально снова оказаться в доме. Там все было так, как я помню. Сад, парадная дверь, чайки на крыше… Всё так же, — он всматривался в темное море, вспоминая. — Мать, она была в кухне. Просто сидела и смотрела на шкафчик, который я должен был починить.

— Я знаю про этот шкафчик.

Люк улыбнулся. (Та самая его улыбка.)

— Она тебе рассказала?

— Она сказала, что ты был пьян, когда пытался его починить.

Услышав это, Люк засмеялся.

Мэдди так любила его смех.

— И вот, — продолжил он, — она не услышала, как я вошел. И я сказал ей: «Может, позволишь мне починить его как следует?» Боже мой, как у нее переменилось лицо… — улыбка расплылась по лицу Люка. — Тебе надо было ее видеть, Мэдди.

— Жаль, что я не видела, — сказала она.

— Потом вошел отец и… ой, это было… нечто.

— Они, наверное, не хотели, чтобы ты уезжал, — предположила Мэдди, пытаясь представить себе, что ей пришлось бы отпустить Айрис после подобного возвращения.

— Они понимали, что я должен, — ответил Люк, и его лицо вновь посерьезнело. — Я должен был приехать, Мэдди.

— Конечно, ты должен был приехать, — отозвалась она.

В этом не было никаких сомнений.

Конечно, они говорили о войне и о том, что произошло с ним и со многими их знакомыми, не в последнюю очередь вспомнив Фразера Китона — юного симпатягу Фразера, на которого Люк набросил свой китель и которого похоронили вместе с жетонами Люка и его фотографией, не разобравшись в хаосе сражения.

— Я ездил проведать его родных, — добавил Люк, — перед тем как отплыть. Сказать, что это было ужасно, — не сказать ничего, — он внимательно посмотрел на Мэдди. — Его родители были так… благодарны, когда наконец узнали правду. Я соврал им, что он умер быстро.

— Я бы поступила так же, — кивнула Мэдди, и в глазах у нее защипало при мысли об убитых горем родителях Фразера.

Вспоминали они и Эрнеста, который, ожидая перевода в другой пансионат, пока оставался в Пятом королевском. Думать о том, что Питер, навещая там Эрнеста в 1915 году, разминулся с Люком на какие-то жалкие три месяца, было мучительно.

— Это просто убивает меня, — призналась Мэдди. — Сводит с ума.

— Знаешь, Питеру казалось, что он видел меня. На дороге в Меней после того, как меня ранило, — Люк нахмурился. — Он рассказал мне об этом вчера.

Эти слова не сразу дошли до сознания Мэдди. А когда это произошло, она вспомнила, сколько раз Питер клялся ей, что Люк не мог выжить. Она выпрямилась, испытывая недоумение и потихоньку разгорающийся гнев.

Он тебя видел?

— Думал, что видел, — поправил ее Люк. — Предположил, что это была галлюцинация от потери крови, — Люк коротко вздохнул. — Может, так оно и было. Но твой муж помог ему в это уверовать.

— Гай?! Он знал? — воскликнула Мэдди. — Гай? — она села прямо, и ее глаза сверкнули яростью. — Он никогда мне не говорил. Ни один из них ничего мне не говорил.

— Питер клянет себя за это.

У Мэдди чуть не вырвалось: «А как может быть иначе!» — но она вовремя остановила себя. Ей вспомнилось, как вернувшийся калекой Питер горевал, какой мукой было искажено его ужасно бледное лицо, когда она донимала его вопросами о смерти Люка. «Не заставляй меня рассказывать, что я видел».

— Он был абсолютно уверен, что тебя убили, — сказала она.

— Я его не виню, — ответил Люк. — То, как он выглядел, когда взорвался тот проклятый снаряд… — глаза Люка потемнели. — Ты не представляешь, — он покачал головой. — И я бы не хотел, чтобы ты представляла.

Но Мэдди неотрывно смотрела ему в лицо, пытаясь представить.

— И все же ему надо было мне сказать, — произнесла она. — Гай должен был мне сказать.

— Гай видел больше смертей, чем любой из нас, — грустно заметил Люк. — Жизнь там казалась чем-то невозможным.

— Ты его защищаешь?

— Я не хочу, — ответил он в безуспешной попытке усмехнуться, — поверь. Но вряд ли в том, что он утаил это от тебя, был какой-то злой умысел.

— А что же Диана? — спросила Мэдди.

Люк удивленно поднял брови.

— Нам на самом деле нужно говорить о ней?

— Мне хотелось бы знать, почему она не написала мне, когда увидела тебя в госпитале! — сердито сказала Мэдди, осознавая, как сильно она разозлилась на бывшую жену Эрнеста. — Я бы приехала, несмотря на подводные лодки.

— Ну, я рад, что ты этого не сделала.

— Серьезно, Люк, — Мэдди поднялась на колени и посмотрела ему прямо в лицо. — Она вечно распускала слухи, так почему же вдруг умолчала об этом?

Люк пожал плечами с удивительной небрежностью.

— Не знаю.

— Неужели ты не злишься на нее? Я злюсь…

— Я вижу.

— На самом деле я собираюсь поговорить с ней.

— Не надо, — возразил Люк. — Пожалуйста, не стоит. Что тебе даст этот разговор?

— Может, на душе станет легче…

— После разговора с Дианой? — спросил он, заставив ее улыбнуться против своей воли, — Оставь все это, — попросил Люк, потянувшись к ней, — пожалуйста.

— И все-таки после всех этих лет, — произнесла Мэдди, и ей на глаза снова навернулись слезы, сквозь грустную улыбку — улыбку настолько печальную, что это была и не улыбка вовсе. — Мне кажется это таким… бессмысленным.

— Но свершившим, — сказал Люк. — Все это уже свершилось.

— Как ты можешь так философски рассуждать?

— Я не всегда так рассуждал, — ответил он. — Сегодня днем, когда я увидел тебя в саду, я так не рассуждал.

— Значит…

— У меня было время, — объяснил Люк, — несколько недель, чтобы примириться с реальностью. — Их взгляды пересеклись. — Сначала я был вне себя, а потом вспомнил…

— Вспомнил?

— Для чего приехал, — сказал Люк. — Впереди еще долгие годы, — они соприкоснулись лбами, — но значение имеет только то, что происходит сейчас.

— Мы знаем, что происходит, — улыбнулась Мэдди. — Мы начинаем снова. Ты, я и Айрис.

— Всё не так просто.

— Почему? — воскликнула она, отпрянув. — Почему нет?

— Потому что ты замужем.

— За тобой, — ответила Мэдди. — Я замужем за тобой.

— Нет, — сказал он, — за Гаем.

— Я вышла замуж за тебя раньше, — запротестовала Мэдди и вспомнила, как у ворот виллы Гая Люк сказал ей: «Что же ты натворила! Мне страшно». И ее саму охватил страх. — Люк, мы ведь женаты!

— Я умер.

— Нет, — воспротивилась Мэдди, — ты не умер.

— Да, юридически это так. Я встречался перед отъездом с адвокатом, — Люк смотрел на Мэдди. — Твой муж — Гай, а не я.

— Нет, — затрясла головой Мэдди, — нет. Не может быть.

Боль, отразившаяся в его глазах, говорила об обратном.

— О боже мой, — воскликнула она и схватилась за голову, пытаясь разобраться. Ей стало дурно от ужаса и отчаяния, потому что выхода она не видела. Развод растянется на годы. Необходимо прожить в браке по меньшей мере три года. Но даже тогда Гай подаст на нее иск за измену, и ей не разрешат развестись с ним, если только он не совершит преступления. Их затаскают по судам, бедная Айрис…

— Это не обязательно должен быть развод, — сказал Люк, беря ее за руку. — Мы можем подать заявление, чтобы брак признали недействительным.

— Недействительным? — переспросила Мэдди. — Так будет лучше?

— Быстрее, — ответил Люк. — И, вероятно, без особой огласки. Но Гай должен дать свое согласие.

— Тогда я попрошу его, — она представила, что ей предстоит, и почувствовала себя еще хуже.

— Ты уверена? — спросил Люк.

— Конечно, уверена, — несмотря на страх, Мэдди понимала, что никогда не чувствовала большей уверенности, чем сейчас. Она повернула голову и посмотрела на море, на горизонт, за который тысячи раз мечтала уплыть.

— Я хочу уехать с тобой домой, — сказала она. — Я столько раз представляла себе твой дом в Ричмонде!

— Твой дом. Ты наследница.

— Тогда наш.

— Я слышал, ты отказалась его продать.

— Я выжидала, когда цены станут выше, — ответила Мэдди и против воли улыбнулась. Люк наклонился к ней и снова поцеловал, на несколько коротких мгновений развеяв все тревоги.

Мэдди прижалась к нему спиной и обернула его руки вокруг себя. Так они сидели некоторое время, дыша плотным ночным воздухом и молча глядя на морскую рябь. Теперь Мэдди вынуждена была думать о Гае и о том, какое потрясение он испытает, если она разобьет только что созданную его усилиями семью. Айрис тоже очень расстроится — в этом Мэдди почти не сомневалась. Но это придется сделать. Всё это должно произойти…

— Питер сказал мне, что перед свадьбой ты была сама не своя, словно не в себе, — прервал Люк ее тревожные мысли, давая понять, о чем он думал. — Я хотел сказать раньше, еще на дороге… Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через такое.

— Мне тоже жаль, — ответила Мэдди.

— Питер сказал то же самое.

— Все были в городе, — попыталась объяснить Мэдди. — Вице-король должен был присутствовать. Я не знаю, что стало бы с моим отцом. А Гай… — она резко умолкла, представив себе, как он был бы удручен, и расстроилась еще больше, понимая, что сейчас ему будет не лучше.

— Ваша брачная ночь была в «Тадже», — сказал Люк.

— Не надо, — взмолилась Мэдди.

— Мне ненавистна даже мысль об этом.

— Тогда не думай, — сказала она. — Просто не думай, пожалуйста.

— Когда ты с ним поговоришь?

— Скоро. Это будет совсем скоро, — ответила она, а потом, осмелев, задала вопрос, который рвался с ее губ всю ночь: — Сколько ты здесь можешь пробыть?

— Столько, сколько понадобится тебе, чтобы уйти, — ответил Люк и наклонил голову, не сводя с нее глаз. — Но, пожалуйста, постарайся с этим не затягивать.

Горизонт неизбежно начал светлеть, постепенно становясь из бледно-желтого золотым от поднимающегося солнца. Нехотя, медленно Люк дошел с Мэдди обратно до ворот виллы. Больше она никуда пойти не могла. Но и расстаться было невозможно. Мэдди целовала его долгими поцелуями, держала его за руки и обещала вечером прийти к нему в квартиру.

— Ты скажешь об этом Гаю?

— Не знаю, — ответила она.

— Не буду ходить вокруг да около, Мэдди. Мне претит скрываться.

— Мне это тоже не нравится, — согласилась она. — Но я боюсь ранить его…

— Если ждать, легче не будет.

Она понимающе вздохнула.

— Посмотрю, как он поведет себя этим утром, — неуверенно произнесла она. — Но да, сказать ему было бы правильнее.

Мэдди именно так и собиралась поступить. Ее решимость крепла с каждым шагом, когда она шла по тихой, залитой утренним солнцем дорожке. «Если ждать, легче не будет». Она вошла в затененный холл, собираясь с силами, чтобы подняться прямо в спальню Гая и сообщить ему по меньшей мере, что она виделась с Люком.

Но на столике в прихожей ее дожидалась написанная рукой Гая записка. Хмурясь, она нагнулась, уронив распушенные волосы на лицо, и взяла ее.

Золотце мое, Мэдди!

У тебя в комнате было очень тихо, и я не захотел будить тебя. Айрис тоже еще спит и, надеюсь, видит сны о мороженом. Мне пришлось уехать на работу, но я послал сообщить твоим родителям и Делле, чтобы они днем приходили к нам в «Тадж». Твой отец может оповестить Питера. Увидимся там все вместе. Я надеюсь, что Айрис дотерпит и что ты хорошо спала.

Я люблю тебя, моя дорогая.

Твой Гай

Мэдди перечитала записку еще раз, и радуясь в глубине души отсрочке, и испытывая тревогу. «У тебя в комнате было очень тихо». Неужели он не заглянул?

На его месте она бы заглянула.

Или он предпочел не знать, что ее не было? Она представила, как он задумчиво остановился у соединяющей их спальни двери, пытаясь уловить звук ее дыхания, скрип матраса, надеясь… Мэдди закрыла опухшие от недостатка сна глаза, ее воображение нарисовало убитое горем лицо Гая, не услышавшего ровно ничего, и она ощутила его горькую обиду, страдание из-за свершившегося предательства.

Не потому ли он уехал в больницу так рано? Может, не хотел присутствовать при ее возвращении?

Решив, что это скорее всего так, Мэдди смяла записку, вспоминая, каким счастливым он выглядел на протяжении прошедших двух месяцев его улыбку, игры с Айрис, восторг от того, что она согласилась выйти за него замуж. А потом Мэдди подумала, сколько времени до этого он был один, и на сердце стало еще тяжелее.

«Я не отрекусь он нас», — сказал он. Теперь она вспомнила и эти слова.

Конечно, он не отступится ни от нее, ни от Айрис. Всё не так просто. Гай, конечно, хороший и добрый, но еще он умный и очень решительный. И приносить себя в жертву на алтарь чужой любви наверняка не станет.

С ее стороны было глупо и наивно предполагать, что попросить его признать их брак недействительным станет единственной проблемой. И какой бы мучительно тяжелой ни казалась Мэдди предстоящая задача, особенно потому, что Гай, не давая ей объясниться, ускользал от разговора, она поняла, что скоро ей будет куда тяжелее.

Ведь Гай с большой вероятностью может не согласиться аннулировать их брак.

И Люка, смотревшего в спину шагающей к дому Мэдди, тоже терзали сомнения: Гай ни за что не даст своего согласия! Было неправильно, совершенно неправильно смотреть, как его любовь уходит туда, куда он не мог пойти за ней. Ах, как ему хотелось ее окликнуть, вернуть! Если бы только было возможно, он остался бы с ней на том пляже навечно.

Люк задержался еще на секунду, оживляя в памяти тот миг, когда понял, что это она сидит в тележке рикши. Ему хотелось закричать, замахать руками от облегчения и бурной радости. Ведь, что бы там ни говорил Питер, это означало… всё… Означало, что она не милуется с Гаем в их доме, а бегает по темным улицам, разыскивая его, Люка, и пребывая в таком же отчаянии, как он сам.

Он облизнул обветренные губы. На них еще чувствовался вкус ее поцелуев. Он еще ощущал ее запах. Она осталась такой же, как прежде: голос, улыбка, смех, жесты… Ради возвращения к ней стоило бороться с проклятой памятью каждый миг на протяжении всех этих лет. Стоило бы сделать больше, гораздо больше.

Если бы пришлось, он приложил бы еще больше усилий.

Не в силах больше смотреть на виллу Гая, на ее темные окна, на увившие ее ползучие растения и пустые балконы, Люк повернулся к дороге. Думать, что Мэдди сейчас там, было выше его сил. Машины Гая на подъездной дорожке не было. Этим Люк и утешился. По крайней мере, можно не изводить себя тем, что в эту минуту Гай грустно пеняет жене за ночную отлучку или смешит Айрис, а девочка отвечает ему своим звонким голоском, который он, ее отец, слышал только в своем воображении.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться и взять себя в руки, Люк неторопливо зашагал по дороге, но не вниз, в долину, а наверх, к дому родителей Мэдди, хоть он и не спал с тех пор, как проснулся предыдущим утром на корабле, и потому отчаянно хотел пойти прямиком в свою прежнюю квартиру, броситься на мягкий матрас и подремать, пока солнечные лучи безмолвно льются сквозь ставни, а с моря долетает соленый ветерок. Но перед тем как отдохнуть, он хотел увидеть мать Мэдди и сказать ей, что знает (в этом он не осмелился признаться Мэдди) о письме, которое Диана написала Элис еще в 1916 году, — о короткой записке, повествующей, что, навещая мужа в Пятом королевском госпитале, Диана видела там человека, очень похожего на Люка.

«Я бы снова приехала лично, абсолютно точно приехала, если бы Элис не была так уверена в том, что Люк не мог выжить, — написала Диана Арнольду, когда прислала снимки. — Она заставила меня поклясться, что я не дам ее дочери и его жене Мэдди ложной надежды. Что тут можно поделать? Я полагаю, за это винить Элис нельзя».

Люк так не считал.

Сначала.

Он был до предела зол на Элис. Бесконечное количество дней, месяцев и лет он, пока родители оплакивали его, пока Мэдди горевала, сидел в одиночестве и ждал возвращения памяти. Но им всем не пришлось бы проходить через эти муки, если бы только Элис что-нибудь предприняла сама или рассказала бы Мэдди.

Но в конечном итоге доктор Арнольд переубедил Люка.

— Вы знаете, сколько писем мы тут получаем от родственников? — поинтересовался он. — Сотни. Да больше, чем сотни. Родные умоляют сообщить им, нет ли здесь их сыновей или мужей, — глаза доктора за стеклами очков сосредоточенно смотрели на Люка. — Их надежда, — он махнул рукой в сторону письма Дианы, — эта ложная надежда, которой опасалась Элис, — пытка для них.

— Но это была не просто надежда, — попытался отстоять свое мнение Люк. — Я же был здесь.

— Элис решила, что это невозможно, — ответил Арнольд. — Вы не считались пропавшим без вести. В извещении не писали слова «предположительно». Никто не догадался, что тело того несчастного парнишки было не вашим. Они похоронили вас. Вы были мертвы, и Мэдди получила телеграмму. Возможно, ей отправили все ваши личные вещи, письмо вашего командира…

— Но Диана…

— Предположим, она видела кого-то похожего на вас. Не более того, — Арнольд вздохнул. — Вы рассказывали мне, как Элис любит Мэдди. Подумайте только, как тяжко ей было видеть ее страдания, — он сделал паузу, давая Люку время представить. — Поступая так, — продолжил он, — она просто оберегала дочь.

— От меня?

— От еще большего горя, — покачал головой доктор, — которое обрушилось бы на Мэдди в том случае, если бы она проделала весь путь сюда и обнаружила, что Диана ошиблась.

— Она не ошиблась…

— Элис этого не знала, — Арнольд выделил голосом последнее слово. — И хоть я не склонен к азартным играм, я бы поставил на то, что она думала об этом каждый день и терзалась сомнениями, правильно ли поступила.

Теперь-то Элис, конечно, знала, как сильно она заблуждалась. Люк видел ее в саду накануне. Она стояла рядом с Мэдди. Когда Элис его увидела, на ее лице отразилось смятение, затем страх.

Вот почему ему следовало поговорить с ней.

Люк свернул в ворота виллы родителей Мэдди, щурясь от быстро набирающего силу солнца и чувствуя, как под рубашкой начинает выступать пот, и направился к дому.

Он шел с намерением, о котором уже говорил Мэдди. Ворошить прошлое и обмусоливать все «может быть» смысла нет. Но им дарован второй шанс, которого у других просто не было; это подарок, привилегия.

Теперь важно лишь, как они смогут им распорядиться.

Глава 31

Элис изучала Люка через окно гостиной, вспоминая, как наблюдала за ним и Мэделин, когда они шли по дорожке к дому еще в период ухаживания. Только на этот раз она даже не пыталась убедить себя в том, что всё будет хорошо.

Не будет, сомнений нет.

Элис намеревалась поехать в церковь и даже оделась, но никак не могла собраться с силами и выйти. Ночью она не спала, и сейчас чувствовала себя совершенно разбитой от усталости и потрясения. А еще от чувства вины. Огромной вины и страха перед грядущей расплатой.

Ричард с ней почти не разговаривал. Конечно, она рассказала ему о письме Дианы еще на празднике, как только они зашли в дом.

— И тебе ни разу не пришло в голову хоть обмолвиться об этом раньше? — спросил Ричард напряженным голосом, еле сдерживая себя, чтобы не перейти на крик.

— Я не знала, что это имеет какой-то смысл, — ответила Элис.

— И лучше ничего не говорить мне? Ее отцу?

— Я так сожалею…

— О чем же? — прошипел он, закипая от злости. Она никогда не видела его настолько разгневанным.

— Обо всем, — сказала Элис. Мысли с бешеной скоростью проносились в голове, заставляя ее узреть страшный урон, который она невольно причинила не только Мэделин, Айрис и Люку, но также его родителям (это было просто невыносимо), Питеру, другим друзьям Люка, его тетям и дядям, — так быстро осознать величину катастрофы у нее не получалось. Она пыталась не давать волю слезам, понимая, что не имеет на них права, и ужасно жалела о том, как все вышло.

— Я бы заставил тебя сказать ей! — рявкнул Ричард. — Или, — он пристально посмотрел на жену, — именно потому ты и молчала? Потому что знала, что заставлю, а ты не хотела, чтобы она куда-то уехала…

— Нет, — выдохнула Элис, охваченная паникой от того, что он мог такое подумать. — Нет!

— Что ж, ты получила то, к чему всегда стремилась, Элис! Она вышла за Гая. И смотри, как это ее осчастливило.

— Ричард…

Он развернулся и ушел. Точно так же она уходила от него много раз за годы их супружества. Она бы никогда так не поступила, если бы имела хоть малейшее представление о том, насколько это больно.

Ей было жизненно необходимо добиться прощения от Ричарда — чтобы он поговорил с ней, понял, как ей страшно от того, что она натворила, и от того, как возненавидит ее за это Мэделин… И самое кошмарное, что дочь выберет Люка, уедет из Индии и заберет с собой Айрис. Элис сцепила холодные пальцы, чувствуя, как ужас проникает в ее кости, мышцы, переполняет ее.

Она не представляла, что же ей делать.

А Люк почти подошел к дому. Элис не могла отвести от него глаз. Днем ранее она испытала такое потрясение, что толком не разглядела его. зато хорошо видела сейчас. Теперь ей открылось, насколько по-настоящему ярким и живым человеком он был: красивое лицо исполнено невероятной энергии (она думала, что это лицо давно погребено где-то во Фландрии), теплый оттенок коричневых кудрей… Его грудь мерно вздымалась, когда он, преодолев последний отрезок дорожки, взбежал на крыльцо. Рассматривая его, Элис почувствовала, как что-то у нее внутри растаяло, несмотря ни на что. В конце концов, она полюбила мужа Мэделин. По-своему. С трудом, поскольку она всячески противилась этому, Люку удалось расположить ее к себе душевной теплотой, юмором и способностью сделать безмерно счастливой ее дочь. Элис вспомнилось, как та рыдала, отправляя ему телеграмму о рождении Айрис. Ее душила печаль, когда она представляла, что ему приходилось выносить на фронте и как много он из-за этого потерял.

«Твоя семья ждет тебя», — написала она тогда, желая ему лишь благополучного возвращения.

Она радовалась, что он жив. Действительно радовалась.

Но все изменилось. Жизнь Мэделин и Айрис пошла дальше.

Так ли уж неправильно было с ее стороны надеяться, что он никогда не вернется?

Люк постучал в дверь.

Элис повернулась, но не двинулась с места, чтобы открыть.

Она знала, зачем он пришел, и ждала этого. Неужели Диана не объяснила, что указала его доктору на всё то, о чем умолчала Элис?

Элис понимала желание Люка встретиться с ней лицом к лицу. И не находила равных по силе аргументов, которые можно противопоставить тому, что он сейчас скажет.

Стыд не позволял ей посмотреть Люку в глаза.

Когда Ахмед впустил его, она продолжала стоять в стороне, как стоял Люк днем раньше. По теплому дружественному тону, с которым Ахмед поприветствовал Люка на урду, и доброжелательному ответу (как мучительно было снова слышать этот низкий бархатистый голос), Элис поняла, на чьей стороне была симпатия Ахмеда, и почувствовала знакомый укол жалости по отношению к несчастному Гаю. Он действительно не заслуживал постоянно быть на втором месте.

И вот по лестнице уже шумно спускается Ричард. Элис присела на подоконник, пока ее муж приветствовал Люка с восторженным энтузиазмом, каким он никогда не удостаивал Гая, даже после того как неохотно принял этот брак.

Боже мой, — воскликнул он, — Люк, Люк. Иди сюда…

Элис представила, как он заключает его в объятия и хлопает по спине.

— Ричард, — ответил Люк, — так приятно снова нас видеть.

— Чудесно до безумия видеть тебя, мой мальчик.

«Мой мальчик».

Элис закрыла глаза.

Если бы только она могла так же искренне радоваться. Но Ричард не сидел в Индии, как в ловушке. Он мог отправиться вслед за Мэделин и Айрис, если бы они уехали. Он всегда мог.

Ричард пригласил Люка позавтракать. К облегчению Элис, тот отказался, сказав, что не может остаться надолго.

— Ты виделся с Мэдди? — спросил Ричард.

— Да, — ответил Люк, и Элис сглотнула пересохшим горлом. Даже через закрытую дверь она слышала в его голосе любовь — настоящую, какой она всегда и была.

Разговор продолжался. Элис, схватившись рукой за горло, слушала: Люк отвечал на вопросы Ричарда о том, что с ним произошло — о потерянном кителе, жетонах, ужасной трагедии, постигшей Фразера. («Ох, — тяжело произнес Ричард, — Боже же ты мой…») Люк рассказал, как он вышел на дорогу до Менена только для того, чтобы снова сгинуть, а потом о том, как вернулся в Индию за Мэделин и Айрис.

— Я не могу просить прощения за то, что воевал, потерял память и исчез, — сказал он.

— Я и не ждал этого от тебя, — ответил Ричард.

Элис слышала, как он справился о ней, и ее пронзил страх. Но Ричард сообщил, что она нездорова (за что она малодушно возблагодарила мужа) и что он с радостью передаст ей сообщение.

Услышав, что сказал в ответ Люк, Элис засомневалась, не послышалось ли ей. Он пообещал, что от него Мэделин никогда не узнает о письме Дианы.

— Ты уверен? — с сомнением спросил Ричард.

— Вполне, — ответил Люк и продолжил, рассказав, как Мэделин разгневалась, узнав, что Питер, который и сам был едва жив, возможно, видел его на Ипре. — Элис должна поговорить с ней об этом сама, сказал он. — А если она не захочет, то… — он ненадолго умолк, — что ж поделать, я тоже пойму.

— Ты не должен чувствовать себя обязанным, — сказал Ричард.

— Я не об этом, — сказал Люк. — Все и так достаточно страдали. Я не хочу, чтобы это встало между ними. Не нужно осложнять все больше, чем оно есть сейчас.

Элис откинулась назад на подоконнике. Она ждала взрыва ярости. Ее сердце бешено заколотилось от проявленного Люком понимания, от его непостижимой щедрости.

Она почти собралась с силами, чтобы подняться и выйти поблагодарить его.

Если бы он не ушел так быстро, она бы даже справилась с этой задачей.

Ей хотелось думать, что справилась бы.

— Ты этого не заслуживаешь, — сказал Ричард, войдя к ней. — И что бы ни говорил Люк, ты должна рассказать Мэдди. Ты перед ней в долгу.

— Я знаю, — выдавила из себя Элис.

— Не сегодня, — сказал он. — Ей и так есть о чем подумать.

— Это я тоже понимаю, — сказала Элис.

Ричард бросил на нее холодный взгляд.

— Я полагаю, теперь мне известно, почему я имел удовольствие устроить на работу Альфа?

Элис не пыталась защищаться. Ей было нечего сказать в свое оправдание.

И от этого понять доброту Люка стало еще сложнее.

— Ничего сложного, — сказал Ричард с убийственным презрением. — Он любит нашу дочь, — еще один жесткий взгляд. — Вот это и есть любовь.

— Мне известно, что такое любовь, — всхлипнула Элис и на сей раз не смогла сдержать слез. Ее убило наповал то, что он мог подумать иначе.

— Неужели? — устало бросил он.

Элис хотелось крикнуть: «Да, известно! Это мое отношение к тебе, к Мэделин и Айрис…»

Но прежде чем она это сделала, Ричард развернулся на каблуках и вышел.

Похоже, он не желал этого слышать.

В то утро он не сказал ей больше ни слова. Пойти в церковь тоже не предложил. И даже дверь автомобиля, когда они отправлялись за Мэделин и Айрис, чтобы привезти их к себе на обед, он открыл молча. Весь короткий путь до виллы Гая он смотрел только на дорогу, а останавливая машину, глубоко вздохнул.

Мэделин вышла им навстречу. Вид у нее был усталый. Элис чувствовала себя так же. Темно-синее платье и шляпка-клош подчеркивали бледность Мэделин. Элис не знала, почему дочь выбрала этот цвет. Обычно она не надевала темное.

Возможно, настроение.

Элис предположила, что ее встреча с Люком прошла не совсем так, как он на то надеялся. А может быть, Мэделин расстроило то, что произошло после этого на вилле?

«Нет, — Элис мысленно потрясла головой, — довольно гадать. Так ты сойдешь с ума».

— Здравствуй, милая, — обратился Ричард к Мэделин. В его голосе звучали доброта и чуткость, резко контрастировавшие с холодностью, которую он все утро проявлял к Элис.

— Можно мы не будем ничего обсуждать? — попросила Мэделин, обнимая отца. — Айрис, кажется, опять сама не своя, и я не хочу испортить ей еще один день.

— Можешь на нас положиться, — ответил Ричард.

— Конечно, — кивнула Элис. Она и сама не собиралась этого делать. В ней говорила годами выработанная привычка молчать, если что-либо трудно передать словами.

— Спасибо, — ответила Мэделин с усталой улыбкой.

Элис попыталась улыбнуться в ответ. Она обнаружила, что не может смотреть в глаза дочери. Ужасный секрет, который она хранила в себе, и необходимость признаться в нем были тому причиной.

Поэтому Элис посмотрела на дом.

— А где же Айрис? — спросила она.

— Наверху. Переодевается, — ответила Мэделин. — Она пролила молоко на платье.

— Пойду схожу за ней, — предложила Элис, хватаясь за возможность уклониться от снедавшего ее чувства вины хотя бы на несколько минут.

— Мы не торопимся, — сказала Мэделин ей вслед. — Мы все равно ждем остальных.

— Я знаю, — ответила Элис.

— Мама! — крикнула Мэделин, — не упоминай Люка. Она уже спрашивала, почему он не придет сегодня, а мне не хочется усугублять положение.

— Я не скажу ни слова, — заверила ее Элис.

Она и не собиралась ничего говорить. Взбираясь вверх по лестнице, она хотела только обнять внучку, усадить ее к себе на колени и обнять покрепче. Ей было необходимо утешить себя таким образом.

Элис заглянула в комнату Айрис, которую Гай обставил с безграничной любовью. Она полюбовалась картинами на стенах, игрушками на полках, а потом обнаружила среди всего этого Айрис. Девочка вовсе не переодевалась, а сидела на полу в нижней юбке с высунутым языком и старалась оттереть мокрой тряпочкой пятно от молока.

— Давай поищем тебе другую, а? — предложила Элис, чуть не задохнувшись от внезапно накрывшей ее тоски. Если Люк добьется своего, у нее, может, больше и не появится возможности чем-то помочь этой малышке.

Стараясь успокоиться, она пошла к шкафу, чтобы достать платье.

«Не упоминай Люка», — сказала Мэделин.

Но Айрис сама заговорила о нем.

— А где сейчас мой папа? — спросила она.

— Не знаю, — с нажимом ответила Элис.

— Он тебе нравится?

Элис по очереди раздвигала и осматривала ее платья.

— Да, конечно.

— Он хочет, чтобы мы с мамой уехали отсюда?

От этого вопроса и от того, как дрогнул голосок Айрис, Элис застыла.

Ее душа кричала: «Да. Не дай ему этого сделать, пожалуйста!»

Но она заставила себя произнести:

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне так сказал Гай.

Элис повернулась, посмотрела девочке в лицо и остановилась как вкопанная. Большие голубые глаза внучки были полны страха. Безотчетно Элис подошла и прижала ее к себе так, как хотела, поднимаясь по лестнице.

— Когда Гай сказал тебе это? — спросила она.

— Сегодня ночью, — ответила Айрис. — Мне приснился плохой сон. Мама не пришла.

Сердце Элис содрогнулось. Она была с Люком. Скорее всего.

— Гай пытался разбудить ее? — спросила она у Айрис. Каким-то чудом ей удавалось владеть своим голосом.

— Я не знаю.

— А ты рассказала маме об этом сне?

— Гай сказал, не надо.

Элис кивнула.

— А что еще он сказал?

— Что он никому не позволит меня забрать, что я в безопасности и чтобы я сказала маме, как сильно мне этого хочется, — Айрис посмотрела на бабушку в замешательстве. Ее маленькое личико исказила тревога. — Он сказал, что для меня она сделает все.

Элис закрыла глаза.

— Он правда так сказал?

— А она сделает? — спросила Айрис.

— Да, — ответила Элис, — конечно. Мамы всегда так делают.

— Значит, я должна сказать ей, что хочу остаться здесь? — пролепетала Айрис. Ее нижняя губа дрожала. Еще немного, и безутешных рыданий не миновать.

Элис задумалась на мгновение.

Потом она снова поцеловала внучку и медленно, будто слова образовывались сами собой, сказала ей то, что, по ее разумению, следовало сказать.

— Обещаешь? — спросила Айрис.

— Обещаю, — ответила Элис. — Но ты должна сделать, как я тебя прошу, и никогда не рассказывать маме, что Гай просил тебя так поступить.

— Я не расскажу, — торжественно поклялась Айрис.

— Умничка, — похвалила ее Элис, испытывая желание взять свои слова обратно. Но было слишком поздно. Пути назад нет. Не теперь.

Продолжая говорить всякие милые глупости, Элис пригласила Айрис к себе в любое время.

— Я тебе всегда помогу, моя дорогая.

Внучка кивнула.

Элис обняла ее еще крепче.

«Вот, — сказала она себе, — это и есть любовь».

Глава 32

Гай забронировал большой столик у моря и, сидя за ним, ждал, когда все прибудут на обед с мороженым, без которого он вполне мог бы обойтись. Первой он заметил Деллу. Она вошла через стеклянные двери отеля в сопровождении маленькой угрозы всеобщему спокойствию по имени Эмили. Делла держала ее на руках, зажав, словно в тиски. Гай со вздохом отложил записку, которую посыльный передал ему через метрдотеля, и попытался определить, как он относится к ее содержанию. Потом провел рукой вниз по лицу, натянул на себя улыбку и встал, чтобы всех поприветствовать. Ноги дрожали — его била лихорадка от переутомления.

Несмотря на физическую и душевную усталость, Гай долго не мог уснуть. А когда его разбудила Айрис, он неожиданно для себя принялся использовать для своей выгоды ее детские страхи и привязанности. Гай лежал без сна в жаркой постели и глядел воспаленными глазами на москитную сетку, ненавидя себя за то, что вмешивал во взрослые дела такого маленького ребенка, и особенно за то, что не взял бы ни слова назад.

Он коснулся лежавшей в кармане записки и подумал, что, если бы пришлось, сказал бы все это снова.

По мере того как часы отсчитывали время и близился рассвет, Гай поглядывал на дверь в комнату Мэдди. Ему хотелось, чтобы оттуда донесся хоть малейший звук, позволивший ему убедиться, что жена крепко спит и только поэтому не побежала успокаивать Айрис сама. Ведь снотворное, которое он дал ей, было довольно сильное.

Теперь он смотрел на нее. На свою жену. Она пришла с Питером, как частенько случалось. Ее светловолосая голова была склонена к его плечу, а ее ладонь лежала в его руке. Питер касался ее спрятанных в перчатку пальчиков и кивал, пока она что-то ему говорила. Вид у него был довольно несчастный. Гай прекрасно представлял себе почему. Из его памяти всплыл, казалось, навечно похороненный под другими воспоминаниями разговор на набережной д’Эскаль, который тоже не давал ему покоя ночью. Тогда Гай убедил Питера, что тот не мог видеть Люка на дороге в Менен, что ему просто показалось. Вспомнил он и ту медсестру, которая пыталась уверить его, что есть шанс, что это не игра воображения. «Разве не здорово было бы поверить, что среди этого ужаса еще есть место чему-то хорошему, что может взять и внезапно произойти?» Господи, да ведь Гай был так уверен, что она ошибается! Теперь его убивало воспоминание о той легкости, с которой он посчитал ее оптимизм необоснованным.

Его немного успокаивало лишь, что все же он от нее не отмахнулся. Даже постарался разыскать эвакуационный пункт для раненых, о котором она говорила, несмотря на заверения наика, видевшего, как похоронили Люка. Он и в самом деле пытался.

Что еще он мог сделать?

«Ничего», — отвечал он себе снова и снова.

«Ничего», — повторил он себе и сейчас.

Он намеренно выбросил этот вопрос из головы, чтобы не дать ему повергнуть себя в полное отчаяние.

Ему и так было, над чем подумать.

— Мэдди, — произнес он, когда она подошла ближе.

Она взглянула на него своими прекрасными глазами, спрятанными под полями шляпки, и растянула губы в улыбке. Гай не разгадал, в каком она настроении: решительная или скорее осторожная. Но отметил, что выглядит она усталой. Более измотанной и разбитой, чем можно ожидать от человека, проспавшего ночь под воздействием снотворного.

Отогнав еще несформулированную неприятную мысль, Гай поприветствовал жену, прижавшись губами к ее теплой щеке и чувствуя, как все в нем всколыхнулось, невзирая на переживания.

— Здравствуй, золотце! Можно тебя на пару слов, прежде чем мы присоединимся к остальным?

Он увел ее из ресторана в отель и остановился так, чтобы их не было видно из главного вестибюля, за пышным декоративным растением в горшке. Сквозь резную листву Мэдди видела только шляпку Деллы и светлые волосы Питера. Брат и сестра вытягивали шеи из-под большого зонтика над столом, стараясь разглядеть, куда же они ушли.

У Мэдди не было времени толком поговорить ни с кем из них. Лишь минутка, чтобы попросить Питера перестать себя винить: «Ты сделал более чем достаточно» и тихонько сообщить Делле, что да, она видела Люка.

— И? — одними губами выговорила Делла, пока спущенная на пол Эмили требовала вновь взять ее на ручки. — Что же было?

— Позже, — так же еде слышно ответила ей Мэдди.

— Золотце, — произнес Гай, снова привлекая к себе ее внимание, — ты меня слушаешь?

Она уставилась на него. Да, она слушала.

— Ты виделся с адвокатом, — безжизненно повторила она.

Его лицо смягчилось.

— Пожалуйста, — сказал он. — Не будь такой…

— Ты просишь слишком много, — ответила она.

— Слишком много? — изумился Гай. — Я ведь твой муж. Ты поклялась…

— Не надо, — перебила его Мэдди резче, чем хотела. Это получилось так громко, что даже панкахваллы, далеко продвинувшиеся в искусстве сливаться с обоями, оглянулись на нее. Сказались бессонная ночь и ее отвращение к словам, только что сказанным Гаем. Она не могла этого стерпеть. — Пожалуйста, не произноси «слушаться».

— Я собирался сказать «любить меня», — ответил Гай с таким страданием, что Мэдди пришлось отвернуться. — Как я люблю тебя! И Айрис. Я и прошу только об этом.

— Гай, — сказала Мэдди, — будь же благоразумен. Люк — отец Айрис. Он пропустил… всё — всё, чему должен был быть свидетелем. Он не захочет, чтобы ты сопровождал его дочь всякий раз, как он будет видеться с ней. Я тебе не позволю.

— Твое позволение мне не требуется.

— И у тебя его нет! — подчеркнула она. — Не представляю, о чем ты только думаешь.

— Так будет лучше для нее.

— Даже не пытайся, пожалуйста, указывать мне, что лучше для моей же дочери.

— Ты должна выслушать, — сказал Гай, подступая на шаг ближе. — Прошу, просто выслушай меня.

Мэдди отшатнулась, неуклюже врезавшись в растение.

— Даже не собираюсь.

— Ты хотя бы интересовалась у Айрис, чего хочет она?

— Она ребенок, — ответила Мэдди, стараясь придержать растение, чтобы оно не упало.

— Ты должна у нее спросить, — настаивал Гай.

— Как ты спросил у меня? — сказала Мэдди. Теперь ее перчатки были перепачканы землей.

— Мне кажется, ты пока не можешь знать, чего хочешь.

— Гай, — ответила она, оставив растение как есть, — я-то как раз знаю. Мне очень жаль, но это так.

— Как это? — Гай с удивлением поднял на нее умоляющие глаза. — Прошло всего пять минут.

— Боюсь, немного больше. Я…

— Нет! — вскричал он, заставив панкахвалл снова повернуться. Он перевел дыхание, успокаиваясь. — Я не хочу говорить об этом сейчас. Мне нужен месяц. Только один месяц.

— Месяц — это слишком долго.

— Месяц — это вообще почти ничего, — возразил он, делая еще один шаг к ней. На этот раз ей некуда было деться. — Позволь мне показать, насколько счастлива ты будешь со мной, — он схватил ее за перепачканные землей руки. — Обещай, что не будешь видеться с Люком наедине, что дашь нам шанс.

— Гай… — Мэдди затрясла головой, не желая давать несбыточных обещаний.

— Один месяц, — повторил он, сжимая руки Мэдди. — После этого мы поговорим, клянусь.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — я…

— Ты сможешь разобраться, чего хочется тебе, — продолжал гнуть свою линию Гай, — и ты спросишь Айрис, чего хочет она. Если вы обе скажете мне, что хотите уйти, тогда, — он сглотнул, отвел взгляд, и его лицо исказилось от неприятия этой мысли, — я не буду стоять у вас на пути.

— Я хочу быть рядом с Люком, — сказала Мэдди, разделяя слова, но спокойно и доброжелательно — насколько вообще возможно произнести нечто подобное мягко и миролюбиво. — И всегда этого хотела. Айрис будет счастлива так или иначе, — Гай всё еще не смотрел на нее. Мэдди сжала его ладонь, заставляя поднять взгляд. — Пожалуйста, не нужно мне мешать. Месяц всё равно ничего не изменит.

Но Гай не желал ничего слушать.

— Посмотрим, — только и сказал он, поворачиваясь, чтобы идти к остальным, — посмотрим.

Они без удовольствия отсидели следующие два часа на жаре: засохшие сэндвичи, теплое шампанское и наполовину растаявшее сливочное мороженое с фруктами — таким официанты доносили его до столика.

— Ну и ладно, — сказала Айрис, которая по крайней мере снова развеселилась. Она восседала у бабушки на коленях, позади нее сверкало море, с одного боку был дедушка, а с другого хихикала милая Люси.

Мэдди села как раз напротив них между Питером и Деллой, как можно дальше от Гая. Она не смотрела на него, если, конечно, ее разгоряченную кожу не начинал царапать его настороженный взгляд. Ей хотелось уйти, разыскать Люка в его квартире и всё ему рассказать, чтобы он больше ни секунды не прятался в тени. Мэдди злилась на Гая, и чем выше поднималось солнце, раздражая своим светом ее утомленные глаза, тем сильнее становилась ее злость. Ее возмущало, что муж апеллирует к устаревшим законам, связывавшим ее по рукам и ногам и предъявлявшим крайне жесткие требования. Но хуже всего выглядело его предположение, что общение Айрис с Люком без его сопровождения может навредить девочке.

Как он только посмел выдумать такое?

— Он в отчаянии, — прошептала Делла. — Вот и защищается, как может.

Мэдди тяжело вздохнула.

— И я должна проникнуться к нему сочувствием? Не хочу, — шепнула она подруге.

— В самом деле? Но ты всегда была падкой на жалость, — пожал плечами Питер.

Да, именно так. Отчасти поэтому Мэдди избегала смотреть мужу в глаза. Если бы она посмотрела и позволила себе разглядеть тревогу, которая неизбежно сквозила в его взгляде, ей было бы труднее идти до конца, она это знала. Ярость, злость были ее единственными союзниками. Они были нужны ей.

Без них бороться с Гаем стало бы гораздо сложнее.

— Ты ведь не позволишь ему в самом деле присутствовать, когда Люк встретится с Айрис, правда? — спросил Питер.

— Конечно, не позволю, — шепнула Мэдди.

Она не собиралась придерживаться никаких условий Гая. Она не просто заставит его принять, что Айрис должно быть позволено познакомиться с Люком без посторонних, но и сама продолжит видеться с ним наедине. При каждой возможности, которая будет выпадать.

Просто ей следовало сохранять осторожность, чтобы Гай не узнал, что она это делает.

Она отодвинула нетронутое мороженое, блюдечко звякнуло о бокал. Мэдди ничего не могла с собой поделать. Она подумала, что обман дастся ей непросто. Совсем нелегко. Как бы бесчестно ни вел себя Гай, он все же оставался Гаем. Мэдди не нужно было смотреть на него, чтобы помнить об этом. Или о том, как он любил ее все эти годы.

А еще о том, как упорно он трудился, чтобы сделать ее счастливой.

— Золотце Мэдди, — сказал Питер, который, конечно, всё это понимал. И всегда глубоко уважал Гая.

Мэдди уставилась на сверкающее море и рыбаков в разноцветных лодках, думая о словах Люка. «Мне претит вот так скрываться». Ей тоже это было невыносимо.

Но у Гая в руках были все карты. И он попросил целый месяц.

Что им оставалось, кроме как дать его Гаю?

— Ничего, как видно, — сказал Люк, когда гораздо позже в тот же день, как только Гай снова уехал в больницу, а Айрис отправилась к Делле, Мэдди удалось добраться до его квартиры.

Она не могла остаться там надолго. Гай намеревался ужинать дома, а солнце уже клонилось к закату. Мэдди видела через окна заднего фасада, как оно раскрасило гладкую поверхность Аравийского моря: тот самый вид, который был ей так дорог. Люк не зажигал ламп. Белые стены и мозаичный пол быстро темнели, купаясь в последних розовых лучах. Мэдди не хотелось покидать это место. Она положила руку Люку на грудь, напоминая себе, что пора уходить.

— Как же хочется заявиться к нему в больницу и высказать всё, что я о нем думаю! — с чувством сказал Люк.

— Не надо, — ответила ему Мэдди почти тем же тоном, каким ответила отцу после того, как они высадили Айрис у дома Деллы и она рассказала родителям о предложении Гая. «Я бы его вразумил», — пробурчал Ричард, сжимая руль. «Думаешь, я не пыталась?» — ответила Мэдди.

— Он нам нужен, — сказала она Люку. — Иначе это будет борьба на долгие годы, скандал. И даже так он может не дать согласия на расторжение брака. Айрис навсегда станет ребенком, которого…

— Я знаю, — произнес Люк, и Мэдди увидела в его темных глазах ту же злость, что испытывала сама. — Меня это просто бесит.

— Только месяц, — сказал она, убеждая не столько любимого, сколько себя. — Всего месяц.

— За месяц может многое произойти, — возразил Люк.

— Больше никто и ничто не разлучат нас, — проговорила Мэдди. — Мы пройдем через это и приедем домой снова женатыми, как то и должно быть. А здесь у тебя будет время познакомиться с Айрис! До того, как мы ее увезем.

Это Элис помогла Мэдди разглядеть в происходящем хоть что-то хорошее. Хотя она, в отличие от Ричарда, осторожничала и, стараясь не обвинять не только Гая (разумеется!), но и Люка, спокойно настаивала лишь на том, что Мэдди лучше не принимать поспешных решений. И она ни разу не заставила Мэдди почувствовать себя виноватой за стремление уехать с Люком в Англию, хотя ужасно боялась потерять дочь и внучку.

Единственное, что вывело Элис из отрешенности, неприятно удивив ее, это желание Гая присутствовать на встречах Люка и Айрис здесь, в Индии.

— Не представляю, что со мной бы случилось, если бы Эди так себя повела, — Элис помрачнела.

— Ей такая низость в голову бы не пришла, — тихо сказал Ричард.

— Нет, — признала Элис еще тише. (Родители Мэдди продолжали вести себя необъяснимо чопорно по отношению друг к другу.) А затем продолжила, снова обращаясь к дочери: — Но ты не должна забывать, что знакомство с родным отцом поставит с ног на голову весь мир Айрис. Такое нельзя решать второпях.

Тогда Мэдди предложила, чтобы Люк встречался с Айрис на вилле ее дедушки с бабушкой. «Нейтральная территория».

— Я поговорю с Гаем, — сказала Элис со вздохом, означавшим, что это не самое простое и приятное задание. — Я уверена, он поймет, что в знакомой обстановке Айрис почувствует себя увереннее и потрясение окажется не таким сильным. Да и ему самому будет спокойнее от того, что они под моим присмотром.

Ричард глянул на жену с подозрением, явно удивившись не меньше Мэдди ее явной беспристрастности. Они-то предполагали, что Элис примет сторону Гая. Но в реальности — и это тронуло Мэдди до глубины души — единственной, кого поддерживала мать, была именно она.

— Приезжай завтра, — сказала Мэдди Люку, прокрутив все это в голове. — Увидишься с Айрис после школы.

— Ты уверена, что она готова? — спросил он.

— Не имею представления, как это определить, — честно призналась Мэдди. — Но она спрашивала про тебя, хотела узнать, где ты.

— Боюсь, она снова испугается, — заволновался Люк.

— Нет, — уверила его Мэдди. — Нет. Мы этого не допустим. Все будет иначе. И моя мама поможет.

— Как жаль, что ей придется общаться с незнакомцем, — ответил Люк. — Мне бы хотелось…

— Я знаю, — сказала она, обхватив ладонями его лицо и прижавшись губами к его губам, словно охватившую их тревогу можно было унять поцелуем. — Все пройдет легко, — сказала Мэдди, стараясь придать каждому слову толику уверенности, которой им обоим так не хватало. — Вот увидишь. Однажды всё станет так, будто ничего этого и не было.

Люк медленно кивнул. Она видела, как сильно ему хотелось поверить ей. Мэдди кожей чувствовала, как ему это необходимо.

«Поверь, — подумала она, целуя его снова, — пожалуйста, поверь. Тогда и я смогу. Наша дочка никогда не поверит в нас, если мы сами не сможем».

Мэдди, конечно, сильно задержалась. К приходу Гая она едва успела домчаться до Деллы и забрать Айрис, а потом быстро вымыться, чтобы на коже не осталось и следа от украденного часа, который она провела с Люком.

Она заканчивала укладывать волосы к ужину, когда в спальню заглянул Гай. Мэдди увидела в зеркале его усталое, несчастное лицо и букет цветов в руке. Господи боже мой!

Он направился к ней, протягивая цветы, и, рассказав, что к нему в больницу заезжала Элис, сообщил:

— Я не буду присутствовать на встрече Айрис с Люком. Если ты действительно этого хочешь.

— Хочу, — ответила она, поворачиваясь и глядя ему в лицо. Ей стало легче на душе, но благодарить Гая за это, как и за букет, она не стала. Какая уж тут благодарность, если он немедленно заявил, что кто-то другой должен занять его место на этих встречах.

— Гай!.. — возмущенно начала Мэдди.

— Нет-нет, не думай, что я тебе не доверяю! — умоляюще заговорил он, прерывая ее тираду, и подошел на шаг ближе, по-прежнему зажав в кулаке цветы. Выражение его лица стало жалким, а глаза… Так смотрит на любимого хозяина провинившаяся собака. — Просто я не смогу спокойно стоять за операционным столом, зная, что вы проводите время втроем! Честно говоря, эта мысль сводит меня с ума…

Мука в его глазах и голосе против воли заставила ее сердце смягчиться. Именно этого Мэдди и боялась за обедом. Она цеплялась за свою ярость и отчасти преуспела в этом, благо поводов хватало, но когда Гай снова предложил ей букет, она приняла его и из сострадания не стала отстраняться, когда он наклонился и погладил ее губами по щеке. «В самом деле? Но ты всегда была падкой на жалость», — вспомнились ей слова Питера. В эту самую щеку Мэдди совсем недавно целовал Люк — с гораздо большей страстью, прижав ее спиной к стене; и ее тело обвивалось вокруг него…

Гай сказал, что хочет почитать Айрис сказку перед сном. Мэдди кивнула; она старалась не вмешиваться, даже когда они принялись просто беседовать, хотя у нее возникли опасения, как бы Гай чего-нибудь не заподозрил, если Айрис вдруг расскажет ему, что сегодня очень долго играла у Деллы.

Впрочем, если Айрис обмолвилась об этом, за ужином он не подал вида. Гай с Мэдди вообще мало разговаривали, сидя над тарелками на темной, усыпанной листьями террасе, — так, урывками, вполголоса, о погоде, любимых книжках Айрис или сотрудниках в больнице, о чем Мэдди забывала сразу, как только слова слетали с губ. Ее мысли устремлялись к Люку: она представляла себе, каково было бы сейчас выйти из-за стола и оказаться подальше от этих мерцающих ламп и летающих москитов. Мэдди отчаянно хотелось отправиться к Люку, не задумываясь о приличиях и Гае.

Ей показалось, что она заново обрела свои незримые нити.

И нужно было только позволить им дальше управлять собой.

Когда они с Гаем пошли наверх, она строго взглянула на него и, не дожидаясь, когда он спросит, можно ли ему навестить ее, холодно сообщила, что не хочет, чтобы ее тревожили.

— И этой ночью, и следующей… Весь этот месяц, — добавила она. — Мне нужно время.

Гай не стал настаивать. Он кивнул, по-видимому понимая.

— Я готов ждать столько, сколько потребуется, — сказал он, став прежним благородным Гаем. — Мэдди, золотце мое, — он нежно поцеловал ее в лоб, — время — это всё, чего я прошу.

Глава 33

Гай получил в свое распоряжение все двадцать девять дней. А Мэдди и Люк едва не лишились возможности выкроить в них хоть минуту, чтобы остаться наедине.

Гай — вероятно, непреднамеренно — создал ситуацию, при которой Мэдди почти не удавалось куда-нибудь пойти без сопровождения. Благодаря прибывшему из Пуны персоналу у него появилось больше свободного времени, и он стремился каждый вечер приехать домой пораньше — с дежурным букетом цветов, — чтобы почитать Айрис и устроить долгий-долгий приятный-приятный ужин с Мэдди. Иногда Гай без предупреждения появлялся в школе (Мэдди заранее уведомила администрацию о предстоящем уходе, чтобы дать им время найти замену) или у Деллы, если ей случалось упомянуть, что она собирается пойти к ней вместе с Айрис. Он заявлялся «просто, чтобы поздороваться». Из-за таких непредсказуемых поступков Гая Мэдди боялась брать рикшу и отправляться в квартиру Люка так часто, как ей бы того хотелось.

Но Гай не мог находиться при ней постоянно. Ему по-прежнему приходилось делать операции. Дел в больнице хватало: бесконечные аппендэктомии[19], спленэктомии[20] и травмы, полученные на спортивных площадках и при игре в поло. К тому же Гаю было не избежать дополнительных ночных дежурств. Мэдди использовала каждый шанс, каждую минуту, каждую секунду, которую только могла, чтобы провести ее с Люком.

Он всегда ждал ее, сидя на ступенях крыльца. День ото дня его загар становился всё ярче под лучами жаркого летнего солнца, а волосы нередко были влажными после купания в море. Мэдди жила ради встреч с ним, всякий раз предвкушая, как Люк увидит ее в конце переулка, с улыбкой (той самой улыбкой!) поднимется и раскинет руки, чтобы обнять ее и прижать к себе, а потом предупредит, что на этот раз никуда не отпустит.

— Не отпускай, — отвечала Мэдди. — Пожалуйста, не надо.

Сидя каждый вечер с Гаем за ужином и ковыряясь в тарелке, она представляла, как снова окажется в постели с Люком и будет лежать, уткнув голову ему под подбородок, а он начнет водить пальцами вдоль ее позвоночника; они мокрые и запыхавшиеся, они вместе.

Мэдди очень беспокоилась о Люке. Она видела шрамы от осколков у него на груди, спине и шее и постоянно помнила, сколько он всего пережил. Иногда посредине разговора он замолкал на полуслове и морщился — в индийской жаре и хаосе разыгрались старые раны. Когда на Люка обрушивался очередной приступ, Мэдди, нежно сжимая его ладонь, не дыша и не отрываясь, смотрела в его искаженное страданием любимое лицо, пока боль не отступала. А после целовала его, терзаясь из-за того, что больше ничего не может сделать.

Мэдди не позволяла себе засыпать, когда они были вместе. И какой бы усталой ни была (а она была вымотана до предела), всегда следила за временем. А Люк иногда засыпал, и тогда она ложилась с ним рядом на подушку, смотрела, как подергиваются во сне его веки, представляла, что ему снится, вздрагивала, когда вздрагивал он — если вдалеке слышался звук выхлопа или взрывался фейерверк, с ужасом понимая, что он снова там, в прошлом, в окопах, куда ей было не попасть.

— Я будто только что оттуда, — сказал он ей на одном из первых свиданий. — И мне кажется, всё это еще продолжается. Не верится, что война закончилась, особенно здесь. Я постоянно думаю о Ричмонде, о реке, о спокойствии…

— К лету мы вернемся, — заверила его Мэдди, злясь, что бесконечно длящееся настоящее лишало ее слова смысла. — Я бы с радостью уехала прямо завтра.

— Интересно, что подумает об этом Айрис, — криво улыбнулся Люк.

На этот вопрос у Мэдди не было ответа.

Сначала никто из них не знал, что сказать малышке.

Первая встреча Айрис с Люком прошла очень сдержанно, как и предполагала Мэдди. Не помогло даже то, что утром в день встречи, еще до того, как Мэдди спустилась к завтраку, Гай сам рассказал Айрис о том, что ей предстоит.

— Для чего ты это сделал? — спросила Мэдди у Гая. Она оставила Айрис за столом и пошла с ним к машине, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Ты видел ее лицо? Она будет переживать весь день…

— Мэдди, — Гай воздел очи долу. — Ты ведь не можешь обрушить это на нее просто так.

— Я и не собиралась, — ответила Мэдди. — Я планировала поговорить с ней после школы…

— Что же, теперь это излишне, — заявил Гай так, будто сделал милость им всем.

По пути в школу Айрис уверяла Мэдди, что совершенно не волнуется.

— Я буду стараться изо всех сил, чтобы он мне понравился, — добавила девочка. Странно было слышать такое от ребенка.

Нахмурившись, Мэдди поинтересовалась:

— Тебя Гай попросил сказать это?

Айрис покачала головой. И сообщать, кто ее надоумил произнести эту фразу, отказалась.

На уроках девочка была необычно молчалива. А после, когда они пошли к бабушке с дедушкой, нервно вцепилась в руку Мэдди. Мэдди и сама волновалась — с пересохшим от волнения ртом и липкими под тканью перчаток руками она пыталась отвлечь Айрис, показывая ей то разных птиц, то обезьянку, сидевшую высоко на ветке и глядевшую на них. Конечно, беспокоились все — потому что слишком сильно хотели, чтобы встреча прошла хорошо. Но особенно напряженной была Элис — она вела себя до странности чопорно, несмотря на заверения, что своим присутствием постарается сглаживать неловкости. К отчаянию Мэдди, при Люке ее мать выглядела еще более замкнутой, чем всегда: покраснела до корней волос, когда он приехал, пробормотала нечто вроде «спасибо», когда он, поприветствовав, поцеловал ее, что тоже казалось невероятно странным. Пока они пили чай на душной веранде, удивительно молчаливая Элис, теребя воротник платья цвета чая с молоком, смотрела куда угодно, только не на Люка и Мэдди. В конце концов даже Айрис, сидевшая на маминых коленях как приклеенная, вцепившись пухлыми ручонками в новый докторский наборчик, посчитала нужным справиться, хорошо ли себя чувствует бабушка.

— Мне просто жарко, — ответила Элис.

Жарко было всем.

Разрядить обстановку не смог даже Питер, который по предложению Ричарда взял выходной и явился в гости, чтобы помочь старому другу. Он поддерживал беседу на должном уровне: сообщил Айрис, что ее папа — мастер по игре в поло, и спросил, знала ли она об этом, у Мэдди поинтересовался школьными делами, похвастался, что не работать в понедельник — для него редкая роскошь, и громко расхохотался, когда Люк с улыбкой заметил, что свободного времени не может быть достаточно. Болтая со всеми и каждым, Питер, как, впрочем, и остальные, старался не смущать Айрис своим вниманием, пытаясь понять, когда же девочка решится выйти из своей раковины.

Люк тоже не сводил с дочки глаз. Мэдди наблюдала, с каким трепетом он разглядывает ее склоненную головку, то, как она тихонько изучает каждый инструмент из докторского набора. Люк понимал, что видит то, что никогда и ни за что не сможет забыть.

— Я думал о ее маленькой ножке цвета сепии на фотографии, которую ты мне прислала, — признался он позже.

Он задал Айрис всего несколько вопросов: о подружках («Суйя и Люси», — прошептала она в ответ), чем ей нравится заниматься в школе («Рисовать», — ответила Айрис, не сводя глаз со своего наборчика), а чем по выходным («Я не знаю», — сказала она снова шепотом). И почти, почти заставил ее улыбнуться, полюбопытствовав, не научила ли ее Суйя терроризировать павлинов.

— Да? — спросил Люк. — Ведь да? Могу поспорить. Бедные павлины.

Но только когда они с Питером уходили, Люк решился сделать то, о чем мечтал с той секунды, как увидел Айрис, — Мэдди была в этом уверена. Он встал и потихоньку подошел к ним.

— Айрис, — сказал он, — я буду прав, если предположу, что ты стесняешься?

Девочка ничего не ответила, но оторвала взгляд от игрушки и посмотрела на него. Ее теплое тельце напряглось у Мэдди на коленях: очевидное «да».

— Так и должно быть, — проговорил Люк. — Ты ведь меня не знаешь. Можешь стесняться столько, сколько захочешь.

Опять тишина.

Люк тепло улыбнулся Айрис. Мэдди не представляла, как это ему удалось.

— Ты любишь лошадей? — спросил он. — Поэтому Питер сказал тебе, что я играю в поло?

На этот раз она кивнула. Ее влажные кудряшки подпрыгнули.

— Хорошо. Тогда как насчет того, чтобы сходить завтра в военный городок? — предложил Люк. — Так случилось, что я знаю нескольких офицеров кавалерии. Мы можем попробовать устроить урок верховой езды.

От этого предложения сердце Мэдди подпрыгнуло. Ей показалось, это хорошая мысль. Она очень надеялась, что следующий день пройдет гораздо лучше. Особенно когда Делла и Люси решили пойти с ними, надеясь разрядить обстановку.

Мэдди с Деллой стояли у края песчаного паддока[21], наблюдая за тем, как Люк и двое лейтенантов помогают девочкам сесть в седла и ведут коней по кругу под пылающим солнцем, уговаривая их прокатиться медленной рысью. Люси засмеялась, когда ее лошадь пошла быстрее, и пронзительно закричала Делле и Мэдди, чтобы они смотрели.

— Мы смотрим, — заверила ее Мэдди. — Можешь не переживать.

Она хотела, чтобы Айрис тоже завизжала. Но девочка пару раз улыбнулась и даже — о чудо из чудес! — посмеялась буквально секунду, но так и не завизжала. Ни разу.

— О, я поняла, что ты имеешь в виду, — сказала Делла, сузив глаза под вуалеткой. — Она сама не своя.

— Что с ней такое? Сообразить не могу, — вздохнула Мэдди, думая, какой любвеобильной болтушкой всегда была ее Айрис. — Такое ощущение, что я отвернулась, а ее подменили.

— Ей нужно время, — сказала Делла.

— Но когда Гай вернулся в Индию, она не раздумывала. Была готова обожать его с самого начала.

— У нее не было причин относиться к нему настороженно, — мягко сказала Делла. — Откуда же ей было знать, что всё так изменится. Бедная малышка вряд ли представляла себе что-то более отдаленное, чем следующее мороженое в «Си Лаундже».

Мэдди тяжело вздохнула, признавая правоту подруги.

— Она едва привыкла к Гаю, — продолжила Делла, — а тут такие перемены. Бедная девочка просто в замешательстве.

— Скорее всего, ты права, — ответила Мэдди, всматриваясь в задумчивое, раскрасневшееся личико Айрис, внимательно слушавшей, что говорит ей Люк. — Но все же не в ее характере так… замыкаться. Кто бы это ни был.

— А что говорит Гай? — спросила Делла.

— Он думает, она напугана, — сказала Мэдди, вспоминая слова мужа, произнесенные им накануне вечером. Он приехал домой с очередным букетом и поинтересовался, как прошла встреча с Люком. Мэдди, продолжая злиться на него за неуместные реплики за завтраком, призналась, что Айрис до сих пор какая-то тихая. Ей хотелось, чтобы Гай осознал, что в этом есть доля и его вины.

Но он не понял.

— Она ужасно нервничает из-за всей этой ситуации. Я не удивлен, что встреча прошла напряженно.

— Она справится, — поспешила уверить его, да и себя, Мэдди. — Дети хорошо приспосабливаются. Я тоже была сама не своя, когда впервые поехала в Англию…

— Пойду проведаю ее, — перебил Гай, не желая слушать про Англию. — Я уверен, сказка поднимет детке настроение.

Гай читал Айрис так долго, что Мэдди пошла проверить, все ли у них хорошо, и обнаружила их спящими на кроватке Айрис. Она едва не разрыдалась от того, какой довольной выглядела ее дочь, пристроившаяся на руке Гая.

— Ты говорила с Айрис? — спросила Делла, прислонившись спиной к стенке паддока.

— Я попыталась, — сказала Мэдди. — Но она будто язык проглотила. Мне иногда кажется, она боится сказать что-то не то.

— А с Гаем она разговаривает?

— Я точно не знаю, — ответила Мэдди, и перед глазами у нее всплыла картина их совместного сна. Она будто потрогала ушибленное место. — Если честно, я никак не решусь спросить.

Она так и не решилась.

«Какой в этом смысл?» — писала она Эди в письме, которое сочиняла на протяжении месяца, но так и не отправила. Это письмо скорее играло роль дневника, немого собеседника, помогавшего Мэдди не лишиться рассудка в те дни, когда она сидела одна на вилле Гая, укрывшись у себя в спальне. «После разговора с ним я стану еще больше винить себя за то, что заставляю ребенка переживать все это. Кроме того, я не могу отделаться от подозрения, что Гай доволен, что Айрис не испытала щенячий восторг при виде своего папочки. Не знаю, смог бы он вынести иное развитие событий! И конечно же, остаются его условия, при которых он отпустит нас после завершения этой нелепой неопределенности. В частности, Айрис тоже должна этого хотеть. И, я уверена, Гай рассчитывает на ее поддержку.

Но разве правильно всё строить на том, чего хочет моя девочка? Она едва вышла из младенческого возраста и еще слишком мала, чтобы ее можно было втягивать в подобные истории. Я пыталась объяснить Гаю, что мы должны оставить ее в покое, но он не слушает. Он так и не согласился ничего со мной обсуждать. Только носит домой букеты и новые книжки для Айрис, твердо вознамерившись доказать, что мы можем быть счастливы».

На следующий день она написала: «Теперь Айрис становится замкнутой и с ним тоже, — рука Мэдди замерла на влажной бумаге. — Мне кажется, ей, как и мне, просто не хочется его расстраивать. Может, именно поэтому она так мучает бедного Люка. Но он старается».

Продолжение она написала на следующий вечер: «Мне бы так хотелось, чтобы ты увидела их вместе, Эди! Люк всегда приходит с интересным предложением: рыбалка на пляже, пикники, теннис в клубе „Джимхана“, уроки верховой езды в военном городке. И хотя за нами постоянно присматривает рота компаньонок, у меня возникло ощущение, что мы наконец-то становимся семьей. Мама постоянно ходит за нами по пятам, и от этого я чувствую себя ужасно, потому что вижу, как жутко она боится, что мы уедем. Она почти такая же молчаливая, как Айрис. И вернулась к старой привычке держать всё в себе, отказываясь признавать, что обнажились какие-то проблемы. Даже у них с папой не всё благополучно — они до сих пор не разговаривают. Иногда мне кажется, что Элис вот-вот проговорится, что же ее так терзает, но она молчит. Я хочу убедить ее, что мы будем приезжать, но и не отказываюсь от идеи снова попробовать посадить ее на корабль. Кстати, я пока ей об этом не говорила, но твердо намерена сказать. Ведь прошли годы с момента ее последней попытки взойти на корабль, и к тому же теперь она будет не одна. Но мне не хотелось бы расстраивать ее еще больше».

«Однако, — продолжила Мэдди еще через несколько дней, — я должна признать, что теперь Айрис ведет себя более спокойно в присутствии Люка. Он, конечно, не оставляет ей другого выбора — постоянно беседует с ней, улыбается, спрашивает ее мнение по поводу планов на следующий день. И это работает».

«Представляешь, Эди, Айрис становится похожа на себя прежнюю! Я не хотела испытывать судьбу и потому не писала ничего раньше, но сейчас я точно, честно и абсолютно уверена, что Люк медленно, но верно завоевывает ее сердце простой и твердой до зубовного скрежета решимостью. Сначала я не замечала, но она точно стала гораздо больше смеяться, особенно если смеется он. И она все чаще забывает закусить губу, когда ему улыбается. Ты не представляешь, как я счастлива, что она перестала так делать! Ведь она всегда была такой улыбчивой.

А еще она начала с ним разговаривать, по-настоящему болтать, как и должно быть. Ему будто удалось сорвать с нее все защитные скорлупки, и она просто не может ничего с собой поделать. Ей особенно интересно узнать про его потерю памяти: как чувствуешь себя, когда это происходит, почему он пробыл в больнице так долго, были ли врачи и медсестры добры к нему. А прямо сегодня она у него спросила, бывает ли ему когда-нибудь грустно. „Бывало иногда, — ответил он, — из-за того, что я очень сильно скучал по тебе и твоей мамочке“. И она сделалась такой печальной. Тогда Люк сказал ей, что грустить не нужно и что его работа сделать так, чтобы ей никогда не было грустно. „Потому что ты мой папочка?“ — уточнила она. „Именно так, — подтвердил он, — и быть хорошим папой — это сейчас моя единственная работа“.

Ох, Эди, возможно ли, что я люблю его больше, чем когда-либо? Если ты не можешь ответить, то это сделаю за тебя я.

Я думаю, такое может быть.

Нет, я не думаю. Я знаю».

В тот день ее любовь к нему стала еще сильнее. Это был двадцать девятый день Гая. Мэдди закончила вести последние уроки в школе, и они отправились по просьбе Айрис на пляж, чтобы наловить рыбы на ужин деду и бабушке.

Мэдди рыбачить не захотела. Ричард тоже отказался. Они сидели под пальмами, предоставив эту увлекательную возможность Айрис с Люком, и тихо беседовали между собой. Люк, закатав штаны и велев Айрис избавиться от ее нелепых ботинок, повел девочку к воде. Мэдди, снова попытавшись выудить из отца, что же произошло у них с мамой, коротко вздохнула, потому что Ричард (в который раз!) держал язык за зубами, как и Элис.

— У тебя и без нас забот хватает, — сказал он.

— Но всё же, — настаивала Мэдди. — Я ведь волнуюсь.

Ричард улыбнулся и погладил ее по руке.

— Не надо.

— Что-то серьезное, пап? — спросила она. — Такое, из-за чего стоит переживать?

Его улыбка погрустнела.

— Может, и не стоит, — ответил отец.

Мэдди подождала, надеясь, что он скажет еще что-нибудь.

Но он промолчал.

Нехотя приняв, что давить на отца бесполезно, она сдалась и принялась смотреть на море.

Солнце нещадно палило, песок и вода отливали золотом. Люк встал на одно колено, мелкие волны промочили ему штаны. Айрис, затаив дыхание, смотрела, как он готовил удочку. Какая-то птица бросилась в воду и взлетела с рыбкой в клюве. Айрис, поглощенная тем, как Люк привязывал крючок к леске, на нее даже не взглянула. Не отдавая себе отчета, девочка наклонилась к отцу, макнув свои кудряшки в воду, и положила руку ему на плечо.

Мэдди не сразу смогла поверить своим глазам. Она затаила дыхание, испугавшись, что это, возможно, ей только привиделось.

Но тут Ричард приглушенным голосом произнес:

— Ты посмотри, малышка только что сделала его самым счастливым человеком на земле и даже не знает об этом.

Люк никак не отреагировал. Он просто продолжил заниматься своим делом, будто ничего необычного не произошло. Мэдди услышала его голос, обращенный к Айрис, но не разобрала слов. Она видела, как Айрис кивнула, продолжая держать его за плечо. Ее рука не двигалась. Потом она захихикала и зашлепала по воде ногой. Взяла и обрызгала Люка.

Он засмеялся. Сердце Мэдди запело. И еще больше, когда Айрис захихикала снова. Люк поднялся на ноги, протянул дочери удочку и помог забросить. А потом обернулся через плечо на Мэдди и Ричарда и просиял. То была улыбка чистой, откровенной радости.

Улыбка, которую Мэдди никогда не забудет.

Она говорила: «Вот теперь всё и в самом деле будет хорошо».

И Мэдди в это поверила.

Она смотрела, как они стоят рядом и их темные кудри блестят под индийским солнцем, и в ней зародилась твердая уверенность, что их ждет удивительное будущее.

А потом настал вечер.

Вечер, который расставил всё на свои места.

Мэдди начала подозревать, что в ее жизни назревают перемены, еще некоторое время назад. Она уже проходила через это; всё было очень знакомо. Она уставала больше обычного, падала на кровать сразу после обеда, спала глубоким сном. Потом у любой еды появился странный привкус. И еще ей чаще обычного хотелось в уборную. А потом на две недели задержалось начало цикла. В противоположность тому, что она говорила Гаю, цикл у нее всегда начинался четко как часы.

Однако Мэдди не была полностью уверена. Или просто не позволяла себе быть уверенной. На самом деле она упорно старалась не думать о возможности снова забеременеть. Мэдди приняла бы ее с радостью, если бы Гай не настоял на той поспешной, непредсказуемой близости перед празднованием дня рождения Айрис, если бы тогда ей удалось воспользоваться колпачком… Вероятно, сейчас она была бы на седьмом небе от счастья при мысли о новой жизни у нее внутри. Она бы тут же рассказала Люку, что у Айрис скоро появится маленький братик или сестричка, и ликовала бы от счастья, услышав его радостный крик, увидев, как он поменяется в лице, не веря в это чудо. С Айрис ничего этого не случилось, и даже сообщить Люку о ее появлении на свет удалось только телеграммой.

Но у нее не было времени воспользоваться колпачком!..

Поэтому, хотя они с Люком предавались любви уже бесчисленное количество раз, каждый из которых был чудесным, невероятным и во всех отношениях благоприятным для зачатия новой жизни, Мэдди не могла знать наверняка, что он — отец этого ребенка.

Она не знала, как быть. И не нашла ничего лучше, чем делать вид, что все происходит не в самом деле.

До тех пор, пока притворяться стало уже невозможно.

Когда это произошло вечером двадцать девятого дня, с ней рядом была мать.

Элис пришла, когда на темные джунгли и виллу Гая спускалась ночь. Мэдди поднималась наверх готовить Айрис ко сну и вдруг услышала стук в дверь. Двигаясь осторожно из-за начинавшегося головокружения, она пошла открывать, ощущая такую слабость, что даже не удивилась, почему ее мать стоит в темноте, сцепив руки, со страдальческим выражением лица и выглядит так, будто с радостью оказалась бы где-нибудь в другом месте.

— Где Айрис? — спросила Элис.

— Наверху, — ответила Мэдди, почувствовав, как втянулись щеки.

— А Гай?

— Еще не пришел, — сказала Мэдди, опираясь на дверь. На кухне готовили рис к ужину. Она уловила запах.

С Айрис ее тоже тошнило от запаха риса.

— Я на пару слов, — сказала Элис.

— Хочешь зайти? — предложила Мэдди, прижимая руку к сжатому спазмом желудку.

— На минутку. — ответила Элис — Просто я встретила сегодня Диану…

— Диану? — непонимающе переспросила Мэдди.

— Ты с ней виделась?

Мэдди уловила едва заметное напряжение в голосе матери. На бледной коже Элис проступил необычный румянец. Но Мэдди было не до этого. От запаха риса ей становилось всё хуже, она чувствовала, что у нее на лбу и на груди выступила испарина…

— Ну же, Мэдди? — поторопила ее Элис.

— Нет, — ответила она, — на самом деле я не хочу видеть Диану.

— Однако она сказала, что может зайти к тебе, — предупредила Элис и, к ужасу Мэдди, разрыдалась. — Я должна рассказать тебе, — слезы из глаз матери текли, не переставая, — хотя твой отец сказал, в этом нет необходимости… Но я думаю, что изначально он был прав. Я должна была сделать это давным-давно…

Мэдди никак не могла взять в толк, о чем говорит мать. Она смутно догадывалась, что это связано с ссорой родителей, но выяснять не стала. Придя в смятение от того, что мать плачет, она больше не смогла сдерживать тошноту.

Оттолкнув Элис в сторону, Мэдди бросилась к перилам, и ее стошнило на розовые кусты, которыми так гордился садовник Гая. На несколько секунд она забыла обо всем, кроме отвратительного вкуса собственной желчи и словно подпрыгнувшего внутри желудка. Слезы потекли по ее щекам (она всегда плакала, когда ее тошнило). Мэдди даже не сразу поняла, что мать положила руки ей на плечи. Не обратила она внимания и на подъехавший к воротам автомобиль, и на хлопок входной двери, и на звуки торопливых шагов по рыхлой поверхности дорожки.

Но когда позывы прекратились, пришло понимание и того, что произошло, и того, что этому были свидетели: мать и Гай.

Они присутствовали и в тот раз, когда она поняла, что беременна Айрис.

Прижав трясущуюся руку ко рту, Мэдди вспомнила, с какой легкостью Гай тогда обо всем догадался. Она не сомневалась, что так будет и сейчас. Ее осенило, что он присматривался к ней все эти дни, наблюдая ее зевки, ранние отходы ко сну и частое посещение туалета.

Как глупо, что она старалась не придавать этому значения!

Мэдди не могла заставить себя взглянуть Гаю в лицо. Она проглотила остатки желчи, пытаясь осмыслить, насколько необратимо то, чему она только что позволила случиться. Поискать выход. Или хотя бы потянуть время. Но понимая, что вечно так продолжаться не может, заставила себя повернуть голову.

Гай стоял в нескольких шагах от нее. На нем всё еще была его врачебная одежда. Его глаза — ласковые, добрые глаза — были устремлены на нее, во взгляде читались огромная усталость, тревога и еще надежда.

Его глаза улыбались.

Он улыбался.

Эту улыбку Мэдди никогда не забудет.

Она говорила: «Теперь я тебя никуда не отпущу».

Она напоминала: «За месяц может произойти многое».

Глава 34

Дом престарелых «Высокие вязы», Англия, август 1976 года

Для лета погода была довольно прохладной и дождливой. Туманная дымка лежала на лужайках перед «Высокими вязами», покрывая траву и засаженные цветами клумбы бесчисленным множеством мелких блестящих капелек. Порой Люку казалось, будто он их вдыхает.

«Да разве это дождь?» — с улыбкой заметил однажды Арнольд. Люк это запомнил. Тогда они были в старом саду Пятого королевского госпиталя. Люк улыбнулся, вспомнив своего доктора и тот уголок, который ему так полюбился: опавшие яблоки, журчащий ручеек, казавшийся ему таким родным (Люк предположил, что он напоминал ему о саде на берегу реки в Ричмонде), кусты, обсыпанные ягодами. И канонада. Его улыбка померкла при воспоминании о тех звуках, о том, как они с Арнольдом слушали зловещий рокот на Сомме; бомбардировка была такой силы, что ее было слышно через пролив.

Люк даже сейчас слышал тот грохот.

Подобные звуки не забываются.

Еще он вспомнил, как в тот день ему очень хотелось с чем-то сравнить шум дождя. То, что ускользнуло от него тогда, потом с лихвой к нему вернулось.

Как возвращалось и сейчас.

Но теперь ему стало ясно, что это было за сравнение. Люк запрокинул голову, посмотрел в бездонное небо, ощущая капли дождя на щеках, на губах, и подумал об Индии, об индийских дождях — какими непохожими на этот они были летом перед началом войны!

В то невероятное лето, когда он женился на ней.

Его последнее мирное лето в Бомбее.

У него с собой были письма. Он взял их в сад, засунув под куртку. Все письма, которые он написал ей с тех пор, как оказался здесь. В плохие дни, когда у него случались провалы в памяти, медсестры убирали их (большей частью по его же просьбе) — в такие моменты его собственные слова теряли для него всякий смысл, и он боялся, что уничтожит исписанные им же самим страницы в отчаянной попытке что-то понять. Люк не мог утратить эти письма, как записные книжки, сожженные им много лет назад в компании доктора Арнольда. Теперь, как и много лет назад, память всерьез подводила Люка, и он опасался, что совсем скоро воспоминания, которыми он ужасно дорожил, останутся только на бумаге.

Детский крик!

Он напугал Люка и вернул его в текущую реальность. Звук пришел из-за гортензий. Люк повернул голову. Он был не единственным, кто решился на прогулку в такую погоду, — в сад вышли немолодая обитательница «Высоких вязов», а вместе с ней и ее родные: завопивший маленький мальчик с мячом, его братья и сестры. Столько детей, внуков и правнуков!

Ту леди звали Мириам.

У нее была тяжелая жизнь. Она рассказывала Люку — к этому моменту уже много, много раз, — как она бежала из Вены накануне аншлюса, оставив там почти всю свою еврейскую семью. Когда бы Мириам ни вспомнила о родных, она начинала плакать: погибли ее сестры и братья, родители и бабушка с дедушкой; дети, которым не суждено было вырасти. Люк всегда держал ее за руку, когда она рассказывала, и слушал, даже не пытаясь что-нибудь сказать. Найти уместные слова в такие моменты невозможно.

Но сегодня… Сегодня она улыбалась. И он тоже улыбнулся, несмотря на свои горькие воспоминания, потому что ему радостно было видеть ее такой.

Был ее день рождения. Восемьдесят лет. «Совсем девочка!» — сказал Люк, поздравляя ее утром и вручая подарок — австрийское печенье, которое по его просьбе принесла из старой местной пекарни Эмма. Предполагалось устроить праздник: разбавленное вино и беззвучные хлопушки. Эмма обещала прийти.

Милая Эмма.

Мальчик ногой отправил мяч высоко в небо, а потом поймал его боковой стороной ступни. Люк наблюдал, как озарилось его разрумянившееся лицо, как он оглянулся, чтобы проверить, видели его родители удар или нет, и у Люка заныло в груди от воспоминаний…

Мириам смеялась вместе с мальчонкой, убеждая его — с легким акцентом — повторить. Ее поддерживала под руку старшая дочь, ладонь Мириам лежала в ладони дочери. Люк видел, как она счастлива, как довольна.

Он судорожно вздохнул, и его мысли — почти против воли — опять вернулись к Мэдди. Выглядела бы она так же, если бы гуляла сейчас здесь вместе с их Айрис?

Люк глубоко вздохнул, пытаясь представить себе эту картину. Он мысленно отключился от шума в саду, от дождя, смеха и присутствовавших там людей, желая, чтобы рядом с ним были Мэдди и Айрис.

Но они не появлялись.

По крайней мере не так, как ему хотелось бы.

Вместо этого они виделись ему такими, какими он запомнил их на суматошной пристани Бомбея, глядя с палубы корабля, который должен был вот-вот увезти его из Индии. Он видел Мэдди, сжимавшую руку малышки Айрис, которая махала ему; устремленные на него взгляды их голубых глаз.

Люк поднял руку, собираясь помахать им в ответ прямо здесь, в саду. Так живо они ему представились. Он видел, как движутся губы Мэдди, и прочитал по ним сказанные тогда слова. От этого воспоминания его горло сжалось — он едва мог дышать, точно как тогда.

Люк доковылял до ближайшей скамейки — ноги подгибались. Он шел по наитию. Его глаза не различали настоящее, только прошлое.

Его сознание наполнилось воспоминаниями, а глаза — его воспаленные усталые глаза — вдруг заволокло пеленой слез. Он ничего не видел в настоящем.

Глава 35

Бомбей, 1921 год

Мэдди сказала Гаю, что, вероятно, отец ребенка вовсе не он, прямо там, на подъездной дорожке. Она не раздумывала. Это было одновременно очень трудно, потому что ей было невероятно больно так быстро и безжалостно лишить Гая его счастья, и очень легко, потому что его улыбка привела ее в такой ужас, что она просто не могла видеть ее ни секундой дольше.

— Не всё так просто, как ты думаешь, — заявила она. И даже в сгущающихся сумерках разглядела, как Гая покинула его великая радость.

Он понял, что она имеет в виду. Убитое выражение его лица с кинжальной ясностью говорило, что теперь он сообразил: его жена не раз виделась с Люком наедине.

Но он сказал: «Конечно, просто», — и даже протянул ей руку.

Мэдди не винила его за притворство (разве не тем же самым она сама занималась до появления Люка?). Она не чувствовала ни обиды на Гая, ни той злости, что лелеяла в себе на протяжении долгого месяца. Только глубокую печаль из-за детской ранимости в его умоляющем взгляде.

Но она не дала ему руки, а отдернула ее, сжав в кулак, зная, что не должна быть доброй. Только не сейчас.

Надежде сейчас не место.

Она даже сделала шаг назад и почувствовала, как мать, последовав за ней, коснулась ее руки. Элис судорожно вздохнула и едва заметным движением поддержала Мэдди, дала понять, что ни в чем не винит и не потрясена ее поведением. Это было почти невероятно. Именно сейчас мать была на ее стороне.

— Ты просил у меня месяц, — заставила себя заговорить Мэдди, — и теперь время подошло к концу. Я обещаю тебе, что мы не будем тебя оттеснять. Ты будешь участвовать в жизни этого ребенка…

— Участвовать? — Гай уставился на Мэдди. Его лицо стало тверже. — Участвовать?!

— Гай, есть большая вероятность, что не ты…

— Нет! — резко прервал ее Гай, как случалось уже не раз. — Я даже слушать не буду.

— Придется! — звонко воскликнула Мэдди, повышая голос от отчаяния, заставившего ее говорить откровеннее. — Я хочу быть с Люком, — продолжила она. — Я люблю Люка. Он отец Айрис и скорее всего и этого ребенка…

— Довольно! — отрезал он и повернулся так, чтобы она больше не могла видеть его лица (или, возможно, чтобы самому не смотреть на нее). — Довольно…

Прежде чем она поняла, что происходит, Гай быстрыми шагами направился к машине.

— Куда ты едешь? — крикнула ему Мэдди.

Он не ответил. И уехал, даже не попрощавшись с Элис, взметнув колесами клубы пыли над темной лужайкой.

Мэдди подумала, что он мог отправиться выяснять отношения с Люком. И испугалась еще больше. Она ведь не успела сказать Люку. Он не должен узнать об этом от Гая…

— Поезжай, — будто прочитав ее мысли, сказала мать, — я присмотрю за Айрис.

— Не говори ей.

— Разумеется, не скажу. Давай!

Просить Мэдди в третий раз не было нужды. Она села в машину, мечтая поскорее добраться до Люка, завела мотор и, только отъехав на приличное расстояние, вспомнила, что у матери были заплаканные глаза.

Ее мама плакала о ком-то или о чем-то. А Мэдди, занятая собой, даже не поинтересовалась, все ли у нее в порядке и что же ее так расстроило. Помнится, она сказала: «Я видела сегодня Диану…»

Мэдди сжимала руль, пытаясь сообразить, какое это имело значение, и ругаясь про себя, поскольку ничего путного в голову не приходило. Но поворачивать назад уже было поздно. Прибавив газу, она миновала темные джунгли с твердым намерением поговорить с Элис, как только вернется.

Пока же поводов понервничать только прибавилось.

У Люка Гая не оказалось.

Да и самого Люка она застала в дверях: он собирался выпить чего-нибудь с Питером. Настроение у него после дня, проведенного на пляже с Айрис, было превосходное — он наконец начал верить, что их ждут впереди долгие, долгие годы втроем.

Айрис разрешила ему донести ее от пляжа на плечах.

Он держал на плечах свою дочь!

Люк, поправляя воротничок, улыбнулся, вспомнив об этом. Как забавно она хваталась солеными ладошками за его щеки и волосы! С улыбкой он открыл дверь Мэдди.

А потом он вгляделся в ее лицо.

— Что случилось? — спросил он, холодея от страха. — Что произошло?

— Всё! — выдохнула она и начала рассказывать, не сводя с него припухших покрасневших глаз. Люк втянул ее в квартиру. Слова Мэдди лились потоком, будто она боялась, что, замолчав, не сможет продолжить.

Он слушал внимательно, не перебивая, о будущем ребенке и о том, как отчаянно она хочет, чтобы этот малыш оказался его («Да, — подумал Люк, — я тоже этого хочу»), о том, как отреагировал на эту новость Гай, и о ее страхе, что аннулирование их брака теперь под угрозой… Когда Мэдди остановилась, не в силах больше произнести ни звука, Люк уцепился за нее, словно утопающий за ветку дерева, скорее инстинктивно, чем осознанно, едва понимая, что делает. Слишком много всего, слишком внезапно! Казалось, он мгновенно переместился куда-то туда, за тридевять земель…

Только когда она начала говорить, как ей жаль, как ей ужасно жаль, в нем что-то щелкнуло и вернуло назад — к ней, к себе самому.

Он не хотел, чтобы она чувствовала себя виноватой.

О чем она должна была сожалеть?

— Я пыталась отвязаться от него перед праздником, — рыдала Мэдди. — Я этого не хотела, клянусь…

— Мэдди, — сказал Люк, обретая наконец дар речи, — думаешь, то, что ты так терзаешься, меня радует? — он смотрел в ее потерянные глаза и качал головой. Его потрясло, что ей такое пришло в голову. — Совсем нет…

А потом он понял — ей пришлось смириться, и это заставляло ее винить себя. В тот момент Люк готов был убить Гая. Гнев темной волной захлестнул его. Гай должен был чувствовать, как неприятна ей эта близость. Должен! Но он все-таки настоял. Добился своего. Как это низко и отвратительно!

— Где он сейчас? — спросил Люк.

— Не знаю, — сказала Мэдди. — Я думала, он может приехать к тебе.

— Хотел бы я, чтобы он оказался здесь! — с угрозой проворчал Люк. Весь месяц он с трудом сдерживал себя, чтобы не сцепиться с Гаем, по десять раз на дню испытывая жгучее желание поехать в эту его больницу и спросить, какого черта этот «старый добрый друг» добивается, прогоняя их через всё это!

«Он нам нужен, — твердила Мэдди. — Он изменит решение».

«Изменит», — то и дело уверяли Люка Питер и Ричард.

Но теперь, теперь…

— Мне так жаль… — пробился сквозь его ярость голос Мэдди.

— Для чего ты повторяешь это? — спросил он, смягчившись.

— Я должна была тебе это сказать.

— Да, — согласился с неоспоримым Люк, — должна.

— А ребенок…

— Будет любим, — без колебаний ответил он, понимая, хотя и не находя подходящих слов, насколько это бесспорно.

— Да? — спросила она, улыбаясь уголком рта — очень нерешительно, но все же улыбаясь впервые после приезда.

— Да, — ответил Люк. Какое-то чувство у него в груди подсказывало, что это сущая правда. Он не испытывал сомнений. Ему не требовалось выбирать. Конечно, он надеялся, что Мэдди носит его ребенка, но по большому счету это не имело значения. Ведь это ее ребенок!

— Но ведь он может быть и от Гая, — сказала Мэдди.

— Я знаю, — произнес Люк, поскольку, даже несмотря на свой неистовый гнев, не мог не испытывать сочувствия к этому человеку. Он видел, что Гай всем сердцем любит Айрис, — достаточно было посмотреть, как тот обнимал девочку на дне ее рождения. Да и вел себя Гай так потому — это Люку было ясно, — что очень боялся потерять ее вместе с Мэдди. Это не оправдывало его — ничто не могло оправдать, — но Люк был бы бесчеловечен, если бы не понимал этого.

И вот теперь они собираются отнять у него и этого ребенка.

— Мы не исчезнем просто так, — сказал он. — Айрис захочет видеться с ним, писать, — с этим Люк давно смирился. — Нам придется вернуться, чтобы навестить твою маму…

— Я не знаю, — рассеянно ответила Мэдди, — я намерена посадить ее на корабль.

— Ты постоянно так говоришь.

Мэдди глубоко вздохнула и прижалась к нему. Люк коснулся щекой ее волос и стиснул ее в объятиях.

— Всё ведь будет хорошо? — спросила она.

— Должно быть, — ответил Люк.

— Он хороший человек, — сказала Мэдди. — Мне хочется верить, что он все сделает правильно.

В это же хотелось верить и Люку.

— Мы всё равно справимся, — убежденно добавила она. — Даже если он откажется аннулировать брак. У нас есть дом, семья. Тебя ждет твоя работа… — Мэдди не договорила и подняла взгляд на Люка.

Он видел вопрос в ее глазах.

— Никто не заберет у меня мою работу, — заверил он ее, надеясь, что прав. — Нуждаться мы не будем. Никто нас не осудит.

Мэдди медленно кивнула.

Осудят, конечно, и многие. Они оба это знали.

Но она сказала:

— Мы будем вместе. Мы уедем в Англию вместе с Айрис.

— Мы это сделаем, — эхом повторил Люк. — Нас не остановить никому.

— Ты абсолютно точно можешь положить этому конец, — заверил Гая адвокат, его старый школьный приятель по имени Генри Парсонс. Он хоть и не был близким другом Гая, но знакомство позволяло приехать к нему домой даже в столь поздний час.

Парсонс оказался очень полезен месяц назад, когда Люк только появился, — просмотрев документы, он заверил Гая, что его брак с Мэдди является действительным и что только он вправе прервать его путем аннулирования или развода.

— Она не имеет права подать на тебя в суд, — сказал адвокат, — если только ты не дашь ей повода тем, что, к примеру, изнасилуешь другую женщину или совершишь инцест.

— Ну, такого я вытворять не собираюсь! — воскликнул пораженный цинизмом приятеля Гай.

Парсонс засмеялся, будто это была остроумнейшая шутка.

Нынче вечером он был так же расслаблен, как и в прошлый раз, потягивал свой виски и говорил Гаю, что ему не о чем беспокоиться. Совсем. Потому что суды абсолютно точно признают его право считаться отцом этого ребенка. Ведь это он является мужем Мэдди, и никто другой.

— Мы можем получить постановление суда, по которому Мэдди не сможет покинуть Индию, будучи беременной, — предложил он. — Как отец ребенка ты юридически являешься его опекуном. И ты безо всяких вопросов сможешь получить над ним полную опеку, как только он родится.

— Хорошо, — сказал Гай, ерзая в кресле. — До этого я доводить бы не хотел…

— Разумеется, разумеется, — согласился Парсонс, вынимая из коробки сигару, — но, ради бога, не ставь ее в известность. К чему доводить дело до суда? Просто немного поговори с ней, убедись, что она понимает, какие последствия ее ждут, если она продолжит заниматься всякой ерундой. Мне кажется, она не из тех, кто станет выставлять себя в дурном свете перед собственными детьми. Как я уже сказал, ты можешь заявить право на опеку и над Айрис тоже.

Гай смотрел в свой стакан виски, не понимая, как могло дойти до такого. Совсем недавно они все были так счастливы. Он был так счастлив…

— Не заморачивайся! — ухмыльнулся Парсонс. — Мэдди никуда не собирается, дети тоже. Твоя семья в безопасности, дружище.

Гай кивнул. Хотя ему по-прежнему было не по себе, он чувствовал себя гораздо спокойнее. Слова школьного приятеля, сказанные с такой уверенностью, казались ему разумными, почти уместными, пока он сидел в его обитом деревом кабинете в окружении юридических книг.

Такими они казались ему и по дороге на виллу.

И потом, когда он подъехал и выяснил, посмотрев на освещенные окна спальни Мэдди, со смешанным чувством облегчения и страха, что она не только дома, но даже еще не легла, хотя было почти двенадцать ночи. Правильнее всего было бы пойти и призвать ее к порядку, расставив все точки над «и».

Всё уже сказано и сделано. Она просто не оставила ему выбора!

Он ее муж. Она сама решила выйти за него и вверить его заботам Айрис, а теперь носила его ребенка. (В том, что ребенок его, Гай не сомневался. Он был уверен. Абсолютно. Полностью, исключительно и несомненно.) Он почти слышал биение его маленького сердечка и даже представлял, каково будет впервые взять его на руки. Он не позволит этой глупышке, этой замороченной любовными бреднями девчонке лишить его этого счастья!

Но всё же, медленно поднявшись по ступенькам, а потом стоя возле ее спальни с занесенной рукой, чтобы постучать в дверь, он терзался сомнениями, сможет ли, глядя ей в глаза, произнести всё то, о чем говорил Парсонс.

И вдруг, непонятно почему, ему вспомнилась записка, которую посыльный оставил для него в «Си Лаундже» в самом начале этой грустной истории, после обеда в честь дня рождения Айрис. Записка была от Элис. Она настояла, чтобы посыльный Гая отнес ее как можно скорее («В полуденную-то жару, саиб!» — с негодованием пожаловался потом слуга), вероятно желая, чтобы Гай получил ее сообщение до того, как что-то станет происходить.

Да, начало того мучительного обеда было нелегким…

«Я ничего не скажу Мэделин, — писала Элис, — но мне нет нужды говорить тебе, что она никогда не простит тебя за то, что ты попытался использовать Айрис против нее. У меня самой смешанные чувства: я понимаю, почему ты так поступил, и мне тоже страшно. Но я обещала Айрис, что ты больше никогда, ни при каких обстоятельствах не сделаешь ничего подобного и она не лишится возможности видеть кого-то из нас. Я сказала ей, что ее родители — всегда, при любых обстоятельствах — будут заботиться о ней и приносить ей радость.

Не расстраивай ее, Гай. Если ты искренне любишь Айрис, в чем я не сомневаюсь, найди другой, более честный способ убедить мою дочь, что ты ее заслуживаешь.

Пожалуйста, не опускайся ниже своего достоинства».

Элис проговорила всё это еще раз в тот же день, придя в больницу. Она вознамерилась убедить Гая, что он поступает бесчестно, пытаясь встать между Айрис и Люком.

— Ты забыл, через что прошел Люк? — сказал она, заставив его почувствовать себя подлой тварью. Чего он лишился? Неужели ты не понимаешь, что не сможешь смотреть людям в глаза?

Тогда Элис, вне всякого сомнения, хотела, чтобы Мэдди предпочла его Люку. Гай был уверен. «Мне тоже страшно». Вот почему он послушался ее и перестал настаивать на своем присутствии, когда Айрис проводила время с Люком.

Девочка сначала дичилась, а потом начала восхищаться отцом, несмотря на хорошо продуманную Гаем стратегию: доверительные беседы, на протяжении которых он убеждал ее стараться вести себя с Люком вежливо, как бы страшно ей ни было, объясняя, что он, Гай, позаботится о ее безопасности, всегда будет незаметно присматривать за ней… Господи, да зачем ему жить, если у него не будет возможности заботиться об Айрис?!

Гай с грустью посмотрел на дверь в комнату малышки в дальнем конце коридора. Он представил себе, как она спит, повернувшись на бочок, что-то тихо бормоча во сне, и ее темные кудряшки липнут к розовым щекам, и опустил голову, вспомнив, с какой опаской с недавних пор она начала смотреть на него. Она перестала ему доверять. Она — милый ребенок, когда-то охотно бежавший к нему, усомнилась в нем, стала бояться того, что он может сказать.

Раздавшийся из-за двери кашель заставил его развернуться. Ему вспомнилось, как плохо было Мэдди накануне. Его сердце сжалось от тревоги, когда он услышал, что она побежала в ванную. Ему хотелось пойти к ней, обнять. Побыть с ней.

Он всегда хотел всего лишь быть рядом.

И глядя на деревянную дверь спальни Мэдди, Гай, чуть помедлив, прижался к ней и уперся лбом в теплую влажную поверхность.

Они просто сбились с пути, не успев насладиться счастьем. Поторопились. Или мир стал меняться слишком быстро. И им не хватило времени.

Гай закрыл глаза и мысленно проговорил всё, что по совету адвоката собирался сейчас высказать Мэдди. И понял, что никогда не смог бы заставить себя сделать это. Поэтому не стал даже пытаться.

Он нехотя отошел от двери в спальню Мэдди и, еле передвигая ноги, направился в свою комнату. Поговорить с Мэдди он не мог, но мог ей написать.

Глава 36

Мэдди бодрствовала, когда Гай подсунул под дверь, соединявшую их спальни, сложенный вдвое листок. Она не спала всю ночь и слышала, как он ходит, вздыхает, что-то пишет за столом. У нее даже появилось желание встать, пойти к нему и поговорить. «Пожалуйста, давай это наконец сделаем?» Но пережитые за день эмоции опустошили ее морально, и чувствовала она себя слишком плохо. Поэтому Мэдди лежала на кровати, обхватив руками живот, и перебирала сотни вариантов того, как могут дальше развиваться события.

И еще тревожилась за мать. Элис не была откровенна — Мэдди это поняла, когда вернулась от Люка и обнаружила ее в детской. Мать смотрела на спящую Айрис с выражением покорной утраты на бледном лице.

Люк тоже видел это — он зашел на виллу Гая вместе с Мэдди. Когда ей стало плохо у него в квартире, он настоял, что отвезет ее, поскольку в таком состоянии не стоит садиться за руль. Мэдди начала рассказывать Люку, как расстроена была Элис в момент ее отъезда, только в виду Малабарского холма. И по тому, как спокойно воспринял это Люк, хмурившийся лишь на потенциально опасных участках неосвещенной дороги, она начала догадываться, где кроется причина материнских переживаний. В ее ушах снова прозвучали слова Элис: «Просто я видела сегодня Диану», и Мэдди смолкла на полуслове: всё наконец встало на свои места.

Она заерзала на сиденье, распутывая клубок событий: затянувшаяся ссора родителей, неловкая благодарность Люку при первой встрече, новая работа Альфа, нежелание Люка, чтобы Мэдди встречалась с Дианой… Оказывается, ничего случайного в них не было. Мэдди схватилась за голову, удивляясь, как ей удавалось так долго пребывать в неведении, и пытаясь понять, как теперь ко всему этому относиться.

— Почему ты молчал? — спросила она у Люка.

— Хотел дать ей возможность рассказать тебе самой, — ответил Люк, направляя машину вверх по склону холма вдоль темной, засыпанной листьями обочины. Он продолжил говорить, повторяя то, что услышал от доктора Арнольда, и стараясь своими доводами погасить гнев Мэдди до того, как он вспыхнет в полную силу. Он напомнил ей, как глубоко переживала Элис ее утрату, как искала отблески надежды и не находила их. Люк говорил и говорил, не сводя с нее своих теплых глаз, и перед Мэдди, свернувшейся клубочком на сиденье в темном салоне машины, предстала мать, какой она была после того, как пришла та страшная телеграмма: с какой мукой на лице она тысячи раз обнимала свою плачущую Мэделин, пытаясь ее успокоить. «Ты моя Айрис».

— Она хотела рассказать… — добавил напоследок Люк. — Мы говорили с ней уже бог весть сколько раз. Мэдди, она панически боится снова тебя потерять!

Мэдди откинулась на спинку сиденья. И ей не под силу было перенести это. Она вспомнила свой вопрос, заданный отцу на пляже: «Что-то серьезное? Такое, из-за чего стоит переживать?» И прикрыв глаза, вновь услышала его ответ: «Может, и не стоит», зная в душе, что действительно не стоило.

И вообще следовало относиться к матери более чутко, более внимательно. И Мэдди, несмотря на свое горе, на вечную печаль из-за того, что они с Люком потеряли столько времени, в самом деле собиралась сказать Элис, что всё уже пережито, всё позади. У нее и в мыслях не было обвинять мать в чем бы то ни было. Но бесконечная тоска во взгляде Элис — предвестник еще одного ненужного горя — заставила Мэдди неосознанно изменить свое решение. И слова слетели с ее языка прежде, чем она успела опомниться.

— Возмести нам потери, — сказала она матери. — Докажи, что ты сожалеешь.

— Да, — отозвалась Элис, привстав, — да. Только скажи как.

— Мы вместе поедем в Англию, — ответила Мэдди. — Если ты не сделаешь этого сейчас с нами, не сделаешь никогда. Тебе не придется ни с кем расставаться. Папа мечтает выйти на пенсию и жить на родине, и ты тоже — я знаю. Это будет последний рейс, который тебе придется предпринять. Едем, и я прощу тебя.

Она увидела, как расширились глаза Люка. Казалось он спрашивает: «Ты сейчас серьезно?»

Элис в ужасе смотрела на дочь.

Это было нечестно, да. И жестоко.

Но Мэдди не сожалела о сказанном, когда, преодолевая очередной приступ дурноты, поднялась с кровати, подошла к двери и подняла письмо Гая. Она ни за что не взяла бы свои слова обратно.

Но как бы то ни было, она забыла обо всем, как только открыла письмо и увидела, что решил Гай.

Ее глаза бегали по строкам, она впитывала всё, о чем там говорилось. А речь шла о настоящих родителях, которые не ставят свои интересы превыше интересов детей, о том, как ему жаль, очень, очень жаль…

Руки Мэдди тряслись. Она покрутила листок и прочитала снова: «Раньше, увидев меня, ты улыбалась. Мне очень хочется надеяться, что придет тот день, когда ты снова будешь так делать. Когда мы оба будем улыбаться».

Она смотрела на письмо, в глазах ее стояли слезы.

«Не заставляй меня, пожалуйста, еще раз обсуждать всё это. Не теперь. Я не могу».

Сжав в руке листок, Мэдди подняла глаза и посмотрела на дверь между их спальнями.

«Не заставляй меня еще раз…»

Нужно расставить точки над «и».

Недолго думая, Мэдди взялась за ручку, открыла дверь и ничуть не удивилась, обнаружив Гая по ту сторону двери в рабочей одежде — вероятно, ему просто не пришло в голову ее снять. Он стоял, прислонившись к стене, будто слушая, как она читает, прокручивая у себя в голове слова, которые написал, представляя, как они звучат у нее в ушах.

— Ты в самом деле имеешь в виду это? — спросила она, протягивая листок. Ее голос дрожал больше, чем руки.

— Я хотел, чтобы все было иначе, — ответил Гай так же нетвердо, — но да, это всё, чего я хочу.

Глаза Мэдди затуманились. Она еще раз посмотрела на страницу, роняя слезы на изложенные в письме просьбы Гая.

Чтобы ему позволили попрощаться с Айрис. «Я хочу, чтобы у нее не осталось чувства вины, чтобы она слишком сильно расстраивалась или скучала по мне». Чтобы они не тянули с отъездом: «Я был бы очень благодарен, если бы всё это поскорее закончилось». Он обещал, что никогда не отвернется от Айрис, и просил, чтобы второму малышу рассказали, что он мог быть его ребенком: «Я никогда не женюсь снова, Мэдди. Я понимаю это в глубине души. Ты дала мне ту единственную семью, которую мне всегда хотелось, и я не могу полностью отказаться от этих детей, которые для меня самые что ни на есть родные».

Она подняла голову и снова посмотрела ему в глаза — в его добрые, ласковые глаза.

— Спасибо тебе, Гай, — сказала она, вложив в эти слова всю душу и тоже страстно, изо всех сил желая, чтобы все было иначе.

Они покинули Индию двумя днями позже на полностью загруженном лайнере «Пи энд Оу» до Тилбери, отплывавшем из кипучего, залитого солнцем порта в Бомбее ближе к вечеру. Их должны были встречать родители Люка и Эди. Мэдди и Люк дали им телеграммы, как только забронировали рейс. Они взяли с собой на телеграф Айрис. Им хотелось, чтобы в суматохе спешного отъезда девочка чувствовала себя рядом с родными, в безопасности, понимала, что ее любят. Они старались сделать ее как можно счастливее. Люк поднял Айрис у стойки, помогая заглянуть за металлическую решетку и увидеть, как телеграфист набивает их сообщения: «Едем тчк». Мэдди улыбнулась, увидев, как дочь широко раскрыла глаза от удивления — ей не верилось, что сообщения будут в Англии через считаные минуты, — и согласилась, что это действительно прямо-таки магия. Ей стало легче — им всем стало легче — при виде восторга Айрис. И Мэдди твердо решила не выдавать, как плохо ей было в душном помещении, чтобы не омрачать этот восторг.

После этого они без передышки готовились к отъезду и прощались с друзьями и знакомыми. Мэдди и Айрис последний раз сходили в школу: принесли с собой пироги и много-много раз обнялись с шумными ребятами. Это было одновременно радостно и грустно. Потом, выкроив час в безумных сборах, Люк и Мэдди прогулялись в Висячие сады и заглянули на любимый уголок пляжа. Предыдущим вечером Делла и Джефф закатили им прощальный ужин, после которого позволили детям — включая троицу садовника — резвиться до глубокой ночи. Никому не хотелось прерывать их беготню, смех и игры в догонялки по залитой лунным светом траве или заканчивать раньше времени посиделки.

— Я не уверена, что выдержу, — сказала Делла, со слезами на глазах ставя бокал с вином. — Неужели мы не сможем убедить вас все-таки остаться?

— Не в этот раз, — покачала головой Мэдди, касаясь ее руки. — Я чувствую, что пропустила уже слишком много поездок.

— Да ты совсем зеленая! — озабоченно воскликнула Делла.

— Это правда, Мэдди, дорогуша, — согласился Питер. — Вот тебе еще лайм, это должно помочь.

Было тяжело, очень тяжело расставаться с дорогими людьми. Печаль немного скрашивало обещание Мэдди приехать в Бомбей как-нибудь зимой, когда будет попрохладнее. А Гай должен был отправиться в Англию. Впереди ждали новые встречи, новые места и новые детские игры. Айрис не в последний раз видела своих друзей или айю (которая успела перебраться к Делле и Джеффу, чтобы помогать сеять разумное, доброе, вечное в Эмили), Суйю, повара, Ахмеда и всех, кого любила.

Прощаться с бабушкой и вовсе не пришлось.

Об этом позаботилась Мэдди.

Люк дожидался их с Айрис на палубе у правого борта, а совсем рядом, почти за его спиной находилась каюта, в которой уже разместилась Элис. Ричард поговорил с капитаном — одним из своих старых друзей (у него было много друзей), и тот проводил ее на борт утром через свой личный вход еще до того, как пустили остальных пассажиров. Элис оберегали и поддерживали все: Мэдди, Айрис, Питер, Делла, девочки. С момента, когда всё было решено, Ричард не оставлял ее одну. Он тоже отправлялся в Англию, но ненадолго. Ему нужно было вернуться, чтобы уладить дела перед уходом на пенсию.

«Я не смогу отправиться в плавание без тебя», — сказала ему Элис.

Мэдди и Айрис пришлось на часок отлучиться на прощальную встречу с Гаем — он намеревался угостить напоследок Айрис мороженым в «Си Лаундже». И Мэдди отправилась туда, сжимая в руках мешочек с имбирным печеньем, которое, по замыслу повара, должно было избавить ее от тошноты. Люк надеялся, что повар был прав.

А теперь они возвращались: протискивались, держась за руки, сквозь шумную толпу носильщиков и кули, лавировали между группами британцев и местных, до краев заполнивших набережную. Люк наклонился вперед, держась за теплые просоленные перила, и принялся выглядывать их среди всего этого пестрого народа, опасаясь, что Айрис будет расстроена из-за расставания с Гаем. Люк думал, что будут слезы, сопротивление. Но, к его радости, дочь, заливаясь веселым смехом, бежала за Мэдди к трапу. Его маленькая девочка с ножкой цвета сепии смеялась, устремляясь к нему.

— Я вас вижу! — крикнул Люк, привлекая внимание жены и дочери. И их ярко-голубые глаза одновременно посмотрели на него.

Айрис помахала.

Он помахал ей в ответ.

— Мы здесь, — воскликнула Мэдди, — мы едем домой!

Когда ее слова, ее несказанно прекрасные слова достигли ушей Люка, он почувствовал, как его горло сжалось от радости и невероятного воодушевления.

Счастье переполняло его так, что он едва мог дышать.

Эпилог

Дом престарелых «Высокие вязы», Англия, октябрь 1976 года

Письмо Люка к Мэдди

Сегодня я вспомнил, какой нынче год. Теперь я знаю, что уже два года живу в этом месте, которое находится всего в миле от нашего старого дома у реки. Однажды он стал таким населенным, что мы даже поговаривали о переезде, хотя всегда знали, что никогда и ни за что не сможем заставить себя это сделать.

Я сам решил отправиться сюда, в «Высокие вязы», после того, как ты ушла. Я не мог позволить себе быть обузой кому-то из наших детей, хотя они и настаивали. Они часто меня навещают — гораздо чаще, чем моя своенравная память может зачесть им, — и это всё, что мне от них нужно.

Им очень обидно, когда я перестаю их узнавать.

Теперь я забываю очень многое. Наше с тобой время потихоньку ускользает от меня. И в этом помешательстве, в панике, что никогда тебя не найду, я написал тебе множество писем, не меньше, чем когда тысячи воспоминаний о нашей с тобой жизни, начавшейся с того, что мы вновь обрели друг друга, были при мне.

Эти письма — письма нашей жизни — я храню. Они лежат стопкой рядом со мной. Некоторые — просто заметки, нацарапанные наспех, другие длиннее. Всё это здесь.

Наша свадьба на первое морозное Рождество после возвращения из Бомбея, в маленькой, залитой светом свечей церквушке в конце нашей улицы. Ты была глубоко беременна и клялась, что совсем не собираешься еще раз проходить через это. Встретившись со мной у алтаря, ты смеялась, а я сказал тебе, как ты прекрасно выглядишь. «Это так, — сказал я тогда, — вы должны мне поверить, мисс Брайт». Оуэн родился всего через неделю после свадьбы, поставив нас в тупик тем, что был похож только на тебя, и требовал, чтобы его любили — а его будут любить всегда — с той самой секунды, как открылись его темно-голубые глаза.

Меньше чем через два года у нас появились близнецы, Бен и Уилл, и устроили нам самое бессонное лето. Даже Айрис спросила, нельзя ли отправить их обратно. Она, конечно, хотела сестренку. Но весной 1926 года родился Джейкоб, уничтоживший ее последнюю надежду.

Однако она не держала на него зла. Как можно было иметь что-нибудь против такого ребенка? Она с ним так носилась! Да мы все с ним носились. Так и вижу, как он, заливаясь смехом и размахивая ручками, бежит по саду за мячом, стараясь догнать братьев и сестру — «подождите, подождите», — усердно работает ножками.

Те годы, когда они были еще маленькие, были восхитительны. Каждое лето в жару все пятеро носились вверх и вниз по лужайке, то залезая в речку, то вылезая. Наши прогулки в парке, салют в студеном небе (чего бы только я не отдал, чтобы еще раз посмотреть его, обнимая тебя), дни рождения и рождественские встречи с нашими родителями, Эди, Гаем, Питером и Деллой, которых мы навестили в Индии всего раз, а потом они приехали сюда. И конечно, Эмма. Эмма приезжала к нам на свадьбу вместе с Эрнестом и Арнольдом, а потом на крестины Оуэна, и еще раз просто потому, что оказалась в наших краях, и так далее, пока ей не посчастливилось устроиться на работу в местную больницу. Ты тогда сказала ей, что не стоит отказываться от работы, и заодно попросила стать крестной Уилла. С тех пор она не пропустила ни одного дня рождения или Рождества с нами.

Но все это пролетело так быстро. Мы с тобой удивлялись, как это дни, которые иногда казались такими длинными, вдруг превратились в годы и пронеслись в мгновенье ока. Однажды утром мы повели Айрис в первый раз в новую школу, что возле колледжа Сомервиль. Она сильно волновалась, отправляясь туда в новом дафлкоте[22], на котором ты настояла, и очень старалась выглядеть спокойной.

А потом, позже, Айрис ужасно сердилась на братьев из-за того, что они шумели, когда мы все провожали ее в комнатушку, где нам так не хотелось ее оставлять. Джейкоб, которому было всего восемь, выбежал за своим мячом на двор и примчался обратно, как заяц, с вытаращенными от страха и смеха глазами, потому что его отчитал дежурный.

— Я так жалею, что отругала его тогда, — призналась мне Айрис потом.

— Ты же не знала, — подбодрил я ее. — И он тебя обожал.

Мы никогда не думали, что кому-то из них придется надеть военную форму. Нас всех ужасно пугала война[23]. Но она началась. Не в наших силах было остановить ее. Никому такое не под силу.

Первой уехала Айрис — в Каир. Она служила в женской вспомогательной службе ВВС. Девочки Деллы уехали с ней, и их проводы стали самым тяжким испытанием для нас. Но они все возвратились домой. Айрис вернулась счастливая, с мужем и нашей первой внучкой Меган (она уже скоро станет мамой), а тогда ей был месяц от роду.

Оуэн очень хотел стать хирургом, которым сейчас и работает (больше всех этому радовались Гай и моя матушка). Он попал в военно-медицинский корпус и тоже уцелел. Ему пришлось побывать в боях на Средиземном море и в Тихом океане. Каким-то чудом выжили и наши близнецы, наши пилоты, — потом они устроили нам еще сотни бессонных ночей.

Только Джейкоба, которому только исполнилось восемнадцать к началу десантных операций в Нормандии, мы так и не дождались.

Больше тридцати лет прошло, а я пишу это, и мое сердце разрывается.

Ты сказала мне, что присмотришь там за ним. Когда ты ушла, оставив меня одного, чего обещала не делать и не смогла выполнить, я подумал, что именно от этой мысли тебе стало спокойнее.

Надеюсь, вы там вместе, хотя не перестаю желать, чтобы вы были здесь. Ты заболела так внезапно, и только когда тебя не стало, я понял, сколько всего тебе не сказал: бесчисленное множество вещей, которые ты должна была узнать, и все они о том, как много ты дала мне.

Эти письма, наверное, тоже об этом.

Но теперь пора заканчивать. Я устал. Ручка кажется ужасно тяжелой, и мне нужно поспать.

Я хочу спать.

Когда я сплю, я вижу сны. А сны — это всё, что у меня осталось от того мира.

Другого мира, частью которого я когда-то был и где мы были вместе.

Примечания

1

Мемсаиб — почтительное обращение к замужней европейской женщине в колониальной Индии.

2

Штат Керала, расположен на юго-восточном побережье Индии между горами Гхат и Аравийским морем. Его тропические ландшафты изобилуют каналами и озерами.

3

В крикет играют на специальном травяном поле в форме эллипса. В центре его находится земляная площадка в форме прямоугольника (питч) размерами примерно 20 на 3 метра.

4

Американский немой короткометражный комедийный вестерн 1913 года режиссера Аллана Двана с Луизой Лестер в роли Каламити Анны

5

Рака — гробница, большой, красиво украшенный ларь, в котором помещаются мощи святого.

6

Читтак — индийская мера веса, равная 58 г.

7

«Ворота Индии» — огромная каменная арка в индо-сарацинском стиле. Она была воздвигнута на набережной в честь высадки в декабре 1911 года в Бомбее короля-императора Георга V и королевы-императрицы Марии, первых британских монархов, посетивших Индию.

8

Бош (боши; фр. boche) — презрительное прозвище немцев во Франции. Из французского языка проникло в другие — русский, английский, португальский и т. д.

9

Горацио Герберт Китченер в годы Первой мировой войны был военным министром Великобритании. На этом посту сумел многократно увеличить численность британской армии за счет добровольцев и подготовил введение в январе 1916 года всеобщей воинской повинности.

10

Сильвия Панкхёрст — британская суфражистка.

11

Даббавала (dabbawala) — система доставки горячих обедов, действующая в Индии. Специальные разносчики забирают из домов или ресторанов готовые блюда, помещенные в металлические контейнеры — даббы, и доставляют их, а затем забирают пустую тару обратно.

12

Пакора — популярное блюдо индийской кухни, которое представляет собой разнообразные овощи или фрукты, обжаренные на растительном масле в пряном кляре.

13

Считается, что кеджери происходит от индийского блюда «кичари» и было завезено в Великобританию в середине XIX века. Состоит из вареной нарезанной рыбы (традиционно — копченой пикши), отварного риса, петрушки, яиц вкрутую, карри, масла, сливок и изюма; рецепты в зависимости от местности могут различаться.

14

Панкахваллы — работники, которые должны были приводить в движение гигантские веера — панкхи, которые подвешивали под потолок жилых помещений в колониальной Индии. Аналог кондиционера на ручной тяге.

15

Хавильдар — унтер-офицерский чин для туземных подразделений в колониальной Индии.

16

Рамми — карточная игра.

17

Панкха — подвесное опахало.

18

Англичане в Индии так называют няню.

19

Аппендэктомия — операция по удалению аппендикса.

20

Спленэктомия — операция по удалению селезенки.

21

Паддок — огороженная площадка на ипподромах для проводки и седлания лошадей перед стартом.

22

Дафлкот (англ, duffle coat) — однобортное прямое пальто с капюшоном длиной три четверти, сшитое из плотной шерстяной ткани. Единственная модель классического пальто, которая выпускается с 1890 года.

23

Речь идет о Второй мировой войне (1 сент. 1939 г. — 2 сент. 1945 г.) — военном противостоянии двух мировых военнополитических коалиций, крупнейшем вооруженном конфликте в истории человечества. В ней участвовали 62 государства из 73 существовавших на тот момент. Боевые действия велись на территории Европы, Азии и Африки и в водах всех океанов.

Content

Дженни Эшкрофт
До встречи в Бомбее

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Примечания