Алейда Ассман

Забвение истории – одержимость историей

Aleida Assmann

Geschichtsvergessenheit – Geschichtsversessenheit: Vom Umgang mit deutschen Vergangenheiten nach 1945 – © A. Assmann, 2019

Formen des Vergessens (Формы забвения) – © Wallstein Verlag, Göttingen, 2016

Geschichte im Gedächtnis (История в памяти. От индивидуального опыта к публичному инсценированию) – © Verlag C. H. Beck oHG, München 2014

© Б. Хлебников, составление, перевод с немецкого, 2019

© ООО «Новое литературное обозрение», 2019

Предисловие к русскому изданию

Среди нынешних потрясений, кризисов и конфликтов утреннее радио (25 июня 2019 года) порадовало хорошей новостью: «После пятилетнего перерыва России возвращают право голоса в Парламентской ассамблее Совета Европы». К новости добавлено напоминание: «Совет Европы со штаб-квартирой в Страсбурге является крупнейшей межгосударственной организацией на европейской территории. Созданный семьдесят лет назад, он объединяет 47 стран-участниц. Совет Европы следит за соблюдением прав 830 миллионов граждан».

Обычно СМИ стремятся возбудить людей, для чего предпочитают сообщения, вызывающие шок и тревогу. Но, судя по утренней новостной программе, дела могут обстоять и иначе. Отрадно слышать, что процесс эскалации противостояния способен пойти в обратном направлении. Чем же так важна сегодняшняя новость? Она свидетельствует о том, что полувековые усилия по достижению разрядки напряженности в отношениях между Востоком и Западом не были напрасными. Заключительный акт Хельсинкского совещания, подписанный в 1975 году, изменил политический климат Европы. Отныне политики сделали ставку не на конфронтацию и устрашение, а на меры, формирующие взаимное доверие. Заключительный акт по безопасности и сотрудничеству в Европе подписали тридцать пять стран Восточного и Западного блоков. Этот акт обеспечивал надежность существующих границ и соблюдение прав человека. Не являясь международным договором, он содержал добровольно взятые на себя обязательства государств-участников, что позволяло политикам работать в условиях доверия и безопасности и предоставляло гражданам новые пространства свободы для мыслей и действий.

Нынешнее решение ПАСЕ, восходя к этой странице нашей истории, вновь наводит мосты там, где появились рвы или пропасть. Вспоминая об истории политической разрядки в отношениях между Россией и Германией, нельзя забывать и о том, что предшествовало ей, а именно о длительной истории вражды и об угрозе, исходившей от Германии. Вторая мировая война развязывалась с целью уничтожения европейских евреев, все немцы знают сегодня об этом, но не все немцы сознают, что она была еще и истребительной войной против поляков и русских.

Почему немцы до сих пор не сознают этого? Ответ я нашла в работах еврейского историка Джорджа Л. Мосса (1918–1999), вынужденного в юности эмигрировать из Германии. Мосс точно описывает, как после 1918 года создавался героический миф об «опыте войны», сыгравший позднее важнейшую роль в идеологии нацистского государства и мобилизации немцев для Второй мировой войны. Оксфордский историк Николас Старгардт задается в своей новой книге вопросом о том, почему немцы поддались тогда, а многие поддаются и до сих пор целенаправленному обману, который выдавал жестокую, колониальную, захватническую войну за войну оборонительную? Как немцы могли «считать себя патриотами страны, находящейся в опасности, будучи солдатами гитлеровской нации господ»?[1] Мосс отвечает на этот вопрос так: миф о Первой мировой войне сохранял свое определяющее коллективное воздействие и на период Второй мировой войны. Немецкие агрессоры видели себя защитниками родины от внешней вражеской угрозы. Политическая пропаганда насаждала для этого чувство угрозы, распаляла вражду немцев по отношению к русским. В этом мифе укоренились коллективные установки, действовавшие еще долгие годы после Второй мировой войны. Ведь холодная война сделала конфронтацию с Россией и враждебное отношение к ней государственной доктриной ФРГ, поэтому западным немцам приходилось ломать сложившиеся политические установки, чтобы стать подлинными демократами и изжить в себе ксенофобские настроения по отношению к Востоку. В 1951 году Конрад Аденауэр еще выражал подобные установки следующими словами: «Мы должны сделать для себя выбор между азиатским варварством и европейским христианством».

Я напомнила о долгой истории идеологически насаждаемой вражды между народами, чтобы показать, что многие немцы (особенно старшего поколения) так до конца и не сумели преодолеть ее. Именно в этом контексте я воспринимаю сегодняшнее известие о возвращении России в ПАСЕ. У нас идет затянувшийся спор по вопросу, является ли ислам частью Германии. Но не стоит вопрос, является ли Россия частью Европы. Разумеется, да, причем не только в географическом или геополитическом плане, но и по причине многовековых, тесных и разнообразных связей между Востоком и Западом Европы. После Вестфальского мира 1648 года Великое княжество Московское заняло прочное место в ансамбле европейских держав. Во времена Лейбница и эпохи Просвещения эти связи стали особенно близкими. Сюда следует добавить уникальность культурных контактов, ставших возможными благодаря взаимным путешествиям и переводам. Это то, что я называю «shared heritage» (совместным культурным наследием).

К сожалению, это ключевое понятие, предложенное Европейской комиссией в качестве девиза для 2018 года, объявленного Годом культурного наследия, используется в слишком узком смысле, селективно и применительно только к Европейскому союзу. Однако широкие научные исследования в области мемориальной культуры позволяют видеть в понятии «совместного культурного наследия» нечто большее, чем «знак качества», которым политики награждают самих себя; это – важный ориентир для ангажированных граждан, устанавливающих новые и широкие связи поверх национальных границ, руководствуясь мыслью Карла Ясперса: «истинно то, что нас объединяет». Самокритичное изучение мемориальной культуры указывает на то, что политические идеологии способны стереть из истории целые эпохи, погубив тем самым ценные сокровища общечеловеческой культуры. И наоборот, изучение мемориальной культуры позволяет восстановить в памяти долгую и богатую историю российско-германского культурного наследия, расширяя наши знания друг о друге и стимулируя взаимный интерес друг к другу. Образование, научные исследования, личные контакты и, прежде всего, переводы являются эффективным средством против политической эксплуатации культурного наследия. Поэтому я завершаю краткое предисловие благодарностью моему энергичному, неутомимому, замечательному другу и переводчику Борису Хлебникову.

Формы забвения [2]

Предисловие

В Германии сформировалась мемориальная культура, связанная с убеждением, что забвение не может освободить немцев от исторического бремени Холокоста. Поэтому память занимает в нашей культуре центральное место, где она все чаще ассоциируется с этическим долгом. Против этого распространенного мнения протестует Ян Филипп Реемтсма: «Обязанность помнить, императивная семантика памяти… Но в чем состоит императив воспроизводства памяти? Памятование и забвение – свойства человеческой памяти, как таковые они не хороши и не плохи; обе эти способности лишь помогают справляться с жизненными обстоятельствами»[3]. Памятование и забвение сами по себе не хороши и не плохи, тут с Реемтсмой нельзя не согласиться. Однако забвение представляет собой нечто большее, нежели дефицитарный модус памятования. Оно значит гораздо больше, нежели очевидная слабость памяти и ее эпизодические провалы. Поэтому для того, чтобы составить себе представление о разнообразных формах и функциях забвения, необходимо задаться вопросами о психологических, социальных и политических условиях, в рамках которых люди помнят или забывают, а также об эмоциях, которые при этом мобилизуются или заглушаются.

Скрещение памятования и забвения

Мы способны мыслить только посредством нашего языка, поэтому всегда располагаем лишь теми категориями и взаимосвязями значений, которые заданы словами нашего языка. Слово «забвение» обычно находится в четкой оппозиции к слову «памятование». Забвение является в этой паре антиподом и противоположностью по отношению к забвению, одно исключает другое. Противоположность забвения и памятования имеет определяющее значение для нашего мышления. Оба понятия тяготеют к порождению дальнейших оппозиций:

забвение – памятование

плохо – хорошо

просто – трудно

даром – дорого

быстро – медленно

бессознательно – осознанно

Подобная парадигма, встроенная в сам язык, объясняет, почему памятованию исследователи уделяют гораздо больше внимания и отдают больше усилий. Но не забыли ли мы, занимаясь развитием мемориальной культуры, изучением индивидуальной и коллективной памяти, о самом забвении?[4]

Отнюдь, забвение давно вернуло к себе внимание исследователей. Большой интерес вызвала статья Пола Коннертона «Семь форм забвения», открывшая в 2008 году первый номер журнала «Memory Studies». Энн Уайтхед заговорила в 2009 году о дискурсивном повороте в мемориальных исследованиях от памятования к забвению: «Это звучит парадоксом, однако забвение является важным, существенным элементом в дальнейшем развитии мемориальных исследований»[5].

Одновременно мы отказались от представления, будто памятование и забвение являют собой идеально-типическую противоположность. Изучение забвения приходит к выводу о скрещении обоих понятий. Впрочем, подобный взгляд далеко не нов.

Существует барочная эмблема, наглядно демонстрирующая неразрывную взаимосвязь памятования и забвения[6]. Эмблема изображает открытую книгу, лежащую на облаке, что может удивить современного человека, рассматривающего эмблему, ибо она как бы предвосхищает одно из новейших средств электронного хранения информации (облачные ресурсы). Из облака идет дождь, который символизирует распространение знаний, содержащихся в книге. Однако лишь малая часть драгоценных капель попадает в узкогорлый сосуд, подставленный под книгу. Содержание книги нисходит с ее страниц, однако его рассеивание ведет к бесцельной растрате. Целью является память, которую символизирует узкогорлый сосуд. Изображение делает наглядными динамику и диалектику, которые свойственны памяти, где всегда не хватает места, чем и объясняется неразрывная взаимосвязь памятования и забвения. Суть эмблемы заключена в развернутой ленте: «Periit Pars Maxima» («Наибольшая часть утрачивается»).

Эмблема, состоящая из изображения и надписи, иллюстрирует один из постулатов мнемотехники – науки, которая изучала возможности человеческой памяти и была вновь открыта в эпоху Ренессанса. Мнемотехника разрабатывала все новые и новые приемы, с помощью которых увеличиваются способность запоминания и сила памяти. Таким образом, эмблема содержит не только пессимистический диагноз относительно узких рамок человеческой памяти, но и обещание их расширить. Человек, прошедший обучение у виртуозов мнемотехники, сумеет расширить горлышко сосуда собственной памяти и упорядочить надежно сохраняемое содержимое, чтобы можно было легко отыскать и извлечь необходимое. Эмблема исполняла роль рекламного объявления, с помощью которого учителя мнемотехники превозносили в раннее Новое время свое искусство, дабы привлечь клиентов. Приписка предостерегает: «Все прочитанное и заученное наизусть мигом забывается, стоит лишь отвернуть голову от книги», если только не научиться у нас тому, как укрепить «мускулы памяти» с помощью систематических тренировок.

Несмотря на провидческое сочетание книги и облака, сама эмблема создана в то время, когда индивидуальная память, будучи тесно связанной с культурной памятью, имела другую значимость. Поэтому было так важно тренировать память. При этом тогда еще не считалось, что память можно использовать лишь функционально, в качестве подсобного инструмента, например чтобы сдать экзамен, а потом напрочь забыть сданный предмет. Зубрить, чтобы сразу забыть, – такое отношение к памяти совершенно противоположно признанию ее огромной ценности, которым она пользовалась от Античности до Нового времени и которое сконцентрировалось в изречении, цитируемом даже Кантом: «Tantum scinus, quantum memoria tenemus» («Мы знаем лишь столько, сколько храним в памяти»)[7]. Согласно этой традиции, память следовало наполнить солидным запасом сведений, авторитетных суждений и большим набором цитат. Но уже Монтень ставил под сомнение подобную традицию классической риторики, отдавая предпочтение свободной игре разума. Монтень не верил рекламным увещеваниям мнемотехников и поэтому стал первым адвокатом забвения. Со времен Просвещения разум и память расстыковались и начали развиваться в разных направлениях.

Независимо от принадлежности к своей традиции и от своего культурно-исторического контекста эмблема дает нам представление о динамике памяти, динамике, в которой забвение и памятование тесно взаимосвязаны. То, что мы обычно считаем полярно противоположным, оказывается – из-за нехватки места и обусловленных этой нехваткой императивов памяти – сложным переплетением двух начал. Памятование столь тесно сопряжено с забвением потому, что они вместе определяют ритмы нашего сознания. То, что мы вспоминаем, должно было на время уйти с горизонта нашего сознания. Воспоминание не является прямым извлечением из памяти некоего знания (к чему стремились мнемотехники), а скорее напоминает «повторение» или «опознание» чего-то спустя некоторое время. Воспоминания приобретают весомость и значимость за счет преодоления временного интервала или некой фазы отсутствующего сознания: воспоминание возвращает нашему восприятию то, что ненадолго или на продолжительный срок не было предметом нашего внимания, знания или активного переживания. Высказывание американского писателя Амброза Бирса характеризует воспоминание и забвение как различные состояния нашего сознания: «Нечто прежде не осознаваемое вызывается памятью с некоторыми дополнениями»[8]. В этом отношении примечательна мысль Фридриха Георга Юнгера, одного из первых исследователей забвения. Он предложил различать два вида забвения; один из них сопряжен с утратой, другой – с сохранением: «Забвение, которое сохраняет мысль и позволяет вернуть ее для размышлений, можно назвать неосознаваемым сохраняющим забвением»[9]. Сохраняющее забвение – это латентная память.

Исходя из сказанного, нельзя представлять себе памятование и забвение лишь в качестве противоположностей, но нельзя и отождествлять их. Часто приходится слышать, что рутинные ритуалы повторения лишь потворствуют забвению. При малейших признаках рутинности, тривиальности или коммерциализации памятование осуждается как разновидность забвения. С особой осторожностью следует относиться к двум явлениям, известным в качестве невропатологий: абсолютной памяти и абсолютному беспамятству. Об опасности этих крайностей свидетельствуют как заключения медиков, так и фантастические истории, запечатленные в литературных произведениях и художественных фильмах. Полное стирание памяти происходит в случае болезни Альцгеймера; об обратном явлении – «total recall» – повествуют фильм с Арнольдом Шварценеггером в главной роли («Вспомнить все») и рассказ Борхеса «Фюнес, чудо памяти»[10].

Память с ее различными видами скрещивания памятования и забвения колеблется между двумя крайностями: «все сохранить» и «все стереть». В промежуточных состояниях память открывает различные пространства для того, к чему она позднее возвратится вновь. Такие пространства можно представить себе в виде магазина с витриной, торговым залом и складом. И в памяти некоторые вещи оказываются более или менее доступными, наличными и готовыми к извлечению. Кое-что можно заметить на витрине, гораздо больше выставлено в торговом зале, еще больше убрано до поры до времени на склад, чтобы по запросу быть извлеченным оттуда. Эта наглядная пространственная метафора приводится лишь для того, чтобы лучше понять сложность понятия забвения и подчеркнуть существование различных градаций забвения. Одно бывает легкодоступным, поскольку имеет четкий адрес в хорошо организованной системе синапсов, другое нужно искать дольше или же просто ждать, пока оно само не объявится вновь; а многое оказывается утраченным навсегда. Интересно и парадоксально, что память одновременно служит своего рода монитором, позволяющим синхронно наблюдать и изучать процессы забвения. Святой Августин различал между частичным забвением, которое может быть замечено самим наблюдателем, и полным забвением, которое уже не позволяет вернуть из памяти забытое: «Забыли мы его, однако, не до такой степени, чтобы не помнить о том, что мы его забыли. Мы не могли бы искать утерянного, если бы совершенно о нем забыли»[11].

Память свободно управляет как воспоминанием, так и забвением, что включает в себя даже восприятие трудноконтролируемых движений между осознанием и неосознанностью. Вместо того чтобы считать памятование и забвение абсолютно противоположными или даже делать выбор в пользу одной из этих противоположностей, целесообразнее изучить промежуточное пространство между ними, а также формы их скрещения и пересечения. Подобный анализ сможет выявить дифференциацию градаций, оттенков, скользящих переходов между передним планом осознанного и задним планом неосознанного или бессознательного. Далее будет сделана попытка продемонстрировать динамику воспоминания и забвения в культурной памяти с ее различными институциями и фазами, а также с учетом действия как центростремительных сил сохранения и консервации, так и центробежных сил рассеивания и разрушения. При этом будут рассмотрены три разных уровня и вида взаимосвязей. Во-первых, памятование и забвение происходят как в активном, так и в пассивном варианте, причем следует подчеркнуть, что архив с необходимостью активен по отношению к функции консервации, однако скорее пассивен по отношению к иерархии, действующей в культурной памяти. Во-вторых, приведенная схема указывает на разделение функций и взаимодействие различных институций. Музеи и библиотеки, гуманитарные науки (филология, искусствознание, археология) работают как в сфере канона, так и в сфере архива. Схема отражает подвижность культурных объектов в поле напряжения между памятованием и забвением. Жизнедеятельность культурных объектов осуществляется между каноном, архивом и децентрализованными хранилищами. То, что попало в архив, может при переоценке или переосмыслении вернуться в канон, а артефакты, сохранившиеся под землей, могут быть возвращены в музеи археологами или палеоисториками. Пассивное забвение не окончательно; обнаруженные реликты могут опять попасть в хранилища или выставочные залы. Но это лишь отчасти справедливо для активного забвения. Того, что насильственно разрушено или сознательно уничтожено, уже не вернуть. Здесь остается лишь возможность рассказать или создать копию, чтобы вспомнить утрату и предотвратить полное забвение. Но предлагаемая схема не должна вводить в заблуждение, ибо и на нее распространяется смысл изречения: «Наибольшая часть утрачивается» (и это хорошо).

Динамика культурной памяти

Техники забвения

«Забвение» – это собирательное понятие, за которым стоят очень разные действия, методы и стратегии. Целесообразно дать наименования различным техникам, посредством которых совершается практический или символический акт забвения. Предлагаемый перечень не следует считать исчерпывающим.

Стирание

Радикальной техникой забвения является стирание оставленного следа. Это относится как к текстам или сообщениям, так и к материальным реликтам. Стертый след прекращает присутствие человека или события в памяти современников и потомков так же, как делает невозможным раскрытие преступления. Поэтому стирание служит наиболее радикальной формой окончательного разрыва связи между настоящим и будущим.

Прикрытие

Авишай Маргалит проводит различие между «стиранием» (blotting out) и «прикрытием» (covering up)[12]. Если при стирании акт забвения становится абсолютным и необратимым, то прикрытие лишь удаляет проблему или инкриминируемое событие из сферы коммуникации. Каждый еще знает, что имеется в виду, это никем не забыто, однако утратило тот эмоциональный накал, который вновь и вновь разжигал конфликт между социальными группами, затрудняя их сосуществование.

Сокрытие

Зигмунд Фрейд считал тягу к сокрытию движущей силой забвения. Он называл ее вытеснением, объясняя вытеснение потребностью избавиться от чувства вины за проступок или постыдное деяние. Но сокрытие не решает проблему, а лишь усугубляет ее психологическую значимость. В истории культуры сокрытие играет иную роль. Ценные артефакты – например, предметы, опускавшиеся в древнеегипетские захоронения вместе с покойником, – тщательно прятались, а в результате позднее они доставались грабителям или, еще позднее, археологам. В каирской синагоге Бен Эзра существует «гениза» («схрон», «тайник»), где собраны литургические тексты, которые перестали использоваться в ритуальных целях. Наряду со свитками Торы здесь хранится и большое количество светских текстов на древнееврейском и арабском языках, дошедших до нас из глубины веков в качестве важных свидетельств истории еврейского народа.

Умолчание

Как в случае с прикрытием, умолчание не стирает из памяти тягостное событие, а лишь устраняет его из коммуникации. Прикрытие посредством умолчания носит конвенциональный характер и позволяет членам социального коллектива продолжить совместное существование, с уважением относиться друг к другу, то есть речь идет об акте нормализации социальных отношений. Однако помимо такой конвенции умолчание консервирует запретами (табу) социопсихологические травмы, что обуславливает возникновение бессознательных и неконтролируемых форм традирования. Тогда замалчиваемое приобретает устойчиво латентную форму[13].

Переписывание (палимпсест)

Переписывание (палимпсест) – это универсальная операция забвения, совершаемая сознательно или бессознательно на самом разном материале. Даже бездействие запускает процесс переписывания, когда, например, природа возвращает себе власть над местами исторических событий, будь то культовые сооружения, поля сражений и кладбища, или когда в городе происходит новая застройка поверх исторических слоев. Более целенаправленно переписывание осуществляется при перестройке архитектурных сооружений или при приспособлении их под другие функции, как это случилось с синагогой в Черновцах, которую переделали под кинотеатр. На палимпсесте, рукописном пергаменте, первоначальный текст соскабливался, вместо него наносились новые письмена, но следы прежнего текста оставались и позволяли прочитать его; так и в исторических слоях сохраняются следы символических переписываний, позволяющие разглядеть первоначальную структуру. Примером могут служить христианские церкви, построенные на месте античных храмов, или церковные праздники, которые являются своего рода «палимпсестом» языческих торжеств. Палимпсест играет важную роль в политической архитектуре, о чем свидетельствует пример берлинского Городского дворца, который после войны был взорван по решению властей ГДР, чтобы уступить место Дворцу Республики, но через шестьдесят лет тот сам стал жертвой реконструкции Городского дворца. В этом случае исторические слои уничтожались, однако память о них не стиралась в истории этого места в центре Берлина.

Игнорирование

Игнорирование исключает человека или предмет из поля внимания других людей; его перестают замечать и уважать. Игнорируемый человек или предмет пребывает в тени, он словно незрим; как поется в балладе Брехта о Мэкки-Ноже, если процитировать ее в вольном переводе, «видны только те, кто на свету, а тех, кто во тьме, не видно» («Und man sieht nur die im Lichte, Die im Dunkeln sieht man nicht»). В повседневной жизни внимание к игнорируемому человеку может быть немедленно возвращено, он даже может внезапно оказаться в центре всеобщего интереса. Внимание окружающих способно переключиться в любой момент, скажем, на памятник, который долгое время оставался в тени и был как бы незаметен из-за привычки всегда видеть его на своем месте, пока неожиданно снова не вызвал к себе всеобщего интереса. Если же игнорирование закреплено структурами культурного ранжирования ценностей и это ранжирование постоянно воспроизводится и традируется соответствующими институтами, то необходима переоценка ценностей, чтобы вернуть общественное признание, чтобы структурная амнезия исчезла, чтобы артефакт опять вошел в культурную память общества. Особенно это касается женщин-художниц. Никто не помнил имен замечательных импрессионисток Берты Моризо, Мэри Кассат, Евы Гонсалес и Мари Бракемон, пока их полотна не были показаны в 2008 году на выставке во франкфуртском музее Ширн, вызвавшей у публики большой интерес.

Нейтрализация

Понижение значимости определенного события или культурной практики осуществляется посредством когнитивных актов маргинализации, музеализации и историзации. Для этого должны существенно измениться интерпретативные и ценностные рамки, чтобы в обществе победили новые взгляды. Так, в разгоревшемся в 1986 году споре немецких историков речь шла о недопустимой историзации Холокоста, что было бы сродни его забвению. Нейтрализующее понижение значимости сопряжено с резким сдвигом в градации важности события или личности. Это ведет к тому, что канонизированные личности или события, которые оказали влияние на целое поколение и играли для него судьбоносную роль, воплощая собой священные символы и жизненно важные ценности, внезапно теряют свою фундаментальную значимость для общества и перемещаются из центра культурной памяти на ее периферию. Так, канонизированная фигура Ленина утратила после 1990 года свою власть над людьми в посткоммунистических странах.

Отрицание

Отрицание является противоположностью нейтрализации. Оно упорно сохраняет определенную личность или событие в памяти социальной группы, хотя и в негативном качестве. Отрицание требует постоянных деклараций и значительных усилий. Турецкие власти в той же мере не способны забыть о геноциде армян, как отрицатели Холокоста – о Холокосте, поскольку им непрерывно приходится защищать собственную позицию от оппонентов. Один из них, фармацевт Жан-Клод Прессак, долго искал доказательства для своего отрицания Холокоста, а в результате стал первым исследователем, который, изучив систему газовых камер и крематориев, подтвердил их существование.

Утрата

С точки зрения индивидуума забвение воспринимается прежде всего как утрата. Знания или вещи, которые еще недавно были под рукой, являясь важной частью памяти и собственной жизни, неожиданно или постепенно оказываются утраченными. Психолог Даниэль Шактер связывает это чувство утраты с «мимолетностью» (transience) того, что хранится в памяти. Узелок на носовом платке является отчаянной попыткой противостоять этой инерции забвения. Здесь мы вновь возвращаемся к мнемотехнике, для которой, однако, действуют иные правила, нежели для памяти.

Подходы к проблеме и работы предшественников

Как время наносит урон материальным предметам, так забвение снашивает хранящиеся в памяти знания, умаляет их и наконец вовсе сводит на нет. Мы не ощущаем время: мы можем измерить его, но не способны его наблюдать. Поэтому изучение забвения сталкивается с методической проблемой: как превратить эту отрицательную энергию в нечто измеримое; как описать ее, ускользающую от нашего внимания и сознания? Но к проблеме забвения возможны определенные подходы. Пока забвение не стало окончательным и сосуществует с памятованием, в памяти можно обнаружить следы забвения, уловить процессы и понять стратегии. К забвению в качестве процесса лучше подходить с двух сторон: воспользоваться возможностью наблюдать, как нечто погружается в забвение или же возвращается из него. Такие переходы исторически значимы, они воспринимаются с болью или радостью, поскольку этим затрагивается наше отношение к прошлому, к нашим знаниям, к окружающим нас людям, которое приходится пересматривать.

Индивидуальное и коллективное сознание функционирует по принципу контурного карандаша; оно вычерчивает контуры наших представлений о самих себе и формирует биографии. Поэтому, как писал Эрнест Ренан, то, что мы вместе забываем или хотим забыть, служит основой национальной идентичности[14]. В моей книге реконструируются социальные, культурные и политические контексты происходящего забвения. Я начинаю с обзора семи форм забвения. Обзор высвечивает широкий спектр мотивов, сопутствующих обстоятельств и процессов, благодаря которым нечто погружается в забвение или же возвращается из него. В зависимости от сопутствующих обстоятельств забвение приобретает негативный или позитивный характер. Оно может восприниматься как вред и потеря, бедствие или благо, что определяется контекстом, в котором мы имеем дело с забвением. Оно становится бедствием, если забвение наносит ущерб или уничтожает что-то ценное и важное, но оказывается благом, если забвение помогает упростить сложности, ограждает от темных сторон жизни. Забвение отсылает нас к эмблеме с узкогорлым сосудом. Оно отсеивает и убавляет, но этим делает гораздо более ценным и значимым то, что сохраняется в остатке.

При изучении динамики памятования и забвения в социальных и политических контекстах я имела возможность опираться на важные работы моих предшественников. К их числу относятся этнопсихологические исследования Марио Эрдхайма и психоисторические работы Лиотара, в которых рассматривается общественное и культурное производство бессознательного[15]. В 1988 году Умберто Эко предложил в своем эссе остроумный подход к проблеме забвения с другой стороны[16]. Он задался вопросом, не может ли параллельно с искусством мнемотехники существовать нечто похожее на искусство забвения. Едва поставив этот вопрос, он тут же сам ответил на него. Нет, подобный проект немыслим, ибо здесь имеет место перформативное противоречие. По мнению Эко, то, что привлекает к себе повышенное внимание, не может одновременно исчезнуть из нашего сознания. Однако Харальда Вайнриха это эссе не остановило, и спустя десятилетие он написал замечательную книгу под названием «Лета». Ее подзаголовок «Искусство и критика забвения» перекликался с эссе Умберто Эко. Высокая эрудиция позволила Вайнриху собрать литературные тексты разных столетий, посвященные размышлениям о забвении. При этом автор сумел показать, что по данной теме существует не только богатый исторический дискурс, но и сложившиеся культурные практики забвения[17].

На рубеже тысячелетий наметились два интересных подхода к типологии забвения. Один принадлежит гарвардскому психологу Даниэлю Шактеру, другой – антропологу Полу Коннертону. Любопытно, что оба автора независимо друг от друга избрали для публикации своих результатов сходную форму. Их книги называются «Семь грехов памяти» (2001) и «Семь видов забвения» (2008)[18]. Мнемотехника учит, что хорошо запоминаются семь предметов или ключевых слов. Мы охотно пользуемся приемами мнемотехники и тогда, когда речь идет о забвении. Поэтому далее я сохраню сакральное число семь, чтобы охарактеризовать разные формы забвения. При этом я пересматриваю или расширяю представления о существующих категориях в надежде, что мои размышления не только помогут создать еще одну таксономию забвения, но и прояснят структурные взаимосвязи и напряжения между этими формами.

Семь форм забвения

Автоматическое забвение: материальное, биологическое, техническое

Начну с фундаментальной асимметрии: не памятование, а забвение служит основным модусом жизни человека и общества. Памятование, являясь отрицанием забвения, означает, как правило, определенное усилие, сопротивление, протест против естественного течения времени и хода вещей. Подобно тому как в живом организме обновляются клетки, в обществе периодически заменяются объекты, идеи и индивидуумы. Эта трансформация кажется обыденной, естественной, а потому не вызывает особой тревоги. Следовательно, не памятование, а забвение воспринимается в качестве нормы для культуры и общества. Забвение происходит незаметно и повсеместно, а вот памятование является невероятным исключением, требующим особых предпосылок.

Приведу обычный пример забвения, которое для столкнувшегося с ним человека зачастую воспринимается как глубокое и болезненное переживание. В начале января 2010 года я получила электронное письмо: «К сожалению, после Рождества нам с Паулем пришлось оставить детей одних, так как 23 декабря скончался мой крестный отец, последний родственник из старшего поколения. Он жил один в большом доме своих родителей, куда уже десятилетиями никого не пускал, если не считать моих визитов один-два раза за год; на двух этажах он проводил химические эксперименты, а еще хранил все, буквально ВСЕ письма и прочие вещи (письма от родных, эмигрировавших в XIX веке, от братьев и сестер, погибших в годы Второй мировой войны, противогазы времен Первой мировой войны, рекламные издания, настоящие прорезиненные плащи фирмы „Клеппер“; подвалы были заполнены банками с вареньями и соленьями, заготовленными десятки лет назад…). Чтобы хоть как-нибудь пробираться через комнаты, где до потолка громоздились завалы писем, книг и журналов, нам с Паулем пришлось забить ими огромный контейнер. Тем не менее оказалось совершенно невозможно найти такие важные документы, как семейная книжка[19]. Наибольшая часть того, что составляет семейную память (даже боюсь сказать тебе это), лежит теперь в том самом контейнере. Меня преследуют сны о нем».

От всего того, что человек узнает или производит, от всей его прожитой жизни остается и передается дальше лишь самая малая доля. Фотография, брошка, предмет обстановки, семейный анекдот – вот и все (причем в лучшем случае), что доходит до внуков и правнуков из насыщенной событиями жизни предков. В семьях, дома которых были разбомблены, которым приходилось бежать, эмигрировать или совершать частые переезды, сохраняется мало реликтов прошлого. Но и те реликты прежней жизни, которые еще способны уцелеть в подвалах или на чердаках, будут рано или поздно отправлены в такой же контейнер. Избавление от наследия прошлого, происходящее при перестройке или сносе дома, может переживаться отдельным человеком болезненно и драматично, но с точки зрения общества, вообще не замечающего повседневных бытовых событий, все происходит незаметно и автоматически.

В этом тихом забвении взаимодействуют два фактора: социальное забвение и удаление материальных реликтов. Социальное забвение, подчиняющееся биоритмам поколений, совершается в виде регулярного обесценивания опыта старших поколений и замены его новым опытом. Каждое следующее поколение противопоставляет себя предшествующему, стремясь на основе собственного опыта определить свои приоритеты и проекты. Устранение материальных реликтов основывается на все более ускоряющихся циклах серийного производства. Окружающая нас техника заменяется на протяжении нашей жизни несколько раз. Этот принцип замены и обновления служит конститутивным компонентом научно-технической революции и связанного с ней поведения потребителей. Форсированная смена поколений того или иного продукта и ускорение товарного производства является не естественной универсалией, а центральным элементом в культурной программе модернизации западных обществ. В этом смысле разрушение и забвение оказываются важным двигателем прогресса. Эту модернизационную динамику устаревания и обновления, инновации и архаизации точно описал американский философ Ральф Уолдо Эмерсон еще в середине XIX века на подъеме индустриальной революции: «Новая техника разрушает старую. Достаточно вспомнить о вложениях капитала в акведуки, которые заменила гидравлика, в крепости, изжившие себя из-за пороха, в дороги и каналы, ставшие ненужными из-за железных дорог, в паруса, замененные сначала паром, а затем электричеством»[20]. Забвение было для Эмерсона не только движущей силой изобретений и обновлений, но и важной культурной стратегией. Ратуя за культурную инновативность и духовную самостоятельность, он говорил о «неотвратимости мусорной свалки, которую новизна творческой мысли предназначает для всего устаревшего»[21]. Эмерсон имел в ту пору достаточно оснований для своей программы. Во-первых, он писал ее в середине XIX века на подъеме индустриальной революции и массированного развития техники, благодаря которым изменялись жизненные миры; а во-вторых, он вел поиск новой идентичности, которую США сумели бы противопоставить культурной гегемонии Европы. В своих работах, которые читаются ныне как «культурная Декларация независимости» США, Эмерсон создал образ «старой» Европы, согнувшейся под бременем своих традиций и под грузом истории, которому «молодая нация» США противопоставляла многообещающее будущее. На этом культурно-политическом фоне Эмерсону выпала миссия проповедника эволюции, прогресса и модернизации, что сделало его страстным проповедником забвения. Для Ницше этот американский философ, сам именовавший себя неустанным искателем, который не имеет прошлого («an endless seeker with no past at my back»[22]), стал образцом критического отношения к прошлому.

Подобная позиция обладала убедительной силой, пока будущее еще сулило неиссякаемый прогресс. Однако к концу ХХ века перед лицом осознания ограниченности природных ресурсов сформировалась новая ментальность – «рециклинг», – которая видела цель не в забвении и утилизации, а в переработке и вторичном использовании продукции, пригодной для длительного употребления и способной стать сырьем для новых продуктов. «Выбрасывание на свалку – это вчерашний день. Сегодняшний день – это ремонт, переделка, передача в другие руки», – такой плакат можно увидеть в витрине магазинчика, открывшегося в берлинском районе Кройцберг. Ресайклинг являет собой идею замедления процесса материального и культурного забвения, идею нового отношения к ценности старого в рамках нового экологического сознания, которое находит свое отражение и в произведениях искусства, где старое намеренно маркируется в качестве хорошо заметного элемента нового.

Границы автоматического забвения особенно ощутимы там, где мы имеем дело с травматическим прошлым. В качестве примера процитирую строки американского поэта, который написал в 1918 году стихотворение о полях больших сражений XVIII и XIX веков, написал от имени травы[23]:

Сложите погибших под Ватерлоо и Аустерлицем.

Закопайте их, позвольте мне поработать.

Я – трава, я покрываю все.

Сложите гору из убитых у Геттисберга

И трупов Ипра и Вердена.

Закопайте их, теперь мой черед.

Два года, десять лет, и пассажиры спрашивают проводника:

«Что это за место?»

«Где мы сейчас проезжаем?»

Я – трава.

Не мешайте расти.

Воспринятая буквально «трава забвения» становится зримым образом неудержимого течения времени. Время может принести забвение, приглушить боль, исцеляет раны. Но стихотворение Карла Сэндберга проблематизирует обратное превращение истории в природу на полях былых сражений, ибо такое превращение свидетельствует, с одной стороны, о безразличии к неизмеримым страданиям людей, а с другой, о невозможности извлечь урок из исторического прошлого. Трава, растущая там, где ей заблагорассудится, наводит мысль читателя на целый ряд принципиальных вопросов. Ибо в отличие от травы у людей есть возможность выбора между памятованием и забвением, что обуславливает необходимость этических решений.

Об этом же говорит фрагмент из романа В. Г. Зебальда «Аустерлиц», где рассказчик размышляет о том, «как мало удается сохранить в памяти из всего того, что постоянно уходит в забвение с каждой загубленной жизнью, как мир сам опустошает себя тем, что истории, связанные с бесчисленным количеством разных мест и вещей, останутся никем не услышанными, не записанными и не рассказанными другим…»[24]. На первый взгляд Зебальд описывает здесь обычный ход вещей. Забвение неудержимо, оно является нормой для культуры и общества. Но на второй взгляд обнаруживается, что описанное Зебальдом представляет собой кричащую моральную проблему. Ведь речь идет о памятных местах немецкой истории – бельгийском форте Бреендок и чешском Терезиенштадте, которые были превращены нацистами в лагеря смерти. Все меняется, когда между нами и прошлым стоит не естественная смерть людей, а истязания и массовое уничтожение мирных граждан. Поэтому рассказчик, которому Зебальд придает автобиографические черты, отправляется на поиски «утраченного прошлого», чтобы прочитать следы, оставленные исторической травмой. Этот поиск направлен не против времени, уходящего и стирающего воспоминания, а против преступников, отрицающих, скрывающих свое прошлое, насаждающих забвение, которое шаг за шагом проясняется в романе, чтобы хотя бы еще несколько историй, связанных с бесчисленным количеством мест и вещей, были вновь обнаружены, выслушаны и рассказаны для других.

Сберегающее забвение – вхождение в архив

Допустим, нам невероятным образом удалось уберечь что-то от потока времени, несущего забвение. Коллекционеры и старьевщики специализируются на отсрочках. Они спасают вещи от тлена, продлевая их век за счет включения в свои хранилища. Но настоящая возможность продлить век вещи появляется лишь тогда, когда эта вещь попадает под защиту тех институций, которым такую защиту поручают общество и государство: архивы, библиотеки или музеи.

Приведенная выше схема указывала на необходимость различать два аспекта культурной памяти. В письменных культурах происходит раздвоение между пассивной накопительной памятью и активным памятованием. Это приводит к институциональной дифференциации двух областей, которые я именую «каноном» и «архивом». Канон является функциональной памятью общества, которая должна осваиваться каждым поколением заново. Канон присваивает определенным артефактам, личностям или историческим событиям особую ценность и ориентирующую значимость для будущего. Канонизация сопряжена с высокими затратами, ибо требует усилий и взятых обязательств: мы не забудем этого, данные достижения, события, благодеяния и преступления не пройдут бесследно, а послужат прочной основой нашей культурной идентичности и надежными ориентирами на будущее. СМИ, политики, музеи и юбилеи вносят свой вклад в реактивацию коллективной памяти. Социальная группа формирует коллективную память, которая закрепляет коллективные представления о прошлом и дает ориентиры на будущее.

Накопительная память архива, напротив, включает в себя все те следы и реликты прошлого, которые не являются содержанием активной мемориальной культуры. Исторические архивы не старше Великой французской революции, они представляют собой важное достижение западных демократий. Содержимое этих архивов выходит далеко за пределы того, что актуально или значимо для коллективной идентичности. Одной из характеристик западных демократий служит то, что они могут позволить себе наличие таких институций, как университеты с гуманитарными факультетами, исторические архивы и музеи. Например, швейцарский Земельный музей Цюриха, хранящий предметы повседневного быта, собрал не менее полутора сотен кроватей, образцов из нескольких веков. Документы, письма и рукописи хранятся в городских, региональных или национальных архивах, куда кроме посмертного творческого наследия теперь все чаще поступают прижизненные частные архивы писателей и художников. Такие коллекции, как и искусство вообще, не представляют собой непосредственной утилитарной пользы для общества. Но они являются материалом, питающим историческое любопытство, и служат, таким образом, самоопределению людей в истории. Библиотеки и архивы создают информационную базу первоисточников для работы писателей, художников и кинематографистов. Они выполняют важную задачу, обеспечивая предпосылки для того, чтобы в будущем говорили о настоящем, когда настоящее само сделается прошлым. Первоисточники, хранящиеся в архиве, должны, благодаря ученым и писателям, превратиться в знания и воспоминания. Материалы находятся в архиве культуры, имея статус латентности между «уже не» и «еще не». Они пребывают в зале ожидания истории, ибо ждут своего открытия, то есть находки, выбора, внимания, интерпретации, оценки, осмысления. Подобное сохранение артефактов и сведений, которые в настоящее время уже не подлежат активному использованию, я вслед за Ф. Г. Юнгером называю «сберегающим забвением»[25]. Итак, немногочисленные вещи удается спасти от реки забвения, и они находят прибежище под крышей учреждений, чьей задачей является сохранение. Возьмем в качестве примера Вильгельма фон Шольца (1874–1969), жившего в Констанце. После смерти судьба уберегла его от той участи, когда все оставшееся от человека отправляется в мусорный контейнер. Семейная вилла на живописном берегу Боденского озера сохранилась, даже вся мебель стоит на прежнем месте. Его творческое наследие перекочевало в Национальный литературный архив, что находится в Марбахе, и в муниципальный архив города Констанц. Зенит славы этого литератора пришелся на 1924 год, когда Констанц торжественно отметил 50-летие Вильгельма фон Шольца: целую неделю на сцене городского театра шли его пьесы, проводились и другие юбилейные мероприятия. Город сделал юбиляру особый подарок, назвав короткую дорогу, ведущую к его вилле, именем писателя. Но в наши дни он оказался совершенно забытым. Хотя после войны состоялось еще несколько его чествований, Шольцу еще при жизни довелось почувствовать закат собственной славы и постепенное забвение.

Бестселлеры Шольца, большие тиражи книг и пьесы со множеством театральных постановок не стали лонгселлерами-долгожителями. Он не вошел в канон немецкой классики, хотя сам твердо рассчитывал на это. «Каждое произведение, – писал Шольц, имея в виду и собственные сочинения, – должно пройти через темную полосу невнимания, чтобы потом добиться долгого успеха»[26]. Но по отношению к нему самому это правило не сработало. Он так и не вышел из темной полосы невнимания, окончательно исчезнув с радаров образовательных учреждений и из сферы интересов публики. Его творческое наследие не преодолело узких рамок селекции при формировании культурно-политического и образовательного канона, на который ориентируются учебные программы школ и университетов, его обошли вниманием вместе с большинством других авторов того поколения. И это тоже часть нормального хода литературной истории: лишь ничтожно малому числу людей удается войти в пантеон великих деятелей культуры, чьи произведения канонизируются и несут на себе печать вечной ценности.

Хотя в глазах следующих поколений звезда писателя, несомненно, угасла, это еще вовсе не означает полного и окончательного забвения. Между активным воспоминанием и полным забвением существует промежуточное состояние «сберегающего забвения», которое я сравниваю с функцией архива. То же самое можно сказать о личности и литературном наследии Вильгельма фон Шольца. После того как в архиве обнаружилось его стихотворение, восхвалявшее Гитлера, и об этом стало известно городским властям, возник вопрос о возможных политических мерах активного забвения. Попытке ликвидировать импозантное надгробие на могиле писателя воспротивилась служба охраны памятников культуры. Вместо этого переименовали короткую дорогу, названную именем Шольца. Но одновременно городской театр заинтересовался его пьесой «Еврей из Констанца» (1905), также обнаруженной в городском архиве. Местная газета «Зюдкурир» от 10.3.2013 известила читателей: «Театр Констанца ставит трагедию Вильгельма фон Штольца „Еврей из Констанца“, найденную в архиве». Книга с полным текстом пьесы так давно исчезла из продажи, что ее единственный экземпляр отыскался лишь в университетской библиотеке. Инсценировка Штефана Оттени, фрагменты которой можно увидеть в интернете, попала в полусотню лучших постановок 2013 года. Беттина Шульте отметила в газете «Бадише Цайтунг» (12.6.2013) «не только сценичность, но и актуальность пьесы». По ее словам, режиссер, актеры и художник спектакля «великолепно справились с задачей возрождения пьесы к новой жизни», что, однако, «не реабилитирует ее автора».

Динамика культурной памяти базируется на взаимообмене между обоими институтами – каноном и архивом. Архивные материалы находятся как бы в чистилище между адом забвения и раем памятования. Они существуют в состоянии латентности, ожидания, межвременья; они ждут специалистов, журналистов, писателей, которые занимаются поиском, делают находки и превращают эти находки в достояние общественности. Это происходит за счет попадания находки в новый контекст, который нагружает ее новым смыслом. Не только писатели, художники, но и гуманитарные науки в целом занимаются актуализацией архивных материалов. Они являются работниками на винограднике культурной памяти; их общественная миссия заключается в пробуждении к новой жизни мнимо мертвых источников посредством постановки новых вопросов и доказательства того, что источник способен дать на них важные ответы.

Как известно, Ницше резко полемизировал против стремительного разрастания хранилищ исторического знания, усматривая в них опасное бремя для общества и отдельной личности. Но каждая культура располагает определенными возможностями сортировки и ориентирами, которые позволяют отделить существенное от несущественного. То, что не находит себе места в каноне, еще имеет шанс попасть в архив, однако и там периодически происходит так называемая «кассация» (от латинского cassare – уничтожать, отменять). Статья в немецкой Википедии об использовании этого термина в архивном деле говорит, что кассация «является ответственной задачей архива, ибо документ, однажды подвергшийся кассации, исчезает навсегда. Это означает, что ошибочные решения непоправимы».

Современное информационное общество справляется с избытком данных не столько посредством их уничтожения, сколько в силу постоянного увеличения мощности запоминающих устройств, в чем легко может убедиться любой обладатель цифровых гаджетов, компьютера, планшета или смартфона. Другой стратегией борьбы с избытком информации служит использование поисковых систем и алгоритмов, которые структурируют информацию и осуществляют поиск. Проблему ориентации в лавине новой информации и новых знаний можно решить только с помощью критериев, позволяющих отделять существенное от несущественного. В западных демократиях граждане призваны самостоятельно вырабатывать для себя такие критерии.

Селективное забвение – фокусировка и значение рамок памяти

В цифровую эпоху с ее созданием все более миниатюрных чипов объем памяти на технических носителях ежегодно удваивается, а вот наш мозг вынужден по-прежнему ограничиваться ресурсами своей биологической инфраструктуры. Поэтому необходимо различать между хранением информации и памятованием. Хранить информацию, то есть запоминать, заучивать наизусть, пользоваться мнемотехникой, может и человек, но все же выполнение этих функций предназначается техническим устройствам. А вот помнить и вспоминать способен только человек. При переработке информации и при ее закреплении в нашей памяти мы сталкиваемся с принципиальной проблемой нехватки места. Забвение, как это показано на барочной эмблеме с узкогорлым сосудом, свидетельствует об этой нехватке и о том, что решить данную проблему можно с помощью искусства мнемотехники, расширяющей способности памяти. Но саму эмблему можно истолковать и в противоположном смысле, а именно как похвалу забвению. Тогда эмблема будет означать: забвение – благотворно, ибо оно избавляет от излишней информации. Память действительно крайне нуждается в фильтре забвения, который отбирает из множества импульсов, поступающих в мозг по каналам рецепторного аппарата, лишь очень немногие импульсы, создавая тем самым предпосылки для оценки перспективности, значимости и идентичности, а следовательно, и для памятования. Максиму античной мнемотехники «наибольшая часть утрачивается» можно понимать в качестве указания не только на дефицит или бедствие, но и на благо. Еще Френсис Бэкон нашел удачный образ для селективной динамики памяти: «Тот, кто ставит свечу в угол, затемняет остальное помещение»[27].

Забвение с его особыми формами (невнимание, пренебрежение, игнорирование) является имманентной составной частью памятования; пробелы, оставляемые забвением, имеют конститутивный характер для организации памяти. Поэтому продуцирование незнания, потерь и забвения стало ныне новым полем научных исследований под названием агнотология. На незнание больше нельзя положиться; в эпоху «больших данных» (Big Data) незнание приходится специально продуцировать, сохранять и заново изучать в качестве культурно-политического механизма селекции[28].

Таким образом, возникает принципиальный вопрос об экономике памяти и ее селективных критериях. Как, где и кем они устанавливаются? Что и в каких случаях подлежит включению или исключению? Ницше интересовался этим вопросом с когнитивной и моральной точек зрения. В первом случае речь, по его мнению, идет о том, чтобы память контролировалась волей. «Веселость, спокойная совесть, радостная деятельность, доверие к грядущему – все это зависит как у отдельного человека, так и у народа от того, существует ли для него линия, которая отделяет доступное зрению и светлое от непроницаемого для света и темного»[29]. Такую способность Ницше приписывал сильному мужскому уму. В том же духе высказывался Бергсон: «Человек действия отличается своей способностью вызывать нужные воспоминания тем, что он воздвигает в собственном сознании барьер, который защищает его от массы бессвязных воспоминаний»[30]. Когнитивная психология и нейрология говорят сегодня об executive function (исполнительной функции). Под этим подразумевается способность сознания, отключая внимание от нерелевантных ассоциаций, фокусировать его исключительно на релевантной информации или событии[31].

Но Ницше напомнил нам также о том, что когнитивный и моральный аспекты порой сложно отделить друг от друга, так как человеку присуща сильная потребность в гармонии между памятью и положительной самооценкой. Он запечатлел это в афоризме: «„Я это сделал“, – говорит моя память. „Я не мог этого сделать“, – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает»[32].

Когда необходимо сохранить собственное лицо, на помощь гордости приходит забвение. Ницше мог бы заимствовать свою мысль из концепции памяти как механизма вытеснения. Однако он этого не сделал, ибо в отличие от Фрейда положительно относился к забвению. Он считал забвение необходимым, поскольку оно придает мужество и решительность деятельному человеку.

Для Ницше, как и для Ханны Арендт, тема активной деятельности тесно связана с вопросом забвения. Для Арендт активная деятельность невозможна без забвения, однако она иначе определяла рамочные условия, нежели Ницше. Арендт не имела в виду личность, которая совершает решительный поступок, не жалея других и не учитывая последствий своего поступка; напротив, она имела в виду человека, которого занимает проблема непредсказуемости последствий каждого своего шага. Непреложный закон, что всякое деяние необратимо, а его последствия непоправимы, означает для Арендт, что этот закон может быть лишен силы только прощением и забвением, которые даруются человеку окружающими его людьми. В тот момент, когда я пишу эти строки в купе скорого поезда, я краем уха слышу историю из некоего офиса, где один сотрудник допустил серьезную оплошность. Реакция собеседника была такова: «Этот тип до конца жизни не сумеет загладить свою вину». Вероятно, подобную ситуацию подразумевала Арендт, когда писала: «Не будь у нас надежды на прощение и отпущение вины за содеянное, вся наша способность к действию оказалась бы парализована единственным проступком, от которого мы уже никогда не смогли бы оправиться; мы бы навсегда остались жертвой его последствий, подобно ученику чародея, забывшему волшебное слово, снимающее заклятье»[33]. Активная деятельность возможна в социальном контексте лишь тогда, когда ответственность человека ограничена и существует надежда, что негативные последствия, сопряженные с совершенным деянием, будут прощены и забыты.

Ницше постоянно чествуется в качестве первого теоретика позитивного забвения. Однако защитники забвения существовали и до него. Ранее уже упоминался Ральф Уолдо Эмерсон, американский философ, которым восхищался Ницше[34]. Другим его предшественником был Монтень. Подобно тому как Ницше высмеивал антиквара, беспорядочно собирающего фрагменты прошлого без всякого внимания к критериям отбора и значимости артефактов, Мишель де Монтень критиковал педанта, демонстрируя на этом примере порочность безудержного всезнания: «Голова, забитая всякой всячиной, не становится остроумнее и живее <…> Наряду с растением, поливаемым слишком часто, или лампой, которая гаснет из-за избытка масла, ум тоже страдает от чересчур усердной учебы»[35].

Вслед за Ницше французский социолог Морис Хальбвакс поставил на новую основу вопрос о критериях отбора для памяти, введя в изучение памяти понятие «социальные рамки». Под ними подразумевался принцип отбора, который диктуется индивидууму социальной группой[36]. По мнению Хальбвакса, то, что памятуется или не памятуется, зависит от действующих правил коммуникации в социальной группе, к которой принадлежит индивидуум. Социальные рамки определяют как отношения между индивидуумом и обществом, так и динамику взаимосвязи между памятованием и забвением. Эти рамки не допускают памятования о большом количестве вещей и событий, которые тем самым не получают социального признания. Пол Коннертон говорит в этом контексте о «паттернах»: «Многие мелкие акты забвения, обуславливающие длительное забвение, происходят не случайно, а под воздействием определенных паттернов»[37]. Памятования не существуют россыпью или кучей, они рассортированы. Они сортируются посредством оппозиции присоединяемые/неприсоединяемые внутри кластеров и паттернов. Пока для истории и событий нет рамок памяти, они остаются неуслышанными. Им не уделяют внимания и не придают значения, поэтому они исчезают незамеченными и не вызвавшими интереса. Такой была судьба многих людей, переживших Холокост и тщетно пытавшихся в пятидесятых и шестидесятых годах привлечь к себе внимание европейской общественности.

Только через изменение рамок памяти общество может воспринять отторгавшееся раньше воспоминание. То же самое относится к смене научных парадигм, которые также можно считать разновидностью организованного забвения. Карл Шлёгель так описал логику забвения, обусловленного сменой научной парадигмы: «Когда подходит срок, интерпретативная монополия завершается; она переживает эрозию, ликвидируется, и ее место занимает другая, в которой не остается ни следа от прежних споров и даже целых сражений. Одна глава заканчивается, другая начинается»[38].

Категория «рамок памяти» позволяет лучше понять вопросы мемориальной политики. Здесь мы можем установить связь между Хальбваксом и Ницше, ибо национальная память обычно подчиняется чувству гордости и воспоминаниям о собственных страданиях, а вот своя вина редко получает доступ в национальную память. Мемориальная культура, сформированная гражданским обществом и базирующаяся на правах человека, обрела с девяностых годов новые транснациональные рамки памяти в виде «политики покаяния», что впервые сделало возможным публичное признание государством собственной вины и включение в национальную память своих преступлений. В этих рамках западные страны берут на себя ответственность за совершенные исторические преступления, интегрируя в национальный нарратив точку зрения жертв.

Карающее (damnatio memoriae) и репрессивное забвение

Damnatio memoriae – это форма карающего забвения путем символического уничтожения противника, подвергнутого опале. «Человек жив, пока произносится его имя»[39]. Эта древнеегипетская пословица справедлива до сих пор. Поэтому забвение, стирание имени, damnatio memoriae считается тяжелым наказанием. Такое наказание разит человека до самых глубин его личности, которая тем самым отрицается и уничтожается. Тот, чье имя вычеркивается из анналов или соскабливается с каменных монументов, символически обрекается на вторичную смерть. Но эта форма забвения содержит в себе перформативное противоречие, на которое указывает Умберто Эко, так как она вызывает повышенный интерес к человеку, который должен стать вообще недоступным для восприятия окружающими.

Если исторические архивы, являясь составным элементом открытой демократической культуры, создают возможность «сберегающего хранения», то политические архивы принципиально засекречены и служат важным инструментом упрочения власти. Диктатуры не признают прозрачности, поэтому политические архивы не открывают историкам свои документы, которые остаются недоступными для общественности даже по истечении срока секретности. Пока архивы закрыты, невозможно провести расследование исторических преступлений (например, армянского геноцида). При этом жертвы насилия оказываются лишенными права на собственную историю и память.

Тема репрессивного забвения и тотального контроля над прошлым отражена Джорджем Оруэллом в его знаменитом романе «1984» на основе непосредственного знакомства автора с современными диктаторскими режимами. Оруэлл подробно показывает, как посредством репрессивного и разрушительного забвения совершается фальсификация истории ради апологетики власти. Оруэлл исследует насильственные формы забвения, призванные легитимировать и упрочить существующую власть. Для этого используются пропаганда, промывание мозгов, преследование инакомыслия, а также уничтожение или фальсификация исторического наследия. Эта параноидальная стратегия должна обеспечить единство прошлого с настоящим и воспрепятствовать тому, чтобы прошлое воспринималось в его автономии, способной своими фактами разоблачить ложь правящего режима. О том, насколько четко это функционирует, говорит Уинстон: «Ты понимаешь, что прошлое, начиная со вчерашнего дня, фактически отменено? Если оно где и уцелело, то только в материальных предметах, никак не привязанных к словам, – вроде этой стекляшки. <…> Документы все до одного уничтожены или подделаны, все книги исправлены, картины переписаны, статуи, улицы и здания переименованы, все даты изменены[40]. И этот процесс не прерывается ни на один день, ни на минуту. История остановилась. Нет ничего, кроме нескончаемого настоящего, где партия всегда права»[41].

Роман Оруэлла является великолепным исследованием забвения во всех его аспектах – психологическом, коммуникативном, социальном, политическом и культурном. Знаменитый партийный лозунг гласит: «Кто управляет прошлым, тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым»[42]. Но одновременно Оруэлл показывает, насколько огромные усилия требуются, чтобы достичь политической цели репрессивного забвения за счет постоянного переписывания истории ради ее однозначного толкования и пропагандистской конъюнктуры. В качестве манипулятивной стратегии упрочения власти используются отрицание реальных фактов, фальсификация, ложь и обман (в том числе систематическое переписывание документов и ретуширование фотографий).

Еще одним историческим примером damnatio memoriae служит сожжение книг, которое происходило в мае 1933 года во многих немецких городах, где нацистская диктатура осуществляла преследование евреев и противников режима. Сожжение книг на площадях и в непосредственной близости от университетов или публичных библиотек было не только актом физического истребления; нежелательные авторы подвергались скорее символической опале, уничтожались сами имена этих людей. Их забвение продолжалось столько, сколько просуществовала власть, узаконившая его. По окончании Второй мировой войны состоялась переоценка списка сожженных книг, которые теперь вошли в основной фонд немецких публичных библиотек. Опальные авторы сделались почитаемыми.

Репрессивное забвение может реализовываться менее драматично и более эффективно посредством «структурного насилия», под которым подразумеваются скрытые формы цензуры вроде ограничения доступа к общественным и культурным ресурсам. В патриархальных обществах женщины лишены доступа к печатным изданиям или этот доступ значительно затруднен, что практически означает и невозможность посещения архивов и библиотек. «Мужчины располагают большой привилегией рассказывать свою историю. Воспитание позволяет им лучше развить в себе такую способность; их руки владеют пером»[43]. Эта прозорливая сентенция содержится не в одном из эссе Вирджинии Вулф, написанном в двадцатых годах прошлого века, а уже в 1817 году в романе «Доводы рассудка» Джейн Остин. Нечто подобное можно сказать о других социальных группах, дискриминируемых в социальном, религиозном или расовом отношении. «Структурное насилие» обеспечивает такое положение дел, когда одни голоса слышны, а другие нет. Целые этносы, вроде коренного населения Австралии или США, считаются «не имеющими истории» лишь потому, что они не могут предъявить письменных свидетельств, документов и архивов. Своего рода иконой постколониального дискурса стал текст Гаятри Чакраворти Спивак «Могут ли угнетенные говорить?»[44]. Она убедительно демонстрирует, что определенные члены общества оказываются лишенными собственного голоса. В этом случае, чтобы молчание было нарушено и забытое вновь заговорило, должны измениться не только рамки памяти, но и властные отношения.

Охранительное и совиновное забвение для защиты преступников

Когда преступникам становится ясно, что их власть близка к своему крушению, то они принимают меры по сокрытию и маскировке собственных злодеяний, чтобы избежать возмездия. Высокопоставленные нацисты меняли после 1945 года имена и идентичности, стирая тем самым свою вину за то, что совершали в прежние годы. Пока преступники остаются у власти, та защищает их; когда их лишают власти, они делают ставку на забвение. Лихорадочно заметая следы, преступники стремятся избавиться от исторических свидетельств собственных злодеяний, чтобы уклониться от судебного преследования и ответственности. Например, в Южной Африке режим апартеида накануне демократического переворота в 1990 году тоннами уничтожал архивные материалы, которые могли бы фигурировать в качестве доказательств на будущих судебных процессах[45].

Перед окончанием Второй мировой войны семь миллионов членских карточек из кадрового архива национал-социалистической партии были вывезены для уничтожения на бумажную мельницу под Мюнхеном, где в суматохе последних дней войны про них забыли, а позднее они попали к американцам. Теперь эти членские карточки хранятся в Федеральном архиве (Berlin Document Center), где их в 2003 году обнаружили историки, оповестившие о своей находке общественность. Спустя семьдесят лет картотека «напомнила» о поколении, которое забыло о своем членстве в нацистской партии[46].

Кристиан Майер и Герман Люббе говорят об обновляющей и трансформирующей силе молчания и забвения. Однако совершенно необходимо провести различие между этим трансформирующим молчанием и совиновным молчанием. Последнее недопустимым образом поддерживает status quo, который защищает преступников и продолжает дискриминацию их жертв.

С января по декабрь 2010 года немецкая общественность была взбудоражена сообщениями о случаях сексуальных домогательств, которые происходили в школах-интернатах при различных церковных учреждениях. Ряд жалоб и свидетельских показаний предал гласности такие случаи, когда преподаватели и священники этих учебных заведений на протяжении десятилетий совершали развратные действия по отношению к детям и подросткам. Ответственные лица, к которым поступали жалобы, реагировали на них стремлением забыть о неприятных инцидентах. Забвение подразумевало целый спектр различных стратегий, таких как умаление серьезности события, его игнорирование, проволочки с разбирательством. Закрывая глаза на случившееся, ответственные лица считали, что проблема исчезнет сама собой. Совиновное молчание возникает под воздействием табу, то есть социальных норм, которые укоренены в сознании так глубоко, что не требуют эксплицитных запретов для их исполнения. Табуированными оказываются не только сами преступные деяния, но и их публичное обсуждение. В таких случаях молчание понуждает к конформизму, поэтому необходимо гражданское мужество, чтобы воспротивиться давлению, ибо публичные выступления могут обернуться потерей позитивного имиджа и общественным осуждением. Чтобы прервать молчание, которое десятилетиями покрывало сексуальные посягательства на детей и подростков в публичных и частных учебных заведениях, а также в семьях, потребовался радикальный пересмотр ценностей в обществе, понадобилась чуткость по отношению к самым слабым его представителям[47].

Забвение приобретает в подобных ситуациях три формы, которые взаимно стабилизируют друг друга:

– охранительное молчание преступников;

– симптоматическое молчание травматизированных жертв;

– совиновное молчание общества.

Совиновное молчание защищает преступников от наказания и привлечения к ответственности. Когда все три формы молчания собираются вместе, преступление может долго и надежно скрываться. Пока нарушить молчание и заявить о своих правах готовы только жертвы, их усилия обычно тщетны. Нужно, чтобы к этим усилиям присоединилось желание общества помочь этим жертвам в реализации их прав. Лишь тогда голос жертв усиливается средствами массовой информации. А еще необходима радикальная переоценка ценностей под знаком защиты прав человека. Подобная переоценка произошла в восьмидесятых и девяностых годах, когда проявилась новая чуткость к страданиям жертв Холокоста, рабовладельчества, колониализма и диктаторских режимов. Вслед за переоценкой ценностей во многих странах изменился социальный климат, и общество, перестав защищать преступников, обратило свое сочувствие к их жертвам.

Конструктивное забвение – tabula rasa на службе новых начал в политике и биографиях

Я начала с амбивалентной оценки памятования и забвения, поэтому следует напомнить и о положительных аспектах рассматриваемого предмета. К числу тех, кто обращал наше внимание на благо забвения, принадлежал Бертольт Брехт. Его стихотворение «Хвала забывчивости» заканчивается следующими строками:

Как мог бы человек вставать с постели утром,

Если бы не стирающая все следы ночь?

Как мог бы шестикратно сбитый с ног

Встать в седьмой раз,

Чтобы перепахать каменистую землю,

Чтобы взлететь в грозные небеса?

Силу человеку

Придает слабость его памяти.

Перевод Бориса Слуцкого

Откуда, если не из забвения, взять силу и мужество человеку, поверженному разочарованием, бедами и страданиями, как иначе противостоять снова и снова неблагоприятным обстоятельствам? Подобную жизнестойкость психологи именуют ныне резилентностью. Гуго фон Гофмансталь под несколько иным углом зрения рассматривал конструктивное забвение, позволяющее преодолеть страдания и утраты. Он использовал понятие преображения, под которым понимал существование на границе между памятованием и забвением. «Хранить приверженность утратам, неизменно стоять на своем до самой смерти – или же жить, продолжать жизнь, преодолевать, преображаться, отказаться от цельности своей души, но все же сохранять себя в этом преображении, остаться человеком, не опуститься до животного беспамятства»[48].

Брехтовскую хвалу забывчивости можно распространить и на творческие процессы, ибо забвение способно стимулировать художественную и интеллектуальную креативность. Не только прибыток знания, но и его отсутствие играет при определенных условиях положительную роль. Это понимал Гёте, который в разговоре с Эккерманом заметил: «Но знай я тогда так же точно, как знаю теперь, сколь много прекрасного существует уже в течение тысячелетий, я не написал бы ни единой строчки и подыскал бы себе какое-нибудь другое занятие»[49]. О том же говорит его Фауст: «Но жалок тот, кто копит мертвый хлам, / Что миг рождает, то на пользу нам»[50].

Совсем при других обстоятельствах к похожей мысли пришел еврейский филолог Эрих Ауэрбах, который в годы Второй мировой войны находился в турецкой эмиграции. Там он написал между 1936 и 1947 годами свою главную книгу под названием «Мимесис», где сформулировал совершенно новую концепцию западной литературы. Исследователи пришли к единодушному мнению, что эта книга могла возникнуть только потому, что у автора отсутствовал доступ к хорошей научной библиотеке. Таким образом, наряду с репрессивным и охранительным забвением существует внушающее оптимизм конструктивное забвение, которое является основой для интеллектуальных инноваций, для изменения идентичности и для новых политических начинаний.

Кстати говоря, тот факт, что еще до шестидесятых годов XX века между Германией и Турцией уже наблюдалась волна миграции, оказался совершенно забытым. Только та первая волна миграции шла в обратном направлении, из Германии в Турцию. В тридцатых годах Кемаль Ататюрк пригласил в Турцию немецко-еврейских интеллектуалов, которым грозили преследованием нацисты; приток этих эмигрантов должен был оживить в Турции науку и искусство. Эту забытую главу германо-турецких отношений восстановил турецкий документалист Эрен Онсёз в фильме «Без родины» (Eren Önsöz, 2016).

Как после развода неожиданно приходится заново перестраивать семейные и дружеские связи, так и после изменения политической системы многое быстро забывается. После 1945 года портреты Гитлера и изображения свастики были немедленно убраны, а такие книги, как «Моя борьба», которые стояли на книжных полках в каждом доме, бесследно исчезли. Во времена расчистки развалин, «коммуникативного умолчания» (Генрих Люббе) и экономического подъема слабость памяти, как это случилось в Западной Германии, действительно придавала силу. Вслед за переломными событиями 1989 года вновь произошло нечто похожее, но уже с обратным знаком. Когда на востоке Германии начали возникать новые музеи, обнаружился острый дефицит портретов Хоннекера, которые ранее были поспешно уничтожены. Однако в эпоху интернета все быстро меняется, ныне опять можно через eBay приобрести его портреты, даже в позолоченном багете. После 1989 года школьникам бывшей ГДР пришлось по указанию учителей вырывать из учебников истории целые главы. Чувства, испытываемые при этом юным поколением, описала Яна Симон, внучка Кристы Вольф, в своем романе 2002 года: «Не осталось места, где они могли бы найти свое детство. Почти все Дома молодежи закрыты. Некоторые из старых автомобилей сожжены. Улицы переименованы. Школы тоже. Сменилась меблировка родительских квартир, дома отремонтированы, исчезли прежние продукты, знакомые с раннего детства <…> все исчезло. Их старые учебники валялись возле мусорных контейнеров, учебники по истории рабочего класса, отрывки из которых заучивались наизусть. Школьные комнаты боевых традиций, памятные места, где проходили бессмысленные торжественные линейки со знаменами, все стерлось из памяти»[51].

Или же кануло в огромную мусорную яму, которая не была, как у Эмерсона, частью динамики обновления западной культуры, а оказалась результатом радикальной переоценки ценностей в изменившейся политической системе. Когда происходит расчистка истории путем устранения школьных учебников и памятников, речь идет не о поспешном стирании следов, а об установлении tabula rasa, что отвечает потребности в быстрой и эффективной адаптации к новым условиям.

Кристиан Майер в своей книге «Заповедь забвений и неотвратимость воспоминаний» подчеркивает значение забвения как особого культурного достижения[52]. Он пишет о том, как после гражданских войн совместное забвение ее ужасов умиротворяет общество. Майер приводит примеры гражданской Пелопонесской войны в афинском полисе и Тридцатилетней войны. Мирный договор 1648 года, подписанный в Мюнстере и Оснабрюкке, содержит формулу «perpetua oblivio et amnestia» («вечное забвение и прощение»).

Исторически подобный принцип всегда способствовал ускоренной политической и социальной интеграции после гражданских войн. После Второй мировой войны терапия забвением послужила основой для строительства новой Европы. Это подтверждается речью, произнесенной Уинстоном Черчиллем в 1946 году перед студентами Цюрихского университета: «Мы все должны будем повернуться спиной к ужасам прошлого. Мы не можем позволить себе нести за собой через время ненависть и жажду мести, произрастающую из былых ран. Если мы хотим спасти Европу от бесконечных мучений и, безусловно, от рокового конца, мы должны поверить в Европейскую семью и предать забвению все преступления и безумства прошлого»[53].

Конструктивное забвение является не только биографической, эстетической, социальной или политической темой. В настоящее время позитивное значение забвения открыли для себя эволюционная психология и нейронауки. Исследователи говорят об «экстинкции», имея в виду утрату приобретенного знания или навыков, погашение нежелательных синапсов и стирание следов памяти. Забвение важно для избавления от древних и врожденных фобий, например от боязни пауков; но забвение играет важнейшую роль и для способности воспринимать новое. Немецкий неологизм entlernen (разучиваться) фигурирует ныне в толковом словаре «Duden», где оно объясняется как сознательное забвение приобретенного знания или навыка ради того, чтобы освободить место для обучения чему-то новому. Впрочем, это легче сказать, чем сделать. Однако один из главных принципов научных исследований в области образования гласит: «специальные знания будут играть все более важную роль, но поскольку они быстро устаревают, каждому человеку придется развивать в себе как способность учиться, так и способность разучиваться. Чтобы научиться новому, мы должны уметь отказываться от знания, которое все еще кажется пригодным»[54]. Память с чересчур прочными синаптическими связями хуже адаптируется к изменяющимся условиям окружающего нас мира.

Терапевтическое забвение – оставить бремя прошлого позади

Описание конструктивного забвения как важного ресурса еще не завершает предлагаемую типологию. За последние десятилетия мы могли убедиться, что подавлением травматического прошлого рамки культуры, если говорить словами Мориса Хальбвакса, во все большей мере перенастраивались с забвения на памятование. От формы безусловного памятования о Холокосте, которая сложилась к концу восьмидесятых годов в виде императива «память против забвения», необходимо отличать другую форму памятования, содержащую в себе толику забвения. Поэтому седьмую, и последнюю, форму забвения я именую терапевтической. Памятование используется в данном контексте как терапия, позволяющая справляться с бременем истории с помощью покаяния и признания вины. Такое терапевтическое забвение направлено, как и конструктивное забвение, на примирение, интеграцию и преодоление совместной истории, что может быть достигнуто только памятованием. Здесь мы вновь сталкиваемся со скрещением забвения и памятования, которое в случае с терапевтическим забвением имеет две фазы. Памятование в виде обращения к прошлому и в виде его проработки служит первой фазой терапевтического процесса, нацеленного на признание, совместное усвоение и – что очень важно – повышение статуса истории в общественном сознании. Слово «забвение» означает применительно ко второй фазе процесса обезвреживание истории, ее преодоление и дистанцированность по отношению к ней во имя социального мира и конструктивного нового начала.

Западная культура богата примерами памятования в рамках терапевтического забвения. Говоря образно, терапевтическое забвение означает, что страницу книги необходимо сначала прочитать, чтобы потом перевернуть ее. Так, христианское покаяние требует вспомнить, чтобы потом можно было забыть: нужно осознать грех и назвать его, чтобы затем священник отпустил его. Нечто похожее происходит в эстетическом акте катарсиса: инсценирование трагического события на театральных подмостках позволяет вновь пережить тяжелое прошлое и тем самым преодолеть его. Социальная группа, по логике Аристотеля, очищается в результате подобного переживания. Забвение посредством воспоминания является, в сущности, целью фрейдистского психоанализа, который возвращает травматические события в сознание, чтобы потом тем надежнее избавиться от них. Сходную терапевтическую функцию в качестве средства забвения приобретает память в новых общественно-политических процессах: травматическая правда должна быть предъявлена суду общественности, жертва насилия должна получить возможность рассказать о своих страданиях, чтобы этот рассказ с сочувствием выслушали, после чего рассказанное может стать достоянием совместной памяти и считаться ушедшим прошлым. По такому принципу работает южноафриканская Комиссия правды и примирения, которая сочетает в себе элементы общественного суда, драмы с катарсисом и христианского ритуала покаяния. К настоящему времени в мире работают около тридцати Комиссий правды и примирения, причем в зависимости от конкретной ситуации для каждой из них придумывается своя процедура. Хотя элемент «суда» в этих общественных слушаниях, обусловленных изменением политической системы, несомненно, присутствует, все же элементу «правды» отводится в них совершенно особая роль. Не сокрытие прошлого или нежелание ворошить его, а гласность, признание права жертвы на публичное внимание к проблеме определяют эту форму публичной политики. Поскольку она направлена на примирение и интеграцию, мы вправе говорить о новой форме преодоления прошлого, которая в условиях политического транзита призвана способствовать превращению бывшей диктатуры или иного режима, нарушающего права человека, в демократию. Для этой формы преодоления прошлого большое значение имеет различие между «стиранием» и «прикровением», которое проводит Авишай Маргалит: «В психологическом и этическом смысле правильной моделью прощения является модель прикровения, а не стирания. То, что должно быть стерто из памяти, – это память, эмоционально воскрешающая пережитое событие, а не воспоминание о самом событии»[55].

В травматически расколотых обществах путь к правовому государству и интеграции идет уже не через забвение, как рекомендует Кристиан Майер, а через игольное ушко признания, проработки прошлого, памяти о массовых репрессиях – не для их длительной мемориализации, а для того, чтобы на этой основе строить совместное будущее. Политический ритуал покаяния и сочувственное участие общества в памятовании жертв дают возможность избавиться от бремени прошлого. Лишь на этой основе осуществимо новое начало, которое делает травматическую историю ушедшим прошлым.

Резюме

Памятование и забвение, как подчеркивал Ян Филипп Реемтсма, – это «свойства человеческой памяти, как таковые они не хороши и не плохи; обе эти способности лишь помогают справляться с жизненными обстоятельствами».

Три первые формы забвения в моем перечне – автоматическое забвение, сберегательное забвение и селективное забвение – ценностно нейтральны. Они акцентируют функцию забвения служить ментальным фильтром и обеспечивать материальную редукцию сложности. Следующие две формы – репрессивное и охранительное, а также совиновное забвение – имеют, напротив, негативную коннотацию. Здесь идет речь о забвении в качестве оружия, о бесшумных или агрессивных средствах удержания власти, о защите преступников и о стабилизации репрессивного социального климата. Обе последние формы забвения – конструктивное и терапевтическое забвение – характеризуются положительной коннотацией. Они связаны с ролью забвения в обращении с прошлым. В этом пункте намечается отчетливая смена парадигм, обусловленная изменениями глобального этоса: стирающее коллективное забвение, которое производит расчистку, устанавливая tabula rasa для нового начала, все больше уступает место терапевтической памяти, которая уже не перечеркивает и не отрицает воспоминание, а вбирает его в себя.

Наибольшая часть утрачивается. Таково древнее описание человеческой памяти, справедливое как для отдельных индивидуумов, так и для общества и культуры в целом. Память всегда ограниченна, ибо базируется на кругозоре и опыте индивидуума и социальной группы. Чтобы разместить нечто в памяти, необходимы особые усилия. Но они того стоят. Ибо памятью рождается общность. Памятуют ради причастности к группе и ради того, чтобы продлить собственную жизнь в памяти социальной группы. Это понимал – хотя и в других исторических и технологических условиях – Бальзак: «Воспоминания украшают жизнь, зато забвение делает ее сносной».

Семь примеров

(Не)видимость памятников: Музиль, Алёша и Карл Люгер

Музиль

Третья форма селективного забвения наблюдается в тех случаях, когда нечто обесценивается и перестает привлекать к себе внимание. Селективное забвение действует всюду, где внимание фиксируется на чем-то одном, из-за чего все остальное неизбежно выпадает из поля зрения, игнорируется и не замечается. Такое забвение, обусловленное политической и ценностной ориентацией, повседневной рутиной и привычками, может быть в любой момент прервано изменением обстоятельств. Новое знание, переосмысление прошлого или неожиданные новые события модифицируют процесс селекции и ведут к пересмотру наших представлений. Роберта Музиля заинтересовала форма селективного забвения, поэтому он подробно разобрал ту роль, которую здесь играет внимание. Свои размышления он изложил в коротком эссе о памятниках. В нем говорится о парадоксальности памятников в городском пространстве, которые Музиль рассматривает не с точки зрения тех, кто их воздвигает, а с точки зрения обычного прохожего[56]. Он приходит к выводу, что послание, содержащееся в памятнике и обращенное к вечности, не достигает адресатов. Это относится не к тому или иному конкретному памятнику, а к любому из них, за исключением, пожалуй, башен Бисмарка[57] и ландшафтных памятников, которые служат излюбленной целью для туристов или прогулок местных жителей.

Памятники задумываются и устанавливаются для того, чтобы привлечь к ним устойчивое и долгосрочное внимание. Таков их смысл. Однако, по словам Музиля, «эту свою главную обязанность памятники никогда не выполняют». «Больше всего в памятниках бросается в глаза то, что их не замечают, – пишет Музиль. – На свете нет ничего, что было бы столь незаметно, как памятники. А ведь ставят их, несомненно, чтобы их видели, чтобы привлечь внимание к ним, но они словно пропитаны каким-то отталкивающим веществом, и оно, внимание, стекает с них, словно водяные капли с масляного покрова, не задерживаясь ни на мгновение».

Высказывание Музиля о «невидимости памятников» приобрело известность и стало крылатым выражением. Меньший интерес вызвала его аргументация, которая в нашем случае имеет особое значение. По мысли Музиля, парадоксальность памятников состоит в том, что они не только не выполняют своего предназначения (памятования), а производят ровно противоположный эффект (забвение): «Они отталкивают как раз то, что должны притягивать. Нельзя сказать, что мы не обращаем на них внимания; вернее было бы сказать, что они отвращают наше внимание, уклоняются от наших чувств: и в этом их совершенно положительное <…> свойство!» Уточняя свою мысль, Музиль выстраивает целый ряд синонимических выражений, обозначающих противоположный эффект, производимый памятниками; в том числе он использует оригинальное словосочетание – «отвращать внимание». Однако не только по этой причине эссе Музиля служит замечательным пособием по теории забвения. Оно содержит к тому же важный гештальт-психологический анализ селективного забвения, из которого выводятся весьма актуальные соображения об экономике внимания.

Памятники, по выражению Музиля, «словно пропитаны каким-то отталкивающим внимание веществом», отчего внимание «стекает с них, словно водяные капли с масляного покрова». Подобный «тефлоновый эффект», как сказали бы мы сегодня, Музиль объясняет с помощью гештальтпсихологических понятий. То, что восприятие окружающего мира относит к стабильному инвентарю, прохожие, стремящиеся как можно скорее достичь своей цели и справиться со своими делами, автоматически считают «фоном» и не обращают на него внимания. Большой город рассеивает внимание человека множеством диффузных раздражителей, поэтому людям приходится проводить внутреннюю границу между выделенным объектом и фоном, между существенным и несущественным. Глаз учится распознавать объекты в определенных рамках восприятия, отбрасывая все ненужное и уводящее от дел повседневной жизни. Какими бы громоздкими ни были памятники, селективное восприятие автоматически причисляет их к «кулисам»: «Все, что образует стены нашей жизни, так сказать, кулисы нашего сознания, перестает играть в этом сознании какую-нибудь роль». Из сознания автоматически исключается то, что длительно и недвижимо. Это идеально-типически относится к памятникам, а также к повешенной на стене картине, которая за несколько дней «всасывается этой стеной».

Сатирическое эссе Музиля содержит вполне серьезные размышления об изменении моделей человеческого восприятия в условиях большого современного города. Он пишет о «веке грохота и движения», когда памятникам приходится выдерживать конкуренцию с развитием «современного рекламного дела». Скоростной транспорт и все более броские формы рекламы стали главными приметами большого города, определяющими наши повседневные впечатления и рамки восприятия даже в интернете. В конкуренции разнообразных сигналов, считает Музиль, памятники неизбежно проигрывают, ибо в них используется устаревшая техника привлечения внимания. Монументальности бесцветного камня, большого размера и неизменности во времени оказывается теперь недостаточно для запечатления в памяти, поскольку рекламные стратегии в производстве товаров массового потребления используют более эффективные способы привлечения внимания и воздействия на восприятие: «Почему фигуры мраморной группы не вращаются одна вокруг другой, как то делают фигуры в витринах дорогих магазинов, или по крайней мере не открывают и закрывают глаза?» Благоговейное оцепенение, к которому приглашают памятники, стало полнейшим анахронизмом среди пульсирующих ритмов современного города и кричащей рекламы. Если памятники стоят неподвижно и молчаливо, слепо глядя вдаль, не в силах сделать ни шага, то жизнь вокруг бьет ключом и не обращает на них никакого внимания. В конце своего эссе Музиль приходит к выводу, что те, кто устанавливает памятники, вероятно, не глупы или бездарны, а скорее коварны: поскольку великим людям, которым ставят памятники, в жизни уже нельзя навредить, «их словно бросают с мемориальным камнем на шее в море забвения».

Музиль обличает с точки зрения модернизации архаичность памятников, поскольку они «предъявляют нам требования, которые претят нашей натуре». Скорее, им самим можно предъявить требования, диктуемые прогрессом: «ныне памятники должны несколько больше напрягаться, как это должны делать все мы. Спокойно стоять на дороге и принимать даруемые взгляды – это может всякий; сегодня мы должны от монумента требовать большего».

В своих размышлениях Музиль совершенно упускает из виду культурные, политические и социальные аспекты «работы с памятниками». Но памятник – это сложное творение, чье воздействие выходит далеко за пределы материального. Работа с памятниками не ограничивается его открытием, представляющим собой однократный исторический акт, который запечатлевается в социальной памяти надолго, а продолжается в виде ритуалов, которые периодически совершаются у памятника ежегодно или по юбилейным датам. С точки зрения культурной памяти (это понятие Музиль, будучи сторонником теории модернизации, вероятно, отверг бы) памятники являются долговременной формой сохранения, которые зачастую сочетаются с такими «повторяющимися формами сохранения», как культурные практики празднования дней рождения, юбилеев, исторических дат. Поэтому памятники нельзя считать лишь реликтами ушедшего прошлого и отчужденной от нас культуры, присутствующими в настоящем лишь в качестве пережитка и анахронизма; памятники служат ареной для все новых инсценировок. Букеты, венки, торжественные речи пробуждают памятник от забытья и приковывают к нему внимание. Подобный акт торжественного внимания хотя и краток, быстротечен и эфемерен, он отчетливо указывает на невидимые нити, которыми тот или иной памятник связан с жизнью города и с памятью его обитателей.

Размышляя в 1927 году о памятниках, Музиль не учитывал и того, что памятники не только ввергают в пучину забвения героев, которым они посвящены, но и сами в периоды изменения политической системы подвергаются разрушению, сносу и забвению. Когда общество перенастраивает себя с одной политической системы на другую или видоизменяет свои идеологические и нормативные устои, жителям города становится невыносимо терпеть восхваление тех ценностей, от которых они уже дистанцировались и которые по мере новых начинаний хочется поскорее оставить позади. В результате разгорается борьба с памятниками, примеры которой знакомы нам по событиям после крушения Советского Союза во многих постсоциалистических странах. Не только властители бывших стран Восточного блока попали в немилость граждан, но вместе с ними и исторические герои, и ассоциирующиеся с прежним режимом фигуры, памятники которым занимали почетное и видное место на улицах города. После 1989 года статуи Маркса и Ленина сбрасывались с постаментов, площади и улицы переименовывались.

Но проблема с повсеместной заменой памятников и обновлением не так проста, ибо памятники, хотя и сделаны из камня, являются объектом, требующим к себе весьма деликатного отношения; ведь их притягательная сила не признает политических границ и смену режимов, с трудом поддается контролю. Это в особой мере относится к тем случаям, когда речь идет о памяти погибших. В качестве примера можно назвать берлинский мемориал советским воинам в Трептов-парке, воздвигнутый в 1949 году в начале холодной войны. Мемориал посвящен памяти 80 тысяч красноармейцев, павших в боях за Берлин. Одновременно мемориал является солдатским кладбищем, где захоронены 7000 советских солдат. После объединения Германии правительство ФРГ взяло на себя обязательство по отношению к Российской Федерации сохранить кладбище, осуществлять постоянный уход за ним и проводить необходимые ремонтно-восстановительные работы. Начиная с 1995 года здесь ежегодно 9 мая проходят торжественные мероприятия в память об окончании войны, на которые собираются самые разные группы общественности. В 2015 году, когда отмечалось 70-летие окончания войны, мемориал в Трептов-парке собрал 10 тысяч человек. Активная фаза жизни этого мемориала не завершена; его история не осталась позади, ей еще предстоит долгое будущее, ибо мемориал продолжит играть свою роль в развитии российско-германских отношений. Но пока мемориал не служит местом регулярных встреч высших политических представителей обеих стран. 9 мая 2015 года Ангела Меркель и Владимир Путин на торжествах по случаю 70-летия окончания войны почтили вместе память жертв Второй мировой войны, возложив венки к могиле Неизвестного солдата в Москве.

Алёша

Памятники можно считать недвижимостью, поскольку они привязаны к определенному месту. Это утверждение тривиально. Однако Музиль осудил памятники за их недостаточную мобильность: «В руках развевается флаг, а ветра нет. Меч обнажен, а никто не боится. Рука повелительно указывает вперед. Но никто не помышляет следовать ей. Даже конь с раздувающимися ноздрями так и остается на задних копытах. <…> скульптурные фигуры не делают ни шагу». Но есть памятник, который привлек к себе всеобщее внимание как раз тем, что был перенесен на другое место. Я имею в виду бронзовую фигуру русского солдата Алёши, которая, подобно памятнику в Трептов-парке, символизировала победу Советской армии над нацистской Германией и которую в 2007 году переместили из центра Таллинна на солдатское кладбище на окраине города.

Там, вдалеке от городской суеты, он, опустив голову, смотрит на могилы павших русских солдат. Население города многонационально: 30 % жителей – русские, 40 % считают русский родным языком. Неудивительно, что перемещение Алёши из царства живых в царство мертвых вызывало среди русского населения города значительное волнение. Перемещение монумента показало, что он до сих пор связан невидимыми нитями с сознанием горожан. Разразился скандал, повлекший за собой затяжную дипломатическую напряженность; инцидент оказался для монумента тестом на сохраняющуюся эмоциональную значимость и актуальность его политического послания. Монумент, стоявший в непосредственной близости от музея, рассказывающего о страданиях эстонцев в годы советской оккупации, являлся для многих из них камнем преткновения; русские жители Таллинна, напротив, идентифицировали себя с этим монументом. Памятники, по мнению Музиля, претендуют на вечность совершенно необоснованно. В случае с Алёшей вечность памятника, участвующего в живой жизни города, заменили на кладбищенскую вечность. Но памятники далеко не так безобидны, как считал Музиль. Они могут стать возмутителями спокойствия, сделаться политически нестерпимыми, послужить поводом для публичного скандала и общественного конфликта. Так или иначе, внимание им обеспечено.

При ниспровержении памятника цоколь обычно сохраняется, поскольку его используют для тех, кто после смены политического режима возвращается из опалы и забвения, получает признание и известность. Политическая переориентация конструктивной формы забвения в случае нового начала требует решительно выбора между «за» и «против», а это ведет к тому, что новая система во всем заменяет старую. Проблема здесь состоит в том, что вместе со сплошной расчисткой прошлого уничтожаются и следы истории. Но в конкретной ситуации памятование и забвение редко находятся в состоянии абсолютного взаимоисключения. Забвение имеет немалый спектр различных градаций, переходных моментов и оттенков. В качестве такого переходного момента я бы назвала «историческое воспоминание», находящееся как бы на полпути между памятованием и забвением. В публичном пространстве различаются по меньшей мере три опции:

– отрицающее забвение: ликвидация памятников («исторический экзорцизм»);

– аффирмативное воспоминание: установка новых памятников на месте старых;

– историческое воспоминание: понижение значимости, переосмысление, контекстуализация и музеализация памятников.

Вопросы аффирмативного воспоминания и забвения дискутировались неоднократно, начиная с оруэлловского романа «1984», где история радикальным образом отменялась и вместо нее возникал «чистый лист», на котором совершались манипуляции с прошлым в угоду сиюминутной политической конъюнктуре. Но все-таки сплошное обновление политической символики представляет собой исключение. Зачастую монументы просто продолжают находиться в публичном пространстве: во-первых, потому, что все памятники не так легко убрать, даже когда истек их исторический срок, а во-вторых, потому, что они обычно становятся слишком привычной частью built environment, неотъемлемым элементом облика города. Наслоение в нем исторических пластов времени служит скорее правилом, нежели исключением. Даже в стране «реального социализма», какой была ГДР, далеко не все конные статуи из прежних веков убирались со своих пьедесталов лишь потому, что они являлись наследием феодализма.

Наряду с альтернативой между сооружением или сносом памятников существует еще и третий вариант: их историзация. Большинство памятников прежних эпох вовсе не приходится сбрасывать с пьедестала, ибо они подвержены подспудному воздействию историзации. Им позволено оставаться на месте, поскольку они воспринимаются уже не в качестве носителей определенных политических смыслов, а служат как бы символами истории вообще. Поскольку разрыв с воплощенными в них ценностями и целями произошел давным-давно, они больше не могут повредить настоящему, а потому не нуждаются в устранении. По мере того как их аффирмативный идентификационный потенциал иссякает, возрастает их идентификационная историческая значимость. Теперь смысл послания из минувших времен уже не компрометирует памятник, и он ценится как реликт славного прошлого или как живописная деталь в палимпсесте городского пейзажа.

В постсоветских странах с памятниками произошли большие перемены. Наряду с общепринятой практикой, когда за сменой политического режима следует ниспровержение прежних героев с пьедесталов и уничтожение памятников, сложилась новая практика их перемещения. Сами памятники сохраняются, но, подобно Алёше, их переносят в другое место, нейтрализуя тем самым политический потенциал монумента. Например, в Москве ниспровержение памятников осуществлялось без излишнего революционного неистовства. Так, памятник Дзержинскому стоял на одной из центральных площадей до девяностых годов. Теперь его без особого шума «отправили на пенсию»; сейчас монумент находится в идиллическом парке памятников в центре Москвы.

Москва избрала новым местом для памятников не кладбище, как это было сделано в Таллинне, а городской парк. Герои, с политическим посланием которых не знали что делать, оказались перемещенными в другое пространство и другое время, где опасность этого политического послания была нейтрализована и обезврежена. Ослабление, нейтрализация, обезвреживание – подобные слова описывают практику институционального забвения. Хотя московский парк вполне реален, однако находящиеся в нем памятники оказались вне времени и пространства в виртуальном мире музея и на той дистанции, которая задается искусством. Здесь они служат предметом исторического любопытства и эстетического отчуждения, поскольку лишились в качестве политических памятников своего назначения и были отправлены на покой.

Карл Люгер

Как независимо от политического строя принимается решение о том, что памятник можно считать достоянием истории? При каких обстоятельствах послание монумента делается проблематичным? Как отделить послание от статуи, не уничтожая ее? Компрометирующие послания остаются не опровергнутыми, пока они пребывают в забвении, а смысл их не осознается, ибо не привлекает к себе внимание как нечто само собой разумеющееся. Чтобы опровергнуть послание, оно должно быть поставлено под вопрос, но для этого его необходимо вновь вернуть в центр общественного внимания. В процессе подобной рефлексии заново выясняются взаимоотношения проблематичного прошлого с настоящим. Необходимо принять решение, а следовательно, отделить то, что именно общественное сознание по-прежнему считает в этом памятнике частью собственной истории, от того, что противоречит нынешнему представлению общества о самом себе, его современным ценностям. Здесь памятование и забвение перекрещиваются, ибо любое действие с памятником – как в случае с Алёшей – приведет к тому, что предполагаемое забвение обернется актуализацией воспоминания. Тут мы имеем дело с перформативным противоречием, которым, по мысли Умберто Эко, сопровождается всякий акт интенционального забвения: не следует привлекать внимание к тому, что одновременно хочется оставить без внимания.

К такой категории памятников относится и статуя Карла Люгера, установленная на одноименной площади в Вене. Как уже отмечал Музиль, этот город особенно богат памятниками различных эпох. Всякий, кто устанавливает памятник, хочет увековечить свое послание, прочно вписав его в память общества. Однако подобная программа нереалистична; ее нельзя исполнить хотя бы потому, что внимание городских жителей и прохожих весьма ограниченно. Монумент, воздвигавшийся некогда в качестве импозантного носителя определенного послания, неизбежно превращается из «фигуры» в «фон» и становится кулисой. Будучи частью привычно данного, монумент почти не отличается от окружающих его деревьев. Статуя бывшего венского бургомистра Карла Люгера находится ныне под сенью раскидистых старых платанов, которые будто стремятся вернуть памятник обратно природе. Кстати говоря, самый большой платан на площади Карла Люгера был в 1994 году объявлен природным памятником.

Как подчеркивал Музиль, со временем монумент приобретает свойство молчаливо прозябать и восприниматься горожанами лишь в качестве места, где можно отдохнуть на скамейке или назначить встречу. Поэтому, несмотря на величественный жест и патетику, памятники тяготеют к неприметности. Долговечность и неподвижность не окружают их особым ореолом, а, напротив, делают их невидимыми. Но в 2009 году невидимость статуи Люгера неожиданно была прервана. Венский университет прикладного искусства объявил конкурс на переделку монумента в Австрийский мемориал против антисемитизма и расизма. Призыв вообразить себе площадь Люгера совершенно иной заставил многих внимательно к ней присмотреться. В сердце города словно ударил колокол. К апрелю 2010 года конкурсная комиссия получила свыше 150 проектов. Но не только художники заинтересовались личностью венского бургомистра, к ним присоединились политики, члены городского парламента и районных советов, муниципальные чиновники, жители Вены. Карл Люгер и его памятник стали темой оживленной дискуссии и предметом изучения. Игра творческого воображения, порождавшая различные варианты проекта и нового антуража для памятника, привела к затяжным спорам. Если раньше имя Люгера упоминалось в бытовых разговорах лишь в качестве городского топографического ориентира, то теперь сама личность вернулась из прошлого в настоящее. Одни знакомились с биографией Люгера по статье в Википедии, другие взялись за толстые книги. Человек стал предметом общественного интереса, публичного обсуждения и различных оценок. Дискуссии оживили статую для нынешнего дня.

О чем же шла речь в этих дебатах? Их целью стало новое позиционирование памятника Карлу Люгеру в истории и в современном представлении города о самом себе. Для этого не требовалось перемещать монумент, но благодаря сложившимся обстоятельствам и новому контексту возникла необходимость его переосмысления. Пришлось уточнить и выяснить, что считать в этом памятнике неотъемлемой частью истории Вены, а что надлежит проработать как проблемное историческое наследие. Реальный Карл Люгер, бургомистр Вены с 1897 по 1910 год, занимает прочное место в исторической памяти города благодаря крупномасштабным модернизационным проектам. Однако не все, что сопряжено с именем Люгера, может быть сегодня одобрено. Признание его исторических заслуг в качестве модернизатора одновременно требует осуждения его антисемитских политических позиций. Сегодня Люгер слывет ранним представителем популизма. Под этим подразумевается политическая стратегия, которая с помощью «образа врага» возбуждает у людей чувство угрозы, чтобы мобилизовать избирателей для поддержки националистической политики. С этой точки зрения монумент проблематичен, даже опасен, ибо сохраняет возможность недопустимой идентификации с личностью, которой он посвящен. Пока памятник молчит, его аффирмативное послание остается неуслышанным и не может запустить процесс осмысления этого послания. В том-то и состояла цель объявленного конкурса. Благодаря художественному замыслу и инсценированию, памятник оказывается в центре общественного внимания, что делает его предметом злободневной дискуссии.

Пробужденный из глубокого забытья, памятник Люгеру стал темой публичных споров и обсуждений, которые непосредственно затрагивали представление города и его жителей о себе. Тот, кто хочет отдать должное заслугам Люгера как бургомистра Вены, должен ныне четко дистанцироваться от неприемлемых черт его личности, ибо в данном случае молчание означает не просто терпимое отношение к недопустимым традициям, а их признание и продолжение. Но отвергнуть не значит разрушить. Дистанцированность по отношению к Люгеру не обязательно ведет к уничтожению памятника, ибо вместе с удалением камня преткновения исчезнет и проблемная часть истории. Городское пространство должно сохранять разнородные пласты времени, чтобы историческое сознание вбирало в себя как преемственные связи, так и переломные моменты. Дистанцированность по отношению к Люгеру, которой раньше не было у граждан Вены из-за недостатка информации, внимания или интереса, должна была обрести зримое символическое выражение.

Премию на объявленном конкурсе получил проект Клеменса Вилидаля (Klemens Wihlidal), который предложил наклонить статую и цоколь на три с половиной градуса вправо. Такой угол наклона визуально почти не воспринимается как отступление от обычной нормы. Небольшой наклон исподволь сбивает с толку, даже может вызывать легкое головокружение. Такое легкое головокружение сигнализирует, что с памятником или самим Карлом Люгером что-то неладно, а отсюда возникают вопросы, которые заставляют призадуматься. Возникающее чувство неуверенности сыграло определяющую роль в решении, принятом членами жюри. Выбранный проект символизировал чувство неуверенности Вены по отношению к своему бывшему бургомистру, что одновременно указывало на нынешнее состояние дискуссии по данному вопросу. «Уклон» символизирует наличие проблемы в осмыслении Веной своего антисемитского прошлого. Героическая «прямота» монумента нарушалась, а миф о Люгере как «отце города» оказывался под вопросом.

Идея «покосить» памятник Карлу Люгеру пока не реализована. Но между тем в апреле 2012 года без особой подготовки было сделано нечто иное. Часть бульварного кольца в центре Вены, носившая имя Карла Люгера, была переименована в Университетскую. Такое переименование на карте города и в самом облике Вены не лишено иронии, ибо бывший бургомистр отличался враждебным отношением к науке, а университеты называл «рассадниками безбожия и антипатриотизма».

Проходя сегодня по улицам европейских городов, Музиль, вероятно, испытывал бы удивление: история памятников пережила крутой стилистический поворот от героических к критическим и рефлексивным изобразительным формам. В современной художественной практике жанр памятника сделался саморефлексивным. Он не только призывает к памятованию и требует его, но и, учитывая парадоксы внимания, приглашает задуматься о возможностях и ограничениях мемориального жанра. И это продолжает метадискурс о памятниках, начатый Музилем.

Забыть Ленина – об исчезновении памятников и исторических дат

Памятники Ленину

В социалистических странах памятники Ленину были частью повседневности. Вероятно, поэтому они не привлекали к себе особого внимания. Однако их ниспровержение после смены режима вызвало повышенный интерес к ним, что увековечено на фотографиях и в кинофильмах. В стиле бурлеска статуя Ленина исчезает в комедии Вольфганга Бекера «Гуд бай, Ленин!» (2003), где памятник, подвешенный к башенному крану, парит над городом. Элегически-медитативным настроением проникнут фильм Тео Ангелопулоса «Взгляд Одиссея» (1995), где разобранную статую Ленина везут на лодке по реке через разрушенную Югославию к Адриатике.

Ниспровержение памятников Ленину приобретало в бывшей ГДР и постсоциалистических странах различные формы. В 1970 году по случаю столетнего юбилея 19-метровая гранитная статуя Ленина была установлена в берлинском районе Фридрихсхайн. Импозантный монумент работы советского скульптора Николая Томского украсил новую площадь Ленина, которая после революции 1989 года была переименована в площадь Объединенных наций. В 1991 году вопреки инициативе граждан и представителей левых политических сил было принято решение о сносе памятника. Прежде чем снять статую с постамента, ее пришлось вычеркнуть из реестра памятников культурного наследия ГДР. Ликвидация памятника происходила как бюрократический акт по строгим правилам демонтажа: колоссальную статую разобрали на 129 составных частей, после чего отправили в лесной массив Мюггельвальд берлинского района Кёпеник, где она была зарыта в песчаный холм.

Совсем иначе происходила ликвидация киевского памятника Ленину в декабре 2013 года. В разгар волнений на Майдане протестующие заняли правительственный квартал, где стояла огромная статуя высотой в 3,5 метра. Демонстранты сбросили ее с пьедестала. Кадры этой символической публичной казни в центре политической власти обошли весь мир. В отличие от мирного демонтажа берлинского монумента, который состоялся после смены политического режима и знаменовал собой радикально новое начало, снос киевского памятника был произведен в разгар острой политической борьбы и стал актом политического иконоборчества. Вскоре выяснилось, что ответственность за этот акт лежит не столько на проевропейски настроенных активистах Майдана, сколько на украинских националистах, известных своим антикоммунизмом. По словам представителя националистической партии «Свобода», этот символический акт должен был ознаменовать «конец советской оккупации». Какие интенции побеждают в результате подобных акций и кто определяет затем ход истории, решается зачастую лишь спустя довольно продолжительное время. Вечером после сноса статуи опустевший постамент выглядел символом открытого будущего: здесь наряду с флагами Европейского союза и Украины стояли знамена Украинской повстанческой армии времен Второй мировой войны.

Ниспровержение памятников инсценируется в разных формах. В Киеве это выглядело высоко символичным актом политического насилия; эмоциональные кадры этого акта запечатлелись в глобальной визуальной памяти[58]. Само инсценирование стало частью революционного подъема и оружием, с помощью которого осуществлялся политический переворот и форсировалась смена ценностей. Совершенно иначе обстояло дело в Берлине, где аккуратный демонтаж памятника Ленину представлял собой спланированную акцию, которая состоялась вслед за сменой режима. Как и в театре, в политике время от времени возникает необходимость заменить декорации. Вот и здесь шла речь об устранении мешающих реквизитов, о переоборудовании сцены для новой политической эпохи. Таким же образом после 1945 года из публичного пространства были быстро и без особого шума удалены портреты Гитлера и изображения свастики. Осуществить политическую расчистку запретных посланий и инфицированных реликтов весьма непросто, и это не обеспечивает полного забвения. Многое уходит из публичного пространства и из сознания, чтобы затем оказаться в сфере бессознательного и вытесненного из сознания, примером чего служат предметы с нацистской символикой на блошиных рынках, праворадикальные лозунги и высказывания в интернете[59].

История памятников разыгрывается не только во временном диапазоне между установкой и ниспровержением – иногда она длится гораздо дольше. Так, судьба берлинского памятника Ленину не завершилась его погребением на Зеддингерской пустоши в районе Кёпеник. Зарытый и невидимый, он словно призрак возвращался в воображение людей, давая импульс для новых идей и художественных проектов. В 2003 году по инициативе граждан было предложено окончательно захоронить статую в соляной шахте Горлебен; в 2005 году берлинский сенатор по вопросам культуры Томас Флиерль намеревался выставить статую в музее, а в 2009 году возник план выкопать голову Ленина, чтобы вместе с другими ликвидированными и забытыми памятниками экспонировать в музее, под который отводилась цитадель Шпандау. Для реализации этого плана Андреа Тайсен, которая руководит отделом культуры берлинского района Шпандау, преодолела множество бюрократических препятствий, мешавших создать постоянную экспозицию под названием «Открытие. Берлин и его памятники». С апреля 2016 года в заново оборудованной старинной цитадели можно увидеть ликвидированные памятники, которым после пребывания на площадях и в скверах дарована новая жизнь в музейных стенах. Здесь между прусским королем Фридрихом III и покоящейся головой Ленина зримо предстает европейская история в лице ее изваянных из камня героев. История города рассказывается на примере около сотни берлинских памятников, «которые в течение времени перемещались, переделывались, повреждались, сносились, убирались в хранилища и даже закапывались». Рассказывается при этом история не только Берлина, но и самих памятников[60].

От межнационального Советского Союза к российской нации

Ленин воплощен не только в памятниках, которые вслед за политическими переменами были демонтированы и убраны. Он является главным историческим персонажем, существенно определившим судьбу ХХ века. Будучи основателем коммунистической партии и вождем русской революции, Ленин стал исторической личностью, которую нельзя попросту вычеркнуть из истории и забыть. Множество постсоветских памятников наглядно демонстрируют важнейшую роль Ленина как политического деятеля, который своей идеологией и революцией творил историю и этим радикально повернул судьбы миллионов людей; он оказывал на них сильнейшее влияние, руководил ими – и уничтожал их. В постсоциалистических странах возникло желание как можно скорее забыть Ленина, а следовательно, избавиться от поставленных ему памятников.

В России забыть Ленина оказалось гораздо сложнее, поскольку центральное место в календаре памятных дат этой страны занимала Октябрьская революция 1917 года. После крушения Советского Союза перед Россией встала проблема глубокой переориентации и переоценки ценностей. Стране пришлось создавать себя заново; для этого следовало избавиться от своего основополагающего мифа и заменить его чем-то другим. Это было похоже на замену мотора в движущемся автомобиле.

Первое десятилетие после перестройки ознаменовалось необычайной открытостью общества для поисков и экспериментов, общество по-новому взглянуло на собственное прошлое и будущее. Но «окно возможностей» для подобных переосмыслений вскоре закрылось. Сигналом нового политического курса послужила речь Путина в 2005 году, в которой он назвал распад Советского Союза «крупнейшей геополитической катастрофой ХХ века». Это было явным выпадом против Европейского союза, который, по мнению Путина, не только извлек выгоду из этой катастрофы, но и был повинен в изменении баланса сил. Чтобы вернуть утраченный суверенитет, России пришлось заявить о себе с жестких позиций по отношению к ЕС и искать себе новых союзников[61].

Вслед за распадом Советского Союза в 1991 году Россия пережила глубокую трансформацию своей государственности: на смену бывшей царской империи и коммунистическому режиму пришло национальное государство. Это потребовало полной перекройки всей политической системы, хозяйственного уклада и общественной структуры. Я ограничусь здесь последствиями для национальной памяти. Нация, как ее понимали в XIX веке, базировалась на сознании своей истории и на предании о собственных корнях. Центральное место занимала своя национальная идентичность, сформированная ходом истории. Для этого (и для перехода к капиталистической экономике) требовалось стереть и заменить чем-то другим то, что являлось общим и священным стержнем Союза Советских Социалистических Республик, – межнациональную приверженность идеям Ленина и Октябрьской революции. Стереть оказалось проще, чем заменить. Статуи Ленина можно было свергнуть с пьедестала или аккуратно демонтировать; многие из них нашли последний приют в московском парке скульптур, вдали от политики. Празднование Октябрьской революции 1917 года, которое из-за перехода со старого календаря на новый ежегодно устраивалось 7 ноября, было важнейшим государственным торжеством для Советского Союза, ибо оно прославляло «звездный час человечества и зарю новой эры». Но само событие вдруг вычеркнули из анналов истории. Впрочем, оказалось недостаточным переписать историю, в новой версии которой значение Октябрьской революции было преуменьшено, а саму ее объявили государственным переворотом. Понадобилось переделать и российский календарь государственных праздников и памятных дат, чтобы столь важный и популярный праздник страны исчез.

Это тоже легче сказать, чем сделать, ибо народу, привыкшему за восемьдесят лет к нерабочему дню в ноябре, непросто отказаться от привычки. Поэтому Путин отправил своих экспертов в архивы, чтобы отыскать в российской истории событие, состоявшееся в ноябре и способное послужить заменой. Историки обнаружили, что начиная с XVII века отмечалась некая памятная дата, которая в 1918 году уступила место новому революционному празднику. Ту старую памятную дату, связанную с Русско-польской войной 1612 года, вряд ли помнили даже историки, не говоря уж о народе, для которого она давно ничего не значила. В данном случае не так важно, что произошло в конкретный день; решающее значение имеет сама дата, поскольку новый праздник «День народного единства» заполнил собой пробел, возникший из-за отмены привычного революционного праздника[62].

Новый праздник дал для формирования национальной памяти удобную дату, но не наполнил эту дату подходящим содержанием. Центральное место в памяти новой российской нации занимает сталинский миф, который, оборвав связь между Сталиным и Октябрьской революцией, прославляет сталинскую победу над Гитлером в Великой Отечественной войне. Преступления сталинского режима миф замалчивает. Обусловленные сталинской политикой Голодомор и массовые репрессии, жертвами которых стали миллионы людей, не находят себе места в национальной памяти России[63]. Если погибшие вообще упоминаются, то их именуют «жертвами модернизации», так сказать, побочными издержками на пути успешного продвижения на пути прогресса. То же самое относится к миллионам человек, отправленных в Сибирь. Жертвы ГУЛАГа преданы забвению, им также не находится места в национальной памяти новой России. Об их судьбе не напоминают ни памятники, ни мемориальные доски в публичном пространстве. Они обрели место лишь в контрпамяти, которую хранит независимая общественная организация «Мемориал», создавшая архив игнорируемых государством воспоминаний и документальных свидетельств[64].

С переходом от многонационального союза к национальному государству Россия перенесла идентификационный центр тяжести с фигуры Ленина на фигуру Сталина. Символом этого центра, олицетворяющего в сегодняшней России «единство нации», служит не новая памятная дата 4 ноября (1612), а старый праздник 9 мая (1945), который гораздо эффективнее вытеснил память об Октябрьской революции – 7 ноября (1917). По всей России 9 мая торжественно отмечается День Победы Сталина над нацистской Германией. Главные торжества проходят в Москве в виде большого военного парада с тяжелым вооружением, церемониальным маршем, знаменами и орденами. Если в 1990-х годах энтузиазм праздника стал угасать и правительству приходилось организовывать массовку из молодежи для участия в празднике, то с некоторых пор память о Победе переживает новый подъем. Наблюдается примечательное явление: по мере того как живая коллективная память непосредственных участников войны слабеет и грозит прерваться, поскольку старое поколение постепенно уходит, на смену ему приходят новые поколения, с энтузиазмом принимая эстафету памяти. В этой социально воспроизводимой коллективной памяти о Дне Победы воспоминания о победе переходят к детям и внукам, которые усваивают и традируют ее значение как свое собственное. От Ленина и Октябрьской революции в национальной памяти россиян ничего не осталось, а вот гордость за победу Сталина над Гитлером переполняет многих в России. До сих пор в центре внимания на торжествах 9 мая находились ветераны с их воинскими наградами. Теперь же вместе с ними в праздничных шествиях видно все больше молодых людей с портретами своих отцов или родственников, свидетельствующими о преемственности поколений. Этот новый обычай получил название Бессмертный полк. В марше Бессмертного полка живая память участников исторических событий преобразуется в долговременную национальную память.

Причины столь мощного ренессанса, которым сопровождается праздник Победы, вполне очевидны: во-первых, новая нация обрела центр координат и точку отсчета в героической памяти о Победе, к тому же эта память перекрывает другие, также связанные со Сталиным, тяжелые воспоминания о преступлениях и репрессиях. Во-вторых, в случае с 9 мая речь идет о единственном празднике, который нынешняя российская нация продолжает отмечать, восприняв его из советских времен без существенных изменений. Утрата главной памятной даты, связанной с Октябрьской революцией, привела к дезориентации и радикальной перекройке всей мемориальной системы. После этой утраты память о Победе продолжает, как исключение, служить едва ли не единственной надежной опорой.

Ленинленд

В 1987 году в поселке Горки, где умер Ленин, в 35 километрах от Москвы был открыт музей Ленина. Ленин приобрел здесь усадьбу, куда выезжал на отдых, и здесь же он провел последние годы своей жизни, когда тяжело болел. История сыграла с музеем злую шутку: спустя всего пять лет после открытия он устарел. Тем удивительнее его существование как места героической памяти о Ленине в стране, которая вычеркнула его имя из анналов своей истории. В 2013 году был снят документальный фильм «Ленинленд», рассказывающий о странной судьбе музея между памятованием и забвением, ставшего контрпамятью и мемориальным анклавом. Режиссер Аскольд Куров работал над этой темой несколько лет, поэтому ему удалось создать впечатляющее повествование о повседневной жизни музея.

Зритель знакомится с музеем, который в своей архитектуре, своей стилистике и ритуалах сохранил то, чего после удаления Ленина из национальной памяти не должно было остаться: феномен ленинского культа, заслоненный культом Сталина. Сотрудники и посетители музея демонстрируют все перекосы и противоречия, возникшие после смены политической системы. Не все удалось сбросить или приспособить к новым условиям. Культурная бюрократия, создававшая музей, оказалась весьма инерционным механизмом, работающим крайне медленно и не способным адекватно реагировать на изменяющуюся ситуацию. Поскольку здесь в отличие от большинства социалистических стран Европы переходный процесс не привел к существенной перестройке административной системы, сложилась парадоксальная ситуация, которую можно описать словами «синхрония асинхронности»: бывший Советский Союз продолжает существовать, в стенах музея прошлое остается настоящим. В обычных исторических музеях прошлое демонстрируется как прошлое; здесь же оно продолжает жить. Фильм наглядно показывает, насколько непросто избавиться от стержневого элемента прежней идентичности, заменить его и окончательно предать забвению.

Как документально подтверждает фильм, музей имеет несколько ипостасей, представляя собой:

– экстерриториальный реликт бывшего Советского Союза;

– исторический документ канонизации Ленина;

– инсценировочную площадку для продолжающегося культа Ленина;

– место контрпамяти;

– зримое свидетельство того факта, что забытая революция является реальным историческим событием;

– место рефлексии, где встречаются прошлое и настоящее.

Время обошло музей стороной. Но он не стал анахронизмом, всего лишь хранилищем реликвий, ибо сознает себя местом сегодняшней идеологической борьбы, где живет противостояние новому духу времени, и эта жизнь наполнена личным энтузиазмом. «Храните живой огонь!» – лозунг музея. Его сотрудники являются хранителями огня, который еще не угас и не должен угаснуть. Словно в монастыре, здесь работает маленькая группа радикально настроенных людей, которые трудятся в своем прибежище ради всего общества, поддерживая и возобновляя веру в прежние идеалы. Здесь продолжает жить то, что во всем внешнем мире оказалось забытым. Пионерские линейки и знамена, торжественные обещания при приеме новых пионеров звучат неловко, воспринимаются как пережиток прошлого, однако они являются настоящей реальностью нынешнего дня, а не музейной инсценировкой прошлого или исторической реконструкцией. Старый коммунист подсказывает своему юному товарищу слова торжественного обещания. Это выглядит комично и курьезно, но вместе с тем служит наглядным проявлением передачи традиций и ритуалов от одного поколения другому.

Фильм демонстрирует вестибюль музея как храм со статуей Ленина в центре; широкое ленинское пальто вызывает ассоциации с фигурой Спасителя и с женским образом Матери-спасительницы. В драпировках преобладает священный красный цвет, куб и колонны в египетском стиле, напоминая Филы, символизируют вечность. Белоснежная мраморная статуя служит объектом различных практик: ее чтят, ей поклоняются, с ней разговаривают и с нее пуховкой смахивают пыль. Ленин в этом священном месте олицетворяет собой и самое высокое, и самое близкое; он далеко и одновременно рядом – в зависимости от того, каким его себе представляют. Музей является не только местом контрпамяти для постоянных посетителей, но и местом ностальгических воспоминаний для бывших пионеров. Кто вырос в Советском Союзе, может совершить здесь туристическое путешествие в прошлое, вернуть себе давние переживания.

Фильм показывает различие между Музеем Ленина и домом, где некогда жил Ленин. Комнаты, связанные с исторической личностью Ленина, имеют совершенно иное назначение. В советские времена Ленин воспринимался не как живой человек, а исключительно как политическая икона. Поэтому объяснение экспозиции в этих комнатах оказывается гораздо тяжелее. Молодому экскурсоводу приходится при заучивании пояснительных текстов сражаться с застывшим и чуждым прошлым. Посмертная маска, гипсовые слепки рук утратили магнетическое воздействие; теперь они выглядят лишь музейными экспонатами, хотя и призваны поддерживать вечный огонь.

Окружение музея не может сопротивляться течению времени. В фильме есть сцена, где около «Храма Ленина» закладывается фундамент православной церкви. То, что было немыслимо поставить рядом в советские времена, пребывает теперь в мирном соседстве. Поскольку коммунизм сам воспринимал себя чем-то вроде гражданской религии с собственным культом, рядом с ним не было места для церкви: религия была запрещена, монахов подвергали преследованиям, монастыри и храмы закрывались или уничтожались, как то было с храмом Христа Спасителя, вместо которого предполагалось воздвигнуть гигантский образчик сталинской архитектуры. Во времена Ленина культ христианского бога считался пережитком темного прошлого. Ныне Ленин сам ушел в темное прошлое, а молодые люди готовы забыть эту икону. Но пока он еще не совсем забыт. «Великий человек! – с энтузиазмом говорит директриса. – Не падайте духом. Идите и работайте!»

В древнем Египте фараон отличался от остальных людей тем, что не спускался в царство мертвых, а возносился на небо. Герои тоже не исчезают бесследно, но путь в небеса был Ленину заказан. После смерти его тело не было ни погребено, ни вознесено, оно покоится в освещенном гробу в Мавзолее у кремлевской стены. Здесь можно увидеть его, отстояв довольно длинную очередь. После смерти Ленина в 1924 году Сталин принял решение о мумификации его тела ради сохранения для потомков. Вдова возражала, но не сумела настоять на своем. Мумия Ленина заняла центральное место в политическом культе личности. Советское государство поместило эту реликвию, свою главную святыню, на крайне символическом месте – на Красной площади, чтобы место освящало реликвию, а реликвия освящала место. В полностью секуляризированной политической системе отмененная религия заменилась новым культом святыни, ставшей целью паломничества для многих тысяч людей. Канонизация вождя революции происходила не только с помощью массового издания и широкого распространения его трудов, но и с помощью его тела, что соответствовало материалистическому «духу» политической идеологии. Немало советских ученых пыталось в первые десятилетия ХХ века средствами естественных наук обессмертить «нового советского человека». Амбициозную задачу обеспечить людям бессмертие решить не удалось, но получилось хотя бы замедлить разложение трупа, на что были затрачены весьма значительные средства[65].

С крушением Советского Союза пресекся и культ Ленина. Памятники переместились в парк отслуживших свое монументов, музеи закрылись, но тело Ленина осталось неприкосновенным. Сакральный центр сохранился; очевидно, памятник переместить легче, чем убрать труп. Табу охраняет тело Ленина почти так же, как химические препараты специалистов по мумификации. Хотя мероприятия по консервации мумии обходятся недешево и многие говорят о необходимости окончательно захоронить Ленина, пока этот план не реализован. Когда святыня уже создана, ее трудно десакрализовать. Личность Ленина и история Октябрьской революции стерты из национальной памяти, но Мавзолей упорно продолжает пребывать в современности.

Если в сердце Москвы ленинский культ, ныне ставший бессодержательным, продлевается наличием Мавзолея, то в Горках он основательно редуцирован. Само место остается открытым для доступа, но оно подверглось радикальному переосмыслению. В центре внимания теперь находится старинная усадьба, туристическая привлекательность которой объясняется не российской историей и политикой, а исключительно красотами русского пейзажа и особенностями архитектурного стиля. Сам комплекс получил новое название: Государственный исторический музей-заповедник «Горки Ленинские». Теперь это своего рода краеведческий музей с отчетливой дистанцией по отношению к ранее почти религиозно почитаемому вождю революции. В юбилейном 2017 году этот парадоксальный «Музей забвения» будет по-прежнему открыт для посетителей.

Ленина забывают не только в Горках, но и в верхах политической власти. Это забвение происходит в дискурсивной форме, что также можно считать переосмыслением истории. На заседании президентского совета по науке и образованию, состоявшемся в Москве 21 января, то есть в день смерти Ленина, Путину задали вопрос о его отношении к Октябрьской революции. Путин ответил: «Управлять течением мысли – это правильно, нужно только, чтобы эта мысль привела к правильным результатам, а не как у Владимира Ильича. А то в конечном итоге эта мысль привела к развалу Советского Союза, вот к чему. Там много было мыслей таких: автономизация и так далее. Заложили атомную бомбу под здание, которое называется Россией, она и рванула потом. И мировая революция нам не нужна была»[66].

На Украине в настоящее время происходит коренная переоценка ценностей. Под давлением вооруженного конфликта с Россией речь идет о стирании исторических следов коммунизма. Готовится переименование не менее девятисот городов и деревень. То же самое относится к названиям улиц и площадей. Исключением в планах переименования являются Донецкая и Луганская области, которые находятся под контролем пророссийских активистов. Так избавляются на Украине от целого пласта собственной истории, причем в то же время там отсутствует самокритичное отношение к другому историческому слою событий, связанному с националистическим коллаборационизмом с нацистской Германией. Поэтому возникает опасение, что в антироссийском процессе самоочищения от коммунизма именно активисты националистического движения заполнят образовавшиеся лакуны исторического сознания. Однако возможен и другой вариант: например, в селе Калины Тячевского района Закарпатской области улицу Ленина просто переименовали в улицу Леннона.

Лёвен, Сараево, Пальмира – вандализм и разрушение материального культурного наследия

Забытая Первая мировая война

Я выросла в послевоенном Гейдельберге, в городском районе, улицы которого были названы в честь прусских генералов XIX века: Блюменталя, Роона, Мольтке. Мы жили на добавленной к ним новой Экенерштрассе. Гуго фон Экенер был преемником графа Цеппелина; в годы Первой мировой войны он занимался подготовкой летчиков военно-морской авиации, налаживал первые регулярные перелеты через океан. Подобно памятникам, названия улиц так же призваны сохранять в памяти общества имена исторических знаменитостей и выдающихся деятелей культуры. Утверждение о «невидимости» памятников справедливо и по отношению к названиям улиц. Они не столько выполняют мемориальную функцию, сколько служат ориентирами в городском пространстве, являясь преимущественно частью привычного фона повседневной жизни, который не привлекает к себе особого внимания. Их значение забывается, игнорируется или остается туманным, что ни в коей мере не сказывается на практическом предназначении названий городских улиц быть дорожным указателем.

В Германии немало улиц названо в честь генералов Первой мировой войны. Скажем, в Констанце есть улица Эммиха. В эпоху всеобщего просветительства посредством Google и Википедии каждый может легко получить информацию исторического характера, для поиска которой раньше потребовались бы многотомные энциклопедии, библиотеки и архивы. Нетрудно ознакомиться и с биографией Отто фон Эммиха. Заслуживший тьму наград еще на германо-французской войне, генерал Эммих получил свое важнейшее задание в шестьдесят четыре года. Ему поручили подготовить вторжение немецких войск в нейтральную Бельгию и проход через нее. Первой целью на его пути был Льеж (Люттих) и ряд соседних городов, при оккупации которых погибли сотни тысяч мирных жителей и сгорели тысяча триста зданий. С первых дней войны действия немецких войск характеризовались безжалостным отношением к нейтральной стране, ее населению и культурному наследию.

Два актуальных события послужили поводом для того, чтобы обратиться к прочно забытой истории, связанной с названием улиц, и вернуть ее в наши дни. В 2012 году комиссия по названию улиц города Констанц предложила переименовать улицу, названную в честь генерала Эммиха. Однако по настоянию местных жителей решение муниципальных властей было отменено. Вето объяснялось рядом причин: жителей проинформировали поздно, они не смогли принять участие в обсуждении данного вопроса и сочли свои права ущемленными. Но главное, они приводили доводы практического характера: «Теперь придется сообщать об изменении адреса всем, с кем поддерживаются контакты, – от газетного издательства до банков, от родственников, друзей и знакомых до страховых агентов», причем «частая перемена адреса отрицательно сказывается на страховых бонусах». Назывался и еще один аргумент: «Отто фон Эммерих не пользуется широкой известностью, поэтому переименование нецелесообразно». Иными словами, поскольку человек забыт, не стоит пересматривать отношение к его персоне[67].

Спустя два года, когда отмечалось столетие начала Первой мировой войны, появился повод взглянуть на давние события с позиции наших дней. В отличие от британцев, французов и бельгийцев, которые проводят ежегодные коммеморации в память о Первой мировой войне, а дату прекращения военных действий 11.11.1918 отмечают минутой молчания, немцы открывают в этот день традиционный карнавальный сезон. Действительно, Первая мировая война не играет никакой роли в сознании немцев, в их социальной и национальной памяти, в школьных программах. Здесь ее затмили Вторая мировая война и Холокост. Одно воспоминание вытесняется другими.

При этом после проигранной Первой мировой войны немцы слишком хорошо помнили о ней. До сих пор во всех немецких городах и деревнях стоят солидные монументы с именами погибших. Эта память была повсеместной. Она выражалась в трауре семей и общин, она была героической и державной. Националистические политики нагрузили ее к тому же чувствами вражды и ненависти. Позор поражения следовало преодолеть новой войной, призванной вернуть немцам территориальные потери и утраченное достоинство. После 1945 года имена погибших еще заносились на монументы Первой мировой войны, однако капитуляция нацистской Германии уже не допускала той героической памяти, которая сформировалась по окончании той, первой войны. Суть новой войны оказалась преступной, она девальвировала прежние воинские традиции и формы почитания героев. Память о жертвах мировых войн замкнулась в кругу семьи, небольших групп и внутри таких организаций, как Немецкий народный союз ухода за воинскими захоронениями.

В юбилейном 2014 году Первая мировая война стала многоголосым и многообразным медийным событием. Выставки и книги, кинофильмы и доклады, исторические реконструкции и туристические поездки по местам крупных сражений поддерживали к нему постоянный интерес. Для историков это был звездный час: приуроченные к юбилею издания быстро раскупались, их публичные выступления активно обсуждались. Через сто лет пробелы в памяти заполнились новым знанием; шел поиск как материальных следов истории, так и семейных преданий. Но главное, немецкая история открылась в новых общеевропейских рамках, и впервые многое увиделось с национальных точек зрения других стран.

В центре дебатов находилась европеизация немецкой памяти о Первой мировой войне. Эта память стала европейской уже потому, что Германия в юбилейном году отказалась от своего особого пути забвения и сблизилась тем самым с другими странами. Такое сближение было поддержано медийной проработкой военной темы на телевидении, где, в частности, на примере четырнадцати конкретных судеб людей из семи стран эмоционально и убедительно было показан общечеловеческий взгляд на страдания людей в годы войны, объединяющий всех поверх национальных границ. Другой подход к европеизации памяти содержала монография Кристофера Кларка, который заново реконструировал предысторию войны, отказавшись от расхожего представления о ее единственном виновнике.

Столетия являются важными вехами в мемориальной динамике. По истечении этого периода устная традиция исчезает, если ее не подхватывает институционально стабилизированная долговременная память. Подобный юбилейный год становится рубежом, на котором решается, что уйдет, оказавшись содержанием лишь оперативной памяти, и что сохранится долговременной памятью.

Европейский союз пришел в 2005 году к единому мнению считать память о Холокосте своей общей мемориальной основой. Общеевропейская память о Первой мировой войне, которая заставляет бывших врагов ужаснуться масштабам разрушений и объединяет их в совместной скорби о миллионах погибших, может стать важным элементом европейского самосознания. Речь идет не о заменах, а о расширении европейской памяти. За концентрационными лагерями Второй мировой войны, общеевропейским символом которых стал Холокост, маячат солдатские кладбища Первой мировой. Они олицетворяют собой еще один слой европейской истории, ту «первоначальную катастрофу», которая породила армянский геноцид, русскую революцию, сталинский ГУЛАГ и Холокост как новые формы экстремального насилия, присущие веку экстремумов.

Библиотека Лёвена

Вернемся к генералу фон Эммиху. Первая мировая война началась немецкой наступательной операцией, которая связана с его именем; в юбилейном году она привлекла к себе лишь незначительное внимание. Немецкие войска под командованием фон Эммиха вошли 5 августа на территорию нейтральной Бельгии и атаковали город Лёвен (Льеж). Военные действия не щадили мирных жителей; многие были убиты, бельгийских женщин и детей отправляли товарными вагонами в концентрационные лагеря, бельгийские дома и города сжигались. Город Лёвен подвергся целенаправленному разрушению, среди прочего пострадали готическая церковь святого Петра и знаменитая университетская библиотека с ее ценнейшими фондами, что с первых дней стигматизировало немецкие методы ведения войны. С тех пор начали говорить о «тевтонском варварстве». Особенно глубоко запечатлелось в европейской памяти сожжение лёвенской библиотеки. Насколько горячо обсуждалась немцами историческая монография Кристофера Кларка, настолько же мало внимания уделялось этому событию. К такому же выводу пришел еще в 1988 году весьма известный историк и писатель Вольфганг Шивельбуш, который хотел донести до немецкой публики историю уничтожения лёвенской библиотеки в самом начале Первой мировой войны[68]. Еженедельник «Шпигель», посвятивший книге Шивельбуша большую статью, писал: «Шивельбуш извлек этот случай из недр истории и поведал о нем в своей книге. <…> Для своей новой монографии, которую поддержал гамбургский меценат Ян Филипп Реемтсма, он вел поиски в бельгийских, французских, английских, американских, восточно– и западногерманских архивах. Книга заслуживает интереса как исследование националистического ослепления и как свидетельство об ужасных и гротескных реалиях тех событий мировых войн, которые Шивельбуш реконструирует с хладнокровной скрупулезностью»[69]. Однако блестяще написанное и глубокое исследование не могло вернуть это событие из «сберегающей памяти» архивов в национальную память немцев. Монография оказалась самой провальной книгой этого автора по количеству продаж. Напоминание о военном преступлении, которое сильно испортило репутацию немцев в Европе и мире, не вызвало интереса. Зато там, где реакция на книгу была весьма оживленной, Лёвен сравнивался с «бельгийским Оксфордом», говорилось о «самом ужасном преступлении немцев» со времен Тридцатилетней войны. Газета «Дэйли Мейл» опубликовала 31 августа 1914 года статью под названием «Лёвенский Холокост».

После разрушения Реймсского собора и уничтожения лёвенской библиотеки пресса союзников называла немцев варварами и писала о «furor teutonicus» (тевтонской ярости). Актами вандализма немцы сами исключили себя из цивилизованного мира[70]. Сожжение лёвенской библиотеки стало не столько фактом военной истории, сколько прежде всего событием истории культуры. Это с особенной силой проявляется в рассказе ректора Американского колледжа монсеньора де Беккера, записанном американским послом Брендом Уитлоком. Описав разрушения и убийства, де Беккер продолжил: «Здесь, в помещениях университета, находилась библиотека. Тысячи томов, редкие античные манускрипты, уникальная коллекция инкунабул – все это было сознательно уничтожено, до последнего клочка бумаги. Монсеньор хотел продолжить рассказ. Он собирался произнести слово „библиотека“. Но получилось только: „библио…“; он запнулся, закусил губу. „Биб…“ – вновь начал он, но потом опустил руки перед собой на стол, уткнулся в них головой и разрыдался»[71].

Реквием по библиотеке в этих словах является впечатляющим свидетельством травматического потрясения. За военной операцией в начале Второй мировой войны последовала пропагандистская кампания, которую Шивельбуш назвал «Сараевом европейской цивилизации» и в которой в качестве супероружия использовались понятия «цивилизация» и «культура». Немецкие интеллектуалы отреагировали на нее в сентябре 1914 года «Манифестом 93-х», который – с нынешней точки зрения – лег темным пятном на репутацию всех подписавших его, начиная с Герхарда Гауптмана.

Совсем иначе проходило восстановление фондов библиотеки, что обязали сделать Германию в рамках выплаты репараций, предусмотренных Версальским договором. После войны эта задача объединила библиотекарей из враждовавших прежде стран; продуктивное профессиональное сотрудничество быстро превратило бывших противников в коллег с общими интересами и схожими эмоциями.

После грандиозной реконструкции силами американцев судьба сожженной библиотеки повторилась в годы Второй мировой войны, когда лёвенская библиотека снова пострадала от немецкого вермахта; эта трагедия вошла в память мировой культуры. В рамках концепта разнонаправленной памяти (multidirectional memory, Michael Rothberg)[72] теперь говорят о либрициде (истреблении книг), имея в виду наряду с Лёвеном такие города, как Сараево или Тимбукту, где происходили похожие события. Эти и другие города, пострадавшие от актов вандализма, узнали на собственном опыте, что означает утрата книг. Д. К. Уатт, историк и библиофил, следующим образом охарактеризовал этот горький опыт: «В результате войны Европа потеряла большую часть своей истории и неисчислимые сокровища, которые могли осчастливить все будущие поколения. Разрушение даже малой доли исторического наследия сравнимо с ампутацией, искалечиванием – не только тела, но и памяти, и воображения»[73].

Уатт описал разрушительное насилие по отношению к культурному наследию с точки зрения объединенного европейского «мы». «Всякое обучение основывается на памяти», – говорил Квинтилиан, мастер античной риторики. Сегодня мы могли бы переформулировать это высказывание: «Все науки основываются на библиотеках».

Лёвен стал элементом европейской памяти, не оставив, однако, следа в немецкой национальной памяти; он не вошел туда и в 1914 году. В самом бельгийском Лёвене историческая трагедия не забыта. Об этом свидетельствует множество мемориальных табличек, которые видны на отреставрированных или заново построенных домах в старой части города. Эти таблички в виде эмблем напоминают о трагической судьбе города[74].

Спустя столетие настало время подумать о том, чтобы граждане Лёвена не оставались одни с грузом этой памяти, и о том, чтобы сожжение университетской библиотеки сделалось частью общей бельгийско-немецкой памяти. Находить подобные объединяющие истории означает, по словам Черчилля, «укреплять сухожилия мира» (sinows of peace), что способствует и формированию европейской идентичности. Подобная диалогическая память дает возможность преодолеть замкнутость на себе, локальную и национальную ограниченность, чтобы преобразовать слепые пятна национальной памяти в историческое зрение. И это может побудить некоторых жителей улицы Эммиха в Констанце извлечь генерала из забвения и пересмотреть отношение к нему.

Сараево

Разрушительное насилие по отношению к культурному наследию, совершавшееся в Европе в годы Второй мировой войны, повторилось в последней декаде ХХ века. Спустя семьдесят восемь лет после лёвенской трагедии, в ночь с 23 на 24 августа 1992 года сербская артиллерия подожгла в Сараеве Национальную и университетскую библиотеку Боснии и Герцоговины. Пожар уничтожил историческое здание и два миллиона книг.

В начале ХХ века Сараево стало тем местом, где 28 июня 1914 года сербский националист Гаврила Принцип совершил покушение на наследника габсбургского трона Франца Фердинанда и его супругу Софию; его выстрелы послужили сигналом к началу Первой мировой войны. В конце ХХ века осада, а затем блокада Сараева боснийско-сербскими войсками явились одним из главных событий войны в Югославии. Балканы считаются наиболее сложным в этническом и религиозном отношении регионом Европы. Он несет на себе отпечаток различных сменивших друг друга империй – Римской и Византийской, Османской и Австро-Венгерской. Балканские войны на основе этнических и националистических конфликтов привели к распаду Югославии, в результате которого бывшие союзные республики сделались новыми национальными государствами. Распад оборвал длившееся тысячу лет сосуществование различных этносов и религий, культур и традиций.

Особым историческим свидетелем этих войн являлся сербский архитектор, урбанист-теоретик и эссеист Богдан Богданович (1922–2010). Он был убежденным пацифистом, диссидентом и одиночкой, сумевшим наперекор духу своего времени осуществить удивительные проекты. Несмотря на то что после Второй мировой войны во всех социалистических странах (как и на Западе) господствовала безоговорочная вера в прогресс и ориентация исключительно на будущее, Богданович размышлял над эксцессами насилия и жертвами Второй мировой войны, в память о которых он создал с пятидесятых по восьмидесятые годы двадцать мемориалов с оригинальной символикой, среди них мемориал в бывшем лагере смерти Ясеновац. Открытый противник Милошевича и его националистической политики, Богданович был вынужден в 1992 году эмигрировать; последние годы жизни он провел в Вене[75].

Балканские войны унесли жизни более 100 тысяч человек, в основном мирных граждан. Международный трибунал признал резню в Сребренице, которую не предотвратили «голубые каски» ООН, актом геноцида, уничтожившего около 8000 боснийских мусульман. Не умаляя значимости человеческих жертв, Богданович как архитектор и урбанист занимался изучением материальных разрушений в ходе военных действий. В уничтожении культурного наследия ему виделась «рука сладострастного убийцы городов», поэтому его интересовали мотивы подобных преступлений. Осиек, Вуковар, Задор, Мостар или Сараево с их богатой историей и архитектурой становились наиболее заманчивой целью ритуального «убийства городов».

Взгляды Богдановича особенно примечательны тем, что описание и оценка разрушений делались им в категориях памятования и забвения. Разрушения, по его словам, имели характер яростного иконоборчества, избирая своим объектом города как «уникальные хранилища памяти». Богданович сравнивал архитектуру города с палимпсестом. Так называлась рукопись на пергаменте, текст которой соскабливался средневековыми монахами, чтобы нанести на пергамент новые письмена. Однако использование соответствующих средств дает возможность прочесть первоначальный текст. Палимпсест – это филологическая метафора, схожая с геологической метафорой многослойности. Архитектура многих европейских городов представляет собой трехмерный палимпсест сконцентрированной многослойной истории, результат постоянных перестроек, переписывания, слоевых отложений. В таких городах сохраняются различные «пласты времени» (Райнхарт Козеллек), что позволяет разглядеть «асинхронность синхронного» (Вильгельм Пиндар).

В городском пространстве история выглядит слоистой и гетерогенной, различные пласты концентрируют в себе те или иные фазы освоения этого пространства разными группами жителей. Это касается прежде всего восточноевропейских городов, на которые наложили свой отпечаток волны миграции, политики имперских экспансий, принудительных переселений и депортаций. Локальная история содержит на небольшой территории удивительное разнообразие: В городском пространстве одновременно присутствует многое, однако это вовсе не означает, что гетерогенные слои воспринимаются и осознаются как таковые. Город, благодаря своему архитектурному палимпсесту, имеет гораздо более долгую память, нежели тот или иной политический режим, в темпоральных рамках которого он существует. В дискуссии о культурном наследии, состоявшейся в Вене, польский историк Роберт Граба рассказал, что это понятие имело для него негативный оттенок в тех городах, где он провел свое детство. Люди не могли и не хотели идентифицировать себя с чужими культурными слоями, которые воспринимались национальным сознанием как «мешающий фактор», а потому игнорировались. Польско-американский писатель Чеслав Милош также подчеркивал гетерогенность пластов времени на примере таких городов, как Данциг, Кёнигсберг, Бреслау или его родной город Вильнюс, когда писал: «Скажем, поляк в Данциге сталкивается с немецкой культурой, пласты которой накапливались веками и которая теперь присутствует в каждом архитектурном элементе». После крушения коммунизма в Польше Милош видит растущую готовность к восприятию «longue durée»[76] (большому времени) этого города, а значит, и к признанию его многослойной истории. «Поляки, чувствующие себя жителями Данцига или Бреслау, поскольку здесь прошли их детство и юность, учатся уважать культурное наследие. А это наследие досталось им благодаря труду многих немецких поколений»[77]. После распада Советского Союза и крушения коммунистического государства обрели влиятельность либерально-буржуазные круги. Поэтому теперь, пишет Малгожата Омилановская, польская специалистка по истории культуры, все больший интерес вызывает «прошлое этих городов, особенно следы немецких жителей XIX века, а вместе с этим и их архитектурная история»[78]. В образцовых городах-палимпсестах – Данциге, Вроцлаве, Риге или Вильнюсе, – где различные этнические культуры скрещиваются, наслаиваются друг на друга и где произошла резкая смена политических систем и национального состава, для следующих поколений, по наблюдениям Милоша, возникает насущный вопрос: «Как воспринять культурное наследство в качестве своего собственного, как примкнуть к цепи поколений жителей этого города?»[79]

Архитектора и скульптора Богдана Богдановича также восхищала долговременная память юго-восточных городов бывшей Югославии, которая намного превосходила короткие жизненные циклы как жителей этих городов, так и политических систем: «Насколько краток срок различных этнических периодов, если сравнивать их с долголетием некоторых городов, не говоря уже о политических разделах страны. Жизнь языка и нации зачастую гораздо менее продолжительна, чем судьба большого количества городских поселений, в которых проживали многие этнические группы и в которых говорили на разных языках»[80].

Тем тяжелее переживал он разрушения городских центров в Вуковаре, Мостаре, Сараеве, Дубровнике по приказам, которые исходили из Белграда, где ранее он сам служил мэром. В своей книге «Город и смерть» Богданович проанализировал побудительные мотивы тотального разрушения, которыми руководствовались «современные варвары». Он считал «урбицид» (уничтожение городов) выражением страха перед сложностью и неисчерпаемостью архитектурного языка прежних эпох и поколений, которых разрушители городов не могут понять, поставить под контроль и покорить[81]. Благодаря строительству новых сооружений поверх старых и наслоению все новых пластов культуры друг на друга, запечатленная в пространстве, опространствленная история (verräumlichte Geschichte) имеет, особенно на Балканах, органически сформировавшуюся структуру, в которой культуры и этнические группы сосуществуют в «тысячелетнем взаимопереплетении»[82]. Целью националистов, разрушающих города, является уничтожение этого исторического многообразия во имя абсолютизации собственной истории.

Разрушительной ярости балканских войн предшествовало множество символических акций разделительного характера: пространственное отчуждение, языковые конфликты и конкуренция национальных символов, которые превращаются в боевые сигналы и военные знаки. Разрушители городов нацеливаются прежде всего на объекты, имеющие символическое значение: мосты, колокольни, минареты. Рената Лахманн, занимавшаяся культурологическими исследованиями Богдановича, подытожила один из основных его тезисов: «Речь шла об уничтожении именно истории, причастность других к которой была нежелательна и которая не должна была восприниматься в качестве общей, то есть чужой истории, являющей себя в зримых символах, архитектурных памятниках»[83].

По мнению Богдановича, урбицид направлен против городов как хранилищ памяти, то есть он к тому же оказывается и «мнемоцидом». Те, кто насаждает новую национальную память, стремятся ликвидировать все прежние слои истории, чтобы эти слои не мешали историческому нарративу об однородной и сплоченной нации. Город с его культурной многослойностью воспринимается разрушителями как угроза, как зримо и чувственно данное многообразие культурного наследия, противоречащее насаждаемому историческому нарративу. Поэтому Богданович считал записанную в культурных слоях историю города и чтение исторических следов формой политического протеста против цензурирования и фальсификации истории.

Европейские города разрушались в ХХ веке не только войнами. В мирные годы разрушительная энергия исходила из проектов форсированной модернизации, с помощью которых архитекторы и урбанисты хотели создать ситуацию «чистого листа». Архитектура модерна и послевоенного постмодерна, как на Западе, так и на Востоке, породила, особенно в годы холодной войны, пренебрежительное отношение к старым постройкам, которые планомерно ликвидировались, то есть пласты прошлого целенаправленно уничтожались. Все устремления ориентировались исключительно на будущее, на технические инновации и социальный прогресс, поэтому исторические реликты служили помехой и должны были уступить место визионерским проектам нового мира. (Например, взамен парижских «Les halles», места памяти вполне мифического характера, возник Центр Помпиду.)

«Художественные и исторические объекты подлежат этике сохранения, а не этике постоянного обновления, как это бывает с обликом города или региона»[84]. Автор этих строк, американский литературовед и культуролог Филип Фишер, руководствуется, очевидно, тем, что города подлежат исключительно «этике постоянного обновления». Однако ему же принадлежит важная мысль, что «история (пре)небрежения так же важна, как история сбережения. Пренебрежение является формой пассивного вандализма. <…> В любом искусстве нужна не только история творений, но и история исчезновений, всевозможных форм пренебрежения, отбраковки, невнимания»[85].

Пальмира

Центры античной культуры, которыми мы сегодня восхищаемся, не всегда занимали нынешнее место в культурной памяти Европы и мира. На протяжении многих веков храмы и другие архитектурные памятники пребывали в забвении и запустении. Никто не рекламировал их в культурно-политических целях, но они и не вызывали возмущение, которое могло бы диктоваться идеологическими соображениями. Отсутствие интереса, пассивный вандализм выполняли до известной степени охранительную функцию. После разграбления движимых античных сокровищ архитектурные сооружения оставались стоять заброшенными, постепенно разрушались и возвращались в природную среду.

В таком полуразрушенном состоянии и нашел в середине XVIII века путешественник и исследователь древних культур Роберт Вуд (1717–1771) вместе с двумя друзьями в одном из сирийских оазисов храм Пальмиры. Будучи страстным почитателем Гомера, Вуд отправился из Англии на географические поиски центров древних цивилизаций. Его жизнь пришлась на эпоху Просвещения, что вовсе не исключало ощутимого романтизма его проектов. Археолог Вуд был убежден, что наследие Гомера необходимо изучать не только как литературный памятник, но и как конкретное описание реальных мест и артефактов; Гомера следовало не только читать, но и попытаться увидеть воочию. Восхищение археолога древними руинами было продиктовано уверенностью, что можно обнаружить места, где сохранились следы давнего прошлого, и прикоснуться к ним. Он стал первым, кто отправился по следам реальных событий древней истории исчезнувших культур Средиземноморья и подробно описал увиденное. Сопровождавший Вуда художник запечатлел все, что вызвало восторг путешественников; в свою очередь, растиражированные гравюры и опубликованные сообщения принесли в пятидесятых годах XVIII века широкую известность местам археологических находок.

Роберт Вуд создал в Европе образ Пальмиры, этой автономной провинции позднеантичной средиземноморской культуры; Пальмиры – как грандиозного центра пересечения торговых путей с роскошными храмами, воротами городской стены, колоннадами. Своим литературным и иллюстрированным описанием экспедиции Вуд дал замечательный образец, руководствуясь которым последующие поколения восхищались руинами Пальмиры. Его любовь к греческой культуре, истории и искусству значительно повлияла на формирование европейской культурной памяти; его энтузиазм послужил важным импульсом для становления европейского культурного сознания, европейской идентичности и мирового эстетического канона.

Спустя столетие в различных европейских странах появилась концепция «культурное наследие». Институционализация исторической науки в немецких университетах привела к широкому распространению исторического сознания. В этом контексте возник профессиональный интерес к культурному наследию, который поддерживался как правительственными инициативами сверху, так и общественными движениями снизу. Концепция культурного наследия включала в себя наряду с ретрофикциями и мифологическими фантазиями также современное стремление к аутентичности при сохранении архитектурных сооружений. Вместе с историзмом развивался интерес к научно обоснованной истории и культуре собственной нации, что подразумевало внимание к национальному искусству, ландшафту, местным обычаям и фольклору. От восхищения греческой античностью и связанного с этим элитарного представления об эстетическом каноне в XVIII веке совершился переход к отечественным традициям в XIX веке. Формирование национальных государств пробудило интерес к собственной истории, поддержанный школами и музеями и получивший широкое распространение благодаря популярным романам, экскурсиям и оживленной коммуникации внутри местного сообщества.

Главным импульсом этого нового интереса к национальному культурному наследию послужила Французская революция. Под знаком модернизации Франция в результате ожесточенной борьбы освободилась от институтов монархии, церкви и аристократии, а вместе с этими институтами были ликвидированы и старые традиции. Устаревшее прошлое было отрезано, однако уничтожено не до конца. Оно оказалось спасенным в виде «истории» и отдано в ведение историков, археологов, музейных кураторов. Упраздненное прошлое сделалось тем самым предметом научного и общественного интереса. Но концепция культурного наследия не только обслуживала национальные интересы и маркировала национальные различия – она создала общеевропейскую рамочную структуру с универсалистскими правилами и инициативами, что привело в ХХ веке и созданию глобального проекта ЮНЕСКО.

Универсальное осознание культурного наследия с особой наглядностью воплотилось в новом понятии «вандализм», о котором впервые заговорил аббат Анри Грегуар в годы Французской революции. Это понятие отражало новую историческую чуткость, осуждая как тяжкое преступление любое насилие по отношению к памятникам культуры. Отныне действовали твердые представления о том, что «нации обладают собственным культурным наследием» и что «сохранение этого наследия является признаком цивилизованного правления»[86]. Национальное наследие предстает в этом свете как часть общемирового наследия, как достояние, ценность и обязательство всего человечества. Почитание прошлого стало новой универсальной религией, на которую возлагалась надежда, что она будет «способствовать миру и взаимопониманию между народами»[87].

«Только варвары и рабы, – писал Грегуар, – ненавидят науку и разрушают памятники культуры. Свободные люди любят и берегут их»[88]. Вандализм стал считаться серьезным нарушением международно признанного принципа уважительного отношения к культурному наследию. Уже в 1800 году преднамеренное уничтожение памятников культуры осуждалось как «преступление против человечности» и «разрыв с сообществом культурных народов»[89].

Две мировые войны показали, насколько трудно обуздать гуманным законодательством человеческую агрессию. Но мы видели также, что за каждым новым актом бесчеловечности следовал ответ в виде дальнейшего развития законодательства, системы ценностей и новых стандартов[90]. Концепция культурного наследия не только основывалась на ценностях и эмоциях, но и опиралась на международное право. Наряду с Женевской конвенцией, защищающей гражданское население в ходе военных действий, появилась Гаагская конвенция о защите культурных ценностей во время войны.

До недавнего времени находились государства, которые по стратегическим соображениям хладнокровно нарушали принципы Гаагской конвенции, однако не было ни одной страны, которая совершала бы подобные трансгрессивные акты открыто, на глазах мировой общественности, гордясь ими. Именно так поступает сейчас ИГ. Исламское государство ведет безудержную и символическую войну не только против западной цивилизации, но и против нормативного и регулятивного представления о человечестве в целом, базирующегося на консенсусе относительно разделяемых всеми, универсальных ценностей. Все новые атаки ИГ на всемирное культурное наследие, транслируемые каналами глобальной коммуникации, наглядно свидетельствуют, что инклюзивной концепции человечества, объединяющего все нации и приверженного ценностям всемирного культурного наследия, сегодня больше не существует.

Взаимосвязи между культурой и войной сложны, к тому же в ходе истории они изменяются, однако несомненно следующее: культура издавна занимала в войне центральное место. Империалистические войны нацеливались на завоевание других стран; их культуры включались в свою национальную сокровищницу для символической демонстрации империей собственного политического превосходства. Религиозные войны преследовали цель уничтожения вражеской культуры и устранения «кощунственного противоречия» по отношению к собственному вероучению. В колониальных войнах важную роль играла «цивилизационная миссия», совершаемая не только ради того, чтобы приукрасить захват чужих земель и ресурсов, но и ради насильственного экспорта собственной религии и культуры. Недавняя гражданская война на Балканах продолжила борьбу против культуры разрушением древних городов, сожжением библиотеки в Сараеве. «Уничтожение культурного наследия, имеющего всемирно-историческую ценность, совершаемое Исламским государством, превосходит все, что бывало до сих пор»[91]. Эта фраза историка Зёнке Найтцеля, профессора Лондонской школы экономики, несколько опрометчива. Можно привести длинный перечень примеров сознательного уничтожения архитектурных сооружений и объектов культуры, имеющих всемирно-историческую ценность.

Лео Лёвенталь написал очень важное эссе о сожжении книг, где он охарактеризовал мотивы, которыми руководствуются разрушители всемирного культурного наследия[92]. Подобно Богдановичу, он усматривает в разрушении объектов культуры желание уничтожить историю. После смены политического режима зачастую возникает сильное желание стереть прошлое, чтобы заменить его новым основополагающим нарративом. История – длительный, комплексный и многослойный процесс, поэтому она всегда разноголоса и заставляет усомниться в единственно верной истине основополагающего мифа. Политическая власть, которой приходится все выстраивать заново, стремится избавиться от прошлого, создавая ситуацию «чистого листа», чтобы устранить противоречия, чуждые ценности и мысли о возможности другой реальности. Подобный вид уничтожения культурного наследия сопровождается чистками. Должно исчезнуть все, что не согласуется с абсолютной истиной, посредством которой хочет самоутвердиться новый режим. Такую политику damnatio memoriae проводят все тоталитарные режимы. Очищение служило сильным мотивом иконоборчества для пуритан в эпоху Реформации. Иконоборчество кальвинистов обернулось выбрасыванием из храмов картин и оргáнов, которые объявлялись инструментами дьявола.

Эпоха Просвещения принесла западному миру в середине XVIII века почитание античности и исторического наследия, что явилось важным элементом секуляризации и модернизации, а с начала XIX века создало свою институциональную основу в виде исторической науки, архивов и музеев. Культ старины, увлечение ушедшими культурами, высокая оценка культурного наследия служили энергетическими компонентами современной западной цивилизации, которые превратили совокупность эстетики, искусства и исторического сознания в новую секулярную религию. Библиотеки, театры и музеи сделались современными храмами этой религии; археологи и филологи стали ее жрецами, а цели познавательного туризма, исторические реликты и древние руины превратились в святые места новых паломничеств.

Именно против этой секулярной религии культурного наследия направлен «святотатственный» терроризм Исламского государства. Тем самым старая проблема вандализма выходит на новый уровень. Весь мир наблюдал по новостным телеканалам в режиме реального времени за варварскими актами «чистки», уничтожения исторического наследия в Мали, Мосуле или Пальмире. Этот нацеленный удар по западной эстетике и историческому сознанию был нанесен на глазах у всех. Разрушение, преднамеренно растянутое во времени и состоящее из серии коротких эпизодов, вполне соответствует афоризму Ницше: «В памяти остается лишь то, что не перестает причинять боль». Поэтому нам следует обратить особое внимание не только на анонимных разрушителей из рядов ИГ, но и на мужественных спасителей и защитников культурного наследия: Абдель Кадер Хайдара сумел, благодаря самоотверженной поддержке многих помощников, спасти в Тимбукту от уничтожения тысячи средневековых арабских рукописей, которые удалось вывести из страны; Халед Аль-Асад (1934–2015), археолог из Пальмиры, самоотверженно работал там, пока не был захвачен боевиками ИГ и обезглавлен в августе 2015 года; его сирийский коллега Абделькарим со своими сотрудниками сумел до захвата Пальмиры спасти тысячи произведений античного искусства, в том числе множество скульптур, ценных могильных даров из Некрополя, которые были перевезены в Национальный музей Дамаска.

Телевизионные кадры, запечатлевшие злодеяния ИГ, повергли весь мир в состояние длительного шока; визуальное распространение актов вандализма стало важным компонентом нового метода ведения войны. Эти акты вандализма пришлись как раз на то время, когда многие страны мира достигли в рамках ЮНЕСКО соглашения о принципах сохранения культурного наследия для будущих поколений. Шоковое воздействие этих актов было усилено данным противоречием. Человечество живет ныне в условиях глобализации, которая объединила весь мир густой сетью синхронной коммуникации; однако этот мир, как мы видим, внутренне глубоко расколот отношением к своим ценностям. Речь идет не только о культурных различиях, но и о разделенных мирах, противоречия между которыми оказываются непреодолимыми и даже не могут стать предметом переговоров. В этой новой всемирно-исторической ситуации мы должны по-новому взглянуть на проблему культурного наследия в настоящем и будущем.

Разрушение Пальмиры ошеломило весь мир. Здесь нельзя не вспомнить слова из песни Джони Митчелл: «You don’t know what you’ve got ’til it’s gone»[93]. Пока террористы постепенно разрушали Пальмиру, уничтожая памятники культуры, телевизионные кадры этих событий заполняли интернет, приковывая всеобщее внимание. Но даже когда памятник культуры разрушен, не всегда ясно, утрачен ли он окончательно. Как показывает пример с головой Ленина, некоторые ликвидированные памятники порой возвращаются. Так, здания, снесенные в ХХ веке по тем или иным соображениям, ныне порой восстанавливаются, в том числе московский храм Христа Спасителя или рижский Дом Черноголовых и берлинский Городской дворец, если говорить о наиболее показательных случаях. Когда восстановление прежнего здания происходит при жизни следующего поколения или еще позднее, то зиявшая ранее пустота легко заполняется, она автоматически закрывается в сознании людей восстановленным зданием. Можно с уверенностью сказать, что историческая Пальмира продолжит свою жизнь в изображениях и текстах[94]. После того как Пальмира будет отбита у ИГ, возникнет новый вопрос: можно и нужно ли восстанавливать эти исторические руины?

В тени Холокоста – Армения, гереро и нама: геноциды в начале ХХ века

Холокост не был первым геноцидом ХХ века; до этого имели место еще два случая подобных преступлений против человечности: армянский геноцид 1915 года, организованный младотюркской Партией единства и прогресса, и истребление племен гереро и нама в 1904–1908 годах, совершенное немецкими колониальными войсками на территории нынешней Намибии. Немцы были так или иначе причастны к обоим названным случаям геноцида. Срока давности для геноцида не существует, и память о нем сохраняется иначе, нежели память о войне. Если после войны друг другу противостоят победители и побежденные, которым вслед за заключением мира приходится сохранять в совместном будущем столь разные воспоминания об эксцессах насилия, то после геноцида друг другу противостоят преступники и жертвы, причем преступники делают ставку на забвение событий прошлого и их вытеснение из памяти, а жертвы обычно формируют сильную и устойчивую мемориальную культуру. Подобная радикальная асимметрия между интенсивным желанием забвения, с одной стороны, и императивом памятования, с другой, характеризует ситуацию долгих лет после геноцида, которая воспроизводит и продолжает асимметрию могущества и бессилия во взаимоотношениях между обеими сторонами. Эта забытая и вытесненная из памяти история не дает покоя. 2015 и 2016 годы дали немало поводов проверить, насколько актуальны ныне события прошлого, и обратиться к ним вновь.

На полпути между памятованием и забвением: терминологические споры и дипломатическое лавирование

На протяжении всего 2014 года средства массовой информации отмечали столетие Первой мировой войны необозримым количеством разнообразных программ и передач. Забытая война вновь оказалась у всех на устах. Но к концу года этот всеобщий интерес так же неожиданно угас, как вспыхнул в начале. Когда 24 апреля 2015 года наступила памятная дата столетия армянского геноцида, Первая мировая война, в тени которой было совершено это преступление, уже опять исчезла из памяти. Благодаря координации своих многообразных акций средства массовой информации способны привлечь внимание широкой общественности к определенному событию и некоторое время поддерживать к нему интерес. Но окно внимания тут же закрывается снова, едва на передний план выходят другие события, приковывающие к себе всеобщее внимание. СМИ служат опорой для коллективных воспоминаний, но они не способны сами порождать эти воспоминания. Для этой цели нужны другие инстанции и мероприятия, как то: юбилейные торжества, резолюции бундестага или школьные учебные планы.

Армянский геноцид является наглядным примером того, как определенное историческое событие выходит из забвения, чтобы постепенно, шаг за шагом вписаться в немецкую национальную память. В данном случае это историческое событие не было полностью забыто, поскольку оно оставалось предметом разногласий, причиной кризисных ситуаций и дипломатических конфликтов. При этом речь шла даже не о содержании исторического события, а исключительно о его наименовании. Слово «геноцид» было придумано польским евреем Рафаэлем Лемкиным в 1943 году и использовано в 1948 году, когда ООН приняла Декларацию прав человека, для соглашения о предупреждении преступления, именуемого геноцидом, и наказании за него. За счет этого понятия Лемкин хотел дополнить защиту прав отдельного человека защитой прав этнических и религиозных меньшинств, подвергающихся преследованию и находящихся под угрозой истребления. Это понятие позволило ему показать последствия уничтожения значительной части польского населения и массового истребления европейских евреев нацистской Германией; при этом он думал и о судьбе армян[95].

В армянском геноциде 1915 года повинна Османская империя, а конкретно – националистическая партия «младотюрков». Из распавшейся Османской империи в 1923 году сформировалась турецкая нация, созданная Кемалем Ататюрком. Новое государство, будучи преемником Османской империи, до сих пор не берет на себя ответственность за совершенное преступление против человечности; напротив, оно проводит активную политику отрицания геноцида. Поэтому в отличие от евреев армяне находятся в ситуации, когда они не могут вспоминать собственную травматическую историю вместе с наследниками преступников, которые переворачивают ее с ног на голову, ставят ее под сомнение или вовсе отрицают. Независимо от непосредственных взаимоотношений между преступниками и жертвами более двадцати стран мира – от Аргентины до Кипра – признали к настоящему времени факт армянского геноцида, сложилась широкая поддержка армян в рамках международной мемориальной политики, к которой присоединились Европейский парламент и Ватикан. По мере расширения этого мемориального альянса все проблематичнее становилась позиция стран, отказывающихся признавать армянский геноцид, ибо независимо от их намерений на них падает подозрение в активной поддержке политики Турции, нацеленной на забвение преступления.

В подобной ситуации речь идет на политическом уровне не столько о самом историческом событии, сколько о юридическом понятии, квалифицирующем это событие. В Турции используют термин «резня», но отвергают слово «геноцид». По версии турецких историков, о «геноциде» нельзя говорить хотя бы потому, что Османская империя не оставила ни одного документа, указывающего на намерение систематического истребления армян. Термин «геноцид» в высшей степени взрывоопасен. В политической дискуссии он порождает собственную динамику, которую непросто удержать под контролем. На это есть разные причины. Во-первых, понятие «геноцид» стало обычным приемом политических активистов, которые пользуются им всякий раз, когда хотят представить себя в роли жертв, чтобы привлечь повышенное внимание к собственным проблемам. Одновременно оно как нельзя лучше пригодно для максимальной криминализации политического противника и его полной дискредитации в глазах мировой общественности. Например, Андрей Пургин, возглавлявший до 2015 года Донецкую народную республику, сепаратистское движение на востоке Украины, посетовал в одном из своих интервью на недостаточную гуманитарную поддержку со стороны ООН, заявив, что Украина осуществляет «геноцид по региональному принципу». Созданное Пургиным «национально-освободительное движение» вынуждено, по его словам, реагировать на сложившуюся демографическую ситуацию, которую он называет «геноцидом»: «Украина уже много лет уничтожает русских как народ. В 1991 году [на Украине] было семнадцать миллионов русских, а в 2013 году русскими назвали себя лишь четыре-пять миллионов из них. У русских дедушек и бабушек внезапно оказались украинские внуки»[96]. Во-вторых, глобальная общественность восприняла истребление евреев нацистами как экстраординарный образец и модель геноцида. Указание на геноцид служит, с одной стороны, агрессивной стратегией в конкуренции жертв, а с другой стороны, используется в рамках разнонаправленной памяти (multidirectional memory), чтобы добиться признания для тех случаев геноцида, которые пока еще не получили этого статуса. Наблюдается также инфляция понятия «геноцид» за счет его неоправданного использования; порой, напротив, это понятие табуируется, чтобы подчеркнуть уникальность Холокоста по сравнению с другими случаями геноцида. Такова была, например, аргументация Франка-Вальтера Штайнмайера, который выступил на дебатах в бундестаге 24 апреля 2014 года против признания армянского геноцида.

Когда эта тема приобретает такую остроту, возникает желание поскорее избавиться от нее из-за опасений конфликта с Турцией или с турками, проживающими в Германии. Федеральная земля Бранденбург первой в Германии включила эту тему в школьную программу истории в 2002 году, из-за чего почувствовала столь сильное недовольство и «дипломатическое давление» на себя, что в 2005 году тема геноцида была вновь удалена из школьной программы[97]. Даже спустя столетие после событий 1915 года политические верхи Берлина продемонстрировали, как сложна для них по сей день проблема памяти об армянском геноциде. Зато Федеральный президент Йоахим Гаук сумел найти недвусмысленные слова в своем выступлении на экуменической панихиде, состоявшейся 23 апреля 2015 года в Берлинском соборе. Он ясно заявил, что речь идет о «геноциде, совершенном с армянами, арамейцами, ассирийцами и понтийскими греками», и указал на совиновность германского рейха как ближайшего военного союзника Османской империи, который до сих пор недостаточно признал свою ответственность за то, что знал о совершаемом преступлении и даже был их соучастником. На циничный вопрос Гитлера «Кто говорит сегодня об уничтожении армян?» Гаук, спустя семьдесят шесть лет, ответил: «Мы говорим об этом! Мы!»

Если 24 апреля 2015 года большинство депутатов бундестага высказались за признание указанных исторических событий актом геноцида, то правительство ФРГ предпочло занять уклончивую позицию и заявило, что выяснять отношение к резне и депортациям 1915–1916 годов должны прежде всего те страны, которых они затрагивают, то есть Турция и Армения. Через год дипломатическое лавирование продолжилось. Йоахим Гаук и Джем Одземир, сопредседатель партии «Зеленых», выступили инициаторами возобновления дебатов. После часовой дискуссии 2 июня 2016 года бундестаг единодушно принял резолюцию по Армении при одном голосе против и одном воздержавшемся. Эта резолюция преследует сразу несколько целей: четкое позиционирование по отношению к конкретным историческим событиям, признание совиновности Германии, стремление внести вклад в примирение между армянами и турками. Резолюция имела лишь один изъян: канцлер Ангела Меркель, вице-канцлер Зигмар Габриэль и министр иностранных дел Франк-Вальтер Штайнмайер не смогли принять участие в голосовании. Им, к сожалению, помешали неотложные дела.

Армянский геноцид: травма и память

Карл Краус назвал Первую мировую войну «генеральной репетицией конца света». Настоящим концом света явилось массовое истребление армянского населения в Османской империи, начавшееся 24 апреля 1915 года; его жертвами стали полтора миллиона человек. Мужчины, женщины, старики, дети, больные были беспомощны перед лицом насилия по отношению к этой этнической группе, изгнанной с территории Восточной Анатолии и Кавказа, где они проживали более двух тысячелетий. Людей выгоняли из своих домов, все их имущество грабили, их самих собирали в особые лагеря, там их унижали, истязали, вешали, топили, многих запихивали в вагоны для скота, чтобы отправить в долгий путь на восток, в сирийскую пустыню или месопотамские степи, где их ожидала жуткая смерть.

Тем, кто выжил после столь внезапной утраты своих семей, городов и деревень, своего жизненного уклада, своей культуры, своих надежд и будущего, не оставалось уже ничего, кроме памяти об этой травме. Насилие к этим людям совершалось лишь из-за того, что они были армянами, поэтому трагическая судьба выпала не только каждому и его семье, но и всей этнической группе в целом. Реакцией на пережитую трагедию стала «мемориальная культура», которая выражает коллективную боль в устных преданиях, в музыке, литературе и литургических традициях. «Сокровищница страданий» (Аби Варбург), хранящая память об истреблении армян, заново сплотила их как этническую общность. С тех пор их объединяет не только история, исчисляемая тысячелетиями, их религия и культурные традиции, но и их опыт жертв беспримерного исторического преступления. Сохранение этой памяти служит важнейшим оплотом для этнического сообщества, залогом будущего существования и собственной идентичности после катастрофы массового истребления.

Для жертв подобной катастрофы чрезвычайно важно не оставаться наедине со своими воспоминаниями, а получить признание и сочувствие мировой общественности. Пока коллективная жертва остается наедине со своими воспоминаниями о пережитых страданиях и несправедливости, по отношению к этой этнической группе сохраняются основные условия для продолжения преследования и репрессий, поскольку истребление и забвение являются главной целью ее уничтожения как этнического коллектива. Единственная возможность преодолеть абсолютное бессилие и вернуть людям человеческое достоинство, идентичность и уверенность в себе состоит в признании этой глубокой травмы извне. Когда пережитые гонения и массовое истребление делаются частью совместной истории и частью общей памяти с другими, когда возникают объективные условия для изучения, осознания и общего исторического архива, бремя травматической истории становится для жертв несколько легче. И напротив, пока признание, сочувствие и внимание других отсутствуют, старая боль каждодневно переживается снова и снова.

От геноцида к мнемоциду

Борьба за память об армянском геноциде продолжается до сих пор. Но так было не всегда. В отличие от Холокоста, когда потребовались многие годы и даже десятилетия, чтобы мировая общественность узнала всю правду об истреблении европейских евреев, относительно Агет – как армяне называют катастрофу своего уничтожения – изначально не было никаких неясностей, недомолвок или сомнений. Хотя в 1915 году еще не существовало придуманного Лемкиным юридического понятия «геноцид», сами события находились под пристальным наблюдением с разных сторон и описывались вполне недвусмысленно. Все было очевидно, и лишь последующая история, набрасывая на произошедшие события один покров за другим, сделала историческую правду объектом политических споров.

По окончании Первой мировой войны государства Антанты в резкой форме осудили преступление, совершенное по отношению к армянам, и приняли к виновным меры санкционного характера. Так называемая Синяя книга, составленная по поручению британского правительства, содержала 149 документов, сгруппированных по девятнадцати разделам; в совокупности они свидетельствовали, что истребление армян осуществлялось в «весьма систематичном и плановом порядке» («exceedingly systematic plan»). Этот официальный отчет послужил основой для последующей квалификации совершенного преступления в качестве «геноцида» и для его соответствующей юридической проработки. В ту же пору ясное сознание того, что совершено преступное деяние, существовало и среди турок самой Османской империи. Многие осуждали то, что им довелось увидеть, спонтанно реагируя на происходящее: «Схватить меня, выгнать из моей деревни, продать мое хозяйство и имущество – такие вещи не допускает ни здравый смысл, ни османское право»[98].

Однако после Первой мировой войны, заключения второго мирного договора и создания Турецкой республики в 1923 году ситуация кардинально изменилась. Формирование нового государства сопровождалось переменами в национальной идентичности, поскольку оно дистанцировалось не только от Османской империи, но и от правительства, возглавлявшегося младотюркской Партией единства и прогресса, отдававшего приказ об истреблении армян и исполнявшего его. Создание нового государства привело к ситуации «чистого листа», которая стерла память о совершенном преступлении. Начиная с 1923 года новая Турецкая республика отказывалась признавать ответственность за злодеяние, хотя и извлекла из него значительную выгоду. То, что началось в 1915 году акциями по уничтожению армян, продолжилось и оформилось после 1923 года государственной политикой присвоения армянского имущества. Фикция исторического «часа ноль» позволила разом избавиться от неудобного, трудно поддающегося оправданию исторического события. Целый народ не только подвергся сегрегации, репрессиям и истреблению – была уничтожена даже память о нем. Подобный образец политики геноцида произвел сильное впечатление на Гитлера. Накануне нападения на Польшу в сентябре 1939 года он говорил о безжалостном уничтожении польского населения: «Мы должны безжалостно, как Чингисхан, уничтожать мужчин, женщин, стариков и детей польской расы». В подтверждение этого решения он самоуверенно и цинично добавил: «Кто еще говорит сегодня об уничтожении армян?» [99]

Но отнюдь не просто избавиться от исторического события, оставившего множество свидетельств с разных сторон и глубоко укорененного в коллективной памяти жертв; поэтому приходится еще и активно отрицать его. Это наглядно проявилось в официальном отношении к 100-летию памятной даты. В апреле 2015 года по мере приближения 24 числа атмосфера в Турции становилась все более напряженной. Как утвердить собственную позицию в дни, когда весь мир будет вспоминать об армянском геноциде? Турецкие политики воспользовались близостью двух исторических дат: начала армянского геноцида 24 апреля 1915 года и победы турецкой армии 25 апреля 1915 года в сражении на Дарданеллах против союзных сил Антанты, их колониальных войск ANZAC из Австралии и Новой Зеландии. Память о 24 апреля просто проигнорировали, перенеся на этот день коммеморацию о событиях 25 апреля 1915 года. Таким образом, история преступления была перекрыта историей победы. Бывшие противники, сражавшиеся в Галлиполи, давно помирились; теперь их объединяют общие воспоминания победителей и побежденных: Турция стала для представителей ANZAC хранительницей национальной памяти о поражении в Галлиполи, где погибло множество солдат. Две памятные даты, 24 и 25 апреля 1915 года, вошли в явный конфликт. Победа над войсками ANZAC должна была затмить собой память об армянской трагедии и заставить забыть о ней. Это было фронтальным наступлением на память: за геноцидом последовал мнемоцид.

Отрицание армянского геноцида служит в Турции одним из парадигматических элементов государственной политики, что прочно закреплено в четырех столпах государства: в политике; в правовой сфере – статьей 301 Уголовного кодекса, предусматривающей наказание за оскорбление турецкой нации; в системе образования – за счет контроля над учебниками истории; и в армии. Однако существует важное исключение: гражданское общество. В нем усиливается интерес к запретным страницам собственной истории и растет сочувствие к ее жертвам. Здесь мне хотелось бы привести несколько примеров. Начиная с 2009 года 28 тысяч турецких граждан сделали в рамках интернет-инициативы то, что отказывается делать глава государства: они принесли извинения за «великую катастрофу»[100]. На рубеже тысячелетий неожиданно обнаружилась еще одна группа свидетелей геноцида, которые, поздно осознав себя в качестве жертв массовых репрессий против армян, стали передавать свои воспоминания внукам. Речь идет о девочках, забранных из пеших колонн, которыми гнали депортированных армян. Девочек приютили турецкие семьи, воспитавшие их мусульманками. Утратив после принудительного обращения в ислам свою прежнюю идентичность, они росли в том окружении, где ничто не напоминало им о былой жизни и коллективных страданиях. Память о прошлом вернули им не армянское государство и не армянская диаспора, а сами турецкие семьи и турецкое общество. Эти глубоко личные воспоминания, пробудившиеся за последние годы в турецких семьях, нарушили те жесткие запреты и строго охраняемые границы, с помощью которых государство хотело избавиться от неудобной истории. Важную роль в этих новых подвижках памяти сыграли литература и кино. Фетхие Четин рассказала в своей трогательной книге «Моя бабушка» историю, поведанную ей, турецкой внучке, ее армянской бабушкой, что взволновало и потрясло турецкое общество[101]. Пока политики продолжают выстраивать идеологический защитный вал, отвергают факты, запугивают людей и препятствуют свободному общению, в сердцах многих представителей турецкого общества давно происходит интенсивная эмоциональная работа по осмыслению своей истории, которая будет воспринята следующими поколениями.

Армянский геноцид как часть немецкой истории

Что вообще известно в Германии об этом событии, являющемся частью и немецкой истории? В Первой мировой войне Германия была союзницей турок Османской империи. От этого партнера ожидалась существенная военная поддержка. С начала депортации и уничтожения армянского населения на месте присутствовали немецкие политики и журналисты. Это означало, что им выпала роль невольных свидетелей и очевидцев. Если логика войны четко противопоставляет друг другу две группы участников – победителей и побежденных, то в преступлении против человечности участвуют три группы: преступники, жертвы и наблюдатели. Поскольку очевидцам приходилось наблюдать совершаемое преступление на протяжении долгих месяцев, перед ними возникал этический выбор: встать на сторону преступников, то есть сделаться сообщником и пособником убийства, или же перейти на сторону жертв, то есть сделаться свидетелем неслыханного преступления. «Преступление против человечности», как это уже тогда называлось, не могло ускользнуть от внимания международных наблюдателей[102]. С первых же часов послам и представителям других стран или международных организаций стало известно о начавшемся геноциде, о чем недвусмысленно говорилось на языке тогдашнего времени. В турецких сообщениях шла речь об «уничтожении армян», «основательной чистке от внутренних врагов» и о «поголовном истреблении армян в Турции». Незамедлительно последовала международная реакция. По сообщению американского посла Генри Моргентау, «смертный приговор вынесен целому народу»; к этому он добавил: «…я уверен, что вся история человечества еще не видела подобной жестокости. Любая резня, любые гонения, совершавшиеся в прошлом, кажутся незначительными по сравнению со страданиями армянского народа в 1915 году». Ему вторит немецкий канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег, также считавший, что история не знала ничего подобного. Впрочем, его интересовало не столько уничтожение целого этноса, сколько отношение к союзной державе во время войны. Поэтому он оперировал аргументами не морального, а стратегического характера, заявляя: «Нашей единственной целью является удержание Турции на нашей стороне до конца войны независимо от того, погибнут армяне или нет. При затяжной войне Турция будет нам еще очень нужна»[103].

Наряду с политиками и дипломатами за насилием против армян следили ученые, врачи, предприниматели, инженеры, миссионеры и медсестры, приехавшие из разных стран. Между ними были и немцы. Оставались ли они равнодушными к катастрофе зрителями или становились моральными свидетелями преступления, зависело от индивидуального решения. Среди немцев находились примеры обеих позиций: политик Бетман Хольвег руководствовался исключительно логикой войны, моральные соображения оттеснялись прагматикой и оппортунизмом на второй план. Но были такие, кто всерьез принял на себя моральную ответственность перед мировой общественностью за свою роль очевидца трагических событий. К их числу принадлежат, например, Йоганнес Лепсиус, составивший подробный «Отчет о положении армянского народа в Турции» (1916), Армин Т. Вагнер, подготовивший развернутый документальный фоторепортаж, или Франц Верфель, переработавший исторические документы в потрясающий роман «Сорок дней Муса-Дага» (1932).

Не следует упускать из виду значительные различия между армянским Агет и еврейским Шоа. В 1915 году еще не было методичной бюрократизации убийств, поставленного на конвейер производства трупов; армян просто безжалостно вырезали, большое количество беззащитных людей выгнали в пустыню, где они были обречены на мучительную смерть. Но прослеживаются и важные параллели. Джеффри Хартман перечисляет страшные эпизоды страданий армянского народа: «унижения, грабежи, депортации, погромы, истязания, поджоги, резня». И добавляет: «ни от чьего внимания не ускользнут параллели»[104].

Одной из таких параллелей служит взаимосвязь между войной и преступлением против человечности. Под защитой и прикрытием войны, а также под давлением поражений происходит экстремальная радикализация насилия против различных меньшинств. Готовность к эскалации насилия обусловлена крайне взрывоопасной смесью страха и агрессии. Беззащитные жертвы оказались совершенно не готовы к беспримерному злодеянию по отношению к себе. Государственный террор пользовался в обоих случаях клинически абстрактными, чисто функциональными понятиями. Речь шла о решении «армянского вопроса» или, соответственно, «еврейского вопроса». При этом имелись в виду не отдельные представители этнического сообщества, а народ в целом, который предполагалось уничтожить. Преступление повторилось с той же последовательностью отдельных этапов. Оно началось с дискриминации, унижения целой этнической группы, продолжилось удалением ее руководящего слоя из различных учреждений, перешло к созданию «образа врага», к стигматизации этнического коллектива в качестве «внутреннего врага» и прямой угрозы для жизни большинства граждан страны; за этим последовали принудительные выселения и депортации[105], погромы и резня, разграбление и присвоение имущества, уничтожение культурных ценностей (в том числе бесчисленное количество синагог и полторы тысячи армянских церквей), а закончилось все массовым истреблением беззащитных людей. Безжалостная логика подобной эскалации насилия сконцентрировалась в циничной сентенции преступников: «Мы уничтожим вас, прежде чем вы уничтожите нас»[106].

Уничтожение племен гереро и нама – первый геноцид ХХ века

В апреле 2015 года папа назвал депортации и истребление армян геноцидом, сказав о «трех великих и неслыханных трагедиях», пережитых человечеством в прошлом веке. По его словам, насилие, обрушившееся на армянский народ, было «первым геноцидом ХХ века», за которым последовали преступления Гитлера и Сталина: Холокост (1941–1945) и Голодомор на Украине (1932–1933). Однако армянская катастрофа не была первым геноцидом ХХ века. В период с 1904 по 1908 год после восстаний африканских племен против немецких колонизаторов происходили акции уничтожения коренного населения в бывшей Юго-Западной Африке и нынешней Намибии. Мужчин из племен гереро и нама убивали с помощью новейшего и мощного оружия, а женщин, стариков и детей целенаправленно уничтожали, лишая их доступа к источникам воды. Приказы генерал-лейтенанта Лотара фон Тротты явно нарушали Женевскую конвенцию, преследуя цель «полного уничтожения всего этноса» в рамках колониальной войны. Тогда на месте событий не оказалось международных наблюдателей, которые могли бы предоставить миру сообщения и фотографии, свидетельствующие о геноциде. Количество жертв было огромным: погибло 80 тысяч представителей племени гереро и 10 тысяч представителей племени нама, что составляло примерно 80 % от общей численности каждого племени. Уцелевших интернировали в концентрационные лагеря, созданные по образцу тех, что в Южной Африке устраивали буры. Половина заключенных погибла от болезней и недоедания. Причиной вооруженных столкновений послужила захватническая колониальная политика: речь шла о конфискации земель, что вело к изгнанию коренных жителей с принадлежавших им пастбищ. Уже тогда среди немецких политиков нашлись те, кто выступил с резкой критикой подобных операций. Например, Август Бебель, публицист и один из создателей Социал-демократической партии, говоря об «уничтожении и истреблении коренного населения», гневно осуждал ответственных за подобные акции; по его словам, для такой политики хватило бы простого мясника, тут не нужно быть ни офицером с высоким чином, ни генералом.

Настоящее и будущее колониального прошлого

Колониальное прошлое, все дальше отодвигаясь от нас по времени, также со все большей настойчивостью приближается к нам. Благодаря напоминаниям со стороны жертв оно является частью нашего настоящего. Многократно подтверждено, что игнорирование, отрицание и стирание травматического прошлого не может служить надежным фундаментом правового государства, поскольку отрицание и замалчивание непроработанных проблем не гарантирует их исчезновения просто с течением времени. Ныне многое пришло в движение не только по отношению к Армении. Заморозка памяти об истории германского колониализма закончилась. Здесь также постепенно всплывают воспоминания, причем у этого процесса обнаруживается собственная предыстория. Начало, как всегда, было положено писателями, деятелями искусства и науки. Еще в 1978 году Уве Тимм опубликовал роман «Моренга», повествующий о забытой истории германского колониализма. Спустя три года в рамках нового проекта «Авторского издательства» («Autoren Edition») он выпустил фотоальбом под названием «Немецкие колонии»[107], посвященный 35-летней истории немецких колоний в Африке, на Тихоокеанских островах и в китайском Цзяо-Чжоу (1884–1918), с материалами, которые он собрал в публичных или частных архивах, и краткими комментариями. Наряду с колониальными войсками кайзера Вильгельма неблаговидную роль в этой истории играли предприниматели и миссионеры. Тимм пишет: «В ту пору во всех колониях широко практиковались побои, в немецких колониях, пожалуй, чаще, нежели в других; обычно били просто кулаком или пинали ногой, но вполне официально, то есть документально засвидетельствовано, что использовалась и плеть из кожи бегемота или конец корабельного каната».

Однако пришлось долго ждать, пока эта тема привлечет к себе внимание широкой общественности, а со стороны политики последуют конструктивные сигналы. Официальные инстанции отвергали термин «геноцид» применительно к колониальным методам военных действий в Намибии ссылкой на простейший аргумент: дескать, определение геноцида приобрело юридическую значимость лишь после Второй мировой войны, а потому не может использоваться для событий, предшествующих этому времени. (По этой логике Холокост также нельзя именовать геноцидом.) В 2004 году федеральный министр по экономическому сотрудничеству и развитию Хайдемари Вичорек-Цойль посетила Намибию, где приняла участие в памятных мероприятиях по случаю 100-летия сражения при Ватербурге с реконструкцией эпизодов этого сражения. К тому времени правительство ФРГ уже приняло на себя политическую и моральную ответственность за давнюю трагедию, однако ограничило признание исторической вины мерами в рамках программы помощи развивающимся странам. 9 июля 2015 года председатель бундестага Ламмерт назвал геноцидом колониальные методы ведения военных действий германскими войсками в Африке и повторил это заявление во время своего визита в Намибию в октябре 2015 года. В июле 2016 года фракция «Зеленых» в берлинской резиденции Фонда имени Генриха Бёлля представила свою резолюцию под названием «История многообразия: мемориальная культура в миграционном обществе». В ней шла речь о «немецкой колониальной истории и других белых пятнах». «Преступления германского колониализма принадлежат к числу наиболее прочно забытых этапов немецкой истории. Их проработка начинается только сейчас под публичным давлением таких инициатив, как „Постколониальный Берлин“ или „Постколониальный Фрайбург“. <…> То, как общественность отнесется к теме германского колониализма, будет свидетельствовать о нынешнем состоянии немецкого общества и о процессе глобализации, частью которого остается история колониализма. Независимо от этого проработка истории является нашим моральным долгом – колониальная история насилия не должна игнорироваться, особенно в контексте нынешних дебатов о беженцах. Многие жители бывших колоний уже прибыли к нам, и еще многие продолжат прибывать в Германию. Они принесут с собой выжженные, словно клеймо, в коллективной памяти своих народов воспоминания об эпохе колониализма»[108].

В июле 2016 года наконец и правительство ФРГ признало в официальном документе уничтожение племен гереро и намо актом геноцида. Планируются дальнейшие шаги. К их числу относятся совместная резолюция бундестага и намибийского парламента, осуждающая геноцид, и официальное извинение устами президента Йохима Гаука[109].

Подобные заявления завершают период молчания и забвения. Но служат лишь началом для дальнейших проявлений солидарности и для следующих шагов к примирению. Прежде всего, должны быть услышаны и признаны требования жертв об извинениях, репарациях, совместных проектах на будущее, о возращении человеческих останков. Колониальная политика сопровождалась расовыми исследованиями с целью научного подтверждения превосходства белой расы над неполноценными расами. Для этого осуществлялся массовый вывоз человеческих костей и черепов. Иногда родных и близких заставляли самих чистить черепа покойных и упаковывать их для отправки. В шкафах и стеллажах антропологических институтов, естественно-научных музеев и медицинских учреждений находятся коллекции бесчисленного количества человеческих костей, черепов, фотографий и антропологических замеров, которые после Второй мировой войны перестали считаться соответствующими стандартам научных исследований. Однако забытые останки не растворились в воздухе, они продолжают храниться как проблемное наследие прошлого, происхождение которого надлежит тщательно изучить. В 2011 году намибийская делегация приняла в аудитории берлинского центра Шарите передачу двадцати черепов. Церемония передачи оказалась довольно неудачной, ей не хватило должного медийного освещения. Немецкой стороне недоставало опыта, воображения, сострадания и чуткости. Возвращение из забвения – долгий и трудный процесс, открытый для будущего. Но тяжелая работа по возвращению прошлого таит в себе освободительный потенциал: травматическую историю колониальных взаимосвязей необходимо вспомнить, чтобы рассказать о ней заново и передать ее дальше. Все это относится к темам, которые могут найти свое место в дискуссиях вокруг нового «Форума Гумбольдта» в Берлинском дворце.

Накба и Холокост – палестинские места памяти в Израиле

Пространство и забвение

«В местах заключается большая сила памяти» («Tanta vis admonitis in locis»). Эта фраза принадлежит Цицерону, теоретику римской мнемотехники[110]. Место может не только обладать внутренней силой памяти, но и служить ареной, сценической площадкой, где происходит активное и пассивное забвение. Существуют места, обремененные и обременяющие прошлым, напоминающие о событиях, от которых хотелось бы непременно избавиться. К числу таких мест относится, например, военная тюрьма Шпандау, построенная в конце XIX века. После 1945 года она поступила в распоряжение союзников по антигитлеровской коалиции; в тюрьму Шпандау поместили военных преступников, осужденных Нюрнбергским трибуналом. После смерти последнего заключенного, Рудольфа Гесса, в 1987 году тюрьму снесли, а строительный мусор тщательно уничтожили, чтобы от завершившейся истории не осталось и следа, которым могли бы воспользоваться неонацисты в качестве реликвии. Другим примером является дом в австрийском городке Браунау, где родился Адольф Гитлер; этот дом, построенный в XVII веке, находится под охраной как архитектурный памятник. Различные планы его сноса или перестройки не были реализованы. С 1916 года историческая комиссия обсуждает вопрос о дальнейшей судьбе дома. Второй пример: подвал дома в городе Амштеттен, где преступник-кровосмеситель Йозеф Фрицль на протяжении двадцати четырех лет держал взаперти собственную дочь, был замурован. Однако дом так и не удалось продать, поэтому его снесли. Третий пример: Наташа Кампуш, которую восемь лет насильно удерживал похититель, приобрела в 2008 году дом своего похитителя; она еще не решила, когда снесет дом и снесет ли вообще. За каждым скандальным местом кроется взаимосвязь пространства и забвения, что ставит целый ряд важных и трудных вопросов: Как вписывается история в городское пространство? Как она укореняется в нем, стирается, оспаривается, изменяется, обновляется? Кто решает и контролирует то, что в данном месте надлежит помнить, а что забыть?

Попробуем разобраться с этим вопросом на свежем географическом примере. С 2011 года в Иерусалиме действует маршрут скоростного трамвая, связывающий две противоположные части города. Еврейский музей австрийского города Хоэнемс посвятил свою выставку этому 14-километровому маршруту между районом Писгат-Зеэв и Горой Герцля, то есть между западной частью Иерусалима и еврейскими поселками на востоке города. Открывшаяся в 2015 году экспозиция приглашала совершить путешествие по «Йерушалаим – Иерусалим – Аль-Кудс», чтобы посетители музея смогли по фотографиям познакомиться с разными сторонами жизни священного города, увидеть картины мультикультурного и чреватого конфликтами повседневного быта его жителей – евреев, христиан и мусульман. Музейный проект наглядно воссоздает то, что трамвайный маршрут делает изо дня в день, связывая между собой различные городские районы, мировоззрения и языки, которые теснятся, сталкиваются и смешиваются на узком пространстве. Подобную музейную экспозицию, демонстрирующую горизонтальные связи, интересно сравнить с другим проектом, выявляющим связи вертикальные. Такие связи реконструируются археологами, которые соединяют обнаруженные при археологических раскопках исторические слои с нашей современностью. Ландшафт, насыщенный следами истории, чреват конфликтами, ибо эти следы могут оказать существенное влияние на формирование религиозных и политических нарративов. В подобных случаях археологические находки и материальные реликты оцениваются по тому, насколько убедительно они подтверждают религиозные мифы или секулярные исторические сюжеты. Некоторые археологические проекты, осуществляемые в Израиле, преследуют четкую национальную цель – доказать: «Это наша земля!» Поэтому Амос Элон называет израильскую археологию дилетантской в тех случаях, когда она занимается поиском корней национальной идентичности. Противоположную стратегию забвения неугодного прошлого Джо Робертс характеризует словами «либо копать, либо строить!» («either you dig or you build!»).

Земля и три нарратива

Вертикальные связи с прошлым могут быть установлены и без использования археологических инструментов для проникновения в грунт. Для этого достаточно присмотреться к неприметным следам и реликтам, которые хотя бы немного видны или случайно обнаруживаются при ведении строительных работ. То, что, напротив, возвращается в прошлое, является результатом пассивного забвения. В отличие от активного забвения (damnatio memoriae), ниспровергающего памятники и устраняющего строптивую, неугодную символику, пассивное забвение происходит за счет того, что вся работа предоставляется естественному ходу времени, запустению, после чего заброшенное пространство с его прежними структурами или останками вновь становится «чистым листом» для новых проектов. Таким образом, очередной слой «автоматически» формируется над предыдущим, который тем самым стирается из общественного сознания. По мнению французского историка Анри Лефевра, пространство есть «нечто большее, чем театр, сцена и кулисы для разыгрываемого спектакля. Пространство не нейтрально, оно – активный участник событий в качестве инструмента и задачи, средства и цели»[111]. Как подчеркивается в культурологических исследованиях со времен «пространственного поворота» (spatial turn), пространство является не нейтральным местом действия, а социальным продуктом, объектом постоянных воздействий и преобразований[112]. Социальные, культурные и политические рамки определяют, что должно остаться и что будет отброшено.

Отношение Израиля к пространству характеризуется не только свойственным западной культуре «творческим разрушением» старого ради замены его новым. Это отношение проявляется в виде завоевания и колонизации страны, которая, благодаря победе в войне за независимость (1948), совершила поворот, схожий с ситуацией «чистого листа» или кардинально нового начала. В 1948 году родилась израильская нация, впервые в истории после 135 года н. э. обретшая с созданием нового государства собственную политическую идентичность. С этого года начинается отсчет новой эры. Поскольку прежние израильтяне десятилетиями проживали на этой земле в качестве «еврейских палестинцев», они отчетливо сознавали, что до ее завоевания израильской армией эта земля была населена арабскими палестинцами. Они были соседями, которые жили рядом, были знакомы друг с другом, их дети играли вместе на одних крестьянских дворах. Цезура войны и изгнания арабских палестинцев из их домов, городов, деревень и крестьянских хуторов заставила резко забыть прежнюю совместную жизнь в Палестине. Палестинские дома и хозяйства были захвачены или уничтожены, поэтому предыстория нового государства оказалась отрезанной, хотя отчасти и сохранившейся в коммуникативной памяти старших поколений.

Однако с созданием собственного государства эта история сделалась непригодной, и ее следовало забыть, ибо она не вписывалась в нарратив нового государства. Триумф израильского самоосвобождения стал символическим стартовым капиталом, который ни в коем случае не должен быть умален историей страданий противников-арабов. Страдания палестинцев не могли найти себе место в сознании новой нации уже потому, что после судебного процесса над Эйхманом сама израильская нация по праву все сильнее осознавала себя в качестве жертвы. К тому же эта жертвенность служила сильным императивом для национальной памяти. Он определял миссию нации, обязанной поведать миру о чудовищном злодеянии Холокоста, совершенном по отношению к евреям немцами и их сообщниками, в то время как мир безучастно взирал на происходящее.

Алон Конфино попытался рассмотреть понятия «Холокост» и «Накба» с точки зрения сходств и различий между ними. Оба события являются основополагающими травматическими событиями, которые знаменуют собой судьбоносный поворот в истории двух национальных общностей, формируя их жертвенную идентичность. Но если для евреев история Холокоста завершилась, то для Накбы условия сохраняются и продолжают определять нынешний день. Если палестинцы неповинны в судьбе евреев, то израильская армия несет ответственность за изгнание палестинцев, захват их имущества и запрет на возвращение для беженцев. Вместо того чтобы интегрировать трагедию палестинцев в собственную память, израильтяне, как пишет Конфино, слишком заняты вытеснением Накбы из своей памяти: «Накба – это часть их истории, причем важная часть: они помнят о Накбе независимо от того, стараются ли вытеснить ее из памяти или рассказывают о ней в стихах и прозе. Даже попытка вытеснить Накбу из памяти требует чрезвычайных политических и культурных усилий. Стирание этой памяти приводит к значительному оживлению внимания к проблеме. Евреи обречены на постоянное напоминание себе об истории палестинцев, потерявших дома и родину, и на то, чтобы непрестанно по-разному рассказывать эту историю, поскольку она неразрывно связана с тем, как сами евреи обрели свои дома и свою родину»[113].

Сцепление событий, о которых идет речь, – весьма запутанный процесс. Чтобы понять его, недостаточно сопоставить Холокост и Накбу. Необходимо телескопически растянуть события и охватить взглядом их тройственную взаимосвязь.

Израильская нация героически завоевала себе свободу в сражении с Британской империей, но победа сопровождалась родовой травмой в виде изгнания 700 тысяч арабских палестинцев. Поэтому с 1948 годом связаны два противоположных нарратива, ставящие друг друга под вопрос: триумфальная история создания нового государства Израиль и травматическая история палестинцев, утративших свою родину, культуру, условия существования и идентичность. Холокост имел два последствия: войну за независимость, положившую конец страданиям евреев, и Накбу, начавшую историю страданий палестинцев. Эти два исторически взаимосвязанные события являются содержанием двух национальных нарративов, каждый из которых охватывает лишь два из трех этапов. Для израильтян это этапы I и II, для палестинцев – этапы II и III. На одной и той же земле живут два народа, каждый из которых поражен «слепым пятном» по отношению к истории другого народа.

В 1948 году Израиль, избрав путь западных стран, создал в качестве «догоняющей нации» современное национальное государство. В XIX веке многие новые нации сформировались в результате освободительной борьбы против великих империй, которые воспринимались как угнетатели. Петер Новик писал об учредительном мифе нации: «Национальная память упрощает, она видит события единственно в перспективе собственных интересов; она не терпит многозначности, редуцируя события до мифических архетипов»[114]. Я бы добавила: в национальной памяти ментальные образы становятся иконами, а нарративы делаются мифами, важнейшей особенностью которых является их убедительная сила и аффективное воздействие. Подобные мифы отрывают исторический опыт от конкретных обстоятельств его возникновения и преобразуют его во вневременную историю, на которой основывается представление нации о самой себе и которая передается от поколения к поколению. Как долго продолжается эта традиция, зависит от того, насколько она оказывается полезной, то есть способной или не способной служить целям социальной группы. Длительность традиции ограничивается не сроком жизни ее носителей, а осознанием ее дисфункциональности и необходимости замены.

Пока нарратив глубоко укоренен в географическом ландшафте, следы другой культуры остаются преимущественно стертыми. Вместе с завоеванием территории история победителей повсеместно закрепляется в виде архитектурных сооружений, памятников и топонимов, а история потерпевших поражение перестает зримо присутствовать в публичном пространстве. Там, где зримые следы еще сохраняются, возникает привычка их не замечать. Мы говорим здесь о земле с двумя топологиями и двумя нарративами, при этом символика одной стороны зримо преобладает, а следы другой стороны все более стираются.

«Зохрот»: памятование в виде экскурсий по городу

Как сблизить эти два противоположных, враждующих нарратива, чреватых насилием? Израильская общественная организация «Зохрот», созданная в 2001 году, разработала для этого специальную программу: она намерена расшифровать палимпсестный характер местных ландшафтов, сделать вновь зримой их исчезнувшую историю. Слово «зохрот» означает «мы вспоминаем»; логотипом организации служит замочная скважина для ключей от дома, которые палестинские беженцы уносили с собой в 1948 году; эти ключи становились главным символом памяти, палестинцы хранят их в качестве реликвий и памятных знаков[115].

После Шестидневной войны 1967 года на месте бывших палестинских деревень были разбиты национальные парки. Основателю «Зохрота» Эйтану Бронштейну, работавшему раньше туристическим гидом, пришла в голову идея отметить такие места, чтобы воскресить память о том, что оказалось забытым: «Во время моих экскурсий я в критическом свете показывал парк, рассказывая, как его превращают в израильский ландшафт, который игнорирует и замалчивает историю палестинцев. <…> В Израиле существуют сотни таких мест, где следовало бы установить специальные таблички [о событиях] не только после 1967, но и после 1948 года»[116].

Из этой борьбы против забвения родился проект экскурсий, которые регулярно проводятся в Иерусалиме и других городах. Подобные исторические экскурсии заявляются не в качестве политических демонстраций, а как перформансы[117]. Ифат Гутман также подчеркивает художественный характер этих экскурсий, в ходе которых группы израильтян осматривают немногочисленные следы бывших палестинских городов и деревень[118]. Смысл такой экскурсии или туристической прогулки заключается в том, чтобы вернуть прежние имена населенных пунктов, стертые с израильских карт, и закрепить их в сознании израильтян. Поэтому экскурсии заканчиваются установкой памятной таблички, на которой наряду с новым топонимом на иврите указывается арабское название посещенного места. Тем самым формируется память о стертой арабской предыстории израильских городов и деревень, которые при переименовании обычно получали библейские названия, чтобы внушить израильтянам мысль о том, что именно они являются легитимным коренным населением этих земель[119]. Исторические экскурсии учитывают чувственный и эмоциональный аспекты: на основе воспоминаний арабских очевидцев, их преданий и песен, лекций арабских ученых пробуждается воображение участников проекта «Зохрот», стимулируется их интерес к альтернативной истории своей страны.

Эти экскурсии, открывающие стертые слои палимпсеста израильских ландшафтов, пользуются немалым спросом. В них участвовали около сотни израильских евреев и арабов. Благодаря таким экскурсиям в израильском обществе заметно расширились знания о Накбе. Подобные городские экскурсии задуманы в качестве первого шага в большом общественном проекте, призванном инициировать в Израиле политический поворот. Из исторической информации должен родиться новый, исторически самокритичный взгляд на прошлое, который повлечет за собой сочувствие к жертвам войны за независимость; сочувствие приведет к признанию исторической несправедливости Накбы, а это создаст возможность для примирения с вытекающими отсюда политическими последствиями.

Пока неясно, удастся ли реализовать дальнейшие шаги этой программы. Скорее, движение идет в обратном направлении. В марте 2011 года кнессет принял закон о «Накбе», который еще более укрепляет национальный миф Израиля и криминализирует память об изгнании палестинцев. Активисты, выступающие за критическое осмысление национального нарратива и за его расширение, объявляются врагами государства и осквернителями национальных святынь. Ифат Гутман, анализируя деятельность организации «Зохрот», видит опасность в том, что ее акции ограничиваются сферой гражданского общества и локальными масштабами. Пока не удастся вывести проблему на политический уровень, привлечь к ней общественное внимание через СМИ и образовательные учреждения, она останется «интересным замыслом», не имеющим действенной силы. По словам Гутмана, организация «Зохрот» способствовала формированию в Израиле контрпамяти, конкурирующей с официальной памятью государства. Но подобное «оппозиционное производство знания» ведет скорее к упрочению нынешнего положения вещей, к реакции отторжения («закон о Накбе»), нежели к повороту в общественном сознании.

Возможно, это не вся правда. Трудно предсказать, когда нация решится на самокритику и сможет ли она вообще изменить свое отношение к забвению прошлого, проявить сочувствие к изгнанным. Однако существуют и другие социальные сферы, где появляются симптомы возможных перемен. В качестве примеров можно назвать университет и семью.

Факультет архитектуры израильской национальной Академии художеств Бецалель выступил с резкой критикой крупных урбанистических проектов, предусматривающих разрушение палестинских деревень, чтобы расчистить территорию для новых роскошных резиденций и высотных зданий коммерческого назначения. На одной из конференций Михаэль Якобсон сказал по этому поводу: «Множество хороших людей, к которым я отношу и себя, выросло с представлением, будто Тель-Авив возник на песке; тем удивительнее было для меня обнаружить, что на территории города есть места, где к началу войны за независимость находились арабские деревни. <…> Тель-Авив состоит не только из Герцля, Жаботинского, Арлазрова и Бен-Гуриона, он состоит также из покинутых арабских деревень Шейх-Мунис, Ямуссин, Саломе и Сумейл».

Аналогичную точку зрения отстаивала Нурит Москович с факультета архитектуры тель-авивского университета, попытавшегося расширить собственную территорию за счет участка, где раньше находилась разрушенная палестинская деревня Шейх-Мунис, чтобы разместить там новое здание как раз для археологов. Вместе с общественной организацией «Зохрот» она разработала предложение, предусматривающее «пустоты» в плане расширения университетской территории, которые позволяют осознать историю этих мест. К призыву установить памятные знаки присоединился Моше Цукерман: «Если мы не осознали, что нами здесь были разрушены культура, жизнь, образование, то и наша культура, наша жизнь и наше образования скатятся до чистой идеологии. Памятование – это не вопрос морального очищения, а обращенное к нам требование, которое, если мы его не исполним, сделает нас варварами. Если мы не хотим стать варварами, нам следует начать вспоминать»[120].

Замечательный документальный фильм «Mirror Image» (2013, 11 мин.), который сделала Даниелле Шварц, уже получил несколько премий на разных кинофестивалях. Он показывает, как израильские семьи нарушают замалчивание Накбы. Шварц сняла разговор со своими бабушкой и дедом, в котором она попыталась разузнать таинственную историю огромного зеркала, стоящего в их квартире. Выясняется лишь одно: зеркало не получено в наследство. Дед рассказал, что зеркало досталось ему в арабской деревне Зарнуга, куда он попал в 1948 году. Подробности остаются неизвестными. Однако мы узнаем, что детство деда прошло неподалеку от арабского крестьянского хутора, куда он любил наведываться. Семейный разговор о зеркале становится разгадыванием диалога поколений, разгадыванием тайны целой нации. Внучка, бабушка и дед на протяжении одиннадцати минут пытаются найти общий язык для табуированной истории. Было ли зеркало приобретено после войны законным образом или же отобрано силой? Разговор возвращает собеседникам нечто глубоко забытое и замалчиваемое. Фильм показывает, что молодые люди, третье поколение израильтян, проявляют интерес к Накбе, и документирует индивидуальный путь к преодолению молчания.

Забыть или помнить

Израильский писатель Амос Оз однажды сказал: «Будь моя власть, на любой миротворческой конференции, проходящей где-нибудь во Вье (Wye) или Осло, я бы всякий раз отключал микрофон, когда та или иная сторона заводит речь о прошлом. Ведь переговорщикам платят за то, чтобы они находили решения для проблем настоящего и будущего!»[121] Подобный аргумент приходится слышать довольно часто: воспоминания зацикливают на прошлом и мешают видеть будущее. Авишай Маргалит также предупреждал об опасности воспоминаний. К ним нельзя обращаться во время конфликта, это можно делать только в постконфликтный период, ибо воспоминания являются скорее частью проблемы, нежели ее решением. Некоторые израильтяне, например Иегуда Элкана или Авраам Бург, призывали выйти из тени Холокоста, преодолеть его негативное влияние, чтобы открыться для нового будущего[122].

Впрочем, ничем не доказано, что обращение к прошлому и решение насущных проблем будущего должны непременно исключать друг друга. Такое правило действует лишь для монологической и эксклюзивной памяти, замкнувшейся на своих гордости и страданиях. Самокритичная память, напротив, открыта по отношению к страданиям других, сочувствует им и признает ответственность за жертвы собственной политики, и только монологическая память служит препятствием для начала или возобновления диалога между конфликтующими сторонами; открытая память является основой диалога. Девиз «Сначала прошлое, потом будущее!» описывает правильную последовательность действий при поисках мирного сближения позиций – при условии, что память используется не в качестве оружия для мобилизации своих сторонников или для эскалации конфликта, а как средство для достижения взаимопонимания[123]. Именно такова практика работы комиссий правды и примирения, которые действуют сегодня по всему миру там, где диктатура трансформируется в демократию. Работа комиссий основана на убежденности, что от травматического прошлого удастся избавиться лишь в том случае, если будет запущен процесс осознания исторической правды и признания совершенных несправедливостей. Сцепление событий требует взаимосвязи воспоминаний. «Это предполагает готовность палестинцев узнать о Холокосте <…> и готовность евреев узнать о Накбе»[124]. Если каждая сторона будет помнить о травматической истории другой стороны, то все, что их разделяет, удастся преодолеть и общее знание откроет для них путь к мирному будущему. Напротив, упорное одностороннее забвение продлевает несправедливость и не исцеляет пережитую травму.

Общественную организацию «Зохрот» упрекают за то, что она якобы выдвигает радикальные требования и поляризует общество некритическим признанием исторической памяти противника и отказом израильтян от собственной памяти. Безусловное право палестинцев на возвращение не должно ставить под вопрос существование израильского государства и подрывать его основы. Речь идет не о том, чтобы заменить свою национальную память чужой памятью противника, что угрожает экзистенциальным правам собственного государства, его ценностям. Позитивная роль организации «Зохрот» состоит в том, чтобы заполнить очевидные пробелы своего национального нарратива. Такая меморативная работа направлена не на замену памяти, а на ее расширение. Здесь присутствует стремление не нанести ущерб своей нации, а послужить ей. Видимо, Цицерон прав: в местах заключена большая сила памяти. Но эта сила памяти действует лишь тогда, когда существуют политические и социальные условия, позволяющие людям узнать всю правду и историю данного места.

Удаление краеугольного камня: случай Ханса Роберта Яусса и университета Констанц

В июне 2016 года университет города Констанц праздновал свой пятидесятилетний юбилей. С торжественной речью по этому случаю выступил приехавший из Цюриха Дитер Имбоден, известный организатор в области науки. Он посвятил свою речь проблеме времени, которое с точки зрения экологической физики, изучающей изменение ландшафта на протяжении миллионов лет, мыслится в совершенно иных измерениях. Он говорил о долгосрочных ритмах природы, под влиянием которых изменяются русла рек, но также и о ритмах культуры на примере закладки краеугольных камней. По словам Имбодена, такой ритуал всякий раз пробуждает большие ожидания, обращенные в бесконечное будущее. Поэтому «всюду происходят закладки краеугольных камней, но слышал ли кто-либо о случае удаления краеугольного камня?»

Но именно во время юбилейных торжеств как раз и произошло такое удаление краеугольного камня. Премьер-министр земли Баден-Вюртемберг Винфрид Кречман рассказал об истории, профиле и заслугах новаторского университета. Подобный обзор не мог обойтись без упоминания «Констанцской школы». Речь идет о научном направлении, в рамках которого с 1960-х по 1990-е годы разрабатывалась новая теория чтения литературных текстов, которая получила название «рецептивной эстетики», вошла в основы многих научных дисциплин и приобрела широкую известность. Сама теория разрабатывалась прежде всего двумя профессорами Констанцского университета Хансом Робертом Яуссом и Вольфгангом Изером, чьи имена связаны с исследовательским коллективом «Поэтика и герменевтика», пользующимся высоким авторитетом. Когда Винфрид Кречман дошел в своем выступлении до этого момента, он назвал два других имени – Вольганга Изера и Вольфганга Прайзенданца. Оба имени, вероятно, ничего не говорили премьер-министру, однако публику Большой аудитории университета задело иное: умолчание имени Ханса Роберта Яусса стало для присутствующих официальным перформативным актом забвения и «удаления краеугольного камня».

Что же произошло? Самый краткий ответ таков: публичное разоблачение Яусса в качестве офицера ваффен-СС. Возвращение этого факта из забвения состоялось в несколько этапов. В 1980-х годах, когда Яусс находился в зените славы, он сам во время поездки в США столкнулся со своим нацистским прошлым. Вторые дебаты состоялись в Германии в 1995–1996 годах уже после его ухода на пенсию. Третья волна, посмертная, пришлась на 2014–2015 годы. На сей раз импульс для нового обращения к биографии Яусса поступил в университет извне в форме пьесы, написанной констанцским адвокатом Гердом Цанером, который приобрел известность благодаря краеведческому изучению периода национал-социализма. Руководство университета решило инсценировать эту пьесу прямо в Большой аудитории, одновременно заказав проведение научного исследования военной биографии Яусса, чтобы на этой основе устроить ее обсуждение. Йенс Вестмайер осуществил подробную реконструкцию военной карьеры Яусса[125]. Исследование опровергло содержащееся в пьесе обвинение в том, что Яусс причастен к отправке французских добровольцев в концентрационный лагерь (то есть реализации Черного списка нежелательных в расовом отношении элементов). Вместе с тем в исследовании приводились подробные и документально подтвержденные сведения об активном участии Яусса в боевых действиях на различных фронтах, а также о послевоенном времени вплоть до начала университетской учебы.

Этими результатами и соответствующими публикациями завершилась долгая история забвения, которая не только касалась Яусса, но и была показательна для истории ФРГ в целом. Памятование и забвение не являются чисто индивидуальными актами – они всегда обусловлены психологическими, социальными, политическими и моральными рамками. Поэтому рассмотрим подробнее различные фазы этой истории забвения, а также их предпосылки и контексты.

Фаза первая: коммуникативное замалчивание с 1960-х до 1980-х годов

Ханс Роберт Яусс был участником научно-исследовательского объединения «Поэтика и герменевтика». Он принадлежал к поколению тех, кто родился между 1920 и 1930 годами. Внутри объединения существовали значительные биографические различия, но имелись и важные черты сходства. Сначала о различиях. В объединение входили бывшие убежденные нацисты и милитаристы, но были там и такие участники Сопротивления, как коммунист Вернер Краус, репрессированный Герберт Дакманн, женатый на еврейке, а потому вынужденный эмигрировать; были и евреи: Ханс Блюменберг, Петер Сонди, Якоб Таубес и Зигфрид Кракауэр. Ханс Блюменберг, непосредственный сотрудник и близкий друг Яусса, помогавший ему при создании объединения «Поэтика и герменевтика», иронически называл себя «полукровкой первой категории», поскольку его отец был католиком, а мать еврейкой. Во время войны он сумел устроиться в Любеке на завод, владелец которого Хайнрих Дрегер уберегал его от депортации, пока в 1945 году Блюменберг не угодил в так называемый «спецлагерь Цербет». С помощью Дрегера ему удалось выйти оттуда и до окончания войны прятаться у своей будущей жены.

Социализация (этнических) немцев, участвующих в объединении «Поэтика и герменевтика», проходила в детских и молодежных организациях рейха. Как ни одно другое поколение немцев, они с ранних лет обрабатывались пропагандой и индоктринацией национал-социалистического государства, причем родители либо активно поддерживали этот процесс, либо оставались более или менее в стороне. Однако между старшими и младшими представителями этого поколения имелось важнейшее различие. Старшие прошли всю войну, будь то в вермахте (как Райнхарт Козеллек и Вольфганг Прайзеданц) или в рядах ваффен-СС (как Яусс). Большинство членов объединения «Поэтика и герменевтика» принадлежало к возрастной когорте родившихся в 1926–1928 годах, то есть к поколению так называемых юных зенитчиков (Flakhelfer), как, например, Вольфганг Изер, Дитер Хенрих, Никлас Луман или Томас Лукман. Им было всего пятнадцать или шестнадцать лет, когда их призвали в армию, где они провели лишь последний, от силы два последних года войны. Но это означало, что все участники объединения «Поэтика и герменевтика» имели непосредственный личный опыт войны, однако он был различным и даже противоположным. Одни попали в мае 1945 года в плен или были амнистированы по возрасту, других освободили союзники по антигитлеровской коалиции.

Так или иначе, война и период, когда у власти находились национал-социалисты, наложил пожизненную печать на представителей этого поколения. Прошлое не отпускало их. Однако о прошлом они не говорили. Все, что разделяло индивидуальные биографии и личный опыт, эффективно нейтрализовалось тогдашним молчанием. Объединение «Поэтика и герменевтика» служит ярким образцом того, что Герман Люббе, сам родившийся в 1926 году и бывший активным участником этого объединения, называл «коммуникативным замалчиванием». Люббе впервые использовал это понятие в 1983 году в своем публичном выступлении, которое закончилось крупным скандалом и вызвало немалое возмущение. Люббе вложил в это понятие не критический, а позитивный смысл, поскольку хотел подчеркнуть положительное значение «коммуникативного замалчивания». Его интересовало не столько моральное осуждение преступников, сколько их биографическая трансформация. По мнению Люббе, молчание напоминало кокон, где происходит превращение гусеницы в бабочку; соответственно, так же состоялось превращение члена нацистской партии в гражданина демократического государства. Спустя два десятилетия тезис Люббе о «коммуникативном замалчивании», которому он посвятил очередную книгу, уже не казался большинству читателей морально предосудительным, а был воспринят в качестве адекватного описания исторического переходного периода[126].

Кстати, молчание царило тогда не только в Западной Германии. В других европейских странах и США в годы холодной войны также отсутствовал интерес к проработке нацистского прошлого или к страданиям еврейского народа. Подобные транснациональные социальные и политические рамки замалчивания в годы холодной войны оправдывались во многом политической стратегией и личным оппортунизмом. Такая ситуация помогала преступникам избегать уголовного преследования и не позволяла жертвам нацистского режима добиваться внимания и сочувствия к своей судьбе. Как в демократических странах Запада, так и в диктаторских режимах Восточной Европы преемственности замалчивания способствовало настроение общественного подъема, примером чего может служить и поколение участников научно-исследовательского объединения «Поэтика и герменевтика».

Этим подъемом, энтузиазмом по отношению к будущему объясняется то, что сегодня все еще трудно понять: в шестидесятых годах ученые, столь разные по своему биографическому опыту, сумели объединиться в творческий коллектив, который среди прочего основывался на тесных дружеских отношениях. При всех различиях жизненного опыта все участники объединения «Поэтика и герменевтика» хотели одного и того же, а именно – «нового начала». Столь прочный консенсус помогал сплочению творческого коллектива, придавал ему единый профиль, общее направление. Они пережили войну, хотели учиться и заниматься наукой, созидать новое. Дирк Мозес говорил о «поколении 45-го», Гельмут Шельски называл их «скептическим поколением». Никлас Луман, родившийся в 1927 году и тоже являвшийся членом объединения «Поэтика и герменевтика», воплощал этот скепсис своим конструктивистским мышлением. Мир теории систем – это мир, «внутренне и внешне падающий в бездну, мир, который может удержать себя только сам, но и способный также изменить все устойчивое, что оказалось непригодным для общественной ориентации»[127].

Однако звездный час для этого поколения настал лишь тогда, когда его представители сами заняли профессорские кафедры. Творческий коллектив, который работал более двух десятилетий и привлек лучшие умы страны, не имел единой научной программы, но его консолидировали особый академический стиль и общие культурно-политические интересы. Его программу можно охарактеризовать тремя тезисами. Для поколения, испытавшего на себе индоктринацию национал-социализма и пережившего войну, на первом месте стояло отвращение к политизации научной мысли. Эта установка сочеталась, во-вторых, с притязаниями на исключительность и элитарность. В-третьих, отсюда возникал культурно-политический посыл к разрыву с консервативными традициями, к прокладке новых путей, к смелым экспериментам, к внутреннему перевороту в университетах и гуманитарных науках. Молодые профессора осуществили кардинальный разрыв не повсеместно, политизированно и насильственно, как это пыталось сделать «поколение 68-го», а посредством институциональных реформ, за счет блестящей интеллектуальности, формирования элит и высокого профессионализма. Для новоиспеченных профессоров альянс с молодежью был немыслим не столько потому, что теперь они сами стали частью истеблишмента, сколько из-за их неприятия политизации науки. Детство и юность их поколения были насквозь политизированы пребыванием в гитлерюгенде, поэтому они хорошо понимали ценность скепсиса, сомнения, рефлексии, а также деполитизации институтов.

Поколения, пишет Дирк Мозес, «являются коллективными акторами, которые формируются под воздействием схожего жизненного опыта и одинаковых интерактивных паттернов; при всех отличиях каждого индивидуума в отдельности поколение заявляет о себе в качестве исторически влиятельной силы»[128]. В шестидесятых годах пробил звездный час «поколения 45-го»: приметами духовного и институционального обновления стало учреждение Билефельдского и Бохумского университетов, а также новаторского Констанцского университета. Это могут засвидетельствовать те, кто, как и я, начинал в них учебу в шестидесятых годах. Резкий рывок пережили тогда все изучавшиеся мной научные дисциплины. Филология продолжала характеризоваться позитивистским подходом, высоким штилем, традиционным почитанием классиков, но от этого разительно отличалась «современная» программа с ее транснациональным горизонтом, передовой теорией и новой амбициозной постановкой проблем. Эта программа ассоциировалась с выпусками сборников из серии «Поэтика и герменевтика», с фирменным знаком качества Констанцской школы, с именами Ханса Роберта Яусса и Вольфганга Изера. Именно об этом следует помнить в свете новых разоблачений.

Ныне забывают, что движение в гуманитарных науках, связанное с Констанцской школой и объединением «Поэтика и герменевтика», было частью «интеллектуального основания ФРГ» (Клеменс Альбрехт). Есть ясная причина, из-за которой сегодня все видится иначе. При ретроспективном взгляде все заслуги приписываются «поколению 68-го», которое в качестве исторического актора столь бунтарски и действенно реализовало свою программу разрыва с нацистским прошлым в семьях, на улицах и в институтах. Этот разрыв, совершенный «поколением 68-го», полностью затмил собой тот разрыв с нацистским прошлым, который осуществило «поколение 45-го». Именно здесь оба обновленческих движения радикально отличаются друг от друга. «Шестидесятники» стремились прекратить замалчивание прошлого, а «поколение 45-го» продолжало это замалчивание. Теолог Юрген Мольтман (р. 1926) так объяснял это молчание в документальном фильме, посвященном поколению «юных зенитчиков»: «От следующего поколения, разоблачавшего нацистский террор и коричневое прошлое Тюбингенского университета (разоблачения начались в 1966 году), я отличался тем, что чувствовал свою совиновность. Хотя к соучастию нас принуждали, мы все-таки принадлежали к тому поколению. Поэтому я не мог так свободно встать над членами нацистской партии, моими коллегами по факультету и т. д. Это пришлось делать следующему поколению. Мы оказались в промежутке, между тем отношением к отечеству, которое исповедовали наши отцы, и свободой наших детей, обличавших преступления нацистов. Поэтому мы чувствовали себя сопричастными и совиновными»[129].

Здесь затронут именно тот момент, когда следующие поколения до сих пор требуют продолжить обращение к еще не открытым страницам темного прошлого, чтобы разобраться с ними. Существуют отчетливые различия между тем, кто, принадлежа к поколению «юных зенитчиков», становился в детстве фанатичным приверженцем нацистского режима, но делал это все-таки под давлением пропаганды, и теми, кто сознательно и добровольно выстраивал свою военную карьеру. Среди служивших в войсках СС также есть различия, что явствует из сравнения Яусса с Гюнтером Грассом, который был на шесть лет моложе. Существует различие даже между Яуссом и бывшим директором Ахенского технического университета Гансом Шнейдером[130], который сделал себе политическую карьеру при национал-социализме, работал пропагандистом в отделе культуры эсэсовской организации Аненербе, а после войны, изменив фамилию Шнейдер на Шверте, подделал документы, чтобы избежать уголовного преследования. Все участники объединения «Поэтика и герменевтика» поступили в университеты уже после войны и смогли начать жизнь заново, параллельно со становлением новой федеративной республики. Они смотрели вперед, выдвигались на ключевые роли среди строителей нового будущего и не хотели, оглядываясь назад, разбираться с бременем личного прошлого и рассказывать собственные истории.

Фаза вторая: нарушение молчания в 1980-е и 1990-е годы

Многое из того, что было пережито представителями этого поколения, объединяло их, но не было рассказано. Об этом заговорил сам Яусс, когда в девяностых годах несколько ослабил наложенный на себя обет молчания. В связи с 50-летием окончания Второй мировой, которое отмечалось 8 мая 1945 года, некоторые из участников объединения «Поэтика и герменевтика» – среди них Райнхарт Козеллек и Арно Борст – опубликовали в газетах свои воспоминания. Яусс не принадлежал к их числу. Тем более сильное воздействие оказали на него воспоминания его коллеги Арно Борста; они даже вызвали у Яусса некоторую зависть, что выразилось в следующих словах его личного письма Борсту: пишу Вам, «потому что Ваше свидетельство о разделенных, но так и не высказанных тогдашних переживаниях произвело на меня сильное впечатление». В этом письме Яусс в общих чертах и характерном апологетическом стиле рассказывает коллеге свою биографию военных лет, когда он служил в войсках СС[131].

Яусс выбрал для себя форму приватного письма вместо публичного рассказа и уже тем более «признания» в газете. Рамки молчания несколько ослабли, поскольку тема войны широко присутствовала в СМИ и вернулась в общественное обсуждение. Однако в то же время немецкая мемориальная культура, сфокусированная на Холокосте, чрезвычайно сузила нормативные рамки для публичного разговора о военных биографиях.

Попробуем более детально рассмотреть вопрос о существующих в обществе правилах для воспоминаний и их тематики. О чем можно и дóлжно говорить, чего следует избегать и о чем – умалчивать? Какими ожившими воспоминаниями можно поделиться, какие лучше оставить при себе? Эти вопросы теснейшим образом связаны с эмоциями, которые служат опорой для воспоминаний и являются их энергетическим ресурсом. Если гордость, желание признания и положительная самооценка стимулируют выбор определенных воспоминаний, то вина и стыд угнетают и вытесняют соответствующие содержания памяти. Об этом метко высказался Ницше: «„Я это сделал“, – говорит моя память. „Я не мог этого сделать“, – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает»[132].

Очень трудно сопротивляться такому психологическому императиву и противостоять социальному давлению конформизма. Ведь вспоминают и забывают ради сопричастности, поэтому по возможности человек избегает всего, что может повлечь за собой остракизм, исключение из социального коллектива.

Ныне имя Гюнтера Грасса (1927–2015) прочно связано в памяти с фактом его службы в войсках СС и с тем обстоятельством, что он очень поздно признал этот факт публично, а именно в августе 2006 года, спустя шестьдесят один год после окончания войны, рассказав об этом в интервью газете «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг». Ранее, говоря о своей биографии, он упоминал лишь о том, как служил «помощником противовоздушной обороны» («юным зенитчиком») и солдатом вермахта. Нарушение молчания он объяснил словами: «Это рвалось наружу». Эти воспоминания никогда не забывались, но они тщательно прикрывались другими историями. Желание признаться, рассказать всю правду до конца возникло лишь при работе над автобиографией «Луковица памяти» (2006), которая вышла в свет вскоре после упомянутого интервью. Это оказалось для писателя последней возможностью рассказать наконец полностью историю собственной жизни, освободив ее от искажений.

Признание Грасса стало не просто крупномасштабным медийным событием, оно было воспринято как «глобальный шок». Соответственно реакция немецкого общества оказалась радикальной. Разоблачительная публикация разом уничтожила положительный образ и международную репутацию писателя, удостоенного в 1999 году Нобелевской премии. За разоблачением последовали категорические переоценки или уничижительные оценки творчества этого автора, что все больше походило на damnatio memoriae. С тех пор для большинства людей, с которыми я говорила о Грассе, его имя связывалось не с его произведениями, а лишь с разоблачительной информацией, которая крепко засела в памяти многих.

Почему реакция публики оказалась столь категоричной? Ведь сама по себе служба семнадцатилетнего юноши в войсках СС, призванного в последние месяцы войны, не является криминалом, и его ни в коей мере нельзя считать военным преступником. По моему мнению, такая реакция на саморазоблачение Грасса имела скорее эмоциональные, нежели рациональные причины. Она основывалась прежде всего на том, что общественность почувствовала себя глубоко оскорбленной, поскольку Грасс с его международным авторитетом служил моральным образцом, лидером борьбы за преодоление немецкого прошлого. Теперь его обвиняли в лицемерии и двуличии, люди чувствовали себя обманутыми и преданными. Подобная реакция вновь объяснялась изменениями социальных и культурных рамок для обсуждения определенных тем. В пятидесятых годах, когда биография Грасса еще казалась во многом похожей на биографии других молодых людей его поколения, он не делал секрета из своей службы в войсках СС. Людей той поры беспокоили более важные темы, нежели вопрос о службе в войсках СС, поскольку общество было целиком поглощено заботой о будущем, строительством нового демократического будущего страны.

Сегодня, когда это будущее построено и зиждется на прочном фундаменте, рамочные условия изменились. Теперь, оглядываясь на прошлое, мы видим его под знаком преступного насилия, геноцида по отношению к евреям. После объединения Германии эта память прочно вошла в основы нашего государства. Рунические символы СС приобрели в новых рамочных условиях особое значение. В сознании большинства людей уже не существует различия между войсками СС, элитными подразделениями, предназначенными для выполнения особых заданий, включая военные преступления, и «черными СС» – частями, осуществлявшими управление и охрану концентрационных лагерей и лагерей смерти. Две руны «С» олицетворяют в национальном нарративе абсолютное зло, от которого общество, оказавшееся преемником национал-социалистического государства, демонстративно и последовательно дистанцируется своей мемориальной культурой в виде памятных годовщин, монументов и мемориальных комплексов. Любая ассоциация с двумя этими рунами символизирует в глазах общества связь с абсолютным злом. Подобная связь морально нестерпима, а потому к опороченному имени возможно лишь одно отношение – вычеркивание из анналов. Так происходит «расчистка» прошлого для того, чтобы оно приобрело тот вид, с которым может жить настоящее. Акт умолчания или забвения всегда является частью отношения, то есть адаптации индивидуума к господствующим в обществе социальным и политическим реалиям. Чем сильнее нормативные императивы национального исторического нарратива, тем – парадоксальным образом – сильнее действуют новые импульсы, побуждающие к вытеснению из памяти и забвению нежелательных содержаний.

Но в случае с Грассом и Яуссом наличествуют два важных различия. Во-первых, возраст. Писатель родился в 1927 году, а литературовед – в 1921-м. Для промежутка между двадцатым и тридцатым годами, когда родились представители поколения, ставшие участниками объединения «Поэтика и герменевтика», дата рождения играла весьма существенную роль. «Кто моложе хотя бы на год, ничего не поймет», – сказал однажды об этом времени Мартин Вальзер. Дата рождения приобрела для биографии решающую роль, она определяла, сколько лет проведет человек на войне. Выйдет ли он из нее виновным или невиновным. Если Грасс был призван на воинскую службу лишь осенью 1944 года – хотя еще раньше стремился попасть добровольцем на флот, но вместо этого сначала отбывал трудовую повинность, а потом был направлен на призывной пункт в Дрезден, где его прикомандировали к подразделению войск СС, – то Яусс тоже семнадцатилетним юношей, но еще в октябре 1939 года пошел добровольцем в войска СС. «Как и другие одноклассники, – пояснил он в разговоре с Джеффри Хартманом, – я хотел уклониться от трудовой повинности и надеялся улучшить свои шансы на поступление в университет». Вместо этого его ожидали пять с половиной лет войны и внушительная военная карьера, увенчанная в марте 1944 года золотым рыцарским крестом.

Во-вторых, Яусс в отличие от Гюнтера Грасса не нарушил молчание, когда его начали расспрашивать о прошлом, а принялся защищаться, оправдываться, умалять или приукрашивать свои прежние действия. Ничего другого ему не оставалось. Яусс настолько успешно отделил военные воспоминания от своей послевоенной идентичности, что даже позднее, когда его коллеги стали публиковать собственные воспоминания о войне, он не испытывал внутреннего давления, которое заставило бы его обратиться к этим страницам своей биографии. Импульсы поступали только извне. Поэтому у Яусса не родились ни слова, ни чувства, способные помочь ему в необходимой работе над собой. Результатом оказался внутренний раскол, который закапсулировал чужого «другого» в его собственной личности, не оставляя доступа к этому «другому». Таковым было впечатление Джеффри Хартмана, коллеги из Йельского университета, пригласившего Яусса в США. После разоблачений, состоявшихся там осенью 1988 года, между ними произошел разговор, который Хартман записал в своем дневнике, а позднее опубликовал в автобиографии. Во время разговора Хартман отметил у собеседника не только «формальную, апологетическую манеру», но и затаенную досаду из-за того, что давние друзья, несмотря на его безупречную послевоенную карьеру ученого, теперь изменили свое отношение к нему. Яусс считал для себя оскорбительной необходимость защищаться, «будто его послевоенная жизнь и научный вклад не служили сами по себе достаточно красноречивым свидетельством»[133]. Когда Хартман посоветовал ему написать военные воспоминания, чтобы не оставлять за другими последнее слово, Яусс ответил, что автобиография – не его жанр.

Яусс слишком мало сказал на эту тему, поэтому ею занялись другие, чтобы пролить свет на темные страницы его биографии. Эрл Джеффри Ричардс, коллега по романской филологии из Вуппертальского университета, инициировал в 1995 году внутрикорпоративную дискуссию о прошлом Яусса; он сделал достоянием гласности важные факты его биографии, которые, однако, не вышли за пределы узкого академического сообщества. Теперь эти сведения общедоступны, они занимают наибольшее место в статье о Яуссе в немецкой Википедии; к настоящему времени первоначальное возмущение общественности постепенно улеглось после смерти Яусса в 1997 году.

Фаза третья: удаление краеугольного камня (2015–2016)

Спустя двадцать лет вторая волна разоблачений дошла до Констанцского университета в виде пьесы, написанной Гердом Цанером. За это время выросло новое поколение студентов и преподавателей, которые уже не имели непосредственного отношения к одному из основателей университета и для которых имя Яусса ничего не говорило. Эта вторая волна получила широкое освещение в СМИ, а само событие вышло далеко за пределы профессиональной корпорации и Констанцского университета. Вторая волна разоблачений преследовала две цели. Во-первых, зашла речь о необходимости профессионального исторического исследования, чтобы получить надежную документальную основу. Во-вторых, состоялось нечто вроде символического суда над одним из основателей университета, чтобы дистанцироваться от него путем самоочищения.

Вслед за новым обращением к биографии Яусса в виде пьесы Герда Цанера и за завершением исследования, предпринятого Йенсом Вестамайером, возникли два вопроса: что делать с полученными данными спустя два десятилетия после смерти Яусса и какие выводы следуют из них для профессиональной корпорации и имиджа университета? Ведь став достоянием общественности, эсэсовская карьера профессора нанесла урон репутации и авторитету университетского сообщества. Как удалить подобную фигуру из галереи уважаемых отцов-основателей? Констанцский университет известен своей современностью, своим новаторством, он гордится своей молодежью, поэтому изначально отказался от консервативных традиций, профессорских мантий и архаичных церемониалов. В зале университетского сената не висят портреты прежних ректоров, светил науки, там зияют лишь пустоты (художественная инсталляция в виде поломанных и пустых рам). С активным забвением, damnatio memoriae, дело обстоит не так просто. Чтобы вычеркнуть ученого из памяти научного учреждения или научной дисциплины, необходимо сначала сформировать о нем точное представление. Именно этот процесс идет сейчас полным ходом, череда дальнейших мероприятий продолжает освещаться средствами массовой информации. Личность Яусса служит предметом коллективных обсуждений и новых интерпретаций. Многие из его учеников, коллег, читателей его трудов испытывают потребность как можно теснее увязать образ Яусса-ученого с Яуссом – офицером войск СС. Обе ипостаси этой личности, которые распались в жизни, хочется связать воедино, чтобы эта целостная конструкция во всем соответствовала новым разоблачениям. Это не так уж сложно, если учесть академический габитус профессора. Многие отмечали в нем железную холодность, жесткость. На семинарах Яусса властвовал «командирский» дух, царила воинственная метафорика, приравнивавшая словесные баталии к сражениям на поле боя, превращавшая коллоквиум в воинское подразделение. «Неизменно вежливый человек с военной выправкой» («An unfilingly courteous person, with a samewhat military bearing») – так охарактеризовал его Джеффри Хартман в записи их беседы.

Потребность свести воедино разные ипостаси личности Яусса привела к новой фазе в изучении его творческого наследия. Его тексты подверглись пристальному анализу для нахождения в них доказательств тому, что и в научных трудах Яусса «просвечивает» его военная биография. Специалист по романской филологии Оттмар Этте осуществил в своей недавней книге деканонизацию Яусса в профессиональном сообществе, сделав его военную карьеру как бы проектным эскизом для последующей научной карьеры[134]. Труды Яусса рассматривались Оттмаром Этте с позиции «герменевтики подозрения», со стремлением обнаружить подтекст, который позволил бы «автобиографическое прочтение» научных работ Яусса. Действительно, Яусс, не сумевший после войны понять в себе чужого «другого» и отказавшийся от внутреннего диалога с ним, сделал в своей второй жизни, жизни ученого, вопросы понимания главной темой своей научной деятельности. Недаром научное объединение, соучрежденное им, носило название «Поэтика и герменевтика», причем слово «герменевтика» подразумевало как старые, так и новые техники понимания. Слово «поэтика» также заново осмыслялось этой группой философов и представителей других гуманитарных наук. «Герменевтика подозрения» может привести в свою пользу следующие аргументы: сосредоточенность на поэзии и «эстетике», которая впервые осуществлялась этим научным объединением со столь экзистенциальной серьезностью, сопровождалась противопоставлением пространства возможного области реального; сфера творческого воображения и проективного мышления служила этому поколению оружием против фактичности истории. Но доказать подобную интерпретацию непросто, ибо в научном объединении сотрудничали вместе как бывший офицер войск СС Ганс Яусс, так и его друг Ганс Блюменберг, оказавшийся идеальным посредником между литературой и философией. В своем широкомасштабном проекте исследования метафорологии Блюменберг стремился не к «ясности данного», а к ясности результатов того, что творит человек: «мир его образов и созданий, его конъюнктур и проекций, его фантазий в новом продуктивном понимании, которого не знала Античность»[135].

Герменевтика подозрения требует относиться к тексту с недоверием, а потому упускает из виду свидетельства Яусса о самом себе; например, такое: «Когда в 1963 году я вместе с Гансом Блюменбергом и еще несколькими друзьями создал объединение „Поэтика и герменевтика“, этим был запущен интеллектуальный проект, который препятствовал любой попытке вернуться к идее нации или расы, бессмысленной в гуманитарной науке»[136]. В этой фразе Яусс кратко сформулировал содержание поколенческого проекта, который, решительно порвав с присущими пятидесятым годам тенденциями реставрации и духовной преемственности, осуществлял обновление языка, концепций и подходов в изучении текстов. Если предвзято искать нацистские следы в работах Яусса, то их можно найти и в этой фразе. Поколение, индоктринированное национал-социалистической идеологией и пережившее войну, объединилось перед лицом исторической катастрофы, чтобы иммунизировать себя и послевоенное западногерманское общество от рецидивов.

Первое, что сбрасывается со счетов при форсировании damnatio memoriae, – это исторические контексты, которые усложняют желаемую ясность картины. В частности, игнорируется то обстоятельство, что Яусс – и как ученый, и как представитель своего поколения – не был «бойцом-одиночкой». Напротив, он являлся одним из пионеров-модернизаторов гуманитарных наук и первым организатором научной кооперации в том виде, который по сей день остается непревзойденным образцом. На этой основе не только был создан новаторский Констанцский университет, но и произошло обновление гуманитарных наук. Есть определенная ирония истории в том, что Ральф Дарендорф, идейный вдохновитель и «проектировщик» Констанцского университета, хотел добиться такой модернизации исключительно за счет концентрации на эмпирических социологических исследованиях. Однако слава Констанцского университета зиждется не на эмпирической социологии, а на эстетике и литературоведении, дисциплинах, которые Дарендорф первоначально намеревался исключить из своего проекта нового университета.

В сильном желании разглядеть в работах Яусса черты офицера войск СС просматривается четкий мотив: потребность в обезвреживании посредством damnatio memoriae. Считается необходимым дискредитировать творческое наследие Яусса в целом, чтобы вычеркнуть его имя из анналов науки. Но сделать это нелегко, ибо (продолжая метафору краеугольного камня) при удалении несущей опоры можно обрушить все здание. Пришлось бы отвергнуть всю разработанную литературоведческую парадигму, отправить в макулатуру все семнадцать томов «Поэтики и герменевтики». Ибо с той же внутренней дисциплиной, с которой Яусс прошел этапы своей военной карьеры, он инициировал и выстраивал позднее этот впечатляющий коллективный проект.

Воспоминание и забвение не всегда противоположны друг другу, порой они исподволь меняются местами. Это проявляется в прагматических границах стратегии забвения, нацеленной на изоляцию и демонизацию определенной личности, которую хотят стереть из памяти как воплощение абсолютного зла. Притягательная сила подобной стратегии объясняется стремлением к коллективному самоочищению за счет исправления истории. Сосредоточенность на Яуссе как единичном случае, представление этого случая в качестве абсолютно уникального не позволяет разглядеть широкую массовость и повседневность такого явления, каким был национал-социализм. В своей недавней книге «СДПГ и национал-социалистическое прошлое: 1945–1990» Кристина Майер убедительно показывает, насколько трудно давалось социал-демократам начало новой жизни после того варварства, в которое была ввергнута страна[137]. Историк Сюзанна Хайм сказала по случаю вручения премии имени Вилли Брандта в Берлине, что приходит в ужас при мысли о том, «какие люди нацистской поры участвовали в строительстве послевоенной Германии. Их имена хорошо известны: Глобке, Кизингер, Филбингер». Фамилия Кизингера положительно упоминалась во всех торжественных речах на 50-летнем юбилее Констанцского университета, поскольку именно ему принадлежит идея создания университета. После 1933 года Кизингер занимал заметное положение в национал-социалистической партии; в годы войны он занимался радиопропагандой, работая в Министерстве иностранных дел; в 1986 году на партийном съезде ХДС он получил пощечину от Беаты Кларсфельд, награжденной за это в 2015-м вместе с мужем «федеральным крестом „За заслуги“», который вручил ей президент ФРГ Йоахим Гаук, – все это давно забыто. «Пресловутая историческая дистанция, – написал однажды Роберт Музиль, – заключается в том, что девяносто пять фактов из сотни утрачиваются, поэтому остальные можно выстроить как угодно»[138].

Речь здесь идет не об апологии отдельной личности и не о том, чтобы относиться с подозрением к целому поколению. Расследование по делу Яусса, изучение эпизодов его биографии, связанных со службой в войсках СС, были совершенно необходимы, особенно с учетом его упорного молчания. Он не захотел объясняться со своими коллегами и друзьями, полагая, вероятно, что «искупил» собственное прошлое всей своей послевоенной жизнью и научными трудами. Нам досталось это наследие. То, что не было выговорено, для чего не нашлось слов, должно быть сегодня так или иначе сказано. Пусть даже что-то останется во мраке, но прежний пробел военной биографии Яусса удалось заполнить подробными историческими сведениями; начата важная дискуссия о замалчивании, об отношении к неизвестным страницам биографии.

Исход данного дела пока открыт: продолжим ли мы изгнание бесов нацистского прошлого в лице Яусса и его научного наследия ради нашего морального самоочищения и самооправдания или же сумеем понять историю во всей ее сложности, чтобы расширить наши исторические знания о человеческих судьбах до и после 1945 года и лучше осознать собственное место в истории. Недавно Констанцский университет успешно справился с санацией своего здания, обезвредив его от асбеста. А вот с (пред)историей университета пока справиться не удается.

Право на забвение

13 мая 2014 года Европейский суд в Люксембурге принял решение, которое будет иметь далеко идущие последствия как индивидуального, так и общекультурного характера; это решение можно считать своего рода цезурой в истории человечества. Речь идет о статье 17 Директивы ЕС «О защите прав частных лиц применительно к обработке персональных данных и о свободном движении данных», согласно которой индивид получает право на стирание своих персональных данных в интернете, если они наносят ущерб репутации или карьере, но не представляют собой предмет общественного интереса. Конкретно это означало, что отныне любой заявитель мог напрямую обратиться к провайдеру поисковой машины Google с требованием удалить свои чувствительные к репутационным потерям персональные данные. Такие данные удаляются не из первоисточника в интернете, а лишь из результата поисков, совершаемых машиной Google. За первые же дни после принятия Европейским судом указанного решения в Google поступило более 40 тысяч заявок на стирание персональных данных, каждой из которых надлежало пройти ручную обработку и юридическую проверку.

Поводом для решения Европейского суда послужил иск испанца Мария Костеха Гонсалеса, который счел, что его репутации нанесен ущерб газетной публикацией, где его имя упоминалось в связи с принудительным аукционом. Со времени этой публикации минуло пятнадцать лет, имущественное положение господина Гонсалеса поправилось, однако компрометирующее газетное сообщение продолжало сохраняться в интернете. Суду по данному делу пришлось взвешивать соотношение между правом на защиту персональных данных, с одной стороны, и правом общественности на информацию, с другой. Там, где затрагиваются «чувствительные» персональные данные, необходимо найти компромисс между приватностью и публичностью в условиях новой информационной эпохи, то есть между двумя противоположными принципами доступности и конфиденциальности информации.

Интернет кардинальным образом изменил ситуацию с распространением и доступностью информации. Если раньше доступ к информационным ресурсам был селективен, то ныне с некоторым преувеличением можно сказать, что все имеют доступ ко всему. При этом обнаружились правовые дефициты и пробелы в сфере хранения персональных данных. Социальными сетями давно обрабатываются персональные данные людей, даже не подозревающих, что, размещая в сети, например, свои личные фотографии, они подвергаются автоматическому охвату системой. Сейчас уже общеизвестно, что группы, которые формируются в социальных сетях и члены которых обмениваются информацией, никогда не бывают по-настоящему закрытыми, они «дырявы», как весь интернет. Отношение к «чувствительным» персональным данным уже не регулируется чувством такта, умолчанием, негласными этическими конвенциями и приличиями, не позволяющими затрагивать ту или иную тему, поэтому приходится находить иные, технические стратегии для интенционального и контролируемого социального забвения. В демократическом обществе цензура не может считаться решением данной проблемы; закон об ограничении доступа к детской порнографии в интернете сразу же обернулся для Урсулы фон дер Лейден, бывшего федерального министра по делам семьи, насмешливым прозвищем Цензурсула.

Проблемы и стратегии забвения

Динамика интернета задана ростом количества гиперссылок и структурой гиперсвязанности. Умножение связей требует ускорения потоков информации и расширения их инфраструктуры. Сеть интернета, преодолевая все преграды и границы, порождает все более разветвленные и сложные связи, причем их рост не имеет ни определенной цели, ни формы. Одновременно новые технологии сохранения информации привели к экспоненциальному увеличению ее объемов. Гигантская лавина информации нуждается во все более совершенных технологиях, позволяющих редуцировать эти объемы. Самая большая поисковая машина Google уже создала у себя совет экспертов по удалению информации. Забвение стало насущной проблемой для интернета, которая обсуждается специалистами по информатике и защите данных, юристами и социологами. Юрист и специалист по информатике Виктор Майер-Шёнбергер, посвятивший свою книгу «Delete» (англ. – удалить) необходимости целенаправленного удаления информации в интернете, предлагает создать системную возможность для того, чтобы в самой информации был запрограммирован срок ее годности[139]. Фирма под названием «x-pire» уже разработала своего рода «цифровой ластик», который используется для кодирования и защиты данных. Забвение осуществляется в интернете различными способами; наиболее распространенным из них является запись новой информации поверх старой, которая тем самым уничтожается. Принцип такой перезаписи, использующийся в интернете, препятствует сохранению многослойности текста, а следовательно, и доступу к его хронологически более ранним версиям. Сохранение информации естественным образом включает в себя ее уничтожение; таков еще один парадокс цифровой эры.

На это обстоятельство указывает оксфордский философ Лучиано Флориди: «Та же самая динамическая система, которая позволяет тысячекратно переписывать документ, делает невероятным какое-либо будущее обращение к его прежним вариантам». Поэтому Флориди устанавливает прямую взаимосвязь между дигитальным забвением в виде записи поверх написанного и «жизнью во всегдашнем настоящем». История, по его мнению, имеет дело с многослойностью, которая отсутствует в интернете. «Тщательное сохранение значимо различного и <…> постоянная седиментация прошлого в виде упорядоченной последовательности изменений» ушли в прошлое. Флориди считает последовательность таких операций, как фиксация, собирание и сохранение, «историческим процессом, который сегодня серьезно нарушен»[140].

Наблюдаемая в интернете тенденция постоянной самодеисторизации обусловлена кратковременностью сроков жизни его контентов. Поскольку носители информации имеют ограниченный срок годности, а технические средства коммуникации все быстрее обновляются, то и пребывание контентов в интернете ограничено во времени; поэтому уже сейчас возникла тревога, что однажды для всей нынешней генерации Больших данных (Big Data) наступит синхронный коллапс (Dead Data). «Устойчивость» культуры, если воспользоваться современным термином, придется искать и обеспечивать где-то вне волатильной сферы интернета.

Однако при ближайшем рассмотрении можно увидеть и проблему противоположного свойства: в интернете время как бы замирает, а информация безразлично застывает по отношению к пользователю. Действительно, вместе с ростом объемов информации в интернете появляется много информационного шума и мусора, происходит стремительное устаревание данных. Поскольку нет кураторов, способных уследить за всей сферой интернета, в нем пребывают уже миллионы бесхозных страниц с необновляемой и совершенно бесполезной информацией. Устаревшие данные упрямо соседствуют рядом с новыми. Скажем, частнопрактикующий врач переехал на новое место, а прежний адрес и часы приема еще долго будут выдаваться поисковиком. Когда связи рвутся, нужно приложить немалые усилия, чтобы стереть их следы. Урс Штёхели (Urs Stäheli) заметил по этому поводу: «Насколько просто завязываются контакты, настолько же сложно избавиться от них в социальных сетях»[141].

Мы уже привыкли к выражению «кладбище информации», однако вскоре в интернете могут появиться совсем другие кладбища. Это связано с тем, что ежедневно умирают около 8000 пользователей Facebook, оставляя свои аккаунты. Для таких случаев Фейсбук создал особую форму управления аккаунтом с двумя опциями: можно подать запрос либо на удаление аккаунта, либо на перевод его в памятный статус. Подобная функция превратила аккаунт Фейсбука в своего рода мемориал и создала сообщество «друзей и членов семьи, где они могут обмениваться воспоминаниями о человеке, который ушел из жизни». Адриан Лобе считает такую функцию вмешательством в социальную экономику забвения и памятования: «Вероятно, человек имеет право быть забытым после смерти, что подводит финальную черту под его жизнью. Однако новые технологии принуждают нас помнить об умерших. Интернет похож на отель „Калифорния“, о котором в песне говорится, что можно „выписаться из отеля в любое время, но покинуть его ты не сможешь никогда“»[142].

Кто, осмыслив жизнь столетий,

Не построил жизни новой,

Тот живи себе в потемках,

Прожил день и жди другого.

И. В. Гёте, «Книга негодяя»

(«Buch des Unmuts»), пер. В. Левика

Интернет оставил в прошлом представления о надежности и долговременности информации, действовавшие в эпоху книги; волатильность интернета приблизила его к динамике самой жизни (и смерти). Однако это означает, что – несмотря на упорное сохранение даже ненужных данных – интернет не гарантирует возможность доступа к ним. Надежное хранение информации и обеспечение доступа к ней служат основополагающими принципами нашей культуры; эту функцию обычно исполняли библиотеки и архивы. Но теперь у них появилась еще одна задача. Ведь стремительно растущие объемы информации усложняют ориентацию в океане данных. Флориди пишет о выходящих из-под контроля Больших данных: «Половина всей нашей информации – мусор, только мы не знаем, какая именно половина!»[143] Перед лицом гигантской информационной лавины уже сейчас становится ясно, что вопросы редукции информации и ее «забвения», а также ее релевантности, отбора и значимости станут играть в будущем все более существенную роль. Процессы оценки информации и принятие решений не удастся передоверить целиком поисковым машинам; эти вопросы потребуют и впредь ответственной работы хорошо подготовленных и опытных специалистов в качестве профессиональных кураторов интернета.

От забвения к памятованию

Решение о «праве на забвение» открывает новую эру. Оно бросает вызов не только юристам, провайдерам интернет-порталов и специалистам по информатике, которым придется заниматься конкретной реализацией этого решения, но и исследователям, изучающим забвение, поскольку все они столкнулись с новой культурно-исторической ситуацией. Новые юридические нормы принимают во внимание глубочайшую культурную трансформацию, которая произошла в цифровом космосе интернета. Мы имеем дело не только с неизвестными ранее проблемами в интернете – расстроилась вся привычная взаимосвязь между памятованием и забвением, определявшая прежде наше общество. Существовавшая прежде экономика взаимоотношения между памятованием и забвением, казавшаяся непреложной, нарушилась с тех пор, как новые технические средства взяли на себя контроль над сортировкой и хранением информации. Отныне памятование стало не благом, а проклятием. Теперь все, что попадает в интернет, уже не стирается само с течением времени и не может быть просто уничтожено. Оно незаметно уходит в онлайновый архив человечества, который моментально просматривается поисковыми машинами, делающими любую информацию доступной для все большего количества людей. Этот цифровой мегаархив обладает способностью быстро вбирать в себя со всех сторон самые разные данные, но при этом никогда и ничего не забывает, хотя и не обеспечивает надежную сохранность.

Вслед за такими традиционными средствами хранения информации, как письменность, книгопечатание, фотография, кино– и аудионосители, человечество обзавелось новым «протезом» памяти в виде интернета, что драматическим образом изменило базовую структуру культуры. Виктор Майер-Шёнбергер охарактеризовал эту ситуацию точной сентенцией: «С начала человеческой культуры забвение являлось для нас правилом, а памятование – исключением. <…> С дальнейшим развитием цифровой техники забвение стало ныне исключением, а памятование – правилом»[144]. Лучиано Флориди выразил ту же мысль немного иначе: «В гиперистории (в эру информационных и коммуникационных технологий. – А. А.) сохранение является стандартной опцией. Проблемой оказывается вопрос о том, что стирается»[145].

До сих пор памятование оценивалось преимущественно положительно. Помнить считалось необходимым ради сопричастности к социальной группе и желания продолжить жизнь в памяти социальной группы. Damnatio memoriae – забвение имени (как это произошло с Хансом-Робертом Яуссом) является суровой карой, особенно если вместе с этим уничтожается и творческое наследие. Впрочем, мы видели, что и забвение получало в культуре положительную оценку. Забвение необходимо, чтобы после поражения начать жизнь заново и чтобы после травматизирующих конфликтов приступить к созиданию нового совместного будущего. Чреватые продолжением конфликта разделяющие и отравляющие совместную жизнь воспоминания также следует забыть, чтобы бывшие враги смогли взаимодействовать и добрососедствовать. «Слабость памяти придает человеку силу», – говорил Бертольт Брехт. Редукция информации дает важный импульс для креативных инноваций, о чем свидетельствуют приведенные примеры Гёте и Ауэрбаха. Уже Ницше утверждал: кто слишком много знает – не способен действовать и одновременно утрачивает собственную идентичность. Образцом подобной нерешительности был для него Гамлет.

Знание является в информационном обществе основным и ценнейшим благом. В эпоху Больших данных ситуация меняется, ибо становится все очевиднее, что колоссальный прирост знаний не уменьшает незнание, а увеличивает его. Поэтому сегодня все больше специалистов разрабатывают все более целенаправленные стратегии, которые позволят справляться с лавиной информации. Именно эпоха Больших данных превратила незнание в научную дисциплину агнотологию, которая изучает разнообразные формы редукции, игнорирования, уничтожения, селекции, нейтрализации и иерархизации информации.

Но размышления Майер-Шёнбергера идут еще дальше. Он говорит не о культурной ценности памятования и забвения, а о ползучей культурной революции, которая меняет их местами. Это может привести к полному перевороту наших фундаментальных представлений о легкости забвения и о том, что памятование, напротив, требует значительных усилий и дается дорогой ценой. В ходе всей прежней истории человечества приходилось постоянно искать новые вспомогательные средства, чтобы обеспечить надежный перевод содержаний краткосрочной, оперативной памяти в долгосрочную культурную память.

Высечение текстов на камне или их гравировка на медных пластинах, составление летописей и книгопечатание – все это примеры трудной работы, необходимой для закрепления информации в культурной памяти. К этому добавляются меры «сохранения через повторение»: то немногое, что считается особенно важным, приходится многократно актуализировать в сознании, обновлять и сохранять в живой памяти, поводом для чего служат значимые юбилейные даты и памятные события. Ибо само собой здесь ничего не происходит: воспроизводство культуры не передается генетически от поколения к поколению, оно обеспечивается символами, которые всякий раз заново передаются следующему поколению и закрепляются в нем институтами семьи, школы и средств массовой информации.

С развитием цифровых технологий появляется простой и эффективный способ сохранения информации, совершенно не сравнимый по затратам со всеми прежними способами. «Наибольшая часть утрачивается» – это древнее понимание динамики памятования, отраженное эмблематикой Ренессанса и дошедшее до нашего времени, теряет в интернете свою несомненность. Из ста фактов утрачиваются девяносто пять – так описывал Музиль процесс историзации. Соотношение между настоящим и прошлым изменилось под воздействием цифровых технологий, позволяющих удваивать объемы памяти во все более короткие сроки, а следовательно, сохранять в ней стремительно растущую долю из всего того, что сегодня пишется, фотографируется, транслируется по информационным каналам, поступает на облачные ресурсы, серверы, компьютеры, смартфоны, хранится там, чтобы при необходимости быть извлеченным оттуда для нового использования.

Каждый, кто фотографирует с помощью смартфона, хорошо знает, насколько легко за кратчайшие сроки накопить огромный массив данных и создать их архив. Подвижные и неподвижные изображения, тексты и аудиозаписи могут без особых затрат и в больших объемах сохраняться с помощью цифровых технологий. Забвение стало таким же простым, как запоминание. Одинаковым усилием – обычно всего лишь одним кликом – информация сохраняется или удаляется. Однако на самом деле подобное впечатление все чаще оказывается обманчивым. То, что однажды попало в глобальные потоки информации, перетекающие с сервера на сервер, нелегко повернуть вспять. Формируются осадочные слои устаревшей, ненужной информации, которую в любой момент можно извлечь вновь.

В таких условиях возникает новый непроизвольный и неконтролируемый вид памятования, возможность которого полтора века назад предвидел Ницше, писавший: «Не чудо ли, что мгновение, которое столь же быстролетно появляется, как и исчезает, которое возникает из ничего и превращается в ничто, что это мгновение тем не менее возвращается снова, как призрак, и нарушает покой другого»[146].

Если Пруст воспринимал непроизвольное воспоминание в качестве секулярного вида откровения и в качестве новообретения утраченного времени, то Ницше говорит о непрошеном возврате того, что хранилось в памяти, как о жутком привидении, которое появляется в поздний час, когда ему совсем не рады. Ницше предвосхитил событие, ставшее ныне повседневным: огромное хранилище информации, коим является интернет, может нарушить социальный покой общества, поскольку прошлое не оседает, перекрываясь новым, и не меркнет, не исчезает со временем, а надолго остается доступным, поскольку в интернете все одинаково далеко от нас и одинаково близко; достаточно одного клика, чтобы управляемые специальными алгоритмами поисковые машины моментально вновь извлекли сохраненную информацию из глубин на поверхность.

Новая структура времени?

Фундаментальный культурный сдвиг от забвения к памятованию, став повседневным модусом жизни современного общества, привел не только к появлению новых юридических и технических проблем, но и к оживленной дискуссии о теории времени. Ницше сравнивал историзм конца XIX века с волнами цунами, обрушившимися на современное общество: «пограничные столбы сброшены, и все, что когда-либо было, обрушивается на человека. <…> Словно из неиссякаемого источника изливаются на человека все новые и новые потоки исторического знания, чуждое и лишенное связи надвигается на него, память широко отворяет свои двери, все же не будучи в состоянии вместить всего»[147]. Без отсылки к этому диагнозу Ханс Ульрих Гумбрехт сходным образом описал эпоху интернета. Ныне не столько исторические науки, сколько новые электронные медиа обрушивают на современность гигантские потоки прошлого, что порождает новую ситуацию, которую Гумбрехт именует «расширенным настоящим». В новом темпоральном режиме уже не удается, по его словам, «оставить позади какое бы то ни было прошлое». Ныне разные виды прошлого переполняют наше настоящее, причем «главную роль здесь играет совершенство электронных носителей памяти». Таким образом, «в настоящем расширяется сфера параллельных измерений времени. Все недавние события прошлого становятся частью расширяющегося настоящего, и нам все тяжелее исключить из настоящего какой-либо художественный или музыкальный стиль прошлых десятилетий»[148]. Настоящее расширилось настолько, что прошлое не способно остаться позади, оно оказывается целиком включенным в настоящее. Следствием такого затопления настоящего прошлым является меланхолическое чувство времени с его симультанностью, статичностью и стагнацией. За подобным диагнозом времени стоят те же аргументы, которые выдвигал Ницше: настоящее страдает от того, что разучилось забывать!

В этом же направлении следует анализ Эндрю Хоскинса, с той, однако, разницей, что его взгляд на «широкое настоящее» имеет не меланхолический, а скорее эйфорический характер. Хоскинс, который на поколение моложе Гумбрехта, также считает, что интернет породил новую структуру времени и совершенно иные формы культурной памяти. Характеристикой новой структуры времени служит для Хоскинса «отсутствие периода затухания» («the end of decay time»)[149]. В статье под таким названием он за год до решения Европейского суда высказался против права на забвение в интернете. По его мнению, подобное решение неверно оценивает новую медийную реальность. «Нынешняя жизнь протекает в условиях гиперсвязанности (копирование, сборка, пересылка, переход по ссылке, установление гиперссылки), при которых закон затухания не действует»[150]. В интернете «период затухания» отменен. «До наступления цифровой эры прошлое было царством тлена. Носители информации желтели, блекли или начинали мерцать, на них лежала печать износа и старения». По словам Хоскинса, все они своей материальностью свидетельствовали о расхождении между прошлым и настоящим, которое отменяется электронными медиа. Прошлое высвобождается из пространства архивов, где оно прозябало в усеченном и редуцированном виде; теперь прошлое становится активной частью культуры, которая перестала быть дефицитарной (post-scarcity culture). «Померкнувшее и поблекшее прошлое старых школьных друзей, бывших любовниц и всего, что могло или должно было оказаться забытым, внезапно вернулось в единое взаимосвязанное настоящее, где владычествуют Google, Flickr, Ebay, YouTube и Facebook». По мере того как большие данные все сильнее затягивают в свой водоворот людей, политику и культуру, начинают вырисовываться контуры новых конструкций и происходит становление постгуманитарного общества.

Аргументация Хоскинса вполне понятна. Интернет ничего не забывает, любую информацию всегда можно вызвать одним кликом, поэтому временная дистанция по отношению к ней не растет, сама по себе информация не стареет и не подлежит периодической выбраковке, как это обычно происходит с материальными носителями. Теперь уже нельзя положиться на то, что нечто относящееся к далекому прошлому автоматически померкло и постепенно забудется. Вся прежняя метафорика и понятийный ряд, характеризующие забвение, устарели перед лицом цифровых медиа. Легкодоступность, операбельность и транспарентность любой информации позволяют в любой момент вернуть прошлое назад, что, как мы видели на многих примерах, способно серьезно потревожить покой настоящего.

Хотя бы вскользь отметим здесь, что столкновение немецкого общества с парадоксом «непроходящего прошлого» произошло в восьмидесятых годах, например в июне 1986 года, когда Эрнст Нольте в статье, опубликованной в газете «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг», использовал эту формулировку применительно к Холокосту. Как отметил Герман Люббе, тема Холокоста действительно приобретала растущую эмоциональную остроту и актуальность по мере того, как само событие все больше удалялось во времени. Вместо забвения или «затухания» оно упорно оставалось частью злободневного настоящего. Подобная темпоральная аномалия объясняется ныне психопатологией «травмы» – понятия, которое медики переосмыслили, определили заново и начали практически использовать лишь в восьмидесятых годах. Под «травмой» здесь понимается психическая травма, которая не зарубцовывается. Поэтому она не может быть забыта; пережитый ужас возвращается в неконтролируемых образах и переживается снова и снова, захлестывая настоящее волнами прошлого.

Видимо, в интернете возникает сходная аномалия, только обусловленная не психическими, а техническими причинами, которые описываются как «широкое настоящее», «окончание периода затухания» или «отмена забвения». Интернет с его гиперссылками и гиперсвязанностью, которые актуализируют в настоящем все слои времени и захлестывают нас лавинами информации, аннулировал прошлое в том виде, в каком мы его знали прежде.

Хранить и помнить

К нынешнему времени сложился консенсус относительно того, что память невозможна без медийных носителей; более того – она базируется на этих носителях, форматирующих память. Но Хоскинс идет дальше, отождествляя культурную память с самими медийными носителями. По его мнению, новые технические средства коммуникации коренным образом изменили культурную память, вследствие чего она утратила собственные границы, а ее привязка к определенным социальным группам и идентичностям исчезла. Поэтому Хоскинс говорит о новой парадигме гиперсвязанности (connective turn). Изменившиеся технические условия, с точки зрения Хоскинса, привели к отождествлению памяти с электронными носителями информации: «Ныне память находится под определяющим влиянием медийной экологии, где избыток, распространение информации и доступ к ней посредством социальных сетей, узлов и цифровых архивов по-новому устанавливают наши взаимоотношения с прошлым»[151].

Мы поняли теперь, что память всегда формировалась носителями информации и что цифровые носители оказали совершенно особое влияние на содержания индивидуальной и коллективной памяти. Поэтому важно подчеркнуть, что носители информации служат основой и контекстом для любого акта вспоминания или забвения, ибо они определяют и задают ту парадигму, которая форматирует или переформатирует, закрепляет или стирает содержания нашей памяти. Но вслед за уподоблением памяти ее носителям Хоскинс делает следующий шаг, заявляя об их полном отождествлении. Благодаря «аутсорсингу» в интернете, память становится «всепроникающей, легкодоступной и операбельной, диверсифицированно распределенной и многообразной», а также – добавим мы – еще и зловредной, ибо безжалостная память интернета хранит и поддерживает в актуальном обращении все, что мы хотели бы забыть сами и о чем, как нам хотелось бы, должны забыть другие. Судя по всему, вынесение человеческой памяти в интернет имеет свою цену: память теряет свою оформленность, делается диффузной; пользователи интернета во все большей мере теряют контроль над своими персональными данными, личными воспоминаниями и собственной идентичностью.

Говоря о новой парадигме гиперсвязанности, Хоскинс имеет в виду, что цифровая эпоха оборвала привязку памяти к идентичности, сделав память общедоступной. В мире новой гиперсвязанности память перестала увязываться с идентичностью. Более нет прошлого, которому мы обязаны собственной историей и которое мы считаем своим; существуют лишь цифровые архивы, на основе которых возникают совершенно новые конфигурации: «вместо того чтобы воспринимать себя в качестве случайного продукта стандартной социальной группы, каковой является нация, расширенный цифровой архив может способствовать порождению новых воспоминаний интернациональных социальных коллективов»[152]. В постдефицитарной культуре все больше информации для все большего количества пользователей оказывается доступным, сохранным и транспортабельным без особых затрат и усилий. Если традиционные средства массовой информации – книга, кино, телевидение – шли к читателям и зрителям, то ныне пользователь интернета сам может обратиться к ним в любой момент и так, как он этого пожелает. В цифровом мире с его «здесь и сейчас» утрачена связь между товаром, коим является информация, и местом, временем и идентичностью.

«Совершенство электронных носителей памяти» подразумевает, в частности, что мощность накопителей удваивается за все более короткий срок. Объем доступной человеку информации возрастает по экспоненте. Описание подобной ситуации сопровождается порой опасением, что нам придется столкнуться с таким избытком информации, с которым мы уже не справимся. Ницше, имея в виду рост знаний, производимых гуманитарными науками, говорил, что прошлое грозит затопить собой настоящее; Ханс Ульрих Гумбрехт сравнивает «расширенное настоящее» с застойной трясиной, которая засасывает прошлое и из которой ничего не вытекает; Хоскинс указывает на новые электронные носители информации, превращающие прошлое в общедоступный архив и разрушающие прежнюю идентичность.

Подобная диагностика подкупает своей яркой образностью и зорким взглядом на нынешнюю ситуацию. Но эта диагностика проблематична, ибо выглядит слишком обобщенной и представляет дело так, будто вся наша жизнь находится под цифровым диктатом интернета. Сосредоточившись исключительно на технических инновациях, названные аналитики забывают, что старое продолжает существовать, и упускают из виду всю сложность нынешней ситуации. В жизни наличествует достаточное количество биологического и материального, то есть такого, что продолжает существовать в ней, не поддаваясь воздействию «периода затухания». Вместо абстрактной гомогенизации и унификации времени и отождествления виртуального мира с материальным следовало бы пристальнее вглядеться в новое разнообразие темпорального опыта.

То же самое относится к отождествлению понятий «память» и «медиа». Здесь необходимо учитывать принципиальные различия, которые – при всех разговорах о смене парадигм – не могут внезапно утратить свою значимость и, напротив, заслуживают своего сохранения. Особенно настоятельно мне хотелось бы указать на различие между хранением информации и памятованием. То, что описывают Гумбрехт и Хоскинс, относится к хранению информации, а не к памятованию. Оба автора возлагают на технику ответственность за разрыв связей между информацией и идентичностью, что уничтожает предпосылки для памятования. Но интернет не властен упразднить идентичности или унифицировать их; скорее он сам может быть поставлен на службу идентичности. Поэтому следует и дальше учитывать принципиальное различие между сохранением информации и памятованием: хранение информации может быть поручено техническим средствам, машинам, а вот помнить способны только люди с их неповторимо индивидуальными позициями, взглядами, ограниченностью кругозора, собственным опытом, чувствами и целями. Проблема перегруженности наших информационных накопителей решается не путем регулярной чистки, то есть стирания данных, а с помощью алгоритмов чисто технического обслуживания информационных запросов и сортировки информационных потоков. Экспоненциальный рост объемов цифровых данных не несет в себе при ближайшем рассмотрении ничего апокалиптического, поскольку они – в отличие, например, от газетных кип – не занимают большого места и благодаря быстродействующей сортировке остаются обозримыми для поиска и транспарентными. Но сортировка и поиск не тождественны памятованию. Для памятования необходимы критерии значимости и релевантности, которые порождаются только связью значимой информации с индивидуальной или коллективной идентичностью, а также с их обратной стороной – игнорированием несущественного, отбрасыванием ненужного – и с другими аспектами, характеризующими забвение. В конечном счете отбор информации в интернете не может быть делегирован поисковым машинам и алгоритмам, как и само забвение.

Можно говорить о двух видах внимания: один вид внимания порождается техникой, машиной; другой – присущ только человеку. Внимание машины имеет количественный характер. Машина иерархизирует информацию статистически, по количеству кликов, за счет этого она структурирует и внимание человека, чем в конце концов определяется, что именно будет найдено, а что нет. Внимание человека, напротив, отличается качественной природой. Вниманием генерируются задаваемый поисковый профиль и маршрут поиска по сети гиперссылок. Внимание человека руководствуется не частотностью, а критериями релевантности. В конечном счете лишь человек способен принять решение о том, что для него горячо или холодно, далеко или близко, интересно или скучно. Хотя память человека во все большей мере опирается на технические устройства и уже давно зависима от них, отождествлять память человека с ними все-таки нельзя. Человеческая память устроена иначе – в ней действуют образность, вербальные нарративы и свободные ассоциации. И еще нечто особое играет в ней существенную роль, а именно эмоциональный настрой, связанный с личным опытом, интуитивным предзнанием, переживаниями – короче говоря, с живой экзистенциальностью.

Есть и другие различия, не позволяющие отождествлять память человека и память машины. Технические накопители информации принципиально ненасытны, их мощность постоянно растет. Их задача – упаковывать информацию, тиражировать ее и распространять как можно шире. Технические средства коммуникации нацелены на то, чтобы связывать друг с другом все большее количество людей. Медиа, особенно электронные, обладают встроенной тягой к преодолению барьеров и границ.

Для памяти человека справедливо обратное. Память определяется тем, что ею исключается; она лимитирована всюду, где проводятся границы, где о них договариваются или где их переделывают. До сих пор ни одна содержательная дефиниция памяти не обходится без указания на ее дефицитарность. Под дефицитом здесь понимается не только недостаточность ее объема; гораздо существеннее необходимость отбора, что опять-таки связывает память с идентичностью, определенным кругозором, индивидуальной точкой зрения. Если полностью отказаться от представления о том, что забвение является организующим принципом памяти и присущей ему особой энергии, то утратятся контуры самого определения понятия «память». В постдефицитарной культуре может произойти драматическое увеличение количества информации, даже информационный взрыв, но произвольное расширение памяти невозможно.

Если задача электронных медиа состоит в том, чтобы тиражировать информацию и создавать все новые гиперссылки в глобальной сети, то функция памяти почти противоположна – речь о проведении различий и открытии новых горизонтов для поддержки индивидуальных и коллективных позиций. Медийная гиперструктура преодолевает эти ограничения памяти, устанавливая связи между социальными группами, нациями и культурами и создавая возможности для их реконфигураций. Глобальная память, если таковая вообще возможна, существует разве что в виде деятельности ЮНЕСКО, которая основывается на взаимных договоренностях и обязательствах. Отождествляя медиа и память, мы упускаем из виду, что память базируется на забвении, характеризуется дефицитарностью и тесно связана с идентичностью. Если же заменить понятие «память» такими понятиями, как «знание», «информация», «данные» и «архив», то картина коренным образом изменится, ибо эти понятия лишены соотнесенности с первичной энергией забвения.

Наибольшая часть утрачивается. Это древнее самоописание человеческой памяти оставалось до сих пор верным как для отдельных индивидов, так и для целых обществ или культур. Забвение действовало автоматически и незаметно, а памятование требовало значительных усилий. Для интернета также приходится изобретать все более новые и надежные технологии хранения информации. Иллюстрация датированной 1610 годом книги, где изображено облако, провидчески предсказывает появление нового способа хранения информации в виде так называемых облачных ресурсов (Cloud Computing). Мы уже не зависим от отказа жесткого диска собственного компьютера, поскольку можем воспользоваться внешними ресурсами «облака».

Если раньше основной проблемой было что и как сохранять, то с развитием интернета все более насущным становится вопрос что и как стирать. По мере увеличения доступности, поисковой обозримости, сортируемости и транспарентности информации принципиально расширились возможности работы с ней, что требует все более новых средств обеспечения надежности и защиты. Интернет не только организует наше внимание и выстраивает иерархию его приоритетов, но и сам нуждается в усиленном внимании к себе с нашей стороны. В настоящее время, целенаправленно стирая определенные данные, приходится осуществлять расчистку буйно разрастающихся информационных джунглей. Так реализуются индивидуальная воля личности и ее право, которые препятствуют тому, чтобы древняя мечта человека не кануть в безвестность не превратилась в кошмарную невозможность забвения.

Но не дано нам и избавиться от парадоксов забвения. Так, например, мы уже никогда не забудем, что испанцу, затеявшему процесс в Европейском суде, решение которого ознаменовало собой эпохальный поворот в информационной политике, некогда пришлось участвовать в принудительном аукционе, где продавалось имущество банкрота. Этот парадокс, на который еще в 1988 году указал Умберто Эко, получил название «эффекта Стрейзанд». Согласно немецкой Википедии, он подразумевает ситуацию, когда «попытка скрыть нежелательную информацию или устранить ее привлекает к ней повышенное публичное внимание, в результате чего достигается обратный эффект, а именно – данная информация становится известной гораздо более широкому кругу лиц. Эффект получил свое название по имени киноактрисы Барбары Стрейзанд, безуспешно пытавшейся взыскать через суд с фотографа Кеннета Адельмана и провайдеров Pictopia.com 50 млн долларов США за размещение на их сайте аэрофотоснимка ее дома, который находился среди 12 тысяч других сфотографированных домов на калифорнийском побережье. Но тем самым киноактриса сама установила связь между собой и снимком дома, что привело к тиражированию фотографий в интернете по принципу снежного кома.

Заключение

Наибольшая часть утрачивается – таков фундаментальный опыт устного традирования текстов и культурных практик, которые не стабилизируются жесткими ритуалами и особыми технологиями сохранения. Это наглядно отобразил еврейский писатель, лауреат Нобелевской премии Шмуэль Йосеф Агнон в хасидской легенде, воспроизводящей стадии постепенного забвения. Речь идет о магическом ритуале раввинов, с помощью которого они на протяжении четырех поколений испрашивали совет у Бога, для чего на особой лесной поляне разжигался огонь, произносились молитвы и исполнялось трудное «тайное дело на благо существ человеческих». Последний из раввинов оглядывается на череду утрат: «Мы больше не умеем разводить огонь, мы не знаем молитв, мы не помним места в лесу, но мы можем поведать историю». Легенда Агнона вновь подтверждает важность различия между частичным и полным забвением, совсем в духе святого Августина, который считал, что мы еще не полностью забыли то, о чем мы хотя бы помним, что мы это забыли. Гершом Шолем завершает приведенной хасидской легендой книгу об основных течениях иудейской мистики; этой книгой он воскрешает в научном дискурсе древнюю традицию для новой интеллектуальной жизни[153].

Забытое не частично, а полностью – выпадает из экономики памяти; по мнению Августина, забытое полностью мы не можем искать даже в качестве утерянного. Однако динамика культурной памяти возвращает порой из забвения нечто, чего мы даже не искали в качестве утраченного, что уцелело до наших дней в виде материального наследия: например, еврейские рукописные свитки, сохранившиеся в глиняных кувшинах на побережье Мертвого моря, или изображения и текст Эхнатона, которые после его смерти в XIV веке до нашей эры были подвергнуты полному забвению (damnatio memoriae) и лишь в XIX веке новой эры шаг за шагом возвращались археологами в культурную память человечества. Точно так же творческое наследие художника, а еще реже художницы, обнаруживается позднее, чтобы занять свое место в каноне изобразительного искусства и музеях. «Несколько месяцев назад мы торжественно отмечали двадцать пятую годовщину смерти Валентина Талаги. Но лишь немногие боннские ценители живописи знают это имя. Это несправедливо, ибо среди боннских художников XX века ему должно быть отведено достойное место»[154]. Неожиданно обнаруженные у его племянницы картины художника позволили лучше разглядеть и оценить почти забытое творческое наследие Валентина Талаги. «При выборе своей будущей вдовы художнику надлежит быть крайне осмотрительным», – написал журналист Вольфганг Эберт[155]. Ведь этой женщине, которая призвана, подобно древнеегипетской богине Исиде, сдерживать процесс разложения ее супруга Осириса, уготована роль хранительницы. Она предотвращает полное забвение, поскольку вместе с галереями и музеями обеспечивает продолжение жизни художника после смерти, публикуя его письма, фотографии, альбомы эскизов и каталоги работ. Между памятованием и забвением открываются неожиданные пространства их взаимодействия.

Наряду с этим существует множество пересечений и градаций, которые позволяют рассказать еще одну историю о том, что как раз уходит от нас, погружаясь во тьму, но неожиданно само всплывает вновь или с трудом отвоевывается назад. Семь кейсов, составляющих вторую часть настоящей книги, не следует воспринимать в качестве абсолютного соответствия семи формам забвения, которые идеально-типически представлены в первой части. Скорее, в каждом приведенном случае демонстрируется взаимодействие разных форм забвения, что дает возможность рассмотреть их особенности в динамике. Вместе с тем каждая глава второй части книги выводит на первый план конкретную форму забвения. В первой главе, где говорится о (не)заметности памятников, забвение рассматривается в рамках экономики внимания как воспринимаемое «удаление» от нас или возвращенное «приближение». Причем случай с Алёшей или Карлом Люгером показывает, как понижается статус персонажа, чье прежнее высокое положение казалось незыблемым. Во второй главе забвение анализируется в привязке к смене политического строя. Устраняя Ленина из политической памяти России и ГДР, государство адаптировалось к новому представлению нации о себе. В третьей главе речь идет о тесной взаимосвязи между войнами и уничтожением культуры в XX и XXI веках. Вандализм является символической и демонстративной формой сокрушения противника путем уничтожения его культурного наследства.

В четвертой и пятой главах рассматривается вытеснение одного воспоминания другим. Важнейшее значение памяти о Холокосте и ее глобальное распространение обернулись для Германии недостаточным вниманием и интересом к примерам более ранних геноцидов. Когда память высвечивает одно событие, другое оказывается в тени. Это сохраняло и укрепляло в исторической памяти немцев наличие слепых пятен. Такие слепые пятна играют существенную роль и во взаимосвязи между Холокостом и Накбой. Здесь ситуация характеризуется полемикой и антагонизмом. В обоих случаях мы имеем дело с основополагающими политическими нарративами, которые взаимно исключают, дестабилизируют и ставят под сомнение друг друга, поэтому – как это бывает с победой или поражением – здесь возможна лишь одна историческая память: либо своя, либо чужая. Для сосуществования двух историй, а тем более для их сведения воедино, необходимо предварительно создать политические рамочные условия. Нормативная и формативная сила одной исторической памяти неизбежно исключает другую, которая воспринимается как контрпамять. Сходной была ситуация и в Германии на рубеже тысячелетий, когда многие критики считали, что память о страданиях немцев от бомбардировок, вынужденного бегства и насильственных депортаций умалит собой память о вине немцев. Шестая глава посвящена недавнему случаю damnatio memoriae; в нем на примере биографии одного ученого описывается парадокс, когда интенсивная реконструкция его нацистского прошлого обернулась забвением самого человека, его удалением из исторических анналов университета, где он работал.

Изменение значимости памятования и забвения в условиях дигитальной революции стало темой седьмой главы. По мнению некоторых исследователей, памятование и забвение поменялись ныне местами: если раньше культурных усилий требовала память, то теперь они необходимы для забвения. Удаление из памяти сделалось сложной задачей с тех пор, как время перестало быть союзником забвения и вершить тихо, незаметно, за нашими спинами свое благое дело по сокращению информации. Однако подобное суждение не учитывает того обстоятельства, что – при всем развитии электронных запоминающих устройств, коммуникационных технологий и связанного с этим стремительным расширением инфосферы – в жизни мы продолжаем иметь дело с материальными и биологическими субстанциями, их периодом затухания, а также с ментальными, эмоциональными, идентичностными горизонтами памяти. Памятование и забвение продолжают оставаться тесно взаимосвязанными, а это означает, что полный контроль над памятью, будь то нейрональный, психологический, социальный, политический или культурный, получится установить еще не скоро.

1998 – между историей и памятью [156]

Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом.

А. П. Чехов. Вишневый сад. Действие второе

Больная совесть, к сожалению, слишком распространенное явление. Это модная болезнь, поэтому не стоит миндальничать с нынешними «мнимыми» больными и их памятью. Нельзя то, что было, ради того, что будет, просто сунуть в выдвижной ящик подсознания.

Э. Кёстнер. Май 1946

…но одно несомненно,

Что время отнюдь не целитель – больного уж нет.

Т. С. Элиот. Четыре квартета. 1943

Со времен Аушвица не прошло и дня.

М. Вальзер. Освенцим, и несть ему конца. 1979

Введение

Сколько истории нужно человеку? Не слишком много и не слишком мало, говорил Фридрих Ницше в семидесятых годах XIX века. Слишком много вредно для жизни; недостаточность истории умаляет достоинство человека. «Только благодаря способности использовать прошедшее для жизни и бывшее вновь превращать в историю, человек делается человеком; но в избытке истории человек снова перестает быть человеком»[157]. Все зависит от меры и правильно выбранного времени. «Веселость, спокойная совесть, радостная деятельность, доверие к грядущему – все это зависит как у отдельного человека, так и у народа от того, – подчеркивает Ницше, – умеет ли он одинаково хорошо вовремя забывать, как и вовремя вспоминать»[158]. Ницше называл свои размышления о памятовании и забвении «несвоевременными». Он выступал против «того могущественного тяготения нашего времени к истории, которое, как известно, ясно обнаружилось за последние два поколения, в особенности среди немцев»[159]. Действительно, XIX век характеризовался забвением истории и одновременно одержимостью историей. От Романтизма до Вильгельмовской эпохи каждое очередное политическое и художественное поколение открывало для себя все новые подходы к прошлому. Ницше не принимал избыточности и всевластия истории. Вместо того чтобы высоко ценить историческое образование, которым так гордилась эпоха, он видел его изъяны и даже недуги. Его диагноз гласил: «Мы все страдаем изнурительной исторической лихорадкой»[160], которая истощает творческую энергию и лишает молодое поколение способности созидать будущее по собственному разумению. «Историческое образование может считаться целительным и обеспечивающим будущее, только когда оно сопровождается новым могучим жизненным течением, например нарождающейся культурой, т. е. когда оно находится во власти и в распоряжении какой-нибудь высшей силы, а не владеет и распоряжается самостоятельно»[161].

Что сказал бы Ницше, если бы пережил вместе с нами ту одержимость историей, которая охватила немцев с восьмидесятых годов ХХ века? Как откликнулся бы он на те эмоциональные и возбуждающие эмоции исторические дискуссии, которые на протяжении двух последних десятилетий занимали западно-, восточно– и общегерманскую общественность? Как воспринял бы он лавину исторических выставок, привлекавших в Берлине, Бонне, Дрездене и иных городах миллионы посетителей? Какими колкими репликами отозвался бы он на множество исторических художественных фильмов, на исторические документальные драмы, а также на необозримое количество научной литературы, посвященной исторической тематике? Как истолковал бы он нашу одержимость перед лицом того исторического забвения, которое, по свидетельству современников, царило в ФРГ на протяжении шестидесятых и семидесятых годов? И как отреагировал бы он на то обстоятельство, что основной исторический интерес сосредоточился на определенном промежутке времени, а именно на периоде национал-социализма?

Нам это неизвестно. Однако можно предположить, что Ницше нашел бы слова полные скептицизма или даже резкого осуждения по отношению к нынешней «исторической лихорадке». Вероятно, он принялся бы размышлять, что означает для отдельного человека, целых народов или культур «вовремя» вспоминать о своем прошлом и «вовремя» забывать о нем. Чем объясняется мемориальный марафон, ныне устроенный немцами, – календарными датами, окончанием столетия? Хотят ли они разобраться в себе до наступления нового века, тем более нового тысячелетия? Или же повышенный интерес к истории связан с сегодняшней неуверенностью, с проблемой ориентиров, с утратой представлений о будущем и верой в него?

У нас нет Ницше. Зато у нас есть множество зафиксированных наблюдений, свидетельств, размышлений, которые мы можем проанализировать, чтобы прийти к выводу о том, что нам делать сегодня с историей и ее закулисной стороной. Никакая прежняя эпоха и нация, никакое поколение не подвергались прежде такой рефлексии, и никогда они сами не занимались подобной саморефлексией относительно собственного прошлого; сама историческая память сделалась в последние годы предметом культурологических исследований. Самонаблюдения пользуются высокой конъюнктурой не только в психиатрии, но и в политическом интеллектуальном дискурсе. Памятование сделалось – причем не только в историографии – авторефлексивным процессом; занимающиеся воспоминаниями тут же сообщают, зачем они это делают и делают именно в такой форме. Это касается особенно памяти о национал-социализме, что продемонстрировала недавняя дискуссия между Мартином Вальзером и Игнацем Бубисом, вызвавшая сильное публицистическое эхо.

Их спор запустил, по словам Франка Ширрмахера, выступившего секундантом на финальной дуэли обоих контрагентов, некий процесс, который сами дебаты не сумели прояснить. Значительный публичный эффект этих дебатов был обусловлен их высокой эмоциональностью, острой полемичностью, личной вовлеченностью. Многие выступления пытались прояснить ситуацию, однако жанр газетной статьи или читательского письма не позволяет детально и глубоко обсудить поставленные вопросы.

Через десять месяцев дебаты переместились с газетных полос на книжные страницы. Наряду с самой речью Вальзера готовится к печати ряд критических исследований, посвященных развернувшейся полемике[162]. Дебаты послужили поводом для основательного исследования немецкой мемориальной истории. При ближайшем рассмотрении мемориальная история предстает перед нами в виде хитросплетения разнообразных и противоречивых воспоминаний, различающихся своими ритмами и направленностью. В этом хитросплетении сходятся воспоминания индивидуумов и поколений, победителей и побежденных, жертв и преступников. Отчасти официально удостоверенные, отчасти неофициальные, они создают настолько хаотичную картину, что ее сложно упорядочить; поэтому сам мемориальный процесс в принципе нельзя подытожить. Какие воспоминания начинают превалировать в этом хаосе и обретают на некоторое время особую значимость, оттесняя другие воспоминания на задний план? Как традируются воспоминания и как они изменяются? Кто является носителем воспоминаний, как взаимодействуют горизонты памяти различных поколений?

Вторым лейтмотивом данной книги служит различение между культурой стыда и культурой вины. Эти концепты, заимствованные из антропологических исследований, способны помочь в описании ценностного климата западногерманского общества благодаря таким ключевым понятиям, как «позор» и «честь», «вина» и «искупление». Эти понятия символически соотнесены с (отчасти противоречивыми) ценностными комплексами и нормами поведения; они формируют ментальные структуры, определяют восприятия и воспоминания. Спор между Вальзером и Бубисом, состоявшийся в 1998 году, дает возможность проследить эволюцию мемориальной истории начиная с 1945 года на основе публикаций в журналах, которые издавались по лицензиям оккупационных властей. Эти публикации ранних послевоенных лет являются важным источником для анализа коллективной проработки опыта, отторжения или сохранения воспоминаний, а также конструирования новой немецкой идентичности. В тогдашних дебатах нетрудно опознать темы и топосы, которые будут фигурировать в споре между Вальзером и Бубисом, состоявшемся в 1998 году. Ключевые вопросы нынешнего времени приобретают более ясные очертания при взгляде на них через призму исторических свидетельств.

История в памяти

Воспоминание как возбудитель

В конце ХХ века, когда министерства в землях ФРГ создавали «лаборатории будущего», где работают над вызовами следующего тысячелетия, немцев опять настигло прошлое. Спор между Мартином Вальзером и Игнацем Бубисом, спровоцированный выступлением писателя при его награждении Премией мира, стал частью немецкой мемориальной истории, которая предпочитает двигаться скачками и рывками. Начиная с середины восьмидесятых годов главным импульсом, определявшим подобный ход немецкой мемориальной истории, служил скандал: он нарушал общественное спокойствие и привлекал к себе внимание публики. Достаточно вспомнить приезд Рейгана в Битбург (1985), спор историков (1986), речь Йеннигера в бундестаге (1988), книгу Гольдхагена и его встречи с читателями (1996), а также выставку, посвященную преступлениям вермахта (1997). Параллельно с историческими исследованиями, деятельностью мемориалов и соответствующих учреждений происходили эти неожиданные события взрывного характера, связанные с мемориальной культурой; последним из них и оказалось возмутившее общественное спокойствие выступление Мартина Вальзера, лауреата Премии мира, состоявшееся 11 октября 1998 года во франкфуртском соборе святого Павла[163]. Десятью годами раньше другой лауреат Премии мира, Зигфрид Ленц, здесь же спросил: «Говорит ли еще история с нами, затрагивает ли она еще нас, когда мы бесстрастно склоняемся над ней и холодно, невозмутимо регистрируем произошедшее?» Однако история национал-социализма продолжает возбуждать сильные эмоции и потрясения, о чем свидетельствует не только выступление Мартина Вальзера, но и реакция его слушателя Игнаца Бубиса. Эта история говорила с обоими уже потому, что продолжала говорить в каждом из них. Столкновение двух протагонистов породило публичную дискуссию со значительным количеством участников. На удивление большая часть немецкого населения с неослабевающим интересом следила за лавиной появлявшихся в СМИ статей и выступлений, горячо обсуждая их. Впрочем, продолжительность медийных кампаний, мобилизующих общественное внимание, ограниченна. К концу 1998 года дискуссия затихла; общественное внимание переключилось на другие темы. Забылась ли эта дискуссия к середине следующего года вовсе? Нет, она лишь сменила медийное пространство, перейдя из газет и журналов на страницы книг с несколько большим диапазоном интересов, рефлексий и памяти.

В отличие от спора историков, который велся специалистами внутри экспертного сообщества, эта дискуссия была инициирована двумя индивидуумами, каждый из которых поначалу говорил лишь сам за себя. Обоим было около семидесяти лет; к их поколению принадлежало большинство тех, кто затем присоединился к спору. Воспоминания обоих протагонистов относились к периоду национал-социализма, однако в силу биографических обстоятельств они оказались диаметрально противоположными: Вальзер принадлежал к так называемому поколению помощников ПВО (Flakhelfergeneration), тех подростков, которые были призваны в армию в самом конце войны, а Бубис был уцелевшей жертвой Холокоста, многие члены его семьи погибли. Более молодые участники дискуссии руководствовались уже не личным опытом и собственными воспоминаниями, а приобретенными из других источников знаниями о прошлом и сформировавшимися представлениями о нем. Насколько несхожими были дискуссионные позиции и, соответственно, воспоминания тех, кто подвергался и не подвергался преследованиям национал-социалистов, настолько же однозначным стало ретроспективное историческое сознание, сложившееся под авторитетным влиянием жертв национал-социализма и закрепленное нормативным консенсусом, который существовал в ФРГ. На фоне подобного единодушия в виде коллективного осуждения, коллективной скорби и коллективной памяти, позволявшего занять удобную позицию солидарности с жертвами, чтобы не разбираться с собственным прошлым и избежать причисления к «нации преступников», спор между Вальзером и Бубисом с особой силой подчеркнул непреодолимое различие их воспоминаний. В обоих голосах слышались отзвуки их биографически-личных переживаний, которые даже спустя более полувека не утратили своей силы, что и придало спору столько остроты, страсти и серьезности. Таким голосам осталось звучать недолго; голос Игнаца Бубиса тем временем уже умолк, из-за чего его выступления в ходе дискуссии приобрели характер завещания. Огромный резонанс, вызванный этим спором, свидетельствует, что оба оппонента говорили не только о себе, в их позициях отразились взгляды и настроения многих людей. Вальзеру удивительным образом удалось в своей речи целиком оставаться самим собой и прислушиваться исключительно к самому себе, но одновременно отразить «общую потребность в самовыражении», как он сказал об этом позже, говоря о тысяче полученных писем. Значимость этого события определяется не только самой речью, которую можно считать лишь образчиком демагогии или шедевром риторики, а в вызванном ею широком отклике, какой бы характер он ни носил, отрицательный или положительный. Феномен такого коллективного отклика нуждается в анализе, который охватывал бы как нападки, так и заявления о поддержке или любые другие высказывания, то есть всю дискуссию целиком. Поэтому далее речь пойдет не о новых аргументах за или против и не об очередной попытке примирить обе стороны. В центре нашего внимания будут сама общественная реакция, порожденная этой дискуссией, а также формы ее артикуляции. Но подобный анализ дискуссии возможен лишь при условии, что она будет рассматриваться не изолированно, а как часть немецкой мемориальной истории, истории памятования и забвения, восходящей к 1945 году.

На необходимость подобного исследования указывал, например, историк Луц Нитхаммер. Еще десять лет назад он писал по поводу «дела Йеннингера» о «неуправляемом возвращении неосознанных культурных аффектов», призывая к изучению подобных выплесков общественных эмоций. «Обо всем этом поле нам известно пока мало; публицистические гипотезы вроде той, которую выдвинули супруги Митчерлих, скорее очерчивают его, нежели изучают. А там, где оно осваивается посредством биографических исследований и изучения личного исторического опыта, до сих пор рассматривалась лишь индивидуальная проработка личного исторического опыта современниками Третьего рейха, а не ее культурный концентрат, хотя только он способен пролить свет на возбудимость, которая передается этим наследием следующим поколениям»[164].

Такую «возбудимость, которая передается <…> следующим поколениям», гораздо ярче продемонстрировал спор между Вальзером и Бубисом, чем это было в случае с «делом Йеннингера». Далее пойдет речь об источниках этой возбудимости, точнее – об истории немецкой памяти в напряженном взаимоотношении между «индивидуальной проработкой исторического опыта» и ее «культурным концентратом».

Александр и Маргарета Митчерлих обратились в своей книге «Неспособность скорбеть» (1967) к феномену вытеснения из памяти, который обнаружился у западногерманского общества[165]. Их социально-психологическое исследование, опиравшееся на «спонтанные наблюдения», имело своим предметом коллективную психологию немецкого общества, положенного авторами в терапевтических целях на кушетку психоаналитика. Они диагностировали наличие коллективного невроза, обусловленного неосознанными и вытесненными желаниями. Неспособность скорбеть объяснялась непроработанной либидинозной привязанностью к Гитлеру, которая после капитуляции Германии привела к психологическому оцепенению. Авторы предприняли терапевтическую попытку убедить в необходимости помнить и скорбеть об обществе, которому требуется «совместное духовное усилие для обретения самосознания». Исходная предпосылка их аргументации – представление о коллективной немецкой душе – кажется ныне весьма проблематичной. Сегодня нам трудно согласиться с подобной «эссенциалистской» конструкцией, подразумевающей гомогенность и единство общества, поскольку большинство немецких граждан уже не имеют непосредственных личных воспоминаний о периоде национал-социализма, к тому же ФРГ стала мультикультурным обществом. Это отнюдь не означает, что следующие поколения полностью вышли из тени национал-социалистического прошлого, однако они уже не воплощают собой это время, а потому вынуждены искать к нему новые, неизбежно опосредованные подходы. Соответственно, необходимо модифицировать и концепцию исследования. Представляется целесообразным заменить конструкт «коллективной души» на мемориально-теоретический подход, который будет подробно описан ниже.

Превращение настоящего в прошлое

6 июня 1986 года в газете «Frankfurter Allgemeine Zeitung» появилась статья Эрнста Нольте, положившая начало «спору историков». Статья называлась «Прошлое, которое не хочет уходить». С этих пор выражение «современность (настоящее) прошлого» стало устойчивой и общеупотребимой формулой в публикациях, посвященных периоду национал-социализма. Эта формула ставит перед нами два принципиальных вопроса: сколько длится настоящее и каким образом оно становится прошлым? Насколько окончательна и непроницаема граница между настоящим и прошлым? В некотором смысле мы и сегодня – хотя бы отчасти – остаемся современниками национал-социализма. Архитектурные сооружения этого периода являются историческим компонентом нашего жизненного окружения, они вполне конкретно воспринимаются сегодня нашими органами чувств. Непосредственное соприкосновение настоящего с прошлым происходит, если, например, при строительных работах обнаруживается бомба времен Второй мировой войны; тогда движение транспорта приостанавливают до тех пор, пока бомбу не обезвредят[166]. Столь же длительными фазами характеризуется латентность психических травм, которые, как ныне известно, не только не поддаются простому обезвреживанию и излечению, но передаются детям и даже внукам. Наряду с душевными травмами пострадавших существуют и злодеяния преступников, которых порой лишь сейчас становится возможным привлечь к юридической или моральной ответственности. Теперь речь идет уже не только об индивидуальной, но прежде всего об институциональной ответственности банков, фирм, промышленных предприятий, музеев. Хранение нацистского золота, компенсация лицам, угнанным на принудительные работы (число особенно сильно пострадавших, которые еще живы, доходит до двухсот тысяч человек), захваченные произведения искусства – везде возникают проблемы, не имеющие срока давности. Эти проблемы остаются частью нашего настоящего, пока о них пишут в газетах, а не в исторических монографиях.

С другой стороны, превращение настоящего в прошлое является непроизвольным, неостановимым и до известной степени естественным процессом. Это изменение происходит обычно столь же бесшумно и автоматически, сколь абсолютной кажется потом отграничение настоящего от прошлого, они воспринимаются как два мира, совершенно изолированные друг от друга, с двумя разными взаимонепереводимыми языками. По крайней мере, так утверждает первая фраза романа Мартина Вальзера «Плеск фонтана» («Ein springender Brunnen»): «Пока нечто есть, оно есть не то, чем прошлое станет в будущем»[167]. Причину абсолютного различия между настоящим и прошлым следует искать в движении уходящего и необратимого времени. Фраза, которая открывает роман Вальзера, выражает нечто большее, чем содержится в сентенциях Августина, Монтеня или Пруста, размышлявших о времени. У Вальзера к основному закону необратимости уходящего времени примешивается еще кое-что, а именно мысль о крушении политического режима, повлекшем за собой смену рамочных условий для культуры. Фундаментальная переоценка ценностей, драматический разрыв между системами национал-социализма и Федеративной Республики Германии разрушают историческую преемственность, в результате чего оказалась разрушенной идентичность ее граждан. Все, что имело значимость, разом ее утратило; основные ценностные ориентиры и главные правила общежития пришлось осваивать заново. «Когда что-то миновало, перестаешь быть тем, с кем это произошло», – продолжает Вальзер в первых строках своего романа. При первом взгляде на эту сентенцию она представляется тривиальной, однако на самом деле в ней содержится специфическая немецкая проблема того поколения, к которому принадлежит Вальзер: несовместимость прошлого с настоящим, неинтегрируемость прошлого в настоящее или, говоря словами Клауса Леггеви, «диахронная шизофрения».

Подобно тому как Пруст предпочитал «mémoire involontaire» (непроизвольную память), то есть память, свободную от диктата осознанно реконструированных воспоминаний, Вальзер отстаивает аутентичность своего прошлого, которое он хотел бы оберечь от диктата настоящего. Подобно Прусту Вальзер также защищает свой мемориальный проект от любых форм ретроспективных влияний и оценок. «В реальности наше отношение к прошлому подлежит с каждым десятилетием все более строгой нормативизации. Чем более нормативно это отношение, тем в большей мере выдаваемое за прошлое является продуктом настоящего»[168].

Радикальное различие между настоящим и прошлым возникает ныне и в ином виде. Мы переживаем сейчас переломный период в немецкой мемориальной истории Холокоста, когда его очевидцы, ставшие участниками дискуссии по поводу спора между Вальзером и Бубисом, постепенно уходят от нас, из-за чего необратимо теряется возможность в обозримом будущем вновь услышать живые голоса свидетелей. Что же изменится с уходом этого поколения? Историк Райнхарт Козеллек, сам принадлежавший к нему, задавшись этим вопросом, ответил на него так: «Со сменой поколений изменяется и рассматриваемый предмет. Насыщенное личным опытом настоящее прошлое очевидцев, переживших его, становится чистым прошлым, лишенным опыта пережитого. <…> Вымирающие воспоминания не только увеличивают удаленность прошлого, но и изменяют его качество. Вскоре будут говорить лишь документы, дополненные фотографиями, кинофильмами и мемуарами»[169].

Превращение настоящего прошлого в чистое прошлое Козеллек описывает как переход от живого исторического опыта к научному историческому исследованию: «Исследовательские критерии становятся более трезвыми, но, пожалуй, и более бесцветными, менее насыщенными эмпирикой, пусть даже это обещает прибавление объективности и познавательной силы. Личная моральная ответственность, скрытые защитные функции, выдвигаемые историками обвинения – все эти стратегии преодоления прошлого утрачивают свою политическую и экзистенциальную релевантность, они меркнут по сравнению с конкретным научным исследованием и аналитикой, занимающейся проверкой гипотез»[170]. Слова «бесцветными», «утрачивают» и «меркнут» характеризуют неудержимый процесс, в результате которого воспоминания отделяются от живого человека и переносятся на материальные носители. По мнению Козеллека, этот процесс неизбежно ведет к сайнтификации (онаучиванию). Согласно такой модели, история должна сначала «умереть» в умах, сердцах и телах тех людей, которых она затрагивает, прежде чем возродиться в виде науки. Пока эти люди живы, а вместе с ними живы их личные аффекты, притязания и возражения, научный взгляд на события рискует оказаться искаженным. Следовательно, объективность – это вопрос не только метода и критических стандартов, но еще и необходимости мортификации, отмирания, угасания личной причастности.

Однако нельзя отрицать, что сейчас происходит нечто совершенно противоположное сказанному Козеллеком. Холокост со временем не бледнеет и не меркнет; парадоксальным образом он становится для нас все ближе и явственней. Все чаще можно услышать: «Чем дальше уходит от нас Аушвиц, тем ближе делается для нас само историческое событие и память о совершенных преступлениях». Подобные высказывания свидетельствуют, что с растущим временным удалением этого события его экзистенциально-политическая значимость не только не уменьшается, но, напротив, заметно возрастает. Уже в 1983 году Герман Люббе обратил внимание на данный парадокс: «Позиция национал-социализма на горизонте прошлого приобретает для немцев все большую эмоциональную яркость, по мере того как сам национал-социализм все глубже погружается в этот горизонт прошлого»[171].

Следовательно, противопоставление субъективного, биографического опыта абстрактному, объективному научному знанию оказывается несостоятельным. Ведь мы наблюдаем сегодня не самоустранение, а обострение проблемы памяти. Причем это обострение связано опять-таки со сменой поколений. Не только возникает цейтнот, требующий живых свидетельств от очевидцев, но и актуализируется вопрос нормативного характера: сохранят ли следующие поколения память о Холокосте и если да – в какой форме? Проблема памяти определяется переходом от «мягких», то есть диффузных и весьма различных биографических воспоминаний, к «жестким» формам организованной, коллективной коммеморации или, повторяя слова Нитхаммера, от «индивидуальной проработки опыта» к «культурному конденсату»[172].

История памяти

Ныне мы уже ушли от представления, будто память и история полярно противоположны. Идея этой противоположности обусловлена образом истории как абстрактного, объективного и надындивидуального поиска, которому противостоит память с ее живыми, то есть субъективно ограниченными и аффективно нагруженными воспоминаниями. Не отказываясь от данной оппозиции целиком, мы, однако, все более чутко воспринимаем многообразные взаимосвязи, наблюдаемые в серой зоне между историей и памятью. Книга супругов Митчерлих, появившаяся в 1967 году, продолжительное время оставалась первопроходческой работой в немецкой мемориальной истории национал-социализма. Смелую и остроумную постановку вопросов, которая характеризовала их книгу, позднее восприняли другие научные дисциплины, использующие собственный инструментарий. Немецкая мемориальная история давно стала междисциплинарным предметом. Наряду с множеством исследований психоаналитического направления[173] следует назвать прежде всего работы Лутца Нитхаммера и других исследователей «устной истории», опубликованные в семидесятых и восьмидесятых годах ХХ века, когда систематически изучались определенные регионы – например, Рурская область – на предмет сохранившихся устных воспоминаний о периоде национал-социализма[174].

Наряду с подобной историей в памяти ныне существует раздел науки история памяти, или мемориальная история, которая занимается эффектом последействия, то есть присутствием прошлого в индивидуальном, групповом и национальном сознании. Исторический опыт оказывает продолжительное воздействие в качестве материального и психологического фактора, будь то душевная травма, ментальный габитус, затяжная и нерешенная политическая проблема (Problemüberhang) или идеологический капитал. Подобное воздействие не просто продолжается – оно реконструктивно воспроизводится в перманентном процессе взаимосвязи настоящего с прошлым. Возникает взаимодействие между выбором исторических дат и возрастающей значимостью истории, или, говоря словами Этьена Франсуа, между «le choix et le poids de l’histoire» (между выбором и весомостью истории). Историография занимается теперь не только изучением истории, но и – в качестве отпочковавшейся научной дисциплины – постоянным исследованием самой историографии[175].

Социология неравенства, рассматривавшая сначала классовые различия, а затем региональную, гендерную и поколенческую дифференциацию, дала новый импульс социально-психологическим исследованиям. Теперь представлялось целесообразным вновь обратиться к коллективной психологии общества, но уже не изучать ее как моментальную психограмму немцев, а рассматривать исключительно с точки зрения эволюции во времени. При ближайшем взгляде оказалось, что коллективная психология немецкого общества распадается на различные поколенческие сегменты. Хайнц Буде задался вопросом о том, как воспринимался и прорабатывался различными поколениями период национал-социализма, какими коммуникативными запросами или запретами это сопровождалось и какую печать наложило это на ментальный профиль каждого поколения. Воспоминания подчиняются логике, которая соответствует исторической локализации, поэтому Буде отрицает генерализацию исторического опыта, говоря в данной связи об «идиосинкразии на скорбь»[176].

Понадобилась смена поколений, чтобы историческая наука занялась «начальным периодом ФРГ и национал-социалистическим прошлым». Сначала Герман Люббе и Герман Грамль опровергли тезис о вытеснении прошлого, затем Норберт Фрай (р. 1955) опубликовал книгу «Политика обращения к прошлому» («Vergangeheitspolitik») о политической культуре раннего периода истории ФРГ, где с привлечением большого количества источников проанализированы общественные дискуссии, решения и законы об окончании денацификации, которые привели к значительному сужению политических чисток, проводимых союзниками[177]. Спустя год Гезина Шван выпустила книгу «Политика и вина» (1987), где также рассматривалось формирование политической культуры в ФРГ и обосновывался тезис, что эта политическая культура определялась этической оценкой итогов нацистского прошлого и всеобщим осуждением совершенных тогда преступлений. Успешная и глубокая демократизация ФРГ проявлялась прежде всего в базовом этическом консенсусе, который разделялся гражданами страны, сознающими свою вину и ответственность[178]. Еще два автора обратились к немецкой мемориальной истории в контексте нового национального дискурса о нормализации. Андрей С. Марковиц и Симон Райх обрисовали в своей книге «Немецкая дилемма» раздвоенность немецкой политики между отказом от могущества, к чему немцев понуждает память о собственной истории, и возможностью обрести новое могущество и принять на себя политическую ответственность за лидерство в Европе[179]. По мнению авторов, политическое могущество и коллективная память немцев не обязательно должны исключать друг друга, поскольку память может способствовать как самопросвещению общества и критическому обузданию политического могущества, так и утверждению этого могущества. Коллективная память сама по себе является политическим фактором.

С работой Гезины Шван перекликается книга социолога Хельмута Дубиеля (Helmut Dubiel, «Niemand ist frei von der Geschichte»), опубликованная в 1999 году. Он проанализировал дебаты, состоявшиеся в бундестаге за период с 1949 по 1997 год, чтобы ответить на вопрос, какую роль в политических дискуссия ФРГ играло обращение к национал-социалистическому прошлому. Отталкиваясь от утверждения Люббе, что коллективное замалчивание этого прошлого стабилизировало новую демократию, Дубиель выдвигает контртезис, согласно которому на становление немецкой демократии заметное влияние оказала критическая рефлексия по отношению к памяти о преступлениях национал-социализма. По мнению Дубиеля, источником демократии служит ужас при воспоминании о том, что ей предшествовало. Поэтому для стабилизации демократии «следует помнить о трагедиях и страданиях, которые легли в ее основание»[180].

При обзоре работ, опубликованных историками, политологами и социологами за последние годы, становится более или менее очевидным их программный характер, способствовавший конституированию нового предмета научных исследований – мемориальной истории (Gedächtnisgeschichte). К этому междисциплинарному проекту могут примкнуть литературоведы и культурологи, которые интересуются речевой артикуляцией и символическими формами общественной коммуникации, а также вопросами восприятия, формирования ценностей и конструированием идентичностей. Мне хотелось бы воспользоваться тем общественным возбуждением, которое возникло в результате спора между Вальзером и Бубисом, чтобы проследить формирование немецкой мемориальной истории от ее начала в 1945 году. Тексты, на которые я буду ссылаться, ныне преимущественно забыты и вспоминаются только в качестве предмета социальных исследований. К таким текстам относятся дебаты бундестага, выступления по радио, интервью, дневниковые записи, литературные публикации. Наиболее важным источником служат периодические издания, выпускавшиеся в первые послевоенные годы по лицензиям союзнических властей и запечатлевшие те дискуссии, которые чрезвычайно информативны для нынешних дилемм мемориальной культуры. Центральное место среди подобных изданий занимает ежемесячник «Преображение» («Die Wandlung»), который выпускался Дольфом Штернбергером и где публиковались литературные тексты, статьи, дневники и политические документы. Журнал сделал своей программой стремление постепенно закрыть унаследованный и опасный разрыв между культурой и политикой. Четырехлетний период существования журнала с 1945 по 1949 год точно совпал с периодом отсутствия немецкой государственности. Соучредителями журнала были Карл Ясперс, Альфред Вебер и Вернер Краус. Последний из них, будучи активным коммунистом, был отозван в Лейпциг; он вышел по собственному желанию из состава соучредителей, и его заменила Луиза Кашниц. Контакты с Краусом окончательно прервались. По словам Штернбергера, произошедшее с составом соучредителей ежемесячника «отразило раскол Германии, Европы и всего мира».

В период с 1945 по 1949 год, когда ужасы войны еще остро переживались, а Холокост превращался из гнетущей тайны в страшное откровение, будущее для немцев оставалось открытым, поэтому столь принципиально важную роль играли тогдашние общественные дискуссии. Этот догосударственный период завершился для Западной Германии принятием Основного закона. Он ознаменовал собой начало развития демократии, успех которого спустя сорок лет подтвердило вступление ГДР в сферу действия этого Основного закона. Он носит свое название по праву. Основной закон создал для немцев, которые через полвека могут с удовлетворением констатировать это, стабильный политический фундамент, оказавшийся на протяжении десятилетий прочным, надежным, способным выдержать нелегкие испытания. Иной получилась «основа» для немецкой мемориальной истории, у которой в период с 1945 по 1949 год не было за душой ничего, если не считать тяжелой травмы, отголоски которой вновь прозвучали в общественной дискуссии вокруг спора между Вальзером и Бубисом.

Мне хотелось бы подойти к проблеме немецкой мемориальной истории двумя путями, которые по ходу моей работы пересекаются с мемориальными и дискурсивно-аналитическими исследованиями. Первый подход содержит дифференциацию форм памяти в поле напряжения между индивидуумом и культурой; второй путь подразумевает рассмотрение имплицитных норм культуры вины и культуры стыда в их значимости для стабилизации или отторжения воспоминаний. Начнем с дифференциации форм памяти.

Три формы памяти

Прежде чем перейти к разграничению различных форм памяти, необходимо сделать несколько замечаний относительно понятий «переживание», «опыт», «воспоминания» и «память». «Воспоминаниями» являются отдельные и различимые акты возвращения и реконструкции индивидуальных переживаний и опыта. Нельзя вспомнить того, что раньше не стало переживанием или опытом. Но данное правило относится лишь к «эпизодической» памяти; в случае с «семантической» памятью можно вспомнить и прочитанное или заученное.

Понятие «память» указывает прежде всего на органическую основу актов воспоминания; такое значение понятия «память» занимает центральное место в медицинской нейрологии. В нашем же контексте важно другое значение «памяти» – как собирательного понятия для совокупности воспоминаний, как вместилища и рамок для отдельных меморативных актов.

Память и история, о чем уже говорилось ранее, не находятся в оппозиции друг к другу. Это значит, что воспоминания осуществляются в поле напряжения между субъективным опытом, научно объективированной историей и культурной коммеморацией. В качестве индивидуумов мы включены нашими биографическими воспоминаниями в различные горизонты памяти, которые охватывают все более широкие сферы: память семьи, поколения, общества и культуры. Чтобы лучше представить себе эти пересечения, следует расслоить компактное понятие «память» на различные уровни. По временному охвату и стабильности разделяются три уровня памяти: индивидуальная, коллективная и культурная память.

Коммуникативная память: индивидуум и поколение

Индивидуальная память является средством (Medium) субъективной проработки опыта. Вместе с Яном Ассманом я предпочитаю в данном случае говорить о коммуникативной памяти во избежание представления о том, что речь идет о сугубо личной и частной памяти[181]. Вслед за Морисом Хальбваксом мы исходим из того, что абсолютно одинокий человек вообще не может обладать памятью, поскольку воспоминания всегда формируются и стабилизируются в коммуникации, то есть взаимном общении с другими людьми. Память, подобно языку, развивается в человеке под воздействием извне, поэтому несомненно, что язык служит для нее важнейшей опорой. Но это отнюдь не отрицает собственных невербальных воспоминаний, которые нельзя разделить с другим человеком, поскольку они несообщаемы, как те дремлющие в нашем теле воспоминания, о которых пишет Пруст, уверяя, что наши руки и ноги полны ими. Коммуникативная память возникает в определенном социальном окружении, в непосредственной пространственной близости, благодаря регулярной интерактивности, общему образу жизни и совместному опыту.

Личные воспоминания существуют не только в определенном социальном окружении, но и внутри специфического горизонта времени. Этот временной горизонт задается сменой поколений, которая происходит с периодом около сорока лет, заметно изменяя мемориальный характер общества. Некогда преобладавшие или репрезентативные настроения перемещаются с центрального места на периферию. Оглядываясь назад, мы замечаем: бытовавший ранее комплекс переживаний и ценностей, надежд и навязчивых идей, скрепленный невидимой сетью воспоминания, развеялся. Еще более глубокая цезура наблюдается через 80–100 лет. Это тот период, когда вместе сосуществуют несколько поколений – обычно три, максимум пять; благодаря непосредственным личным контактам они образуют единую общность жизненного опыта, воспоминаний и рассказанных историй. Подобная «память трех поколений» является значимым горизонтом для личных воспоминаний. Они не могут существовать без этой рамочной основы, а поскольку через 30–40 или 80–100 лет такая рамочная основа исчезает, то у коммуникативной памяти есть жесткое временнóе ограничение. Поэтому применительно к коммуникативной памяти можно говорить о кратковременной памяти общества.

С точки зрения индивидуальной памяти однородная конструкция «истории» рассыпается на множество фрагментарных и противоречивых жизненных опытов. Ведь воспоминания столь же ограниченны и пристрастны, как и перспективы восприятия или оценки воспринимаемого. Особенно показательны различия в отношении к пережитому в годы Второй мировой войны у мужчин и у женщин, что выглядит так, будто речь идет о разных войнах[182]. Впрочем, подобные оценки не являются сугубо индивидуальными, поскольку они опять-таки в значительной мере связаны с ключевыми историческими событиями, общественной градацией ценностей и культурными инерпретативными моделями. Это означает, что на индивидуальную память влияет более широкий горизонт поколенческой памяти не только в смысле временнóго диапазона, но и в формах проработки исторического опыта. Горизонт поколенческой памяти сводит различные индивидуальные воспоминания в целостность коллективного опыта. Эксплицитные субъективные воспоминания встроены в имплицитную поколенческую память.

Поколения характеризуются «общностью мировосприятия и мироосвоения»[183]. В качестве «примерно равновозрастных общностей» поколения осознают свое отличие от предшествующих и последующих поколений. «Поэтому коммуникация между поколениями всегда затрагивает границу понимания, обусловленную темпоральной природой переживаний. Возраст разделяет поколения непосредственно экзистенциальным образом, ибо нельзя выскочить из своего времени»[184]. Вальзер по-своему указывал на границу между поколениями как на границу понимания. Он настойчиво говорил, что нельзя «сторговаться» относительно своих воспоминаний. Невозможно задним числом попросту устранить в опыте различие между прошлым и настоящим. Уже за десять лет до публикации своего автобиографического романа «Плеск фонтанов» Вальзер четко сформулировал дилемму собственных воспоминаний: «Я чувствую, что не могу своевольно обращаться с моими воспоминаниями посредством знаний, приобретенных позже. <…> Образы (моих воспоминаний. – А. А.) недоступны для каких-либо назиданий. Все, что я узнал позднее, не изменит воспоминаний. Приобретенные знания о кровавой диктатуре – это одно, а мои воспоминания – это другое. Впрочем, лишь до тех пор, пока я оставляю эти воспоминания при себе. Как только я собираюсь поведать о них кому-нибудь другому, я замечаю, что не могу передать их невинность. <…> Мне пришлось бы говорить о них так, как принято говорить о том времени сегодня. Поэтому от них не остается ничего, кроме говорящего сегодня. Одним человеком больше, говорящим о прошлом так, словно оно уже тогда было сегодняшним. <…> Поэтому большинство изображений прошлого рассказывает о настоящем»[185].

Вальзер описывает свое ощущение, согласно которому то, что мы называем «коммуникативной памятью», на самом деле вовсе не коммуникативно. Ведь словами можно донести лишь то, что будет встроено адресатом в горизонт его понимания. Для радикальной инаковости воспоминаний невозможен перевод, который одновременно не был бы фальсификацией. Сформулированная Вальзером дилемма автобиографического воспоминания возникает из-за того, что в его случае обычная граница понимания между поколениями усугубляется границей между различными политическими системами. Нельзя передать «невинность воспоминаний», ибо она утрачена из-за драматичной трансформации ценностей и опыта в связи с различиями между национал-социализмом и нынешней Германией. Если человек не готов адаптировать свои воспоминания к действующему ныне нормативному консенсусу, они останутся неартикулированными.

Поскольку нельзя выскочить из своего времени, то и личные воспоминания Вальзера соотнесены с горизонтом ценностей и опыта его поколения[186]. Вальзер принадлежит к поколению так называемых «помощников противовоздушной обороны» (Flakhelfergeneration), юных зенитчиков, которых рекрутировали из гитлерюгенда. В отличие от других возрастных когорт это поколение характеризуется не только жизнью в определенный исторический период, но и последовательной социализацией (включая инициацию) в идеологической системе национал-социализма с его расизмом и антисемитизмом. На биографиях представителей возрастной когорты тех, кто родился с 1918 по 1933 год, с самых ранних лет лежал глубокий отпечаток «ритуалов, воспитывающих и формирующих в мобилизационном духе» (Harald Scholz). Внутри этой возрастной когорты под давлением катастрофически ускоренной истории с 1939 по 1945 год образовалось не менее трех политических поколений. «Случайный год рождения так или иначе вовлекал каждого в исторические события, делая его виновным так или иначе. К тем, кто родился в 1924 году, применимы иные мерки, чем к родившимся в 1927 году, и совсем иные к родившимся в 1930 году. Всего трехлетняя разница в возрасте причисляет первых к виновному поколению молодых солдат, вторых – к „скептическому поколению“, а третьих – к поколению „непричастных“, родившихся в „непризывные“ годы»[187].

Гитлеровская политизированная молодежь была амнистирована союзниками в 1946 году. Гельмут Шельски назвал поколение юных зенитчиков «скептическим»; им пришлось выработать внутреннюю самозащиту, чтобы выстоять в бессмысленных столкновениях с внешними угрозами; на основе этого опыта у них сформировалась устойчивая «боязнь самоидентификации». Интеллектуальное становление ФРГ осуществлено этим скептическим поколением, которое с начала шестидесятых годов инициировало новый критический дискурс и восстановило утраченный контакт с мировыми культурными традициями. Это поколение выдвинуло духовных лидеров и наставников для моего поколения, создавших для нас новую интеллектуальную атмосферу.

Наряду с большим интеллектуальным значением это поколение бывших членов гитлерюгенда характеризовалось одной особенностью менталитета, которая отразилась в результатах социологического опроса, проведенного институтом «ЭМНИД» по заказу еженедельника «Шпигель» в марте 1989 года, когда скорое крушение ГДР еще трудно было предугадать. Опрос показал значительное расхождение мнений между возрастными группами относительно возможности воссоединения Германии. Если молодежь преимущественно высказалась за сохранение status quo, то старшее поколение продемонстрировало, что все еще мыслит категориями великогерманского рейха[188]. Осенью 1989 года, за год до падения Берлинской стены, Мартин Вальзер выступил с речью, в которой отчетливо проявил принадлежность к своему поколению, заговорив – вопреки духу времени – о приверженности национальной идее и о том, что размышляет, как «спасти для дальнейшего употребления слово „Германия“, испохабленное варварством и преступлениями»[189].

Дискуссия вокруг спора между Вальзером и Бубисом вновь позволила осознать различие поколений. Если выступления тех, кому было около семидесяти, характеризовались повышенной эмоциональностью, то люди примерно пятидесятилетнего возраста говорили скорее взвешенно с позиций морального осуждения. Это лишний раз свидетельствует о наличии «границы понимания, обусловленной темпоральной природой переживаний». Очередная смена поколений превратит насыщенное биографическим опытом настоящее прошлое поколения участников войны не в чистое прошлое, а в настоящее прошлое следующих поколений, которое основывается уже не на биографическом опыте, а на знании и новых ценностных установках.

Коллективная память: победители и побежденные, жертвы и преступники

В коммуникативной памяти, которая всегда связана с поколенческой памятью, уже пересекаются индивидуальная и коллективная память. Однако говорить о коллективной памяти в точном смысле слова можно лишь на втором уровне. Этот уровень достигается осознанием определенных условий и границ, сохраняющих его контент за счет продления естественных сроков амортизации этого контента. Тем самым коллективная память представляет собой больший масштаб поколенческой памяти, которая без подобных обеспечительных условий распадалась бы снова и снова с уходом из жизни носителей поколенческой памяти. За счет чего коллективная память становится транспоколенческой, социальной, долговременной памятью общества? Ответ гласит: за счет связи с возникновением политического коллектива, солидарного сообщества. Память и коллектив взаимно поддерживают друг друга. Коллектив является носителем памяти, а память стабилизирует коллектив. Примером этому служат нации, которые конституировались и стабилизировались в XIX веке посредством коллективной памяти. Коллективная память – это политическая память. В отличие от диффузной коммуникативной памяти, которая сама собой формируется и вновь исчезает, коллективная память управляется извне и характеризуется сильной гомогенизацией.

Коллективной памяти свойственны содержательный минимализм и символический редукционизм. Зачастую речь идет об одном-единственном событии, которое становится памятно-значимой «иконой», символизирующей собою весьма многогранный и сложный исторический эпизод. Память победителей, как и память побежденных, склоняется к сильной аффектации по отношению к историческим датам, вырабатывая иммунитет против альтернативного восприятия истории. Коллективная память устанавливает при этом такую симметрию между прошлым и будущим, чтобы определенным воспоминанием легитимировать те или иные притязания. Сформулированный Эрнстом Блохом тезис «будущее нуждается в предыстории» актуализируется коллективной памятью таким образом, что стабилизация определенного воспоминания приводит к выработке четкого, однозначного ориентира для будущего; или, другими словами, коллективная память всегда представляет собой политически инструментализированную память.

Андрей Марковиц и Симон Райх дали наглядные примеры подобного типа памяти в своей книге «Немецкая дилемма»[190]. Они констатируют то, что со всей остротой запечатлелось в нашем сознании под воздействием войны в Косово: «Политика, опирающаяся на коллективную память, – совершенно реальная при всей невозможности количественной оценки этой политики и при всей трудности учета ее эффективности методами социологических опросов – является одним из решающих факторов в общественных дискуссиях»[191]. Политическая взрывоопасность состоит в том, что коллективная память придает историческому воспоминанию прочность «идеологического фундамента». Марковиц и Райх пишут: «Коллективная память представляет собой избирательное обращение к прошлому с целью легитимации наличествующих властных отношений». Или же их делигитимации. Ведь если присмотреться к парадигматическим образцам коллективной памяти, то обнаружится, что мы преимущественно имеем дело с памятью проигравших. Сербы, потерпев поражение от османских турок в битве 1389 года на Косовом поле, включили поминовение своих национальных героев в сербские святцы. После разрушения Второго храма евреи чтут память о падении крепости Масада, завоеванной в 73 году н. э. легионами Тита; ирландские католики вспоминают о сражении 1690 года на реке Бойн, когда они были разбиты войском английского короля; граждане Квебека помнят генерала Монкальма и поражение от английских колониальных войск в 1759 году. Публичным свидетельством этой памяти служат надписи на номерных знаках личных автомашин: «Je me souviens»[192]. Процитируем вновь Марковица и Райха: «неважно, кто был настоящим виновником преступления или его подстрекателем, национальная память всегда кристаллизируется вокруг чувства пережитой несправедливости и ощущения себя жертвой»[193]. Согласно афоризму Вальтера Беньямина, история всегда пишется победителями, поскольку они решают, что было якобы на самом деле и что сохраняет свою значимость. Однако с таким же основанием можно сказать: помнят историю – побежденные. Особенно в случаях отсутствия архивов и институтов историографии их место занимает императивная сила национальной памяти.

Впрочем, учитывая различные виды коллективной памяти, необходимо предупредить о недопустимости излишне обобщенного понятия «жертва». Различие между жертвами и побежденными становится очевидным, если взглянуть на соответствующие оппозиции. Оппозицией побежденным служат победители, а оппозицией жертвам – преступники. Каждая категория соотносится с определенной формой памяти. Если побежденные являются участниками военных действий, то для жертв нет соответствия по принципу равного участия. Наряду с побежденными в истории существуют жертвы, например: вывезенные из Африки рабы; истребленные огнестрельным оружием и зараженные инфекциями коренные жители различных континентов; жертвы армянского геноцида, развязанного в тени Первой мировой войны, а также жертвы геноцида против европейских евреев и цыган; и наконец, жертвы геноцида среди ряда социальных меньшинств, развязанного уже в тени Второй мировой войны.

Историческая драма в виде совместно пережитого жертвенного опыта впечатывает в коллективную память неизгладимый след, формируя особенно сильную групповую сплоченность. Память жертвы имеет много общего с памятью побежденных, однако сегодня такая память не обязательно сопровождается ненавистью или жаждой реванша. Память жертвы может иметь реститутивный характер, о чем свидетельствует пример американской литературы, где ныне наблюдается совершенно новое обращение к памяти ради преодоления парализующего воздействия исторической травмы. Леволиберальный израильский философ Авишай Маргалит ратовал за то, чтобы расстыковать прощение и забвение, воспоминание и месть: «На мой взгляд, великодушие действительно необходимо, чтобы защитить нас от ядовитой обиды», – пишет он, связывая подобное преодоление жажды мести не с религиозным долгом, а с социально-психологическим императивом[194]. Обретет ли жертвенный опыт группы форму коллективной памяти или нет, зависит от того, удастся ли пострадавшей группе самоорганизоваться в качестве коллектива и политически солидарного сообщества.

Логической парой к понятию жертвенной памяти служит память преступника. Здесь также действует сильный аффект, который, однако, не стабилизирует воспоминания, а решительно отторгает их. Пережитые страдания и несправедливость глубоко запечатлеваются в памяти нескольких поколений, а вина и стыд подвергаются сокрытию посредством умолчания. Ницше описал эту логику в кратком афоризме, придав ему форму душевной драмы on miniature: «„Я сделал это“, – говорит моя память. – „Я не мог этого сделать“, – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает»[195].

Память преступника испытывает на себе давление «витальной забывчивости»[196]. Можно привести множество примеров жертвенной памяти и только небольшое количество случаев, которые указывают на память преступника, ибо насколько просто помнить о чужой вине, настолько же трудно сохранять память о вине собственной. Обычно для этого необходимо мощное внешнее давление. Супруги Митчерлих очень точно охарактеризовали парализующее воздействие памяти преступника, стремление подвести «финальную черту» и забыть прошлое. Они обратили наше внимание на антагонизм между памятью жертвы и памятью преступника, на разительное противоречие между «ограниченностью наших собственных возможностей памятования и ничем не стесненной памятью наших бывших военных противников и наших жертв». Они указали на то, что «не мы одни решаем, когда пора прекратить заниматься последствиями прошлого, уничтожившего жизнь и счастье столь огромного количества людей. <…> Ведь существует мировая общественность, которая вовсе не забыла и не готова забыть то, что происходило в Третьем рейхе. Мы видели, что только давление общественного мнения извне Германии заставило нас затевать судебные процессы против нацистских преступников, продлевать срок давности для преступлений, совершенных нацистами, заниматься расследований массовых злодеяний»[197].

За минувшие сто тридцать лет национальная память немцев претерпевала фундаментальные перемены. Создание германского рейха в 1871 году связано с памятью победителей, которая повышала коллективную самооценку, восхваляя в музеях и памятниках исключительно славные страницы немецкой истории. Память победителей характеризуется героическим самоинсценированием посредством мемориалов, политических ритуальных торжеств и национальной символики. До Первой мировой войны германская нация подпитывала триумфальную память победителей такими ритуалами, как торжества по случаю победы в сражении под Седаном, и такими памятниками, как берлинская Триумфальная арка.

В 1918 году память победителей трансформировалась в память побежденных, что, впрочем, лишь немногое изменило в героическом характере коллективной памяти и ее узких селективных критериях. Совместное решение «Это не должно быть забыто!» служит основой для коллективной памяти побежденных, которая не выходит за пределы горизонта коммуникативной памяти и сохраняется до тех пор, пока действует императивный характер отношения к конкретному историческому эпизоду. Если память победителей, глорифицируя наличные структуры власти, цементирует их, то память побежденных нацелена на их подрыв. Она несет в себе реваншистский заряд, поскольку упорное напоминание о травмирующем и унизительном переживании, по мнению Ницше, становится главным политическим оружием побежденных. Эта память побежденных мобилизовала в немцах после Первой мировой войны политическую энергию, направленную на будущее. Версальский мир воспринимался в качестве «национального позора», такая формула консолидировала значительные реваншистские силы.

После 1945 года воспоминания немцев были отягощены и отчасти блокированы парализующим воздействием памяти преступников. В отличие от памяти победителей и побежденных она не может опереться ни на публичные ритуалы и национальную символику, ни на содержательную политическую поддержку. Ведь память преступников консолидируется изнутри коллективным габитусом замалчивания и психологического вытеснения, который вовлекает в свою орбиту и следующие поколения, а извне – давлением памяти жертв, сохраняющейся у пострадавших от злодеяний. Первыми, кто почувствовал на себе действие механизма памяти преступников, были немецкие солдаты, вернувшиеся с войны. Их преследовало чувство, что им «отказано в почестях и уважении, заслуженных исполнением воинского долга и пленом. Вместо приветствия в качестве национальных героев их ожидала встреча с общественностью, которая стыдилась позорного прошлого Германии»[198]. Вернувшихся с войны уязвляло, что их личные военные переживания не могут быть интегрированы в национальную историю. Уделом этих воспоминаний оставалась лишь коммуникативная память, они не становились частью социальной и политически значимой коллективной памяти.

Чтобы лучше понять эту проблему, необходимо прояснить внутреннюю амбивалентность немецкого слова «жертва» (Opfer). Она стирает различие между активным, добровольным самопожертвованием (англ. sacrifice) и пассивным, беззащитным объектом насилия (англ. victim). Конфликт между почитаемой памятью жертв войны и травматической памятью жертв концентрационных лагерей стал особенно очевиден после Второй мировой войны. Здесь следует учесть, что солдаты, уходившие на фронт, имели за собой давнюю традицию с ее культом героев и мифологией чести, традицию, вовсе не ограниченную периодом Третьего рейха[199].

Эта проблема наглядно отразилась в статьях Дольфа Штернбергера, издателя журнала «Преображение», о котором более подробно будет говориться далее. Спустя примерно год после окончания войны Штернбергер ответил на письмо немца, эмигрировавшего в США, который обратил его внимание на пробел, заметный в публикациях журнала. Читатель задал вопрос о памяти погибших солдат: «Я тщетно ищу в журнале «Преображение» статьи, где им воздается почесть»[200]. Письмо побудило Штернбергера заняться проблемой, не дающей нам покоя до сих пор. В поисках ответа он пишет: «Тут присутствует нечто невысказанное, что должно быть сказано». В переводе на нашу терминологию это означает: проблема заключается в том, что воздание почестей в память о побежденных нельзя отделить от травматической памяти преступников. По словам Штернбергера, он не в состоянии поминать погибших солдат, не вспоминая тут же о множестве безвинных жертв, которые «безмолвно исчезали в каземате, товарном вагоне, тюрьме, не совершив ничего, совершенно ничего, в том числе чего-либо отважного». Традиционные формы памятования с возданием военных почестей рухнули для Штернбергера перед лицом массовых и бессмысленных страданий беззащитных людей. Но заповедь памятования остается в силе. Поэтому там, где говорится о воздании почестей в память о погибших солдатах, Штернбергер добавляет личные воспоминания о неприметной фигуре, о старенькой фройляйн Реха, знакомой его семьи. Ее судьба – одна из многих тысяч судеб, не утративших своего драматизма. Свой рассказ он завершает словами: «Настал день, когда она незаметно исчезла. Никаких вестей от нее больше не было. Назад она не вернулась. Ее друзья еще живы, они хранят память о ней. Я тоже еще жив. Мы все еще живы. Это невыносимо. Это тяготит наше сознание и волю, наш голос глохнет, не позволяя чтить память погибших. Именно потому, что мы живы»[201].

Культурная память: институты, медиа, интерпретации

Поверх коммуникативной и коллективной памяти находится более высокий уровень культурной памяти. Череда этих понятий образует ступени все более высокой интеграции и все большего радиуса охвата в пространстве и времени. Подобно коллективной памяти культурная память необходима, чтобы передавать опыт и знания от поколения к поколению, формируя тем самым долговременную социальную память. Однако если коллективная память осуществляет стабилизационную функцию за счет радикального сужения содержания, высокой символической интенсивности и сильной психологической аффективности, то культурная память опирается на внешние медийные носители и институты. Решающую роль играет здесь перенос опыта, воспоминаний и знаний на такие носители информации, как письменность и иконические изображения. Если в коллективной памяти медийные носители используются лишь в качестве сигнала, памятного знака или обращения к общей воплощенной памяти (надпись на номерном знаке автомобиля, календарная дата в виде граффити на стене дома), то культурная память основывается на всем комплексе наследия символических форм. К носителям культурной памяти относятся такие артефакты, как тексты, картины и скульптуры, а наряду с ними пространственные композиции – памятники, архитектурные сооружения, ландшафты и, наконец, темпоральные структуры вроде праздников, обычаев и ритуалов. Все это составляет комплекс культурного наследия, которое нуждается в постоянной интерпретации, обсуждении и обновлении, чтобы адаптировать культурное наследие к насущным нуждам и требованиям настоящего времени. Вместе с тем наследие подлежит освоению посредством обучения. Культурная память приобретается благодаря обучению, которое базируется прежде всего на институтах образования. Если коллективная память обеспечивает устойчивость совместного опыта и совместной воли, то культурная память позволяет членам общества осуществлять коммуникацию в долгосрочной исторической перспективе, то есть далеко за пределами жизни одного человека, удостоверяя идентичность, возникающую благодаря транспоколенческой сопричастности культурному наследию и обширному историческому опыту. В силу своего медиального и материального устройства культурная память не допускает сужений, характерных для коллективной памяти. Контенты культурной памяти всегда сопротивляются как жесткой унификации, так и политической инструментализации, оставаясь принципиально открытыми для множества интерпретаций.

В качестве индивидуума, члена социальной группы и носителя культурной памяти человек сопричастен всем видам памяти. Поскольку они взаимно пересекаются, накладываются друг на друга, уместно говорить о «многоуровневой проблеме». При этом у каждого уровня есть свои особенности. От иерархии уровней зависит, какой из них заявляет о себе с большей силой. Уровень субъективного исторического опыта выводит на первый план многообразие и различие индивидуальных точек зрения, но одновременно осуществляет их привязку к исторически устаревшей и ставшей даже скандальной памяти старшего поколения. Мартин Вальзер выступает адвокатом этого уровня субъективного исторического опыта, защищая с прустовской эмоциональностью право на собственное живое восприятие событий прошлого и настаивая на категорическом отказе от их толкования задним числом.

Сужение многообразия индивидуальных и субъективных форм исторического опыта при его превращении в коллективную память происходит через усиление ее обязательности, что сопровождается цементирующей консолидацией (за счет иконизации и мифологизации), и позволяет использовать различные приемы политической инструментализации; такую политическую инструментализацию можно продемонстрировать на примере Холокоста, используемого в качестве учредительного мифа для государства Израиль, для формирования еврейско-американской идентичности и даже в случае с немецким «негативным национализмом». На уровне коллективной памяти противостояние между жертвами и преступниками не сглаживается, а, напротив, резко обостряется.

Иначе выглядят структурные связи на уровне культурной памяти. Она опирается на архив культуры, то есть на все многообразие медиальных репрезентаций и произведений искусства, которые всякий раз интерпретируются и осваиваются заново. Здесь нет ни господства идиосинкразий, ни жесткой привязки индивидуальной памяти к биографическому времени, ни унифицирующих групповых императивов коллективной памяти; здесь царит нередуцируемое многоголосие, гетерогенность точек зрения, выразительных средств, различных интерпретаций. На этом уровне существует возможность взаимопересечений и взаимообменов. Тексты еврейских авторов Примо Леви и Рут Крюгер, Пауля Целана и Нелли Сакс входят в немецкую культурную память наряду с текстами Генриха Бёлля и Мартина Вальзера. Включение этих текстов с их особой перспективой в немецкую культурную память не означает их отчуждения от создателей и не представляет собой попытку преступников негласно перейти на сторону жертв. Историческая генеалогия не стирается культурной памятью, а делается открытой и доступной для восприятия чужого опыта, привилегированными носителями которого служат литературные тексты, произведения изобразительного искусства и кинокартины.

База культурной памяти оказывается еще более широкой, однако и на этом уровне память не теряет характерной для нее соотнесенности с определенным кругозором. Экзистенциальная и обязательная причастность к культурной памяти связана с понятием «образование». Образование преодолевает ограничения таких формирующих факторов, как социальное происхождение, биографический опыт, принадлежность к политическому коллективу. Образование подразумевает причастность к определенной коллективной идентичности и одновременно активизацию индивидуальной свободы. Хотя обязательные элементы образования претерпевают видоизменение (существует историческое, литературное и политическое образование), его содержания передаются из поколения в поколение. Они транслируются такими институтами, как семья и школа. Но речь при этом идет лишь об определенном каркасе, о рамочной конструкции, которая наполняется индивидуальным содержанием. Достроить ее, воспользоваться ею, наполнив новой жизненной силой, – это дело субъективного выбора, индивидуального вкуса, интересов, способностей к обучению и личной ангажированности.

Ключевые слова дискуссии

Финальная черта

К числу парадоксов немецкой мемориальной истории, полной взрывов общественного возмущения, принадлежит то обстоятельство, что всякое новое требование подвести финальную черту под чудовищной суммой немецкой вины оборачивается своей прямой противоположностью и оживлением исторической памяти. Так уже было, например, со «спором историков», который разгорелся после публикации статьи Эрнста Нольте с протестом против «неестественной», по его мнению, а потому нетерпимой ситуации «непроходящего прошлого». В недавней дискуссии вновь зашел разговор о финальной черте, хотя следует заметить, что само это выражение использовал первым не Вальзер, а Бубис. «Вы не хотели подведения финальной черты, но вооружили аргументами ее сторонников!» – таким был упрек председателя Центрального совета евреев, прозвучавший в разговоре с Вальзером, который был организован редакцией газеты «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг». Это выражение действительно сыграло ключевую роль в общественном восприятии всей дискуссии. «Дискуссия без финальной черты» – резюмировала газета «taz» в своей публикации 15 декабря 1998 года. В этом пункте обе спорящие стороны проявили единодушие: нельзя подводить финальную черту под самой мрачной главой немецкой истории; оба оппонента подчеркивали не только невозможность избавиться от этого исторического бремени, но и необходимость напоминать о нем. Однако принципиальное единодушие грозило распасться из-за разногласий по другим вопросам, а также из-за недоразумений, которые то и дело возникали в ходе ожесточенной полемики. И все же этот консенсус чрезвычайно ценен, ибо он свидетельствует о том, что осмысление прошлого вступило в новую фазу. Но чтобы понять это, нужно рассмотреть значения выражения «финальная черта» в различных контекстах.

Выражение «подвести финальную черту» обычно говорит о желании загладить вину. Чтобы вина одного поколения не ложилась на другое, придуманы особые религиозные ритуалы и политические законы. Своеобразным подведением финальной черты служит ежегодный еврейский ритуал искупления грехов Йом-Кипур, а также амнистия, объявляемая правителем в связи с одержанной победой. В Ветхом Завете Бог устами пророка Исайи обещает своему народу, страдающему в вавилонском плену, подвести финальную черту под его грехами и страданиями: «Утешайте, утешайте народ Мой, – говорит ваш Бог. – Говорите с Иерусалимом ласково, объявите ему, что его рабство закончилось и за его грех заплачено» (Исаия 40:1–2). Политическая и юридическая формула Вестфальского мира призывает подвести финальную черту посредством «вечного забвения и примирения» («oblivia perpetua et amnestia»). Финальная черта должна обезвредить враждебную память побежденного, чтобы в будущем бывшие противники смогли вновь жить сообща без злобы и мести. В таких контекстах финальная черта подразумевает прощение и забвение, предполагая, однако, наличие более авторитетной инстанции. Кроме того, в понятии финальной черты следует различать юридический и моральный (или религиозный) аспекты. В юридическом плане подведение финальной черты означает прекращение уголовного преследования виновного и недопущение дальнейших требований со стороны потерпевшего. В моральном и религиозном контексте подведение финальной черты подразумевает окончание виновности, искупление и примирение.

Для ФРГ тема «финальной черты» отнюдь не нова, поскольку неизменно звучит в дебатах о так называемом возмещении (Wiedergutmachung). Этот термин носит обобщающий характер по отношению к различным притязаниям жертв на материальную компенсацию и возврат имущества – процесс, который в пятидесятых годах обрел правовую форму.

Спор между Вальзером и Бубисом в значительной мере подогревался противоречием между сказанным и услышанным. Главный опыт, извлеченный из повседневной коммуникации, указывает на то, что горизонты понимания у партнеров по диалогу зачастую не совпадают, а странным образом разнятся. Когда Вальзер говорил об инструментализации Аушвица, Бубису слышалось в этом несогласие, даже протест против все еще не состоявшихся компенсаторных выплат за принудительные работы. И наоборот: когда Бубис требовал никогда не забывать об Аушвице, Вальзеру слышалось в его словах, что обвинениям в адрес немцев не будет конца. В данном пункте обе стороны проявляли крайнюю чувствительность. Чтобы понять чувствительность Вальзера, следует обратиться к немецкому комплексу вины, подробный разговор о котором пойдет далее. А для того, чтобы лучше понять чувствительность Бубиса, необходимо вспомнить, какую роль играла риторика «финальной черты» в истории ФРГ.

Восстановим вкратце один из эпизодов этой истории. Речь пойдет о событии в процессе формирования юридических норм применительно к проблеме «возмещения», то есть компенсаторных выплат жертвам национал-социализма. Этот процесс состоял из нескольких стадий[202]. Кристиан Просс, изучивший их и назвавший сам процесс «маленькой войной против жертв»[203], упоминает двух правительственных чиновников, громко заявивших о себе в начале пятидесятых годов: Отто Кюстера и Фрица Шеффера. Их позиции оказались столь полярны, что Кюстер, известный защитник жертв национал-социализма, счел себя вынужденным уйти в отставку из-за политики федеральных властей, которые затягивали решение о компенсаторных выплатах или вовсе не желали заниматься этой проблемой. Свой шаг он объяснил в радиообращении от 20 мая 1952 года словами, полными гнева и отчаяния: «Я пришел к выводу, что немецкий народ должен знать: преступления гитлеровского периода останутся не искупленными, и вину за них унаследуют наши сыновья и внуки. <…> Я обращаюсь к немецкому населению, я обращаюсь прежде всего к молодым безвинным наследникам гитлеровского проклятия, чтобы они сказали, нет, чтобы они крикнули, что не хотят продолжения того, что до сих пор происходило в Бонне, не хотят, чтобы так решался главный вопрос нашей национальной чести, как это делается сейчас правительством»[204].

Как надеялся Кюстер, энергичная и убедительная «политика возмещения» сможет искупить вину немцев, не даст этой вине стать роковым наследием для будущих поколений. Он хотел подведения финальной черты не под «возмещением», а посредством «возмещения». Он считал это исторической задачей своего поколения, которое, впрочем, не желало о ней слышать. Поэтому Кюстер адресовал свое послание и «молодым безвинным наследникам гитлеровского проклятия», чтобы они оказали давление на старших при решении «главного вопроса нашей национальной чести».

Если призывы Кюстера не нашли отклика, то Шеффер, три дня спустя также выступивший с радиообращением, в котором отреагировал на упреки Кюстера, гордо заявил о широкой поддержке своей позиции, о чем, дескать, свидетельствуют тысячи писем[205]. Шеффер воспользовался аргументом, которому такая поддержка была обеспечена вплоть до восьмидесятых годов. Он выдвинул на первый план «страдания и тяготы», выпавшие на долю немцев, объявив тем самым преступников подлинными жертвами: «Всякий порядочный человек, всем сердцем и всеми помыслами озабоченный страданиями и тяготами, выпавшими на долю немецкого народа, защищающий и представляющий немецкий народ с его страданиями и тяготами перед лицом всего остального мира, вынужден, если он действует прямо и открыто, смириться с тем, что в этой войне среди политических джунглей его заклеймят как антисемита»[206].

Проблема «возмещения ущерба» была названа оппонентами Кюстера не «главным вопросом национальной чести», а, напротив, «войной среди политических джунглей», в которой порядочный немец отказывается участвовать. Как известно, Вальзер также получил более тысячи писем. Мы не знаем их содержания. Но часть из них, видимо, характеризовалась тем же настроением, которое вызвало выступление Шеффера: освобождающим чувством возможности поддержать «стойкость» Шеффера, который высказал свою позицию по отношению к евреям[207]. Однако не должно складываться впечатление, будто история повторилась. Дело не так просто. С течением времени проблема сместилась от «политики возмещения» к «мемориальной культуре». Проблема значительно осложнилась. На сей раз среди жертв нашлись те, кто увидел в словах Вальзера правоту собственных взглядов. Воспоминание о событиях 1952 года не создает ощущения дежавю, но наглядно демонстрирует как устойчивость, так и эволюцию проблем немецкой мемориальной культуры.

Кюстер надеялся, что решительная государственная воля ФРГ и последовательное, поддержанное волей граждан материальное возмещение ущерба приведут к моральному искуплению вины, которое сможет восстановить «национальную честь». Вина, искупление и честь были тесно взаимосвязаны в тогдашних размышлениях и дискуссиях; как мы видим, ныне эта связь полностью распалась. Само слово «возмещение» звучит сегодня как недопустимое умаление трагедии: компенсаторные выплаты правительства не могут, разумеется, ни возместить жертвам их утрат, ни дать им избавления от пережитых страданий. Разговор о «компенсации ущерба» идет на пользу скорее не жертвам, а преступникам, которые после краткого периода денацификации сразу после войны вернулись на прежние государственные должности и получили немалые пенсии[208]. Радикальное «возмещение ущерба» состоялось в виде широкой реабилитации старых нацистов, которая осуществлялась на основе статьи 141 Основного закона. Для этой группы лиц Отто Кюстер был неприемлем хотя бы потому, что он демонстрировал согражданам их реальное отношение к собственному прошлому. Например, он сравнивал волокиту при работе над вопросами возмещения ущерба с теми рвением и скоростью, которые проявил комитет по регламентации ношения военных наград, незамедлительно проведя экспертизу относительно будущего ношения гитлеровских орденов[209].

Подвести «финальную черту» требовали прежде всего те, кто добивался всеобщей амнистии для бывших национал-социалистов. Ужасы нацизма еще не вполне дошли до сознания немцев, но уже раздались требования положить конец «охоте на людей» в Германии. Представители ХДС высказывались за подведение финальной черты, которое, впрочем, не должно было коснуться «главных виновников событий, произошедших до 1945 года»[210]. Вместо углубленной денацификации усилились попытки вернуть нацистских преступников к участию в общественной жизни страны.

Как пишет политолог Йоахим Перелс, «если не считать политической верхушки, то на следующем уровне в большой мере сохранялась институциональная и идеологическая преемственность, поэтому, несмотря на исторический перелом и „час ноль“, многое оставалось по-старому»[211]. Эта молчаливая преемственность прекрасно сочеталась с риторикой подведения финальной черты. Ведь после войны сменились государственный строй и система ценностей, но не люди, поэтому можно было сказать: новое государство унаследовало прежний народ[212].

Вернер Бест, бывший официальный юрист нацистской партии, обергруппенфюрер СС, позднее член СвДП, имел хорошие личные связи в Министерстве юстиции ФРГ; он ратовал за «закрытие политических уголовных дел минувшей эпохи» и осуждал «мстительную непримиримость» союзников. Подобной аргументацией он добивался оправдания «государственных преступников, корректных в личном плане», чтобы осуществить на этой основе всеобщую амнистию нацистских преступников[213].

Риторика подведения финальной черты использовалась не только в политике денацификации и возмещения ущерба, но и в призывах вернуться к политической нормальности. Федеральный канцлер Людвиг Эрхарт сказал в правительственном заявлении 1965 года, что послевоенный период завершен, аргументируя это словами, которые предвосхитили главный тезис Вальзера об «инструментализации вины»: «Мы не видим смысла в попытках использовать прошлое варварство, чтобы обосновать им несмываемую вину немцев и законсервировать ее в качестве политического средства»[214].

Риторика подведения финальной черты использовалась в истории ФРГ для самых разных целей: как для энергичной реализации, так и для торможения политических решений о возмещении ущерба жертвам нацизма; как для требований объявить всеобщую амнистию нацистским преступникам, так и для требований вернуться к новой (или старой) политической нормальности. Во всех этих случаях подведение финальной черты увязывалось с так или иначе оправдываемым желанием забыть прошлое, с желанием немцев сохранить положительное представление о самих себе и не вспоминать о жертвах своих преступлений.

Нормализация

Тему нормализации также можно проследить вплоть до Ветхого Завета. В Первой книге Царств рассказывается, как богобоязненный народ захотел положить конец своему историческому пути, поставив царя на место Бога, чтобы быть «как прочие народы». Хотя Самуил указывает народу на все недостатки светского царства и объясняет, какими опасностями грозит разрыв с Богом, настоящим и единственным Царем, ему не удается разубедить людей, желающих нормализации: «Но народ не послушал голоса Самуила, и сказал: нет, пусть царь будет над нами, и мы будем как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить перед нами, и вести войны наши» (1 Царств 8:19–20).

В этом историческом эпизоде стремление к нормализации обусловлено потребностью в безопасности. Непосредственное подчинение народа Израиля своему единственному Богу хотя и служило наивысшим отличием, не обеспечивало, как свидетельствовал жизненный опыт, надежной защиты. Поэтому усиливалось желание найти того, кто «будет судить нас <…> и ходить перед нами, и вести войны наши». Эту формулу можно толковать как стремление к внутренне– и внешнеполитическому самоуправлению. Желание «быть как прочие народы» отвечало потребности в суверенитете и безопасности. А для них необходим царь, который возглавит народ, будет править им и вести его войны. С появлением Царей в Израиле завершилась эпоха Судей и начался период политического уподобления Израиля соседним государствам.

В послевоенной Германии борьба за нормализацию также происходила на фоне устойчивого и трудно изживаемого сознания собственной особенности, «не-нормальности». Идеология национал-социализма объявляла народ и государство уникальными, избранными для победы в борьбе рас и культур за выживание. Война отнюдь не покончила разом с этим сознанием своей национальной уникальности, с притязанием на особую миссию среди других народов. В послевоенные годы многие немцы полагали, что на их долю выпали и особенно тяжелые времена. Об этом самоощущении «не-нормальности» говорил в ту пору Макс Фриш в неотправленном ответном письме, адресованном молодому обер-ефрейтору, который сражался под Сталинградом. «Можно, как это ни ужасно, кичиться и своими страданиями», – пишет Фриш и продолжает: «Вы – несчастный народ, теперь уже не самый заносчивый, зато – народ, который больше всех страдает на земле, если не говорить о евреях, поляках, греках и всех остальных; народ, которого бог подвергает наибольшим испытаниям, из чего следует, что бог решил возложить на него особую миссию. <…> А почему бы не быть просто народом среди других народов?»[215]

Ненормальность – это отличительная награда, но и стигма. Поэтому история ФРГ на всех ее этапах сопровождалась неустанным стремлением к нормализации. Если перебрать эти этапы, то приходит на ум, что в каждом из них представление о «нормальности» было иным. Выступая 8 мая 1955 года с речью по случаю 10-летия окончания войны, Конрад Аденауэр воспользовался поводом, чтобы заявить, что ФРГ стала нормальным государством. Нормализация подразумевала тогда суверенитет и свободу, то есть нечто противоположное оккупации. Именно этими категориями описал Аденауэр самосознание новой республики: «ФРГ вернула себе суверенитет, а вместе с ним и свободу. Спустя десятилетие после краха для ФРГ закончилось время оккупации»[216].

Впрочем, по окончании периода оккупации раздел Германии оставался последним свидетельством того, что страна все еще не стала нормальной.

В восьмидесятых годах нормализация подразумевала преодоление «особого немецкого пути» с его националистической, антидемократической идеологией авторитарного государства и интеграцию страны в ансамбль государств западной демократии. Сборник статей, подводивший итоги сорокалетнего существования ФРГ, вышел под названием «Совершенно нормальное государство?»[217]. Под нормальностью понимались базирующиеся на демократических ценностях политическая стабильность, прочность и преемственность. В ФРГ состоялась успешная демократизация, или, говоря словами Вальзера: от бывших преступников больше не ожидались рецидивы. Нормализация означала выздоровление от национал-социалистического недуга. Идеологический морок немецкого прошлого уступил место «постнациональной демократии» (Карл-Дитрих Брахер)[218]. По этому поводу Вальзер также высказал свое мнение. Выступая в мюнхенском Камерном театре за десять лет до речи в Паульскирхе, он сказал: «Эгон Бар рекомендует нам „конституционный патриотизм“ <…> Все, что нам предлагают, пахнет эрзацем»[219].

До поворотных событий 1989 года нормальность подразумевала также признание status quo разделенной Германии. Немецкие интеллектуалы ратовали за то, чтобы считать разделение Германии не чрезвычайной и временной ситуацией, а особой формой немецкой нормальности. С разделением Германии не просто смирялись, оно воспринималось как долгосрочное состояние и как необходимое историческое напоминание о преступлениях, совершенных в прошлом. В отличие от Вальзера, который никогда не отказывался от надежды на воссоединение, интеллектуалы и политики вроде Гюнтера Грасса и Йошки Фишера усматривали непосредственную связь между Аушвицем и разделением Германии, а потому высказывались за закрепление status quo разделенной Германии[220]. Дискуссия о такой нормализации переросла впоследствии в спор, где речь шла о выборе между Бонном и Берлином в качестве столицы объединенной Германии.

Поворотные события 1989 года принесли с собой изменение в значении ключевых понятий. Слово «нормализация» приобрело новый смысл и означало теперь «ренационализацию». Консервативные мыслители, представляющие «новых правых», приветствовали такую нормализацию, которая, по их мнению, давала лицензию на воскрешение национальных мифов. Однако и левым интеллектуалам пришлось осознать, что их неприятие национальной идентичности, обусловленное представлением о «нормальности» разделения Германии, не удастся отстоять посредством прежних аргументов. Так или иначе, стало ясно, что «нормализация», последовавшая за воссоединением Германии, совершенно по-новому ставит вопрос о «национальной идентичности»[221]. «Грозит ли нам новое положительное отношение к нации в сфере исторической памяти?» – спрашивал Юрген Кока в декабре 1990 года, надеясь на либерально-демократическую версию национального, которая не исключала бы ни трезвого и скептического отношения к себе, ни, прежде всего, памяти о немецкой катастрофе[222].

Позитивный и негативный национализм

Среди левых «шестидесятников» было широко распространено неприятие национального дискурса, поскольку они исходили из представления, казавшегося им безусловно очевидным, будто национальные дискурсы призваны лишь поднимать коллективную самооценку и способствовать коллективному самоутверждению. Сознание вины и чувство стыда за прошлое, которые стали благодаря этому поколению важной общественной темой, не допускали никаких форм национальной идентичности и отвергали любую национальную мифологию. «Шестидесятники» табуировали национальный вопрос. Поскольку эта тема не интересовала интеллектуалов, возник вакуум, куда устремились правые радикалы. Надпись «Я горжусь тем, что я немец» появилась на майках представителей протестных групп, диапазон которых простирался от футбольных фанатов до неонацистских активистов. То, что в других странах считалось проявлением добропорядочного патриотизма, в ФРГ воспринималось как патологическая склонность к авторитаризму. Предполагалось, что национальная гордость призвана компенсировать ущербность национальной идентичности, а протестные акции помогают восстановить «национальную честь».

После 1989 года ситуация изменилась. Прежде раздел Германии одобрялся левыми как наказание и искупление вины за преступления немцев, совершенные в годы Второй мировой войны. С падением Берлинской стены исчезла главная искупительная жертва за Аушвиц, что привело к когнитивной дезориентации и эмоциональному смятению у многих немцев. Еще в январе 1990 года, выступая в Евангелической академии Тутцингена, Гюнтер Грасс заявил, что Холокост делает объединение Германии невозможным: «Место (Аушвиц. – Б. Х.), где совершались ужасные преступления, ставшее символом неисцелимой травмы, исключает возможность будущего единого государства»[223]. По словам историка Хайнриха Аугуста Винклера, для значительной части немецких левых речь в данном случае шла «не об исторических причинно-следственных связях, а о преодолении национальной вины», причем «самое чудовищное преступление немецкой истории» должно было «оправдать разделение Германии». Сам он, бывший «шестидесятник», оглядываясь назад, назвал мысль о том, что раздел Германии служит наказанием за Аушвиц, «главным заблуждением западногерманских левых»[224]. Вольф Лепениенс, вторя ему, даже говорил о «политической теологии», имея в виду «формулу покаяния за раздел Германии». Молитвенно твердить ее было для западных немцев гораздо легче, ибо «подлинное искупление немецких прегрешений легло на ГДР, в то время как западногерманское государство отделалось необременительной платой за индульгенцию, ГДР так никогда и не оправилась от репараций, а благополучная ФРГ сумела за счет добровольных компенсационных выплат сколотить себе значительный моральный и политический капитал»[225].

Именно это сцепление вины и политики разорвал Вилли Брандт в своей памятной речи, с которой он выступил 18 декабря 1989 года (ему на ту пору исполнилось семьдесят шесть лет) на федеральном съезде Социал-демократической партии Германии. Он сказал: «Сколь бы ни была велика национальная вина, ее нельзя искупить разделением страны». Вилли Брандт не хотел, чтобы отмежевание тяжелого наследия прошлого от политики, ориентированной на будущее, дало пищу «ревизионистским надеждам» на то, что поворотные события 1989 года автоматически обнулят счет прегрешений новой немецкой нации, – ведь своей фразой он подчеркнул неискупаемость ее вины. Однако, по мысли Брандта, теперь по отношению к этой вине должны использоваться иные средства, нежели политические. Пришла наконец пора отказаться от идеи политического искупления, отказаться от реакции на вину добровольным самоограничением и даже самоотречением.

Воссоединение Германии завершило послевоенный период, а вместе с ним и исторический этап отказа немцев от национальной идентичности. Теперь национальный вопрос встал совершенно по-новому. По мнению историков и политологов, нации не могут обойтись без символического представления о самих себе; нации создают целый арсенал икон, ритуалов и нарративов, которые должны стимулировать позитивное чувство общности. Для конституирования национальной идентичности необходимо укоренить ее в позитивно воспринимаемом прошлом, используя ресурсы культурного наследия, сплачивающие национальный коллектив. В этой ситуации возникает вопрос, какого рода национальную идентичность изберут себе немцы. Здесь можно рассматривать три модели.

Во-первых, это модель позитивного национализма, то есть национального дискурса, который – в полном соответствии с памятью победителей – диктуется гордостью, оценивает преемственность в положительном ключе, конструирует цепь героических событий немецкой истории, вынося за скобки ужасы национал-социализма и перескакивая через них. В процессе подобного переосмысления профессиональному сообществу историков отводилась новая общественно значимая роль. Они должны были предъявить новые, пригодные для данной задачи образы истории. За три года до поворотных событий 1989 года в так называемом «споре историков» уже прозвучали голоса, например, Эрнста Нольте и Андреаса Грубера, предлагавших применить основной инструмент научной методологии – сравнение – для переоценки и нивелирующего приравнивания Холокоста к другим преступлениям и трагедиям XX века. Штефан Бергер предупреждал об опасности превращения историографии в апологию нации: «Историография не должна поддаваться соблазну написать историю от Карла Великого до Коля Великого. Многочисленные переломы в немецкой истории не поддаются гомогенизации. Проблема в том, чтобы сделать множество несогласуемых между собой эпизодов истории продуктивным для толерантной и свободной мысли»[226].

Вторая модель названа Винклером негативным национализмом; он считал его «не менее псевдорелигиозным», чем «настоящий» национализм[227]. Главную роль в этой модели национализма играет сакрализация Холокоста, фиксированность на нем, делающая истребление евреев негативным смыслом немецкой истории. Предпосылкой для такого взгляда на немецкую историю является представление о ней как о прямой дороге с односторонним движением от Лютера и Бисмарка к Гитлеру, от освободительных (антинаполеоновских) войн к созданию рейха и Холокосту. Тем самым подтверждается идея избранности немецкого народа, только в негативном ключе: национальная гордость превращается в «гордыню вины» (G. Konrad). Зараженные абсолютным злом, немцы как бы устанавливают исторический антирекорд по сравнению с другими нациями. Подобный взгляд раз и навсегда увековечивает в новом виде идею особого немецкого пути.

Третья модель именуется конституционным патриотизмом. Согласно этой модели, Германия вновь стала нацией, однако нацией постклассической, когда национальный суверенитет ограничивается прочной интеграцией в такие транснациональные организации, как НАТО и ЕС. Да и растущее мультикультурное смешение граждан страны уже не позволяет мыслить постклассическое национальное государство в духе XIX века в виде сообщества, объединенного общим языком и этническим происхождением. Единственным критерием принадлежности к нему остается признание его демократическим сообществом совместной воли и демократических процедур волеизъявления; Эрнест Ренан называл их «каждодневным плебисцитом». Объединение граждан в государство скрепляется коллективными визионерскими мифами; не представлениями об особой миссии, не сознанием общей судьбы, а единственно и исключительно приверженностью демократической конституции государства. Формулу «конституционного патриотизма», предложенную Дольфом Штернбергером, подхватил Юрген Хабермас, настойчивый защитник концепции постконвенциональной и постнациональной идентичности. По мнению Хабермаса, за преступления, «с которыми исторически переплетена собственная судьба», можно нести ответственность только «посредством солидарной памяти о том, чему нет искупления», и посредством «рефлексирующего, критического отношения к собственным трагедиям, формирующим идентичность»[228]. В полемической конфронтации с историком Михаэлем Штюрмером, советником Коля по национальной символической политике, Хабермас ратовал за критическую нейтрализацию национальной идентичности, единственно пригодную для немцев.

Исчерпывается ли тремя указанными альтернативами возможная модель немецкой национальной идентичности? Прежде всего, необходимо ответить на вопрос, в какой форме должна сохраняться и традироваться «солидарная память о том, чему нет искупления», если отказаться от национальных традиций и от дефиниции коллективной принадлежности посредством исторических нарративов. При всей важности того импульса, который дали левые интеллектуалы своим противодействием созданию положительного национального имиджа, приходится признать, что этот импульс бьет мимо цели. Ведь если в принципе доверять всем символам и традициям, то как сохранить ту самую солидарную память? Никакая транспоколенческая память не может обойтись без символики и организованных форм традирования, которых подобный скепсис лишает всякой основы. Неизбежной альтернативой между негативным и позитивным немецким национализмом служит не полный отказ и не нейтрализация обоих полюсов, а укрощение их радикализма. Рефлексия, критический подход и традиции, формирующие идентичность, не обязательно взаимоисключают друг друга; наоборот, они нуждаются друг в друге и взаимодополняют друг друга. Вместо отказа от соотнесенности с национальным горизонтом и от традиций, который происходит во имя постконвенциональной и постнациональной идентичности, необходима их самокритичная трансформация. Разве могут существовать рамки памяти, солидарной с жертвами Холокоста, если эти рамки никак не связаны с национальной идентичностью, национальной культурой и историей? Позитивный национализм, как и негативный национализм, дискредитируют себя односторонне узким отбором ориентиров для национальной идентификации, что весьма характерно для коллективной памяти. Лишь в поле взаимодействия обоих полюсов возникает то напряжение, которым активизируется критическое сознание, делая работу над немецкой историей незавершимой задачей.

Постепенно складывается общественный консенсус относительно того, что после воссоединения Германии немцам не стоит полностью дискредитировать или отвергать идею национального.

После 1945 года немцы осознали, что национальное государство вполне уживается с диктатурой, из-за чего возникло критическое отношение ко всем формам проявления национального. Но после 1989 года им пришлось усвоить новый урок: национальное государство и гражданское общество не обязательно взаимоисключают или обременяют друг друга. Юрген Кока, спустя лишь несколько месяцев после поворотных событий 1989 года, с удивлением отметил, что прежние представления о национальном государстве уже не соответствуют новой ситуации: «Как показали последние месяцы, национальная идентичность обнаружила и в Германии свою жизнестойкость, политическую выносливость и способность стать мобилизующей силой, причем не только на правом фланге политического спектра». И далее он продолжил: «Очевидное повышение ценности национальной принадлежности и идентичности не ведет к вытеснению исторической памяти или сдаче ее в утиль. Национальное самоопределение и честное отношение к общей истории – особенно к ее изломам и катастрофам – вполне могут взаимно поддерживать друг друга»[229].

Моральная дубина

Речь Вальзера имела большой успех, поскольку она была обращена к различным социальным группам. В ней сочетались гегелевские рефлексии о совести как «внутреннем уединении» и гёльдерлиновские размышления о «глубоком одиночестве Я» с резкими выражениями из лексикона дискуссий, которые ведутся завсегдатаями пивнушек, вроде «моральная дубина» и «полиция мыслей». Подобные «ключевые слова» характеризуют тему самоопределения, тесно связанную с проблемой нормальности. Однако и здесь требуется осторожность, учет тонких различий. Хотя Вальзер и прибегает к резким выражениям, он не говорит при этом «мы», как это принято среди спорщиков в пивнушках. Один из наиболее эмоциональных аргументов, звучавших в западногерманских пивных в пятидесятых годах, гласил: «Германия парализована иностранными оккупантами, и ФРГ была не свободна в принятии решений при подписании с Израилем соглашения о компенсационных выплатах»[230]. Но Вальзер вовсе не подогревал это старое неприятие любого внешнего принуждения – от «версальского диктата» до программы идеологического перевоспитания (Reeducation), навязанной союзническими властями. Его аргументация имеет не национальный, а индивидуальный характер. Он говорит не «мы», а «я», не участвуя в национальном дискурсе и ратуя за возможность искренности для одинокой личности. «Мы движемся навстречу новой инквизиции, – заявил Вальзер в интервью после своей знаменитой речи и добавил: – Демократия должна обладать выдержкой по отношению к риску, обусловленному свободой совести». Тем самым он заменил непригодную для наследования немецкую традицию – национальную риторику о неограниченной свободе воли немецкого народа – на пригодную для наследования свободу совести. В духе радикального протестантизма он выступает за автономию и самоопределение личной памяти, которая не подчиняется никаким внешним императивам и институтам.

Его требование абсолютной индивидуализации памяти выводит ее из публичной сферы медиа и символики обратно в сферу умолчания и приватности. Единственной легитимной инстанцией для этой индивидуальной памяти у Вальзера служит совесть, подробная речь о которой пойдет далее. Выражения «моральная дубина» или «полиция мыслей» ассоциируются у него с чем-то противоположным совести – внешним давлением, то есть цензурой, которая задает поводы, масштабность и ритуалы немецкой траурной литургии. Вальзер отвергает подобное гетерономное, нелегитимное давление на самое интимное, что есть в человеке, – его совесть и личные воспоминания.

Он выражает здесь мнение тех, для кого недопустима внешняя опека в вещах, принадлежащих исключительно к сфере личной совести. Вальзер упрекает некоторых интеллектуалов – он говорит о писателях и философах (имея в виду Грасса и Хабермаса) – в том, что они берут на себя миссию национальной совести немцев, в то время как сам он настаивает на приватном характере совести. Это означает, что Вальзер не признает ни национальной значимости данной проблемы, ни возможности ее демократического, публичного обсуждения. Более того, Вальзер не понимает, как это неоднократно подчеркивалось в анализах спора между ним и Бубисом, что даже одинокий голос человека приобретает общественное, национальное значение, если он звучит на выступлении в таком месте, как Паульскирхе, и в рамках такой церемонии, как награждение Премией мира.

Но кто же грозит «моральной дубиной» и кто состоит в «полиции мысли»? На этот вопрос Вальзер не дает ответа. В более поздней Дуйсбургской речи он осудил интеллектуалов за менторство и нравоучения, упрекнул их в попытке перебраться со скамьи обвиняемых на сторону жертв, в то время как он сам считает для себя невозможным «покинуть сторону обвиняемых». Находиться на стороне жертв – такую позицию Вальзер называет не актом солидарности, а неизменным стремлением убедить окружающих в своей правоте. К сожалению, в Германии сложилась ситуация, когда люди, занимающиеся памятью о Холокосте, заражены взаимным недоверием и подозревают друг друга в наличии неблаговидных мотивов. В этой сфере полемика вокруг частностей доходит до истерики, а различие мнений относительно тематических аспектов, методов работы и ее организации проявляется с куда большей силой, нежели солидарность по принципиальным вопросам. В этом смысле спор между Вальзером и Бубисом также отразил ситуацию с общегерманской дискуссией вокруг памяти о национал-социализме.

Помимо интеллектуалов, Вальзер обвинил и СМИ; полиция мыслей тождественна для него цензуре газетных публикаций и сговору в телевизионных ток-шоу. Иных инстанций, осуществляющих невидимое давление, он не называет, о них остается только догадываться. Идет ли речь о Центральном совете евреев в Германии, о соседних странах, об Израиле и США или о мировой общественности, которые берут на себя роль Сверх-Я по отношению к совести немцев, все еще продолжая относиться к Германии как к «латентному рецидивисту»? Мысль о том, что память подвергается внешнему давлению или даже становится «принудительным трудом» (Вольф Лепениенс), ведет к утрате коллективной идентичности и отказу от работы над совместной памятью. Но возможно и обратное: отказ от работы над совместной памятью приводит к утверждению, будто память формируется под воздействием внешнего давления.

Инструментализация

В своем выступлении и последующих беседах Вальзер неоднократно высказывался против «инструментализации Аушвица для нынешних целей». С другой стороны, необходимо подчеркнуть, что неизменное присутствие тех или иных интересов является предпосылкой памяти. Она существует не в нейтральном пространстве, память всегда испытывает на себе сильное воздействие намерений, целей, желаний, а порой и обязанностей. «История» обычно представляет собой не что иное, как отсылку настоящего к определенному прошлому, чтобы получить ориентиры для будущего. Ницше указывал на это, говоря о различных проявлениях интересов в историографии и восстанавливая тем самым ее связь с той ролью, которую играет память при формировании идентичности. Однако зачастую весьма непросто провести границу между присутствием интересов в памяти и ее инструментализацией, то есть ее использованием и даже злоупотреблением в определенных целях.

В политических дискуссиях, разворачивающихся в ФРГ, обращение к национал-социалистическому прошлому имеет давнюю традицию. Немецкая политика была и остается тесно связанной с памятью об Аушвице. Спустя полгода после выступления Вальзера ФРГ приняла военное участие в операции НАТО против Сербии. Тогдашний министр иностранных дел Йошка Фишер оправдал это участие словами: «Никогда больше не бывать войне! Но и никогда больше не бывать Аушвицу!» В этой формуле наличествует double bind, то есть противоречивая привязка к двум взаимоисключающим императивам. С одной стороны, здесь звучит провозглашенное немцами пацифистское обязательство «Никогда больше не бывать войне!», отсылающее к развязанной Германией Второй мировой войне и ее невиданным злодеяниям. А немецкая версия урока, данного Аушвицем, гласит: «Никогда больше не бывать Аушвицу!», то есть никогда больше не становиться преступниками (израильская версия: никогда больше не быть жертвами). С другой стороны, собственная история заставляет немцев чувствовать особую ответственность за недопущение принудительных депортаций, массового бегства и геноцида. Подобные установки демонстрируют, насколько тесно взаимосвязаны для этой страны прошлое и будущее, память и политика.

Использование темы нацистского прошлого в политических целях происходило на протяжении всей истории ФРГ. Вряд ли какой-либо оратор обходился без того, чтобы сделать свой аргумент неопровержимым ссылкой на Аушвиц. Об этом свидетельствуют примеры, которые приводит Хельмут Дубиель в своем анализе дебатов в бундестаге. В 1977 году, когда обострилась проблема терроризма и разгорелась «гражданская война посредством символики», «с особым ожесточением шел спор о политических последствиях национал-социализма для современной ФРГ»[231]. Враждебное противостояние восточногерманского антифашизма и западногерманской критики тоталитаризма, разделившее два германских государства, нашло свое отражение внутри самой ФРГ. Остроту этого общественного конфликта нельзя понять, не учитывая воздействия «подземного магнитного поля, каковым является нацистское прошлое». Если террористов называли «последышами Гитлера», то есть современными наследниками нацистского прошлого, то сами они сражались с режимом, который считали продолжением фашистского государства.

«Аушвиц как аргумент» играл значительную роль и для движения сторонников мира, и для дебатов о размещении американских ракет средней дальности в Европе. В 1983 году в бундестаге состоялась острая дискуссия между «зелеными» и христианскими демократами, в которой обе стороны, риторически обращаясь к нацистскому прошлому, старались легитимировать противоположные позиции, ценности и цели. Дубиель задается вопросом: «Какую альтернативу по отношению к насущным решениям создает опыт Аушвица, если он имеет негативные коннотации для обеих сторон?» И приходит к парадоксальному выводу: «Гайслер, обращаясь к этой метафоре, указывает на необходимость самоутверждения демократических систем, а потому выступает за размещение ракет средней дальности; Йошка Фишер, для которого „Аушвиц“ является символом деструктивного потенциала современных технологий, протестует против размещения американских ракет средней дальности в Европе»[232]. Ссылка на Аушвиц использовалась в связи с войной в Персидском заливе – как для оправдания военной операции, так и для ее осуждения. Перед лицом подобных риторических альтернатив возникает вопрос, как трактовать заветы Аушвица применительно к актуальным обстоятельствам, и пригодны ли вообще уроки истории для того, чтобы превращать их в конкретное руководство к действию в нынешних ситуациях.

Наряду с использованием в качестве «аргумента» Аушвиц служит «метафорой» и «символом». Это слово, появляясь в самых разных контекстах, стало разменной монетой, причем речь всегда идет о том, чтобы придать общественной проблеме значимость преступления против человечности, будь то жестокое массовое содержание кур-несушек в недопустимо тесных клетках или предотвращение нежелательной беременности. Память об Аушвице и метафорическая отсылка к ней повышает до предела эмоциональную насыщенность аргумента и придает ему силу морального абсолюта. При этом обсуждаться могут не только злоупотребления таким аргументом, но и его тривиализация. Формы истязаний и уничтожения людей в концентрационных лагерях были столь чудовищны, бессмысленны и уникальны, что здесь кажется неуместной любая политическая риторика, а любые сравнения следовало бы запретить. История как придание смысла абсурду и память как обращение к прошлому, руководствующееся определенными интересами, наталкиваются в случае с Аушвицем на собственные пределы.

Поль Рикёр сказал однажды, что на Западе слишком мало памяти, а на Востоке ее слишком много. В восточноевропейском и ближневосточном контексте, где за счет стимулирования коллективной памяти осуществляется политическая мобилизация и конструируются исторические мифы для легитимации действующей власти, становится понятным другое высказывание – Асмоса Оза – с оглядкой на ближневосточный конфликт: «Будь моя власть, на любой миротворческой конференции, проходящей где-нибудь во Вье (Wye) или в Осло, я бы всякий раз отключал микрофон, когда та или иная сторона заводит речь о прошлом. Ведь переговорщикам платят за то, чтобы они находили решения для проблем настоящего и будущего!»[233]

Ритуализация

Следующая проблема, поднятая в речи Вальзера, касается форм памятования. Публичная коммеморация является ритуалом, посредством которого социальная группа превращает множество различных индивидуальных воспоминаний в совместное памятование, чтобы в стилизованной символической форме сделать его доступным для следующих поколений. Единодушие и единство коллективной памяти выходят в актах коммеморации на первый план, что придает им высокую ожидаемость. Речь идет прежде всего об официальных памятных днях с торжественностью, строгим регламентом траурных церемониалов и праздничных ритуалов, которые выражают приверженность фундаментальным идеям и ценностям. Подобные формы публичной коммеморации кажутся особенно проблематичными «поколению 68-го года», которое с недоверием относится к репрезентациям вообще и к национальной символике в частности. С этой точки зрения национальная символика выглядит пустой имитацией, которая скорее фальсифицирует воспоминания, нежели активизирует их, поскольку она используется только для успешного самоинсценирования. В одном из интервью Вальзер признал, что разделяет такой протестный и протестантский взгляд на ритуалы и символику: «Все, что имеет форму ритуала, – фальшиво».

Ограничения, которые накладываются коммеморативными ритуалами, особенно наглядно проявились в скандале, связанном с выступлением Филиппа Йенингера в бундестаге по случаю 50-летней годовщины «Хрустальной ночи» (9 ноября 1933 года). Судьба Йенингера была решена, как только он вышел за рамки привычного ритуала, попытавшись охарактеризовать умонастроения немцев при Гитлере. Он нарушил табу и был вынужден подать в отставку, но не потому, что в биографии Йенингера обнаружились неблаговидные эпизоды, как это произошло в случае с Филбингером или Вальдхаймом, а из-за несоблюдения Йенингером негласных правил публичной коммеморации.

Чтобы лучше понять эту ситуацию, стоит вернуться к мысли Германа Люббе, высказанной им пятью годами ранее в выступлении по случаю пятидесятилетия прихода национал-социалистов к власти. В своей речи он выразил несогласие с утверждением, будто немцы вытеснили из сознания память о нацистском прошлом: подобные утверждения слышались в пятидесятых годах от представителей Франкфуртской школы, а в шестидесятых годах – от супругов Митчерлих[234]. Никакого вытеснения не произошло, возражал Люббе, поскольку осуждение преступлений нацистского государства было для ФРГ базовым консенсусом уже с самых ранних лет ее существования. Впрочем, добавляет Люббе, приверженность этому консенсусу ограничивалась сферой политической аргументации и коммеморации. «Под бесспорной публичной защитой подобного нормативного отношения к национал-социализму формировалось государственное устройство второй немецкой демократии. Эта нормативная установка простиралась вплоть до преамбул земельных конституций; она демонстрировалась на памятных мероприятиях, посвященных жертвам национал-социалистической диктатуры, не говоря уж о выступлениях политиков с речами, которые не только имели репрезентативный характер, но и ориентировались на решение практических вопросов тогдашнего времени»[235]. А вот на уровне приватной и социальной коммуникации тема нацистского прошлого как части личной биографии табуировалась. Тщательно выверенным и строго выдержанным речам на торжественных публичных мероприятиях противостояло глухое молчание в повседневной жизни. Люббе не осуждал такую асимметрию; он даже считал ее фактором стабилизации западногерманского общества: «Подобная тишина служила необходимым политическим и социально-психологическим средством превращения послевоенного населения страны в гражданское общество ФРГ»[236].

Эти высказывания Люббе не остались без опровержений. До выступления Вальзера в Паульскирхе ни одна из публичных речей, посвященных немецкому прошлому, не вызывала столь острых споров. Теперь, по прошествии еще более длительного срока, возникает сомнение в том, что асимметрия между публичной коммеморацией и приватным умолчанием действительно сыграла благотворную роль для становления политической культуры ФРГ, как полагает Люббе. Ведь бесспорная публичная поддержка нормативного осуждения национал-социализма, о которой он говорит, освобождала людей от их личной биографической связи с тоталитарным режимом. Под защитой ритуализированного публичного консенсуса индивидуальные истории без труда скрывались за всеобщим умолчанием. Знаменитая формула Люббе – «коммуникативное умолчание»[237] – применима разве что к поколению преступников; в послевоенные годы всем было действительно хорошо известно, о чем именно не следует говорить друг с другом. Но коммуникативное умолчание вскоре превратилось в некоммуникативное пустое молчание, когда ушло это поколение отцов и матерей. Сегодня стало несомненно, что это молчание, переданное как негативное наследство следующему поколению, легло на него тяжким бременем. Оно оставило детям и внукам вакуум, создавший новые проблемы идентичности; этот вакуум может в любое время заполниться проекциями и страхами[238]. Диссонанс между биографическим опытом знакомства с гитлеровским государством, с одной стороны, и последующим ритуальным осуждением этого государства, с другой стороны, на который указывал Вальзер, говоря, что воспоминания не слушаются поучений, наложил глубокий отпечаток на психику западногерманского общества. Петер Сихровски, изучавший проблемы психики детей, родители которых принадлежали к поколению жертв или преступников, констатировал наличие резкой границы, отделяющей объективную историю национал-социализма от субъективной истории. Субъективных историй нацистского периода не существует. Они и не могли существовать. Ведь каждый, кто рассказывал о своей тогдашней жизни, обвинялся в приукрашивании действительности, если он не упоминал Холокст или другие злодеяния и не говорил об осознании собственной вины. Человека сразу причисляли к неонацистам, если его воспоминания не давали почувствовать, что рассказчик потрясен прошлым и дистанцируется от него[239].

Одержимость прошлым и забвение прошлого отнюдь не исключают друг друга; напротив, как показывают примеры, они могут взаимно усиливать друг друга. Строгое разделение публичной и приватной сферы, произошедшее в XIX веке, сыграло для немецкой политической культуры деструктивную роль; оно достигло своего апогея в пагубном противопоставлении аполитичной «культуры» и политизированной «цивилизации». Это давнее противопоставление было реанимировано в виде конфликта между коллективной и коммуникативной памятью, то есть между официальной риторикой и замалчиванием индивидуальных биографических историй. На фоне систематического замалчивания биографического опыта и индивидуальных историй публичные ритуалы обнаруживали тенденцию к склеротизации и выхолащиванию. Публичная коммеморация, оторванная от биографических воспоминаний и личного опыта, становилась «принудительным трудом». После того как родители унесли собственные истории с собой в могилу, их детям оставалось лишь обращаться к догадкам и документам, не способным заполнить зияющие провалы. Коммуникативное умолчание превратилось в «Бремя молчания». Так назвал свою книгу израильский психоаналитик Дан Бар-Он, который наряду с Петером Сихровски изучал проблему транспоколенческого унаследования провалов памяти. Над этим бременем молчания, дополняющим ритуализированную память, работают ныне психотерапевты в тиши своих закрытых от общества кабинетов.

Разрыв между официальной политической памятью, с одной стороны, и приватным молчанием – с другой, объясняет отторжение символики и монументов, которые воспринимаются в Германии (в отличие от других стран) как «могильные надгробия» над памятью, то есть как компенсация за забвение или же лицензия на забвение. В традициях протестантской искренности Вальзер высказывает свое неприятие ритуализированной памяти об Аушвице: «Совести более всего чужда символика». Тем самым он дискредитирует любую форму организованной, инсценированной коммеморации. Однако мы уже видели, что память, особенно если ее необходимо сохранить как общую вместе со следующими поколениями, не может обойтись без опоры на символику, ритуалы и монументы. Легитимны ли ритуалы? Работают они на сохранение памяти или на забвение?

Чтобы воспоминания могли передаваться дальше, их следует не только коммуницировать, но и стабилизировать. Стабилизация осуществляется как с помощью материальных носителей, так и посредством различных практик. Ритуалы являются подсобными практиками сохранения воспоминаний за счет их включения в коммуникацию. Нет культуры, способной отказаться от ритуалов. Одни религиозные ритуалы, особенно связанные с умиранием и смертью, гораздо древнее любого письменного наследия, другие являются новым изобретением (например, живая цепь людей), третьи существуют, постоянно изменяясь, как, скажем, формулы приветствия. Они служат предлагаемыми вариантами, подсказками, образцами, от которых нельзя отказаться, но которые необходимо наполнять новой жизнью.

«Мы ищем язык для воспоминаний, которого пока еще нет». Этим взглядом в будущее закончилась беседа Вальзера и Бубиса, организованная редакцией газеты «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» и завершавшая дискуссию. Здесь следует возразить, что такой язык не будет найден, ибо он не может существовать. Напротив, воспоминания всегда кодируются множеством разных языков: языком изобразительного искусства и литературы, кинематографа и средств массовой информации, памятников, архитектурных сооружений, мест исторических событий, языком мемориалов и архивов. Главную роль играет историческая наука как внешний горизонт для всех этих языков, кодирующих воспоминания. При всей своей монументальности мемориал Холокоста будет лишь одним из множества языков[240]. Вопрос о той или иной конкурирующей форме кажется применительно к данному обстоятельству менее значимым, чем вопрос о том, останутся ли эти разнообразные языки живыми и открытыми друг для друга.

Вина и совесть

Системы гражданского права начинаются там, где вина индивидуализируется, где каждый несет ответственность только за собственные деяния, а не за преступления отцов. У пророка Иезекииля есть замечательное свидетельство этой индивидуализации вины. Пророк говорит: «И было мне слово Господне: зачем вы употребляете в земле Израилевой эту пословицу, говоря: „отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина“? Живу Я! Говорит Господь Бог, не будут впредь говорить в пословицу эту в Израиле. <…> Сын не понесет вины отца и отец не понесет вины сына, правда праведного при нем и останется, и беззаконие беззаконного при нем и останется» (Иезекииль 18:1–3; 20).

Этими словами Бог извещает об изменении своего правопорядка. Он перестает за вину отцов карать детей до третьего и четвертого поколения (Второзаконие 5:9), отходя от архаичной системы кровной мести и ответственности всей семьи за одного из ее членов[241]. Категория вины отныне применима только по отношению к индивидууму, но не к коллективу. Вина существует как в юридическом смысле, так и в моральном. Юридической виной занимается суд, а моральной – совесть. Те, кто не несет ответственности по закону, не обязательно невиновен. Если юридическая вина определяется другими, то моральную вину человек возлагает на себя сам. Инстанцией этого возложения вины является совесть. Акцентируя тему совести, Вальзер имеет в виду ту совиновность, к которой так или иначе причастен каждый представитель народа, состоящего из «попутчиков» и оппортунистов.

Каждый живет наедине со своей совестью. Однако это одиночество не носит солипсистского характера, ибо внутренний голос совести превращает человека в диалогическое существо. «Conscientia»[242] означает дословно «совместное знание»; у Фомы Аквинского это слово подразумевает сочетание рационального и эмоционального знания; по более поздней этимологии оно предполагает совместное знание бога и человека. Указывает ли внутренний голос на присутствие бога или же он выражает собой действие нравственного закона – не столь важно; решающее значение имеет лишь то, что в силу соответствующих культурных установок каждый человек находит в инстанции совести нормативные ориентиры, которые понуждают его поступать даже вопреки законам общества.

Вальзер весьма эмоционально отстаивал в своей речи свободу совести и ее внутреннюю природу. Традиции Реформации и Просвещения сделали для нас совесть источником свободы и автономии индивидуума. Но придание высшей ценности самоопределению может обернуться и стратегией самооправдания. На это указывал Ясперс в книге «Вопрос о виновности»: «Моральная виновность – мне говорят, что критерий – собственная совесть, другие не смеют упрекать меня»[243].

После войны в широкий оборот вошло понятие «коллективная вина». Можно сказать, что Гитлер сам первым употребил его, хотя и не дословно, в своем завещании, написанном в апреле 1945 года, где он осудил весь немецкий народ in toto (целиком). По его словам, народ, не сумевший самоутвердиться в борьбе за мировое господство, должен уйти с исторической арены. Немцы, не добившись победы, заслужили гибель, они сами виновны в своей судьбе.

Ханна Арендт рассмотрела проблему коллективной вины еще в 1945 году, изучив взаимосвязь между коллективистской риторикой и организационной структурой национал-социалистического государства. Она напомнила, что в риторике нацистского государства понятие «немецкий народ» исключало различие немцев и нацистов. Стремление к единству и сплоченности социального коллектива, охватывающего весь народ, не допускало индивидуальных особенностей, отклонений, личного выбора. Иначе обстояло дело с реальной организационной структурой государства. В ней сферы жизни гражданского населения, армии и партии были четко отделены друг от друга, пока в ходе войны и ее катастрофической эскалации они не начали переплетаться все теснее. На завершающей стадии Апокалипсиса риторически пропагандируемое единство и сплоченность немецкого народа превратили его в «народную общность преступников», тотальная мобилизация обернулась «тотальным сообщничеством».

Арендт не говорит о «коллективной вине». Она предпочитает понятие «организованная вина» и делит преступное сообщество немцев на три группы: главные виновники, или преступники в узком смысле слова; люди, симпатизирующие режиму, или преступники в широком смысле слова; сообщники[244]. Она указывает на то, что существовала «чудовищная машина административного массового убийства», для обслуживания которой требовались не тысячи и не десятки тысяч отборных убийц, а весь народ[245]. Однако, по словам Арендт, неотъемлемой частью вины является способность нести ответственность за содеянное. А ее трудно найти у немцев; вместо этого слышится лишь громкий хор обывателей, которые повторяют: «Мы этого не делали, мы этого не знали».

В статье «Попытка итога» Дольф Штернбергер обращается к эссе Арендт: «Сенсационная публикация под названием „Организованная вина“, написанная автором явно еврейского происхождения, содержала трезвый политический подход и по-человечески смелый анализ, посредством которых был опровергнут тезис о „коллективной вине“, что вызвало волну читательских писем; зато второе „не менее захватывающее и эмансипирующее“ эссе того же автора, посвященное теме концентрационных лагерей, не получило никакого отклика». Поэтому Штернбергер задался вопросом: «Неужели в этом и состояли „перемены“, произошедшие между 1945 и 1948 годами? Неужели витальная забывчивость победила?»[246]

Понятие коллективной вины – это призрак, который возвращается снова и снова и с которым трудно справиться. О его психологическом воздействии мы еще поговорим более подробно. С понятием коллективной вины связано представление о том, что при Гитлере виновным стал весь немецкий народ. Коллективная вина является противоположным полюсом по отношению к утверждению об исключительной вине фюрера, который, захватив власть в Германии, вместе со своей преступной кликой поработил немецкий народ. Оба тезиса ставят вопрос: какое количество людей несут ответственность за террористический режим? Десятки, сотни, тысячи, сотни тысяч, миллионы? И еще: о какой вине идет речь? Супруги Митчерлих подчеркивали в конце шестидесятых годов, что уничтожение миллионов беззащитных людей складывалось из множества преступных решений и индивидуальных действий, поэтому ответственность за них «нельзя перекладывать только на руководство, а в конечном счете – на самого фюрера». Дэниэль Гольдхаген в девяностых годах своей сенсационной книгой «Добровольные помощники Гитлера» возродил спор о коллективной вине немцев, возложив ее, однако, только на старшее поколение[247].

В ранние послевоенные годы к этой проблеме обратился в своей уже упомянутой книге «Вопрос о виновности» Карл Ясперс, учитель Ханны Арендт. Всю силу философской дифференциации и аргументативной убедительности он направил на опровержение огульного представления о коллективной вине. В этом понятии он видел опасное проявление «коллективистского мышления», которое на протяжении веков распалялось антисемитизмом[248]. Чтобы уйти от понятия коллективной вины, Ясперс предложил различать четыре вида вины. Два первых вида связаны с требованиями и императивами, которые предъявляются индивидууму извне; вину таких видов можно искупить. Два других вида вины сопряжены с добровольной, внутренней, духовной работой личности, и такая работа не может быть завершена окончательно. К первой группе относятся уголовная и политическая вина.

Уголовная вина предполагает индивидуальную ответственность, которую определяет суд, а назначенное им наказание искупает вину. Политическая вина возникает как коллективная ответственность всех граждан за преступления, совершенные от имени их государства. Граждане виновны не в качестве индивидуумов, а как национальный коллектив, подразумевающий совместную ответственность всех граждан. Наказание в ответ на политическую вину – репарации, денацификация, компенсационные выплаты – возлагаются на всю нацию целиком. Моральная вина и метафизическая вина, напротив, подразумевают индивидуальность и свободу личности. Моральная вина может быть осознана только в диалоге с собственной совестью; она связана с покаянием и внутренним исправлением. Если моральная вина сопряжена с другим человеком, то метафизическая вина сопряжена с богом. Метафизическая вина являет человека в его религиозном, антропологическом и экзистенциальном измерении. Речь при этом идет о фундаментальном самопознании, гордости, смирении, раскаянии, преображении и возрождении.

Неизменно актуальной для нашей дискуссии о нацистском прошлом является тема политической вины, которую рассматривает Ясперс. Вина в строгом смысле этого понятия может быть только индивидуальной, поэтому политическая вина имеет иную природу, нежели уголовная или моральная вина. Ответственность за политическую вину распространяется на всех немецких граждан и даже – вопреки мнению Гольдхагена – на следующие поколения[249]. Вполне допустимо говорить о коллективной ответственности, не впадая при этом в «коллективистское мышление». По словам Ясперса, такое мышление, «естественное и само собой разумеющееся для большинства, самым скверным образом использовали национал-социалисты, вдолбив его в головы своей пропагандой»; осуждая эту форму мышления, Ясперс подчеркивает его «ложную субстанциализацию»[250]. Ведь немцев объединяет в данном случае не их особая, дарованная им свыше «сущность» или их «национальный характер», а их ответственность в качестве граждан своего государства. «Народ отвечает за свою государственность. Перед лицом преступлений, совершенных от имени Германской империи, ответственность возлагается и на каждого немца. Мы „отвечаем“ коллективно»[251]. Говоря о политической вине, Ясперс заменяет понятие коллективной вины понятием коллективной ответственности. Он связывает с этим тот урок, который всегда давался немцам с трудом: для граждан не существует аполитичных сфер жизни. А державам-победительницам Ясперс адресует предупреждение об опасности использовать вину в качестве политического средства давления и превращения немцев в «народ-парию», что сделало бы их, так сказать, историческими наследниками евреев. Самих немцев он предостерегает от «расщепления понятий виновности, что может стать уловкой, помогающей уйти от ответственности». Коллективную политическую вину следует также принять на себя индивидуально. Немцы должны прийти к тому, чтобы признать свою ответственность не под чужим давлением, а по внутреннему побуждению. Работа Ясперса должна была помочь немцам опомниться, чтобы с достоинством взять на себя вину, ясно понимая ее характер в каждом отдельном случае[252].

Стыд, позор, бесчестие

В отличие от совести, которая оставляет человека наедине с самим собой, богом или собственным Сверх-Я, стыд есть нечто иное. Стыд – это социальный аффект, обусловленный страхом изоляции. Стыд – это то, что испытывает индивидуум, позор – то, что ему адресует социум в качестве нормативной инстанции. Стыд является непосредственным, органическим аффектом. Он, подобно покраснению, не поддается контролю и подавлению. Стыд служит «остаточным рудиментом инстинкта и социальным аффектом par excellence»[253]. Зигхард Некель, написавший социологическое исследование стыда, различает позитивное чувство стыда (особенно в контексте сексуальности и сакральности) и негативное чувство стыда (статусное унижение, бесчестие). Главную роль здесь всегда играет «взгляд». Стыд является инверсией властного, пристального взгляда; стыд подразумевает, что тебя разглядывают другие, то есть человек ощущает себя объектом чужого взгляда. Оппозицией по отношению к стыду и позору служат гордость и честь. Шопенгауэр определял честь с двух точек зрения: с одной стороны, как мнение других о нашем достоинстве, а с другой стороны, как нашу боязнь чужого мнения[254]. Честь – это социальный капитал; позор означает его утрату, разрушение идентичности и социальную смерть. Если вина и совесть могут стать абстрагируемыми ценностями, что позволяет индивидууму занять нравственную позицию независимо от коллектива, то в обществе, которое живет по законам стыда, такая независимая позиция немыслима. Общественное презрение, изгнание из общества ведут к социальной смерти, которая предшествует смерти физической. Этнологи и этологи говорят о «сохранении лица» и об «угрозе потерять лицо» (face-saving / face-threatening). Лицо является здесь синонимом идентичности и чести, от него зависит судьба личности, ее жизнь и смерть, что регламентируется кодексом чести данного социального коллектива.

Будучи по происхождению социальным аффектом, стыд или позор переносятся ныне на социальные группы или нации. До того как слова «стыд» и «позор» оказались прочно связанными с немецкой мемориальной историей, ключевое место в ней занимало слово «бесчестие», которое ныне кажется архаичным. Обычно оно употреблялось вместе с прилагательным «национальное» применительно к конкретному историческому событию – Версальскому договору. «Национальное бесчестие» стало категорией, описывающей коллективную память побежденных в Первой мировой войне, имея в виду прежде всего унизительные условия для побежденных, закрепленные Версальским договором. Чтобы понять всю функциональную значимость понятий «стыд» и «позор» для национальной памяти немцев, необходимо проанализировать генеалогию этих понятий и контексты их использования. Но прежде чем обратиться к их значению для немецкой мемориальной истории, рассмотрим некоторые теоретические положения общего характера, вытекающие из культурологических исследований.

Стыд и вина – две культуры?

Понятия стыда и вины играют для немецкой мемориальной культуры главнейшую роль. Это подтвердилось их местом в дискуссии между Вальзером и Бубисом. Вальзер, говоря в своем выступлении о Холокосте, четыре раза подряд сказал «наш позор» и ни разу – «наше преступление». Бубис упрекнул его за это. В ответ Вальзер в последующем интервью пожаловался на оказываемое давление: «Если уж начинаются придирки к выбору слов, то это называется давлением». Вальзер упорно отвергал попытки навязать ему политкорректный язык по отношению к прошлому. Позор или преступление? Насколько проблематичен в данном случае выбор слова, становится ясно, если учесть, что здесь сталкиваются не просто два понятия, но и две модели толкования истории. Однако объем значения этих понятий можно примерно оценить лишь после того, как мы рассмотрим связанные с ними имплицитные системы ценностей.

Здесь уместно воспользоваться подходом, выработанным этнологией. Вскоре после окончания Второй мировой войны вышла книга о японском обществе, которую написала американская исследовательница Рут Бенедикт. В годы войны она проводила исследования по заданию Управления военной информацией (Office of War Information), где существовало подразделение под названием Отдел исследования морального состояния других стран (Foreign Morale Analysis Division). Рут Бенедикт использовала для описания японского общества различие между культурой стыда и культурой вины, существенно уточнив его[255]. В культуре стыда (например, японской) общество служит главной инстанцией, дающей оценку индивидуальному поведению. Каждый постоянно чувствует на себе взгляды других, а потому старается вести себя как можно более неприметно и в строгом соответствии с отведенной ему ролью. Стыд и позор являются негативными оценками; честь, репутация, престиж – позитивными оценками в этой системе внешнего регулирования поведения. Сильнее всего стыд ассоциируется с наготой, и это чувство утраты власти и идентичности повторяется во множестве более сублимированных форм разоблачения. Уважение и честь поддерживают, разоблачение и позор разрушают хрупкую социальную конструкцию личности. Поэтому для социальной личности важнее всего сохранять лицо и безупречную репутацию. Постыдные разоблачения, болезненные уроны для чести обусловлены попаданием в смешное положение, неудачами или нарушением действующих правил. Чтобы избежать этого, следует придерживаться строгого поведенческого кодекса, неуклонно соблюдать социальный этикет. Вознаграждением служит прочность социального положения, компенсирующая ограничения индивидуальной свободы.

Поведенческие нормы культуры стыда специфичны для каждой социальной группы или национальной культуры. Они не переносимы в другие культурные или социальные контексты, у них нет «выездных вариантов», поскольку эти нормы живут исключительно благодаря общественным санкциям и прочной укорененности индивидуума в конкретной социальной группе. Когда культурный контекст меняется, а строгий контроль со стороны общества отпадает, то это не приносит чувства освобождения и грозит полным разрушением идентичности. Рут Бенедикт приводит слова японки, которая говорит о «социальной слепоте» и сравнивает себя с инопланетным существом, ни один орган чувств которого не приспособлен для жизни в этом мире[256].

В рамках культуры стыда востребована высокая самодисциплина, а также готовность поступиться собственными интересами ради интересов группы. Отсюда несомненное сходство культур стыда с милитаризованными коллективами. Примером тому служит дуэльная культура вильгельмовской Германии. Теодор Фонтане дал ее беспощадный анализ в романе «Эффи Брист»: барон Инштеттен вынужден вызвать своего соперника на дуэль лишь потому, что существует единственный свидетель, знающий об уроне, нанесенном чести барона, которая может быть восстановлена только в строгом соответствии с дуэльным кодексом[257]. Интеграция личности в социальный коллектив, установленный извне поведенческий кодекс, иерархия званий и знаков почитания повышают готовность к агрессии и ослабляют внутренний самоконтроль личности.

Культурная антропология использует понятия культуры вины для описания общества (например, американского), в центре которого находится совесть и которое делает индивидуума самостоятельной инстанцией по отношению к универсальным нормам и ценностям. Совесть проявляет себя как «внутренний голос», который начинает говорить после того, как индивидуум – интернализировав бога, Сверх-Я, универсальные нормы общества – добровольно подчиняет себя внутренней цензуре собственной совести. Упорно противостоя чужому взгляду, требующему поведенческого конформизма, внутренний голос взывает к личной ответственности, к добровольному соблюдению моральных норм. Культура стыда пользуется визуальными метафорами, культура вины – метафорами аудиальными. Совесть предполагает существование внутреннего голоса, а следовательно, и языка, который способен артикулировать внутренние конфликты и душевные состояния[258]. В этой системе вина не означает потенциального разрушения личности; напротив, вина конституирует моральную личность. Но это требует совершенно иных форм работы с совестью, таких как публичное покаяние, признание своей ответственности, внутреннее преображение. Концепт примирения через искупление вообще мыслим только на почве культуры вины. В культуре вины социальная личность формируется не репутационной безупречностью и конформизмом, а внутренним кризисом, индивидуальным опытом и проработкой вины. Если стыд разрушает идентичность, то вина, собственно говоря, рождает ее, поскольку индивидуум развивается посредством внутренних конфликтов, зерном которых является вина. Вина – это ресурс индивидуации. «Индивидуальная идентичность и общественная интеграция не только не противостоят понятию вины; напротив, принятие вины служит их необходимым условием», – пишет Гезине Шван. Хельмут Дубиель подтверждает наличие такой взаимосвязи: «Непризнание моральной вины отдельными немцами и непризнание политической ответственности немцами в качестве коллектива воспрепятствовало формированию здоровой идентичности»[259]. В подобных конфликтах складывается индивидуалистская мораль, действие которой не может иметь границ ни во времени, ни в пространстве. С ее помощью индивидуум выстраивает себя в качестве автономной инстанции, которая способна – в этом и состоит идея универсальных ценностей – самостоятельно и при любых обстоятельствах устанавливать для себя свои законы. Если в рамках культуры стыда индивидуум руководствуется стандартами, установленными коллективом – будь то политическая партия, военное подразделение или нация, – постоянно стараясь успешно адаптироваться к ним, то в рамках культуры вины индивидуум стремится обрести независимые от коллективных и культурных стандартов, контекстов и ситуаций основы индивидуальной идентичности.

Культура стыда и культура вины представляют собой две формы культурной работы со злом, которое угрожает порядку. В рамках культуры стыда общество очищается от разрушительных и опасных сил за счет эксклюзии, остракизма и экзорцизма; в рамках культуры вины очищение происходит за счет индивидуальной совести и готовности к искуплению. Механизмы, действующие в культуре стыда, не следует приписывать только обществам архаического типа, они могут интенсивно заработать и в условиях ускоренной модернизации, что убедительно показал германист Хельмут Лебен. К введенному им понятию «холодная persona» мы еще вернемся в разделе, где пойдет речь о «маске». По мысли Лебена, когда культура вины или стыда переживает кризис из-за радикальной смены мировоззрения и системы ценностей, возникают новые формы культуры стыда, которые способствуют становлению постбуржуазного и упрощенного человека, то есть более адаптивного приспособленца. Можно говорить о том, что историческое развитие представляет собой не восхождение от более низкой культуры к более высокой, а диалектическое взаимодействие двух поведенческих систем, которые способны вновь и вновь реанимировать друг друга.

Категории «культура стыда» и «культура вины» относятся к имплицитным структурам социального регулирования поведения. Они являются как бы «эмоциональным подводным течением», которое «тонко влияет на эмоциональное восприятие»[260]. Эти рамки социального восприятия включают в себя такие факторы, как ценностные представления, парадигмы мышления, концепты интерпретации; они играют решающую роль при формировании субъектом собственного представления о себе и в восприятии им реальности.

Строгое типологическое противопоставление культуры стыда и культуры вины в соответствии с идеально-типическими формами общественного осуждения или же индивидуального испытания совести эмпирически вряд ли возможно, ибо в конкретной ситуации обычно имеет место сложное переплетение обеих культур. Но их различение отнюдь не становится из-за этого непродуктивным; оно позволяет осуществлять «объяснительную поляризацию», то есть использовать эвристическую модель, с помощью которой можно расшифровать имплицитные ценностные связи в исторических текстах[261]. Мы говорим здесь об уровне тех базовых мировоззренческих диспозиций, ментальных механизмов и сенсорных привычек, который задает акторам определенные «рамки для их мышления и деятельности, а также „правила игры“ для их дискурсов»[262].

Какое отношение имеет все это к дискуссии между Вальзером и Бубисом и к истории немецкой мемориальной культуры? Как уже было сказано, поражение Германии в Первой мировой войне и связанные с ним условия Версальского договора воспринимались современниками как «национальное бесчестие», то есть прорабатывались исключительно в рамках культуры стыда. Героика национальной чести не утратила в тридцатых годах своего центрального значения для национал-социалистической риторики. По окончании Второй мировой войны, в ходе которой Германия осуществляла безудержную агрессию, разрушала Европу и проводила геноцид евреев, вина немцев стала очевидной. Однако они были плохо подготовлены к переходу от культуры стыда к культуре вины. Многие из них и после войны продолжали мыслить в категориях чести и бесчестия. Это делало настоящее осмысление проблемы вины невозможным. Мышление в категориях вины выстояло и перекочевало из Версаля в Нюрнберг. Ясперс уже в 1946 году приложил большие усилия к тому, чтобы немецкий народ усвоил понятие вины. Пытаясь очертить рамки для морального и политического дискурса о вине, он сказал по этому поводу: «Говорят, Нюрнбергский процесс для всех немцев – национальный позор. Будь хотя бы немцы в суде, немца судили бы немцы. На это надо возразить: национальный позор состоит не в суде, а в том, что к нему привело, в самом факте этого режима и его действий. Сознание национального позора для немца неизбежно»[263]. Ясперс, говоря о неизбежности национального позора для немцев, ратовал не за коллективную вину, а за коллективное признание вины. Он пытается вывести своих читателей из парадигматики культуры стыда и ввести их парадигматику культуры вины, предлагая им что-то вроде вопросов и ответов. Подобную смену парадигм можно было бы назвать переходом от ресентимента к покаянию: Ясперс хотел, чтобы выражение «национальный позор», подразумевающее коллективную утрату чести, перестало служить мобилизации ресентимента и побуждало бы к признанию собственной вины. Ибо только такое признание приводит к моральному возрождению: «Каждый должен в такой катастрофе переплавиться и родиться вторично, не боясь, что это его опозорит»[264]. Эта фраза Ясперса характеризует драматичное столкновение двух ценностных систем, которые, подчиняясь более высокому уровню идеологий, действуют на уровне культурного регулирования человеческого поведения. Углубленное осмысление проблемы вины в послевоенном обществе блокировалось продолжавшей функционировать, а частично даже усилившейся культурой стыда.

Позиция Вальзера становится в данном контексте более объяснимой. Это позиция человека, который чувствует себя латентно обвиняемым и хочет освободить себя, а также других от подобного морального диктата. Поэтому он открещивался от доброжелателей, говоривших, будто его якобы «неправильно поняли»; Вальзер настаивал на «освобождающем воздействии» своего выступления. Он произнес бунтарскую речь и гордился совершенным прорывом. Кроме того, в своей речи он энергично протестовал против того, чтобы «наш позор выставлялся на долгие времена». Если Вальзер оперировал в парадигматике стыда категорией «позор», то Бубис говорил в парадигматике вины о «преступлении». Тем самым оба вернулись к старому конфликту, ясно обозначенному Ясперсом еще в ранние послевоенные годы. Главное противоречие между Вальзером и Бубисом состоит в различной оценке памяти. Обе стороны проявляют крайнюю чувствительность к чужой позиции по данному вопросу. Этнические немцы страдают комплексом незаслуженного обвинения, немецкие евреи страдают комплексом несправедливого забвения. Вместо того чтобы объединить обе позиции в совместной памяти, Вальзер и Бубис чувствуют, что память их разделяет. Вальзер воспринял память другого как обвинение в свой адрес. В своем выступлении он использовал аргументы как из парадигматики культуры вины, так и из парадигматики культуры стыда. К парадигматике культуры стыда он обращался всякий раз, когда речь шла о коллективном «мы» немецкой нации, а к парадигматике культуры вины – когда говорил об индивидуальном «я». Он признавал историческую вину немцев, но она ограничивалась у него сферой личной совести и не имела политического характера. На уровне коллектива для него действуют старые масштабы национального достоинства и подлежащей восстановлению чести. Подобное разделение оборачивается приватизацией немецкой вины и отказом от ее национального признания, то есть ее исключением из публичной политической сферы. Напротив, для Бубиса травматический исторический опыт настоятельно требует помнить прошлое. Помнить, как неоднократно повторял он, не значит обвинять. Бубис не мыслит в парадигматике культуры стыда, но не мыслит он и в парадигматике культуры вины, ибо воспоминание не имеет для него целительной силы, оно не ведет ни к искуплению, ни к примирению. Но оно ведет к солидарности. Любой намек на ограничение воспоминаний оборачивается для Бубиса реактивацией пережитой травмы. Этим объясняется его повышенная чувствительность. Накопившиеся страхи прозвучали в реплике, которая едва слышно вырвалась у него в конце примирительного разговора с Вальзером, организованного редакцией газеты «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг»: «Пятидесяти лет после Аушвица считается достаточно, а двух тысяч лет после распятия Христа – все еще нет!»

При всей значимости понятий «стыд» и «вина» для старших и молодых поколений, переживших войну, поколение немцев, родившихся после войны, вряд ли сможет воспользоваться этими понятиями, чтобы выразить свое отношение к Холокосту. Парадигматика культуры стыда с ее категориями национальной чести и национального позора стала нам столь же чуждой, как и культура вины с ее категориями покаяния, искупления, сопричастности и внутреннего морального преображения. Оба эти языка стали одинаково чужими для послевоенных поколений, чтобы суметь выразить на них свои переживания и убеждения. Это не значит, будто нам неведомы стыд и вина, но для разговора о ней необходим новый язык – язык ответственности и памяти. Политическая и моральная ответственность, не имеющая срока окончания, находит устойчивое выражение только в виде индивидуальной памяти и публичной коммеморации. То, что нация обязуется помнить о собственной вине, является новацией для всемирной истории, но это касается отнюдь не только Германии. Всюду в мире жертвы политических репрессий и массового уничтожения людей требуют политического признания своих страданий[265]. Память о преступлениях, совершенных от имени немецкого народа и представителями этого народа, стала прочной составной частью национального самосознания немцев. Для последующих поколений это историческое наследие вины должно найти адекватное соответствие в работе системы политического образования и в формах ответственности, которые и на будущее позволят распознавать действие механизмов расизма и дискриминации, где бы это ни происходило.

1945 – Слепое пятно немецкой мемориальной истории

Рассмотрев ключевые слова дискуссии, я попытаюсь более четко охарактеризовать их в теоретическом и историческом плане, чтобы лучше понять суть спора между Вальзером и Бубисом, а также вызванный им общественный резонанс в контексте немецкой мемориальной истории. Третья глава возвращает нас к 1945 году, который все яснее проявляет свою основополагающую роль по отношению к дилемме немецкой памяти. Поэтому я обращаюсь к данному археологическому слою времени, затрагивая некоторые темы, связанные с этой датой. По моему мнению, 1945 год является слепым пятном немецкой мемориальной истории, он до сих пор сопряжен для нас с целым рядом проблем. Мне хотелось бы показать, что спор между Вальзером и Бубисом сохраняет для нас свою напряженность, которая пусть бессознательно, но напрямую связана с 1945 годом. Травматическая значимость 1945 года будет рассмотрена в трех разделах: 1. Час ноль – освобождение или поражение? 2. Создание нового человека. 3. Коллективная вина – немецкая травма?

Час ноль – освобождение или поражение?

Чем дальше отстоит от нас 8 мая 1945 года, тем больше тускнеют разнообразные личные воспоминания об этом историческом событии и тем отчетливее видится его единая ретроспективная значимость в общем сознании. Становится все яснее, что многообразная и противоречивая коммуникативная память постепенно уступает место официальной политической памяти, которая сохранит эту дату под рубрикой «освобождение». Это слово, отражающее отношение к данному событию со стороны союзников по антигитлеровской коалиции, свидетельствует об успешной ресоциализации немцев в новой Европе[266]. Свое возвращение в круг цивилизованных наций сами немцы инсценировали в виде торжественного государственного акта по случаю 50-летия окончания войны, который состоялся в концертном зале на площади Жандарменмаркт, куда были приглашены представители четырех победивших держав. Дубиель описывает этот торжественный акт как «странный гибрид», вобравший в себя «элементы публичного признания вины, коллективную скорбь и победу европейского единства в их напряженном и противоречивом сочетании»[267]. Впрочем, подобный консенсус по отношению к памяти в очередной раз подвергся угрозе распада, когда депутат от ХДС назвал 8 мая не окончанием ужасов нацистского режима, а началом «террора в виде депортаций, новых репрессий на Востоке и раздела страны»[268].

Историк Хартмут Кэльбле справедливо отметил, что по отношению к 8 мая существует «четкое различие между переживаниями большинства тогдашних немцев и нашими сегодняшними чувствами и мыслями. Это различие нельзя устранить ни тем, что мы переубедим их, ни тем, что они переубедят нас»[269]. Какими же были переживания современников того исторического события? Применительно к 8 мая 1945 года они использовали целый арсенал понятий, описывавших их тогдашнее состояние. Тот, кто говорил об освобождении, считал себя жертвой, а говоривший о поражении выражал свою лояльность побежденному режиму. В первом случае человек обращался к будущему, во втором – к прошлому. Слово «поражение» звучит проблематично, ибо оно разом превращает преступников в жертвы. Два понятия – «освобождение» и «поражение» – воплощают собой глубокое внутреннее раздвоение немцев в оценке событий 1945 года. Драматический конфликт ценностей отразился в парадоксальной сентенции: «настоящий патриот должен бояться победы Германии и желать ее поражения»[270]. Кто был героем? Кто предателем? Четкие, созданные огромными идеологическими усилиями границы между друзьями и врагами неожиданно рухнули. Однако ценности не так просто уничтожить, они продолжают существовать вопреки аргументам и даже собственному опыту; ценности продолжают свое латентное существование под защитой молчания, они упорно сопротивляются как имплицитное содержание понятий, поэтому иногда почти невозможно противостоять скрытому смыслу некоторых слов: «дело обстоит так, что слова „отечество“, „народ“ или „нация“ как бы запускают некий механизм, из-за чего начинается неудержимый и запрограммированный мыслительный процесс, не позволяющий включить в дискуссию даже предположение о том, что в период с 1939 по 1945 год настоящие патриотические поступки совершал не солдат, а мятежник, выступавший против властей и развязанной ими войны»[271].

В 1995 году Мартин Вальзер, давая интервью, скептически отозвался о торжествах по случаю 50-летия окончания войны: «Накануне я опасался, что официальные памятные мероприятия сведутся к альтернативе „освобождение“ или „поражение“. В этом „или“ мне виделась готовность поступиться совестью и солгать. А мне не хотелось лгать. Для меня 1945 год был поражением. И освобождением. То, что война кончилась, было освобождением. А то, что я, восемнадцатилетний, попал в лагерь для военнопленных, было поражением. С этим я смириться не мог, хотя я и понимал, что мне спасли жизнь»[272].

В своем предисловии к первому номеру журнала «Преображение», который Дольф Штернбергер начал выпускать в 1945 году, Карл Ясперс написал о «безмолвном исчезновении тиранов» и об «освобождении от национал-социалистического террора». Но одновременно он отметил, что это не было нормальным освобождением, ибо освобожденные потеряли все: обязательные нормы, моральное достоинство, веру в себя. Мы лишились собственности, подчеркивал Ясперс, «в том числе собственной памяти»[273]. Перед немцами, пережившими войну, встала задача пересоздать себя заново. В решении этой задачи и собирался принять участие журнал под красноречивым названием «Преображение».

Менее проблематичным, чем альтернатива между освобождением и поражением, казалось выражение «немецкая катастрофа», благодаря которому снималось противопоставление между виновниками катастрофы и пострадавшими от нее, то есть между преступниками и их жертвами, а проблему однозначного отношения к исходу войны можно было обойти[274]. То же самое можно сказать о понятиях «судьба» и «рок», метафизических конструктах, позволяющих замаскировать роль субъекта в истории.

Выражение «час ноль» подчеркивает предельную глубину исторической цезуры. Оно отвлекает внимание от вопросов персональной и институциональной преемственности, внушая мысль, будто речь идет о ситуации «чистого листа», то есть абсолютно нового начала[275]. Правда, в нем звучит и отголосок субъективного ощущения «точки невозврата». Дольф Штернбергер записывает в своем дневнике 17 июля 1945 года: «Почва у нас и впрямь ушла из-под ног. Положим новую почву»[276]. В сентябре 1945 года новый ректор, открывая Марбургский университет, сказал: «…кроме миллионов погибших, кроме утраченного жилья и имущества мы потеряли сами основы нашей экзистенции <…> а в подарок от победителей Германия получила возможность сначала заново обрести себя». В этом контексте говорилось также «о часах и днях нового рождения», при котором победители оказывают «родовспоможение»[277].

За «тотальной войной» немцев последовала «тотальная победа» союзников по антигитлеровской коалиции. Поэтому окончание войны именовалось военно-техническим термином «безоговорочная капитуляция». Тотальная государственно-политическая капитуляция отдала побежденную Германию под полную административную власть союзников. Развалины разрушенных немецких городов стали наглядным символом того, что Германия целиком лишилась политической дееспособности и возможности политического волеизъявления. В силу логики событий Германия из субъекта истории, пораженного манией величия, превратилась в объект управления держав-победительниц.

Сегодня мы задаемся вопросом, как переживали немцы драматическое изменение своего положения. Окончание войны служит неподходящим поводом для массовых демонстраций поддержки или протеста. Но не наблюдалось ни эйфории освобождения, ни радикального сопротивления оккупационным властям. Лишение политической самостоятельности сопровождалось полной апатией расшатанного общества. Карл Ясперс не только описал и объяснил тогда этот феномен, но и оправдал его следующим образом: «Мы не станем радостно говорить о „подъеме“, не станем вновь впадать в ложную патетику, утверждая, что теперь все будет замечательно, что мы будем прекрасными людьми и жизнь наша будет прекрасной. Такие иллюзии питал кое-кто в 1918 и 1933 годах. Подобное самоопьянение перед лицом краха нам заказано. Нам остается скромно принять свою роковую судьбу и делать то, что еще возможно: тяжелую работу на долгие времена, питая малую надежду на близкое счастье»[278].

Скромность и трезвость были, по мнению Ясперса, теми добродетелями, которым немцам предстояло научиться. Трезвость вместо «самоопьянения». Слова Ясперса впечатляют аскетизмом, хотя он не обходится без метафизического упоминания «роковой судьбы», и этот теологический отголосок свидетельствует, насколько труден процесс идеологического отрезвления в немецком языке, веками находившемся под влиянием «самоопьянения». В 1945 году Ясперс считал «тяжелую работу» наиболее надежным средством немецкого самоотрезвления. Предложенный им рецепт – работа как средство самовоспитания – привел, как мы знаем, в последующие годы к успеху. Впрочем, вскоре выяснилось, что «тяжелая работа» оказалась не только отрезвляющим лекарством, но и наркотиком, несущим забвение. Отказ от осмысления прошлого обернулся отказом от памяти.

Важную роль играла в те годы тема защитных механизмов, которые блокируют осознание исторического поворота. Критики находили недостаточно свидетельств того, что немцы готовы «принять» выпавшую им «горькую судьбу» и «смириться» с ней. Высказывались опасения, что Германия вообще не очнется. Точнее, не воспользуется последней возможностью очнуться[279]. Предлагалось множество вариантов, как помочь Германии избавиться от апатии. «Горе Германии, если она не поймет своего состояния, если она сегодня же не придет в себя! Горе Германии, если она сегодня же не встанет на ноги!»; раздавался даже клич времен национально-освободительных войн: «Пробудись, Германия!»[280]

Но пробуждение Германии оказалось бы крайне болезненным. От боли и воспоминания защищала утрата чувствительности. Глушила ли эта анестезия и моральную чувствительность, служила ли общая бесчувственность самозащитой? Многие считают, что подобная самозащита подавляла воспоминания и готовность признать совершенные злодеяния, которые после крушения нацистского режима внезапно стали общеизвестными[281]. Как свидетельствует житейский опыт, то, что не было воспринято ясным сознанием, трудно позднее отчетливо вспомнить. В этом смысле можно говорить о слепом пятне немецкой мемориальной истории, ибо воспоминания о 1945 годе столь расплывчаты, в частности, потому, что тогдашнее восприятие реальности было затуманено конфликтом ценностей. Неопределенность воспоминаний играла защитную и оправдательную роль. Она позволяла обходить моральный выбор между «поражением» и «освобождением», между преемственностью и переломом, а также дистанцироваться от ужасных картин прошлого. Не только супруги Митчерлих описывали позднее этот синдром затуманенного восприятия как процесс ухода от реальности. Фридрих Тенбрук говорил, что Нюрнбергский процесс казался тогдашним современникам «далеким прошлым» еще до того, как он начался, а народ смотрел на актеров, которые еще недавно царили на сцене, так, будто ему показывали какие-то нереальные кинопейзажи[282].

Насколько просто было мобилизовать агрессивные настроения и приучить людей к мысли «на войне как на войне», настолько же трудно было добиться осознания факта: нас победили. Готовность взглянуть фактам в лицо (to face the facts) была не слишком популярна. От чего это зависело? Как подчеркивал Штернбергер, признание поражения лишало смысла не только собственные поступки, накопленный опыт, предпринятые усилия, пережитые страхи и потери – оно делало бессмысленной историю вообще. «Неужели все это было напрасно? Напрасны все страдания, вся трагедия? Напрасны миллионы убитых, сожженных, отравленных газом, искалеченных, умерших от голода, депортированных, ограбленных, униженных, обесчещенных, лишившихся всего?»[283] Быть отрезанным от смыслового ресурса означало внезапно оказаться совершенно голым, без аргументов и иллюзий, без притязаний и прав, без идентичности. Самым трудным уроком, который предстояло усвоить, было осознание того, что «все это было напрасно». Радикальное обессмысливание не только обесценивало иллюзии относительно будущего – оно лишало смысла и воспоминания о прошлом. «Нужно научиться перетерпеть это, и тут нам не поможет, не обманет желание скорбящих и страдающих, чтобы им воздали честь и славу»[284]. Вердикт бессмысленности закрывал доступ к традиционным формам памятования, которые базировались на понятиях чести. Обо всем, что было пережито, выстрадано, утрачено, нельзя было рассказать в прежних смысловых рамках. Вердикт бессмысленности до сих пор определяет характер мемориальной истории; столь эффективная машина уничтожения неотвратимо разрушила не только жизненные связи, но и человеческие формы скорби и памятования, которые не успевали приспосабливаться к стремительности событий. Исчезновение нарративов, формирующих идентичность, помогло преступникам уйти в тень и вытеснить из памяти нежелательные воспоминания, а для жертв невозможность найти смысл в абсурде обернулась травмой, от которой пострадали еще и второе и третье поколения.

Новый человек – маска или характер?

Центральное место в дискуссиях, которые велись немецкими интеллектуалами после войны, занимал вопрос о новом человеке. О «немцах» спорили и раньше, теперь же пошел разговор более общего характера – о «человеке», что придало спору высокую степень абстрактности, универсальности и антропологичности. Задача состояла в том, чтобы «наполнить новой жизнью идею гуманизма, воссоздать гуманистический образ человека как цели развития»[285]. Выступая в августе 1945 года с речью по случаю открытия Гейдельбергского университета, Ясперс сходными словами охарактеризовал насущную задачу послевоенного времени: «Необходимо восстановить образ человека»[286].

Травматическому опыту катастрофического ускорения истории противостоял в послевоенные годы антропологический дискурс, который концентрировался на вневременных и всеобщих свойствах универсального человека. Программным для этого антропологического дискурса послужил тезис о сознательном «снятии напряжения за счет деисторизации». Пятидесятые годы характеризовались интересом к антропологии, которой в ту пору занимались больше социологи и философы, нежели этнологи. Книга Арнольда Гелена «Человек», написанная в середине пятидесятых, стала классическим произведением этой эпохи. Однако еще на исходе сороковых годов эмигранты, бывшие членами общества «Эранос» и встречавшиеся в Асконе, обращались к антропологической тематике. Сюда же относится «ренессанс» естественного права, наблюдавшийся в ранние послевоенные годы и в значительной мере определивший содержание Основного закона ФРГ. Отказ от особого немецкого пути и возвращение в круг цивилизованных стран произошел благодаря пониманию, что «есть более высокое право, чем закон, – естественное право, божественное право, разумное право, короче говоря, надзаконное право, согласно которому неправо считается неправом, даже если придать ему форму закона»[287]. Ясперс также участвовал в этом процессе. Его проект универсальной истории, универсалистский по духу, привел к антропологизации истории. В предисловии к первому номеру журнала «Преображение» он писал: «Открывая человека в человеке, мы углубляемся в его основания, в самые близкие и самые отдаленные воспоминания. <…> Мы прикасаемся к тому, что люди всего мира испытали в экстремальных ситуациях». Этот проект послужил началом исследования под названием «Об истоках и цели истории», опубликованного в 1949 году.

На более низком уровне, чем широкое антропологическое представление о человеке и «гуманистическая» проблема человека, в ранние послевоенные годы развернулась интересная дискуссия о понятии «характер». Причина дискуссии состояла в том, что достижению высокой цели создания нового человека препятствовало упорство «характера», воспитанного прежними традициями и суровой закалкой. Поэтому понятию «характер» Штернбергер посвятил особую статью в своем «Лексиконе нелюдя»[288]. Характер в качестве воплощения суровой мужественности занимал центральное место в системе национал-социалистического воспитания, причем речь шла как о национальном, так и об индивидуальном характере. Если национальный характер зависел от расовой принадлежности и всегда был предопределен, то индивидуальный характер укреплялся за счет таких качеств, как твердость, упорство и безжалостность. Подобное воспитание видело зрелость человека не в накопленном опыте и приобретенных знаниях, а в «закаленном характере». Характер проявлялся в несгибаемой твердости, а бесхарактерным считался тот, кому не хватало стойкости и выносливости, чтобы соответствовать физическим и психическим качествам, которых государство требовало от каждого индивидуума. «Подобный характер становится в конечном счете оружием в руках нелюдя, хотя некогда характер подразумевал сущность человека!» [289]

В своем блестящем эссе под названием «Черты бюргерского характера» Штернбергер писал о немецкой традиционной «фатальной самоизоляции бюргера от общественной жизни»; сегодня мы назвали бы это аполитичностью немецкого бюргера[290]. Штернбергер рисует психо– и социограмму характера немецкого бюргера, отличавшегося «непреклонностью, неподкупностью и невосприимчивостью к чужим влияниям, трезвостью и прямотой, честностью и мужеством»[291]. Эти личные качества он приобрел в противостоянии аристократической политике с ее прагматизмом и искусством лицемерия; примером для бюргера служил стоицизм Катона, которого Сенека наделил такими республиканскими добродетелями, как мужество и победа над чувственными страстями. В этой суровой неизменности Штернбергер видит защитную фобию и предполагает: «Вероятно, путь к свободному гражданину откроется лишь тогда, когда спадут оковы бюргерского характера»[292]. Характер отличается жесткостью, негибкостью. «У него нет истории, нет биографии – в этом суть. Это то, что безнадежно отдаляет его от сферы совести, а также образования»[293]. Но при отсутствии мудрости, совести и образования характер ничего не мог противопоставить террору Третьего рейха. А без этих сил гражданское общество возникнуть не способно.

Перевоспитание носителя бюргерского характера в гражданина оказалось делом нелегким. Особенно поколение тех молодых людей, которым к концу войны исполнилось от двадцати до тридцати лет и социализация которых целиком пришлась на период национал-социализма, защищалось от полной утраты чувства собственного достоинства закалкой собственного характера. «Сегодня именно этот характер не дает многим молодым людям открыть глаза, сопоставить факты, сделать верные выводы, понять вину и необходимость искупления», – пишет университетский преподаватель о политических взглядах студенческой молодежи[294]. Эта молодежь ежедневно видела «ловкую манипуляцию правом, которое превращалось в неправо и наоборот, а потому с циничным скепсисом дистанцировалась от принципиальных вопросов права. Такая ситуация усиливала потребность в защитной оболочке. Она становилась маской для закаленного характера, до его, так сказать, полной непробиваемости»[295]. Воспитание, полученное в кайзеровской Германии, и менталитет, упрочившийся в Третьем рейхе, нашли свое продолжение в послевоенные годы; с этими качествами было трудно бороться, они сопротивлялись любым импульсам рефлексии, самокритики и преображения.

«Преображение» стало антонимом «характера». Люди, которые считали главной добродетелью умение «держать удар», иммунизированы законом сохранения своего лица против болезненной и унизительной для них необходимости перестраивать свою идентичность. Такая перестройка предполагала именно то, чему всеми силами сопротивлялся характер, закаленный культурой стыда: внутреннее перерождение, рефлексию, здравомыслие и готовность учиться. Ясперс четко сформулировал категорический императив преображения в уже приведенных словах, связанных с культурой вины и культурой стыда: «Каждый должен в такой катастрофе переплавиться и родиться вторично, не боясь, что это его опозорит»[296]. Для Дольфа Штернбергера, издателя журнала «Преображение», оно означала «умение проигрывать»; он называл это «высшей и ближайшей целью нравственного воспитания, как для отдельного человека, так и для нации». Далее Штернбергер говорит: «Умение держать удар – это идеализация дурного упорства, которое не желает ни изменений, ни конца и не желает сдаваться, пустое упрямство, гримаса храбрости. Умение проигрывать – вот настоящее человеческое качество. <…> Мы достаточно натворили „сверхчеловеческого“ (и бесчеловечного). Пора наконец сделать что-то человечное!» [297]

В своем исследовании истории политических идей послевоенного времени Дирк ванн Лаак противопоставил два типа идентичности. Он называет их «личность» и «характер», соотнося их с двумя типами культур: личность соответствует аристократической культуре с ее политическим прагматизмом, а характер – буржуазной культуре с ее ригоризмом. Если личность динамична и способна гибко адаптироваться к любой новой ситуации, то характер отличается статуарной неизменностью.

Описанное ван Лааком противопоставление двух человеческих типов кажется вполне похожим на ту конструкцию, которую выстроил Дольф Штернбергер. Оба отвергают жесткий характер, оба отдают предпочтение гибкой личности. Однако происходило это, как мы вскоре убедимся, по совершенно разным причинам. Дело в том, что ванн Лаак ставил данную проблему, опираясь на взгляды антидемократа Карла Шмитта, которые трудно отождествить со взглядами Дольфа Штернбергера. Принципиальное различие двух позиций делается очевидным, если сопоставить оба концепта с культурой стыда и культурой вины. Штернбергер хотел бы заменить моральный ригоризм и защитный панцирь бюргерского «характера» динамичной и гибкой личностью гражданина, который «разговаривает с общественностью естественно, свободно и открыто». Являясь «разделяющим совместную ответственность членом политического сообщества, [он] способен разумно мыслить и прислушиваться к голосу собственной совести»[298]. Публичность, совесть, динамичность – все это позитивные категории культуры вины. У Карла Шмитта, напротив, категории вины появляются на негативной стороне выстраиваемых им оппозиций. Безоговорочная искренность и публичная открытость являются для него отрицательными качествами, противостоящими таким положительным категориям культуры стыда, как «скрытность» и «тайна». Личность, которую в данном контексте правильнее именовать «личиной» (persona) или «маской», представляет собой идентичностную конструкцию в рамках культуры стыда. Чувство формы, такта, неписаные правила приличий – это аспекты «правил холодного поведения» (Verhaltenslehre der Kälte), учения, которое базируется на расчетливой дистанцированности. Несмотря на поверхностное сходство, модели Карла Шмитта и Дольфа Штернбергера в данном моменте расходятся и даже противостоят друг другу. При всей гибкости и адаптивности шмиттовской личности она, по сути, сохраняет неприступной свою сердцевину, оберегая ее такими защитными средствами, как молчание, тайна и табу. Целостность личности основывается здесь на том, что она не подпускает к себе других слишком близко. Этими принципами культуры стыда объясняется аллергическая реакция Шмитта на педагогику и психологию, ибо последняя «ставит под вопрос самоуважение человека, его идентичность, нарушает табу и перфорирует личность»[299].

Если дистанцированность и скрытность служат отличительными чертами личности (persona), то отличительными чертами гражданина являются, напротив, такие положительные качества, свойственные культуре вины, как открытость, публичность, искренность, готовность отстаивать свои взгляды. То, что с точки зрения культуры стыда выглядит как неприличная фамильярность и самообнажение, расценивается с точки зрения культуры вины как доверительность и откровенность. Эта дискуссия непосредственно связана с проблемами проработки биографического опыта, возникшими в послевоенные годы. Типы идентичности, описанные Шмиттом и Штернбергером, представляют собой две противоположные модели, которые соответствуют культуре стыда и культуре вины и посредством которых в послевоенные годы выражались реакции на драматическое изменение системы ценностей.

В своей работе о немецкой литературе и истории периода между двумя мировыми войнами Хельмут Летен убедительно показал ту роль, которую сыграли принципы культуры стыда. Во времена, когда исчезают привычные нормы и воцаряется полная неуверенность, люди прибегают к «правилам холодного поведения» (Verhaltenslehre der Kälte); в мире стремительных перемен маска «холодная persona» помогает быстро и эффективно приспосабливаться к обстоятельствам, изменяющимся до неузнаваемости. Подобная адаптивная persona более приспособлена к радикальной смене ценностей и всеохватной технизации жизненного мира, чем глубоко нравственный и искренний индивидуум[300]. Те же самые принципы и техники культуры стыда, которые, по мнению Хельмута Летена, действовали в условиях ускоренной модернизации периода между мировыми войнами, оказываются, по словам Дирка ван Лаака, весьма пригодными для молодой ФРГ. В «инквизиторской» атмосфере денацификации стратегия ухода в себя служила реакцией на принуждение к публичному заявлению своей позиции, на императивы идейного «преображения». Культуре искренности и сопереживания, этике убеждений (Gesinnungsethik) противопоставлялись молчание и «право на ношение маски». Это обеспечивало каждому сохранение определенной дистанции от других, не позволяло им заглянуть в его внутренний мир. В таких условиях формировалось контрдвижение демократического и гуманистического индивидуализма, содержавшегося в программе перевоспитания (Reeducation); это нашло свое отражение в работах Карла Шитта, а также авторов его круга и повлияло на возникновение интеллектуальной субкультуры внутри юридических, социальных и гуманитарных наук[301].

В ранний послевоенный период в Западной Германии и ФРГ пятидесятых годов существовали две культуры – культура публичности, базирующаяся на парадигме вины, и культура молчания, основывающаяся на парадигме стыда. Рупором культуры публичности служили многочисленные журналы, издававшиеся с 1945 года по лицензиям оккупационных властей. Периодические издания вели эмоциональный дискурс о прошлом; центральное место в нем занимали темы вины, раскаяния и «преображения». Штернбергер, представший перед нами в качестве издателя ежемесячника «Преображение» и бывший самым видным представителем культуры публичности, весьма отрицательно относился к таким ценностям культуры стыда, как скрытность, молчание и маска. Он считал необходимым «строго разделять внутреннее и внешнее, тайное и публичное», подчеркивая, что «мимикрия не есть нечто поверхностное, мимолетное – она проникает внутрь, в душу» человека[302]. Журнал «Преображение» просуществовал всего четыре года, с 1945 по 1949 год; он начал выходить, когда закончилась история нацистского государства, и прекратил свои выпуски, когда началась история ФРГ. С возвращением Германии ее государственности немецкая общественность, которую пробудил этот журнал, не активизировалась, а, напротив, предпочла, руководствуясь прагматикой молчания, такими ее компонентами, как дистанцированность, такт, табу, отказаться от публичности и сделала обращение к прошлому – за редкими исключениями – делом сугубо приватным. Под предлогом необходимой консолидации нового/старого общества, якобы во избежание внутреннего раскола, гражданской войны принципы культуры стыда вновь стали доминирующей силой, которая благоприятствовала поиску компромисса между прощением и забвением, налагала табу на публичные разоблачения, оставив эту задачу следующему поколению.

Большая философско-антропологическая проблема нового человека привела после Второй мировой войны к антропологизации и индивидуализации истории. После того как национал-социализм был всем, а отдельный человек – ничем, речь пошла о том, чтобы начать именно с отдельного человека. Это отразилось в журнальных публикациях первых послевоенных лет в виде острой дискуссии о демократии, индивидуальной вине и общественности. Другие круги отреагировали на данный дискурс маской «холодного поведения» и прагматикой молчания, которые взяли верх на ранней стадии истории ФРГ. Тем более широкое поле для контрастной саморепрезентации получила ГДР. Мораль и четкая демонстрация собственной позиции всегда высоко там котировались; вопрос о новом человеке стал главной темой идейной ориентации. «Гуманизм» и «гуманность» служили в ГДР ключевыми понятиями культурной политики и политической саморепрезентации[303].

Коллективная вина – немецкая травма?

В своей Франкфуртской речи Вальзер неоднократно выразил неприятие «постоянной демонстрации нашего позора». Обвинив немецкие СМИ в том, что они непрестанно публикуют ужасные фотографии из освобожденных концлагерей, он сказал, что сам отворачивался от этих фотографий десятки раз[304]. Так же наверняка поступали и другие, однако никто с таким упрямством не заявлял об этом во всеуслышание, как Вальзер. В его раздраженных словах мне слышатся отзвуки немецкой травмы, которая связана с 1945 годом и которую мы рассмотрим ниже с разных точек зрения.

Слово «травма» в дискуссии не фигурирует; его нет ни в речи Вальзера, ни в ответных выступлениях Бубиса. И все-таки оба, каждый по-своему, говорят о травме, которая наделена у них различными свойствами. Трудно понять причуды памяти, если не учесть существование двух видов душевной травмы, то есть травмы, переживаемой жертвой, и травмы, которую переживает преступник. Сегодня понятие душевной травмы ассоциируется преимущественно с жертвами политических репрессий, сексуального и иных видов насилия, но прежде всего – с массовым истреблением людей, совершенным нацистами. Именно для этих жертв характерен так называемый «синдром уцелевших», который сопровождается внезапными приступами волнения и страха, невнятным чувством человека, что он не такой, как все другие, депрессией и глубоким переживанием уцелевшего перед погибшими[305]. Игнац Бубис попытался объяснить эту травму уцелевших, когда он рассказал про вернувшееся спустя многие годы воспоминание о маленькой племяннице, погибшей в Аушвице, и о поисках своего отца, убитого в Треблинке. Внезапный приступ волнения и страха, болезненное чувство человека, что он не такой, как остальные, – вот что, видимо, испытывал Бубис, когда слушал речь Вальзера и особенно когда публика стоя аплодировала оратору; только сам Бубис с женой остались сидеть на своих местах. Примечательно, как часто в высказываниях Бубиса появляется слово «страх».

Вальзер, напротив, говорит не о страхе, а о смелости. «Дрожа от смелости» он собирается рассказать о том, что хотели бы сказать все, но отважился сделать только он. У него часто идет речь о невыносимости, о невозможности молчания и о муках слова. Груз прошлого, бремя немецкой истории превратились у него в тяжесть публичного памятования, в страдание от навязываемых воспоминаний. Это превращение обусловлено травмой тех, кто обнаруживает свою причастность к преступлениям. Даже если они не несут личной ответственности за конкретное преступление, чувство причастности заставляет их причислить себя к преступникам. Если жертва страдает от своих воспоминаний, которые вновь и вновь возвращают ей мучительные переживания, то преступник страдает от принуждения к воспоминаниям. Синдром травмы преступника характеризуется вытеснением из памяти постыдных воспоминаний, несовместимых с новой системой ценностей и новой структурой идентичности. В годы Третьего рейха террор и преступления были отделены от норм повседневной жизни, поэтому у людей произошел «раскол сознания» (H. S. Schäfer), что помогало им и после войны успешно дистанцироваться от совершенных преступлений, от чувства совиновности и сопричастности по отношению к ним. Критикуя символические, публичные, ритуальные формы коммеморации и защищая приватное обращение к собственной совести, Вальзер редуцировал тяжесть воспоминаний и придал им общественно-приемлемый вид. Такая защита объединила как правых, отказывающихся от обременительного прошлого, так и левых, культивировавших скептическое отношение ко всем формам коллективной коммеморации. Понятие травмы используется в последнее десятилетие ХХ века чрезвычайно широко. Впервые о душевной травме заговорили в годы Первой мировой войны, обнаружив у солдат психические расстройства, приводящие к полной потере боеспособности. К настоящему времени травма стала одним из ключевых понятий в литературоведении и культурологии. При этом само понятие приобрело расширительный смысл, оно применяется не только к индивидуальной истории болезни, но и к коллективному историческому опыту пережитых страданий. Понятие травмы используется для описания не только индивидуально перенесенного насилия, но и для последствий, проявляющихся у череды поколений, которые пострадали от рабства и колонизации. Лишь в 1978 году понятие душевной травмы вместе с диагнозом «посттравматический синдром» (post-traumatic stress disorder) было включено в официальный американский справочник по психиатрии. В книге супругов Митчерлих слово «травма» еще отсутствует. Сегодня оно используется почти исключительно по отношению к душевным расстройствам, наблюдаемым у жертв преступлений.

О травме преступников в новейшей литературе говорится редко. Но как у жертв, так и у преступников наблюдаются абсолютные провалы памяти; потому определение травмы, предложенное Кэти Карут (Cathy Caruth), применимо и по отношению к памяти преступника. По мнению Кэти Карут, нарушение памяти объясняется не самим вызвавшим его событием, а восприятием этого события, точнее говоря – его невосприятием. Речь идет о событии, которое в то время, когда оно состоялось, не могло быть воспринятым, поскольку восприятие блокировалось действующей на ту пору экономикой сознания. Карут говорит в этой связи о «кризисе правды»[306]. Травма не регистрируется сознанием, поэтому отсутствует основа для последующих воспоминаний; поскольку регистрации не происходит, возникает провал, который сознание заполняет впоследствии более поздними конструкциями. Травма является разрушением возможности восприятия, а значит, разрушением возможности последующих воспоминаний. Образуется так называемая крипта, в которой оказывается замурованным воспоминание, в результате чего возникает нарушение психики, которое еще долгие годы проявляется в различных диффузных симптомах.

Но что же именно замуровал и запечатал 1945 год в душах немцев? Этот вопрос в двойном отношении затрагивает тему так называемой коллективной вины. За понятием «коллективная вина» якобы кроется представление держав-победительниц о том, что весь немецкий народ целиком виновен и подлежит осуждению мирового общественного мнения. Некоторые историки оспаривают подобное огульное осуждение немцев, утверждая, что его никогда не было. Норберт Фрай указывает на отсутствие какого бы то ни было исторического документа, содержащего подобное официальное обвинение. Он считает тему коллективной вины выдумкой самих немцев[307]. Поэтому неудивительно, что сегодня никто не говорит о коллективной вине. В недавней работе Гезины Шван «Политика и вина» об этом понятии нет ни слова[308]. Впрочем, в середине девяностых годов оно приобрело некоторую актуальность из-за появления книги Дэниэля Гольдхагена «Добровольные помощники Гитлера». По случаю ее публикации Дитер Симон инициировал в издаваемом им журнале по истории права («Rechtshistorisches Journal») широкую дискуссию на тему «коллективной вины».

В исследовании дебатов в бундестаге Хельмут Дубиель неоднократно сталкивался с понятием «коллективная вина». Дубиель также считает коллективную вину немцев не историческим фактом, а фантомом, порожденным совестью, которая обременена виной. Он пишет: «В заявлениях о категорическом неприятии коллективной вины, которые часто фигурировали в соответствующих парламентских дебатах, наиболее примечательно то обстоятельство, что данные заявления оказываются реакцией на упрек, которого никто не высказывал. Ни в одном распоряжении оккупационных властей, ни в одном публичном выступлении полномочного британского, французского или американского политика никогда не было речи о коллективной вине немцев. <…> Почти маниакальное упорство, с которым отвергается никем не высказанный упрек, допускает лишь одно психоаналитическое толкование: мы имеем дело с „проекцией“. В этом проявляется многообразное – по традиционным моральным и политическим критериям почти неуловимое – признание огромным количеством немцев своей причастности к исторически беспрецедентным преступлениям своего государства»[309].

В тех случаях, когда причинно-следственная логика и рациональные объяснения невозможны, социологу приходится в виде исключения использовать психоаналитические толкования. Дубиель считает тезис о «коллективной вине» выдумкой немцев, готовых признать свою вину лишь косвенным образом, иными словами, повышенная эмоциональность, с которой эта вина отрицается, что на самом деле свидетельствует о ее наличии. Тема «коллективной вины» позволила немцам не столько прочувствовать неизмеримые страдания жертв, сколько почувствовать жертвами самих себя. Вольфганг Бенц отметил, что «коллективная вина» немцев превратилась в «метафору всех страданий и несправедливостей, якобы причиненных немцам после Второй мировой войны»[310].

В отличие от Фрая и Дубиеля мне хотелось показать, что высказывания о «коллективной вине», которые «часто фигурировали в соответствующих парламентских дебатах», имели под собой вполне реальную основу в виде действительно пережитой травмы, блокировавшей осознание вины и изначально деформировавшей немецкую мемориальную историю. Речь идет о фотографиях из освобожденных концлагерей, которые использовались союзниками по антигитлеровской коалиции в целях политического воспитания немцев. Плотная завеса, где переплелись секретность, неверие в возможность чудовищных преступлений, апатия, нежелание знать правду, скрывала самую черную главу немецкой истории, но опубликованные фотографии внезапно прорвали эту завесу, предъявив миру совершенные немцами злодеяния. Сегодня трудно восстановить конкретную реакцию немцев на обнародование этих фотографий. Однако помимо самих фотографий сохранились письменные свидетельства о тогдашних событиях, позволяющие очертить некоторые контуры пережитой немцами травмы.

Томас Манн: «Наш позор предстал теперь глазам всего мира»

К формам ознакомления общественности с преступлениями национал-социализма относилась и непосредственная демонстрация трупов. В Берген-Бельзене и Бухенвальде оккупационные власти заставляли местных жителей проходить мимо горы трупов. Развернутое описание такой сцены начинает предпоследнюю главу романа «Доктор Фаустус», к созданию которого Томас Манн приступил, находясь в американской эмиграции. Перечислив различные этапы капитуляции Германии, рассказчик продолжает: «Тем временем заокеанский генерал приказывает населению Веймара продефилировать перед крематорием тамошнего концлагеря, объявляет (так ли уж несправедливо?) всех этих бюргеров – по видимости честно продолжавших заниматься своими делами, хотя ветер и доносил до них зловоние горелого человеческого мяса, – соответчиками за совершенные злодеяния и требует, чтобы они своими глазами все это увидели. Пусть смотрят, я смотрю вместе с ними, мысленно бок о бок с ними прохожу в тупо молчащих или содрогающихся от ужаса рядах. Взломаны толстые двери застенка, в который превратила Германию власть, с первых же дней обреченная ничтожеству; наш позор предстал теперь глазам всего мира; чужеземным комиссиям везде и всюду показывают эти неправдоподобные зрелища, а они сообщают в свои страны, что виденное ими по мерзостной жестокости превосходит все, что может вообразить себе человек. Я говорю: наш позор. Ибо это не ипохондрия говорить себе, что все немецкое – и немецкий дух тоже, немецкая мысль, немецкое Слово – ввергнуто в пучину позора, справедливо взято под сомнение, обесчещено тем, что сейчас выставлено напоказ.

<…> Каково будет принадлежать к народу, история которого несла в себе этот гнусный самообман, к народу <…> который будет жить отрешенно от других народов, как евреи в гетто, ибо ярая ненависть, им пробужденная, не даст ему выйти из своей берлоги, к народу, который не смеет поднять глаза перед другими?»[311]

В этом фрагменте присутствуют основные элементы немецкой травмы: аргумент полного неведения; вопрос совиновности; вынужденное визуальное знакомство с картинами ужаса; моральный контроль со стороны мировой общественности; принуждение к коллективной негативной самоидентификации; обесценивание немецких традиций; новый образ немцев в качестве народа-парии. Кроме того, текст исполнен пафосом признания: автор, написавший роман в эмиграции и не решившийся вернуться в Германию, причисляет себя к национальному «мы», признает себя частью стигматизированного народа. Он находится в его «содрогающихся от ужаса рядах» и неоднократно говорит о «нашем позоре». В этом фрагменте обращает на себя внимание разнообразная лексика культуры стыда. Речь постоянно идет о глазах, взглядах, об увиденном, о позорном выставлении напоказ, о народе, который «не смеет поднять глаза перед другими». О вине речь не идет; если «все немецкое – и немецкий дух тоже, немецкая мысль, немецкое Слово – ввергнуто в пучину позора, справедливо взято под сомнение», то происходит это не из-за ужасных преступлений, а потому, что они «выставлены напоказ». В тексте на раз подчеркивается пассивность коллективного субъекта «немецкий народ»; он не смотрит, а вынужден смотреть; ему приказывают идти; его объявляют совиновным. Потерявший честь немецкий народ отождествляется не с кем-нибудь, а именно с евреями, причем с евреями из восточноевропейских гетто, которых, как известно, раньше стыдились ассимилированные немецкие евреи, отказывавшиеся от своих собратьев. «Как евреи в гетто» – подобное выражение звучит зловеще, если учесть, что к этому времени именно этих евреев уже нет в живых, ибо все они стали жертвами организованного немцами поголовного уничтожения.

Коллективный характер немецкой вины акцентируется Томасом Манном, что непосредственно связано с его эмиграцией. В 1944 году он, эмигрант, глубоко уважающий президента Франклина Рузвельта, становится гражданином США. Рузвельт умер незадолго до окончания войны. При его преемнике Гарри Трумэне курс американской политики по отношению к Германии изменился. Если Рузвельт видел в Германии врага № 1, то для Трумэна место главного врага занял коммунизм. Это имело прямые последствия для образа немцев в глазах американцев и для американской политики по отношению к Германии. При Рузвельте был разработан План Моргентау, который предусматривал жесткие меры по разоружению и разделу Германии, а также полный демонтаж немецкой промышленности и превращение Германии в аграрную страну. Подобная политика основывалась на представлении о неисправимости национального характера немцев и об их национальной вине, о чем прямо заявлял Рузвельт: «Немецкий народ как единая нация должен прояснить для себя, что эта единая нация была вовлечена в антиправовой заговор против десятилетий современной цивилизации»[312]. Такая установка определяла первую фазу американской политики. Но оккупационные власти союзников по антигитлеровской коалиции преследовали разные цели, и альянс распался, поэтому коммунизм считался теперь главным врагом, а Германии отводилась важная роль защитного вала. Изменившиеся обстоятельства превратили злых немцев в добрых немцев, а добрых русских – в злых русских.

Настойчивое указание Томаса Манна на коллективную вину немцев контрастировало с позицией тех, кто выступал за обновление Германии изнутри. В годы войны эмигранты сформировали Национальный комитет «Свободная Германия», опубликовавший в августе 1943 года заявление о поддержке демократических сил и призвавший немецкий народ избавиться от своих поработителей. Заявление проводило четкое разграничение между гитлеровским режимом, с одной стороны, и немецким народом, с другой. Однако, как известно, «спасительная революция» не состоялась. Немцам, активным на стадии подъема нацистского режима и пассивным при его крахе, пришлось ждать освобождения извне. Но и после войны многие немцы продолжали верить в существование разграничительной линии между политическим режимом и народом. Особенно это касалось представителей так называемой внутренней эмиграции, которые остались в стране и считали себя воплощением другой, лучшей Германии. Вальтер Моло, призывая Томаса Манна в письме от 8 августа 1945 года вернуться в Германию, заверил писателя, что «немецкий народ», то есть «Ваш народ, голодающий и страдающий на протяжении трети века», «в глубокой основе своей <…> не имеет ничего общего с беззаконием и преступлениями, ужасными злодеяниями и ложью»[313]. В спорах о возращении Томаса Манна на родину Франк Тиесс впервые заговорил о «внутренней эмиграции», поддержав тем самым мысль о не тронутой червоточиной сердцевине немецкой культурной традиции. Впрочем, Томас Манн не согласился с подобным разграничением. Он заявил об этом в своем эссе «Германия и немцы», написанном в феврале – марте 1945 года. С ним он выступил 20 мая 1945 года в вашингтонской Библиотеке Конгресса. Эссе содержало тезис о невозможности отделить «хорошую» Германию от «плохой», ибо они тесно взаимосвязаны. Он даже сказал: «Нет двух Германий, доброй и злой… Злая Германия – это и есть добрая, пошедшая по ложному пути, попавшая в беду, погрязшая в преступлениях и теперь стоящая перед катастрофой»[314]. В этой речи свежеиспеченный гражданин США выразил свое амбивалентное отношение к Германии, охарактеризовав «немецкое» как нечто трагическое и глубоко демоническое, что и нашло свое мифическое отображение в персонаже доктора Фаустуса.

Объединить внешнюю и внутреннюю эмиграцию не удалось; «случай Томаса Манна» стал свидетельством их раскола. Причиной послужило не только то обстоятельство, что Томас Манн отказал в моральном доверии немцам, оставшимся в нацистской Германии; целиком поддержав рузвельтовскую политику, он не верил в способность немцев обновиться собственными силами. Пожалуй, это могли сделать только восточные немцы, создавшие надежные институты, препятствующие возрождению фашизма, в то время как в ФРГ все оставалось по-старому[315].

Но вернемся к вопросу о коллективной вине и фотографиям из концлагерей. С тех пор мы не раз видели эти картины ужаса. Всякий, увидевший их впервые, будет помнить о них всю жизнь. Но в 1945 году эти фотографии смотрелись все-таки иначе, чем в последующие годы. И не только потому, что их первое обнародование оказало шокирующее воздействие. Решающую роль сыграло то обстоятельство, что в тот самый момент, когда немцы впервые смотрели на эти фотографии, весь мир смотрел на них самих. Смотрящие были сами объектом, на который смотрели другие; то, что видели немцы, они видели не просто coram publico (открыто, при всем народе), а coram globo (всемирно). Ключевая фраза Томаса Манна гласит: «Наш позор предстал теперь глазам всего мира». После долгих лет нацистского режима с его официальной секретностью и неофициальным отводом глаз от реальных событий глазам мировой общественности предстал немецкий позор. Немецкая травма – это травма стыда, а не травма вины. Чарльз Дарвин, первый создатель теории стыда, сформулировал сентенцию, которая отражает самую суть проблемы: «Мы краснеем не от самой вины, а от мысли, что другие считают нас виновными»[316].

Опасения, что немцы станут новым народом-парией, как мы знаем, не оправдались. Федеративная Германия уже вскоре обрела политический авторитет и пришла к благосостоянию. Вместо международной изоляции состоялась интеграция в сообщество западных стран, ФРГ заняла прочное место в НАТО. Томас Манн, эмигрировавший с родины, не был готов принять мысль о «втайне хорошей Германии», он разделял американскую точку зрения на коллективную вину немцев, заразившись ее осуждением извне. Этого оставшиеся в Германии немцы ему не простили, он прослыл осквернителем собственного дома и считался персоной нон грата в широких кругах общественности, в том числе среди литераторов. Приведенный фрагмент из «Доктора Фаустуса» является не вполне точным описанием исторических событий, но аккуратной фиксацией психологического воздействия на немцев разговоров о коллективной вине. Роман Томаса Манна служит литературной иллюстрацией немецкой травмы.

Карл Ясперс: «Это ваша вина!»

Ритуал предъявления немцам их злодеяний охватывал не только тех, кто жил по соседству с местом преступления. Фотографии, изобличавшие кровавый режим, вскоре начали выставляться по всей Германии. Посредством фотоплакатов осуществлялось принудительное информирование немецкого населения, которое все еще пыталось отгородиться от неприятной правды. Нацистское государство официально засекречивало факты преступлений, в неофициальной сфере люди предпочитали сами отворачиваться от них, теперь же немцев заставляли смотреть на предъявленные им позорные злодеяния, причем происходило это на глазах мировой общественности. Тех немцев, которых не приводили на места преступления в Берген-Бельзене или Бухенвальде, обнародование страшных фотоснимков также поневоле присоединяло к коллективу очевидцев злодеяний.

В своих работах, богатых фактическим материалом, Дагмар Барноу и Корнелия Бринк изучили публичное использование документальных фотографий и кинофильмов, снятых в концентрационных лагерях[317]. Информационная политика западных союзников по отношению к побежденной Германии содержалась в директиве № 1067, выпущенной Комитетом начальников штабов. В директиве указывалось, что за психологическими методами ведения войны, которые были актуальны до капитуляции, должна последовать «политика жесткости» по отношению к Германии. В частности, говорилось, что Германия оккупирована как побежденная страна, а не для того, чтобы освободить ее. Сама «политика жесткости» разъяснялась следующим образом: «Жесткость должна сменить ту комплиментарность, которая была необходима для психологической войны на период боевых действий. <…> Бескомпромиссная политика означает, что по отношению к побежденному народу следует проявлять сдержанность. Это требует от журналистики во всех публикациях и высказываниях точных фактов без излишней эмоциональности. Первые шаги программы перевоспитания (Reeducation) должны строго ограничиваться предъявлением немцам неопровержимых фактов, чтобы породить сознание вины Германии за войну, а также коллективной вины за преступления, совершавшиеся в концентрационных лагерях»[318]. Тезис о коллективной вине, присутствовавший в процитированной директиве, был пересмотрен уже через неделю, ибо понятие «коллективная вина» не содействовало процессу демократизации, на который возлагались надежды, а, напротив, препятствовало ему. Тем самым тезис о коллективной вине немцев не принял форму официальной доктрины и не повлек за собой юридических последствий. Однако началась кампания фотоплакатов, задуманная как первый шаг программы перевоспитания. Подразделение психологических методов ведения войны (PWD – Psychological Warfare Division) организовало широкомасштабную информационную кампанию с помощью радио, громкоговорителей, листовок, газет и плакатов. В отличие от национал-социалистической пропаганды союзники делали ставку на «стратегию правды», используя аутентичные факты с их спонтанным эмоциональным воздействием, неотвратимо ведущим к признанию вины. Предъявление документальных фотоматериалов должно было послужить шоковой терапией, в результате которой, как предполагалось, коллективная вина немцев обернется коллективным покаянием[319]. Дагмар Барноу пишет: «Не удивительно, что в самой композиции документальных фотоснимков столь важную роль играет мотив смотрения. Объектив фотографа видит группы немцев, которые по приказу смотрят на уложенные штабелями или длинными рядами трупы, здесь же стоят американские или британские солдаты, которые охраняют этот принудительный акт (взгляда, обращенного на совершенные жестокости), наблюдая за ним»[320]. Корнелия Бринк так прокомментировала композицию документальных фотографий из освобожденных концлагерей, призванную произвести необходимое педагогическое, моральное и политическое воздействие: «Изображение ограничивалось показом двух противостоящих коллективов. Обвинителями, несомненно, являются солдаты оккупационных войск, журналисты и политики. Невидимым остается присутствие тех, кто находится с ними в визуальном контакте, то есть немецкое население, зрители, для которых публиковались эти фотоснимки и которые должны были смотреть на них. Между „мировой общественностью“ и оккупационными властями, с одной стороны, и немцами, с другой стороны, лежали тела людей, погибших в концлагерях. Такие изображения служили свидетельством преступлений»[321].

Наглядность этих картин была призвана, говоря словами Ницше, «сотворить память». Ницше задавался вопросом: «Как сотворить человеку-зверю память? Как вытиснить в этой частично тупой, частично вздорной мыслительной способности, в этой воплощенной забывчивости нечто таким образом, чтобы оно оставалось?» Ответ Ницше гласит: «Вжигать, дабы осталось в памяти: лишь то, что не перестает причинять боль, остается в памяти»[322]. Фотографии должны были закрепить в коллективной памяти немцев сознание вины и раскаяния. Оккупационные власти, которые надеялись на радикальное и быстрое изменение идентичности, недооценили психическую и политическую сложность данного процесса. Ужасы Холокоста воспринимались и откладывались в памяти независимо от собственных биографических воспоминаний; «„искусственные“ воспоминания оставались чужими и все же были неотвратимы», пишет Дагмар Барноу[323]. Эти воспоминания должны были «носить преимущественно физический характер» или, как говорил Ницше, «причинять боль». Разоблачение преступлений должно было вызвать у немцев физическое страдание; раскаяние подразумевает «угрызения совести», то есть боль. И немцы должны были «чувствовать эти угрызения совести из-за того, что они сделали, испытывать страдания от причиненных ими страданий. Наказание в виде раскаяния и угрызений совести должно было само иметь преимущественно физический характер: «Вы, немцы, должны очиститься тем, что будете голыми руками носить разлагающиеся трупы жертв, прижимая их к себе, ибо вы отвечаете за это». Цель состояла в принуждении к очищению через осквернение, к оздоровлению через заражение[324]. Оборачиваясь назад, историки приходят к единодушному мнению, что подобная терапия сама по себе не произвела целительного воздействия. Дагмар Барноу скептически замечает, что такой насильственный способ предъявления немцам их вины «мог причинить им опасные душевные и телесные раны, но вряд ли вызывал у них такие угрызения совести, которые способствовали формированию новой, то есть исправленной немецкой идентичности»[325]. Такие душевные раны, не ведущие к личностным переменам, именуются «травмами».

Спустя четыре года после окончания войны Ханна Арендт посетила Германию, где узнала о проводившейся плакатной кампании: «В первые дни оккупации всюду можно было увидеть фотоплакаты, которые запечатлели ужасы Бухенвальда; указующий перст был нацелен на зрителя, подпись гласила: „Виновен – ты!“»[326] Корнелия Бринк привела в своей книге образцы таких плакатов; на каждом сгруппировано несколько фотографий с сопроводительным текстом и крупной надписью. «Эти гнусные преступления – ваша вина!» – значится на одном плакате, а рядом более мелким шрифтом: «Вы спокойно наблюдали и безропотно мирились с этим»; и еще: «Это ваша безмерная вина. Вы повинны в этих кровавых злодеяниях!»[327]

Многое указывает на то, что именно такой плакат вызвал реакцию философа Карла Ясперса, учителя Ханны Арендт. Когда зимой 1945–1946 года в Гейдельберге был вновь открыт первый университет, Карл Ясперс выступил там с лекцией о духовной ситуации в Германии. Эта лекция была опубликована в 1946 году под названием «Вопрос о виновности». Менее известны непосредственные обстоятельства, побудившие Ясперса к его постановке вопроса. Ясперс пишет: «Вопрос о виновности приобретает вес из-за обвинения, предъявленного победителями и все миром нам, немцам. Когда летом 1945 года в городах и деревнях были вывешены плакаты с фотографиями и сообщениями из Бельзена и с решающей фразой: „Это ваша вина!“, совесть заговорила, ужас охватил многих, кто действительно ничего не знал, и тогда кое-кто возмутился: „Кто это меня обвиняет?“ Никакой подписи, никакого органа власти, плакат словно возник из пустоты. Это общечеловеческое свойство: обвиняемый, независимо от того, обвиняют ли его справедливо, старается защитить себя. <…> „Это ваша вина!“ значит сегодня гораздо больше, чем виновность в войне. Тот плакат уже забыт. Но то, что узнали о нас, осталось: во-первых, реальность мирового общественного мнения, которое осуждает нас как народ в целом, во-вторых, собственное смущение»[328].

Ясперс также возвращается к первообразу немецкой вины. То, что в его словах звучит намеком, было вполне понятно его тогдашним современникам. В его тексте характерно последовательное употребление местоимений «нам» и «нас». Он сохраняет тональность национального дискурса, хотя предпосылки самого дискурса стали противоположными. В гитлеровские времена немецкий народ собирался покорить остальной мир, а теперь остальной мир взирал на побежденную Германию в роли победителя. Всемогущество сменилось бессилием, высокомерие – виной. «Мировое общественное мнение, которое осуждает нас как народ в целом», заново связало узы нации, но теперь уже не на основании позитивной самооценки, а на основании самоощущения в качестве сообщества преступников, переживающего коллективный позор. Это коллективное переживание, рождение новой коллективной идентичности под знаком позора занимало центральное место в приведенном тексте Томаса Манна. Ясперс выступает против такой формы коллективной идентичности, которая основывается на травме. Его философский анализ вины, тщательно дифференцирующий это понятие, является опровержением тезиса о коллективной вине. Но ход его мысли непрост. Тезис о коллективной вине отвергается, ибо он провоцирует сопротивление. По мнению Ясперса, мировое общественное мнение, принуждающее немцев признать коллективную вину, ведет к унизительному переживанию коллективного стыда, что как раз не позволяет немцам осознанно разобраться с собственной виной. Две фразы, завершающие процитированный фрагмент, плохо сочетаются друг с другом: «Тот плакат уже забыт» и «Но то, что узнали о нас, осталось». Однако, пожалуй, именно это противоречие вкупе с неловкостью формулировки указывает на проблему, о которой идет речь: на парадоксальную, характерную для травмы взаимосвязь между забвением и памятованием.

Ясперс также говорит о мировом общественном мнении и о коллективной утрате достоинства, но если Томаса Манна занимает проблема стыда, то Ясперса волнует вопрос о вине. Ясперс реагирует не столько на визуальное впечатление от фотоплаката, сколько на содержание его вербальной части. Импульсом для его размышлений о вине послужили слова об осуждении немцев «как народа в целом», а его вклад в разработку проблемы состоит в дифференциации понятия вины, позволяющей изъять из тезиса о коллективной вине его травмирующее жало.

Эрих Кёстнер: «О чем нельзя молчать и невозможно говорить»

Наряду с печатными изданиями и фотографиями большое значение имели документальные кинофильмы. С марта 1945 года англо-американские съемочные группы собирали киноматериалы, вошедшие в первый документальный фильм под названием «Концентрационный лагерь», который был показан узкому кругу немецкой публики. В январе 1946 года немецкие кинотеатры начали демонстрировать документальный фильм «Фабрики смерти». Производство этого фильма затянулось, поскольку «его политическое содержание основывалось на тезисе о коллективной вине немцев, что уже не соответствовало новым политическим директивам оккупационных властей»[329].

Писатель Эрих Кёстнер, преследуемый нацистами, сжигавшими его книги на рыночных площадях Германии, работал корреспондентом на Нюрнбергских процессах[330]. В феврале 1946 года он написал о своих впечатлениях от фильма «Фабрики смерти». Статье предшествовал пояснительный текст: «Американские кинооператоры производили съемки в различных концентрационных лагерях сразу после освобождения их узников; теперь этот фильм демонстрируется повсюду. Подавленное сознание хотя бы пассивной причастности к этой огромной вине, скепсис по отношению к любой „пропаганде“, собственное бедственное положение и иные причины привели к тому, что фильм, вообще говоря, не достиг своей цели»[331].

Кёстнер описывает кадры фильма, запечатлевшие то, что предстало взору освободителей: исхудавшие и похожие на скелеты люди, а рядом разбросанные или уложенные штабелями трупы; к описанию Кёстнер добавляет: «Я не в силах составить текст об этом немыслимом, инфернальном безумии. Мысли разбредаются, как только начинаешь вспоминать кинокадры. То, что происходило в концлагерях, столь ужасно, что об этом нельзя молчать и невозможно говорить»[332]. Кёстнер деконструирует извращенную логику, которая соединила гигантское массовое истребление людей с предельной материальной экономией, показывая, что никакие научные объяснения массового безумия и террора не справляются с этими картинами. Одновременно он точно фиксирует реакции кинозрителей. Одни переживают, другие молчат, третьи отвергают увиденное как американскую пропаганду. «В кинотеатрах полно людей. Что они говорят, расходясь по домам? Большинство молчит. Эти люди безмолвно уходят. <…> Другие бормочут: „Пропаганда! Американская пропаганда! Тогда пропаганда и теперь пропаганда!“ <…> Почему в их голосах слышится упрек, когда они говорят „пропаганда“? Им хотелось бы отвернуться, как это делали некоторые подсудимые в Нюрнберге, когда им показывали этот фильм»[333].

Кёстнер завершает статью словами: «Мы, немцы, наверняка не забудем, сколько людей уничтожено в этих концлагерях. Но остальной мир должен хотя бы иногда вспоминать, сколько немцев было уничтожено там»[334]. Здесь слышится неприятие тезиса о коллективной вине, который отвергался – особенно бывшими противниками нацизма – из-за его несправедливости. Кёстнер не раз обращался в своих журналистских репортажах и политических статьях к теме коллективной вины. Например, в статье под названием «Сучок и бревно» он откликается на размышления К. Г. Юнга, изложенные им корреспонденту швейцарской газеты «Вельтвохе» («Weltwoche») через несколько дней после объявления об окончании войны. Юнг высказался там против «широко распространенного разделения немцев на нацистов и противников режима». По словам Юнга, неоправданно «разделение на порядочных и непорядочных немцев <…> Все они, сознательно или бессознательно, активно или пассивно причастны к ужасам; они ничего не знали о них и в то же время знали». И дальше: «Коллективная вина <…> является для психолога фактом, не вызывающим сомнений, а одна из наиболее важных задач лечения заключается в том, чтобы заставить немцев признать свою вину!» Юнг понимает коллективную совесть как объективную психическую реальность; он называет ее «атмосферной виной» или «коллективной виной», считая, что она неизбежно пристает к коллективу или к месту, в котором совершено преступление. В одной из своих статей, вызывавших значительный интерес, Юнг так определил психологическое понятие коллективной вины: «О коллективной вине будут говорить, что это предубеждение, несправедливый огульный приговор. Так оно и есть, именно в этом состоит иррациональная сущность коллективной вины; она не разбирает правых и виноватых, она похожа на темную тучу, нависшую над местом неискупленного преступления»[335].

Будучи убежденным противником нацистского режима, Кёстнер с горечью комментирует подобные высказывания: «Это звучит так, будто сей почтенный муж проглотил трубу Страшного суда», «его громовый голос раздается из-за границы, словно команда штатного фельдфебеля, взявшего на себя роль духовного наставника!»[336] Тезис о коллективной вине уязвлял правосознание порядочных немцев, к которым относил себя Кёстнер и которые оказывались теперь огульно зачисленными в разряд виновных. Поэтому Кёстнер возразил Юнгу словами главного американского обвинителя Джексона, который, открывая в ноябре 1945 года Нюрнбергский процесс, скорректировал тезис о коллективной вине, заявив всему миру: «Мы не собираемся обвинять весь немецкий народ. Мы знаем, что нацистская партия пришла к власти не потому, что за нее проголосовало большинство избирателей»[337]. Кёстнер, в свою очередь, указал на то, что в 1934 году сам Юнг выступал с иных позиций, будучи сторонником коллективистских парадигм мышления; Кёстнер приводит обескураживающее высказывание Юнга о «драгоценной тайне германского человека, его творческой и провидческой духовной глубине», которая, естественно, недоступна еврею Зигмунду Фрейду. Свое собственное отношение к тезису о коллективной вине Эрих Кёстнер выразил в формуле: «Вину я отвергаю. Повинности готов признать»[338].

Ойген Когон: «Голос совести не проснулся»

К порядочным немцам относил себя и Ойген Когон, который находился в концлагере Бухенвальд с 1939 по 1945 год. Еще в 1946 году вышла его книга «Государство СС», где он описал систему немецких концентрационных лагерей. В этом же году он учредил журнал «Франкфуртские тетради» («Frankfurter Hefte»). Этот журнал, издававшийся им совместно с Вальтером Дирксом и Клеменсом Мюнстером, был призван служить духовным ориентиром для тех, кто будет руководствоваться христианско-католической совестью после того, как «схлынут волны пропагандистского потопа»[339]. Уже свою первую большую статью под названием «Суд и совесть» Когон посвятил вопросу коллективной совести; он описывал в ней воздействие фотоплакатов и их текстов: «Когда немецкий народ еще находился в полуобморочном состоянии и только начинал приходить в сознание, на него обрушился хор обвиняющих голосов, исполненных возмущения и гнева. Он не слышал ничего иного, кроме тысячеголосого крика: „Вы, только вы виновны!“ Сердце народа пришло в смятение, многие ожесточились. Из-за страшного крика и собственной слепоты люди ушли в себя, ничего не желая слышать. Голос совести не проснулся»[340].

Когон видел большую опасность в том, что немецкий народ, «запачканный кровью и запятнавший себя, не образумится на руинах европейской арены», а закоснеет в своем упрямстве. Когон подробно останавливается на вопросе о том, сколько немцев знали о совершенном в концлагерях до обнародований фотографий, и приходит к выводу, что население обладало некоторыми, хотя и неопределенными, сведениями, о чем свидетельствуют организационные масштабы и экономическое использование массового истребления заключенных. Далее Когон анализирует формы пассивного участия и активного сотрудничества различных профессиональных групп, чтобы показать то место, где «национальные ошибки становятся персональной виной». Он выступает против коллективной вины с позиций ее индивидуализации, которая может прорабатываться в рамках христианских представлений о признании вины, о покаянии и искуплении. Еще не все прогнило, поэтому через глубокий самоанализ и преображение Германия, по мысли Когона, даже могла бы принять на себя новую миссию в Европе. Он хотел, чтобы немцы воспользовались своим величайшим историческим поражением, чтобы «спуститься в те засыпанные недра, где таится золото немецкой пробы – да, золото! чтобы дойти до корней своей исторической и национально-психологической вины и спустя несколько поколений, занятых терпеливой работой, завершить преображение и приступить к истинной немецкой задаче в Европе, к тому вкладу, который будет соответствовать их преображенной сущности»[341].

В отличие от Томаса Манна, который в романе «Доктор Фаустус» писал, что «все немецкое – и немецкий дух тоже, немецкая мысль, немецкое Слово – [будут] ввергнуты в пучину позора», Когон, руководствовавшийся традициями немецкого католицизма, считал, что все немецкие традиции опорочены нацистскими преступлениями. Поэтому он возражал против тотального обновления извне, как это предусматривалось программой перевоспитания (Reeducation), ратуя за внутреннее обновление в духе европейского христианского гуманизма. Как и Ясперс, он полагал, что такому обновлению грозит опасность в виде выдвинутого союзниками по антигитлеровской коалиции тезиса о коллективной вине, который Когон не мог, подобно Томасу Манну, принять с покаянием и смирением. Он критиковал эту форму политической педагогики, которую считал неверной и неэффективной.

«Пробуждение немецкого самосознания было задачей долгосрочной немецкой политики союзников. Она воплотилась в программе Reeducation. Основой этой программы послужил тезис о коллективной вине немцев. Обвинительный „шок“, делавший виновными всех, должен был побудить немцев осознать истинные причины их поражения. Сегодня, спустя почти год после провозглашения этого тезиса, можно сказать лишь то, что он не оправдал своего назначения. <…> „Шоковая“ педагогика пробудила не силы немецкой совести, а силы отторжения огульных обвинений всех в совиновности за злодеяния национал-социализма. Результат – фиаско»[342].

Шоковая педагогика «союзнической пропаганды» оказалась проблематичной, ибо на деле она привела к противоположному результату. Она стала «психологическим препятствием для внутреннего обновления», которое могло бы послужить началом отрезвления[343]. Объяснимое неприятие коллективной вины подавило все импульсы к осмыслению индивидуальной моральной вины. Когон, относивший себя к «лучшей половине немецкого народа», которая восприняла окончание войны не в качестве поражения, а в качестве «освобождения», надеялся на внутреннее обновление и другой половины. «Германии, – писал он, – тогда больше не придется бояться судьи, когда она сама осудит себя»[344]. Но тезис о коллективной вине привел не к пробуждению самосознания немцев, а, напротив, к его блокировке. Демонстрация концентрационных лагерей не стала, как надеялся Когон, «вехой на пути становления немецкого самосознания». Эта задача была делегирована следующим поколениям.

Ханс Шнайдер/Шверте: «Это потрясло меня до глубины души»

Ойген Когон констатировал, что обвинительный «шок» «союзнической пропаганды» потерпел неудачу. Последний голос, который прозвучит в череде моих примеров, противоречит этому заключению. Речь пойдет, на первый взгляд, о свидетельстве противоположного характера, а именно о свидетельстве эффективного воздействия этой шоковой политической педагогики. Оно во многих отношениях отличается от приведенных выше. Во-первых, оно прозвучало не сразу после войны, а гораздо позднее; во-вторых, здесь имеет место положительный случай, когда заговорила совесть преступника, принадлежавшего ранее к числу политически активных национал-социалистов. Имеется в виду автобиографическое свидетельство эсэсовского офицера, служившего в гиммлеровской организации «Аненербе» и игравшего заметную роль в национал-социалистической культурной политике; после войны он сменил имя и зажил жизнью добропорядочного бюргера, который вскоре опять добился известности и уважения. Я веду речь о скандальном деле профессора германистики и ректора Ахенского университета Ханса Шверте, который лишь в 1995 году, уже в преклонном возрасте, был разоблачен как бывший эсэсовский офицер Ханс Шнайдер, ставший ныне предметом изучения в нескольких специальных монографиях[345].

Шнайдер/Шверте не похож на Джекила и Хайда. Человек с двумя фамилиями не являлся собственным двойником, он прожил одну за другой две жизни, которые не имели почти ничего общего. Филолог Клаус Леггеви, занимавшийся этим делом и взявший у Шверте подробное интервью, метко охарактеризовал данный случай как «диахронную шизофрению»[346]. Между двумя биографиями существует поворотный момент, который Шверте назвал «шоковой конверсией». «Шоковая педагогика» и «шоковая конверсия» соотносятся друг с другом как выпуклость и впадина. Охарактеризованный так самим Шверте поворотный момент особенно интересен тем, что он дает как бы мгновенный снимок человека вне обеих ролей. Но этот момент стал моментом истины, он служит весьма показательным эпизодом в виртуозном биографическом самоинсценировании Шнайдера/Шверте.

Эпизод с «шоковой конверсией» произошел в Любеке. Шверте рассказал о нем своему интервьюеру Леггеви спустя пятьдесят лет: «Был май, чудесный майский денек, пригревало солнышко. Я прогуливался по Любеку, бродил, так сказать, по следам Томаса Манна. На берегу Траве есть замечательные прогулочные дорожки, окаймленные деревьями. На деревьях англичане развесили плакаты с фотографиями из концлагерей. Фотоснимки запечатлели и лагерных охранников в черной форме, которую носил я сам. Рядом со мной стоял незнакомый человек в кепке. Я был так взволнован, что едва верил собственным глазам. Но человек со слезами сказал, что в концлагерях именно так все и было. Он, дескать, может за это поручиться, поскольку сам служил в охране. „Я тоже участвовал в этом“. Его слов я никогда не забуду. Его фамилия была Бачка или что-то в этом роде. Он служил в дивизии „Мертвая голова“; его, совсем молодого эсэсовца из числа зарубежных немцев, откомандировали в лагерную охрану»[347].

Даже если этот эпизод не вполне достоверен, он весьма показателен. В ее центре опять находятся фотографии из концлагеря Берген-Бельзен, которые связали индивидуальные воспоминания с коллективной историей, то есть поворотный момент «шоковой конверсии» Шнайдера/Шверте с травмированной немецкой идентичностью. Речь здесь не идет о тексте, который напрямую обвинял бы всех немцев. Наряду с отсутствием морального обвинения со стороны союзников здесь нет и рефлексивной защитной реакции отторжения. Вместо нее возникла самоидентификация. На охранниках «черная форма, которую носил я сам». В этот момент, близкий к признанию собственной вины, человек перед плакатом находится наедине с самим собой и своей совестью. Этот момент запечатлен одной фразой, которая со всей силой эмоционального шока характеризует эмоциональный перелом: «Это потрясло меня до глубины души». Можно предположить, что произошло внезапное прозрение с осознанием собственной вины. Однако насколько неожиданным был этот момент, настолько же внезапно он миновал, ибо приоткрывшееся травмированное «я» тут же находит себе заместителя, «козла отпущения». Ведь слова «я тоже участвовал в этом» произносит не «я», они вложены в уста Другому. Кажущийся момент истины таковым не становится, ибо не влечет за собой никаких последствий. За моментом осознания вины непосредственно следует перенос вины на Другого и превращение себя из преступника в недоуменного свидетеля.

Автобиографический эпизод завершается называнием фамилии незнакомца: «Его фамилия была Бачка или что-то в этом роде». Призвана ли эта неожиданная подробность сделать рассказ более достоверным? Возможно и другое объяснение. Упоминание фамилии Бачка и намеки относительно его биографии имеют характер доноса. Рассказчик ни в коем случае не готов назвать собственное имя, но тем охотнее вспоминает имя и биографию другого человека. Эта история никак не похожа на исповедь о шоковом переломе. Ведь реальный рассказчик, который прогуливался весенним солнечным днем по берегу Траве, на самом деле уже давно сменил фамилию. Ему уже не приходится испытывать мучительных угрызений совести, разве только страх разоблачения. Перемена имени и перемена идентичности не только разнятся – они взаимно отменяют друг друга. Ведь если изменение идентичности под воздействием осознания вины базируется на памяти, то переименование из Шнайдера в Шверте основывается на забвении, ибо у прежнего «я» его память отсекается. Так функционирует диахроническая шизофрения.

Леггеви считает, что, несмотря на скандальную уникальность случая Шнайдера/Шверте, речь идет о типичной немецкой истории; типичной не столько из-за того, что подобные случаи встречались довольно часто (в пятидесятых годах таких «подводных» биографий было немало), сколько в смысле влияния национального процесса «смены полюсов» на индивидуальную судьбу. Недаром Леггеви говорит применительно к судьбе Шнайдера/Шверте о «притче». Он указывает на то, что новая республика ФРГ также обрела свою идентичность в результате переименования и форсированной переориентации, отказа от памяти о прошлом, которая, однако, заявила о себе позднее: «Западная часть Германии начала свою демократическую карьеру так же, как и Шверте, неуверенно, неосознанно и лицемерно, всегда небезупречно, но на удивление успешно, чтобы в конце, как и Шверте, столкнуться со своим коричневым прошлым и неудобными вопросами об искренности внутренних перемен»[348].

По мнению некоторых историков, тезис о коллективной вине был скорее продуктом фантазии, нежели историческим фактом. Но при рассмотрении с точки зрения мемориальной истории дистанция между фантазией и фактом сокращается. Речь идет не о стирании этих категориальных различий, а о мультидисциплинарном подходе к проблеме и о расширении спектра рассматриваемых источников за счет визуальных материалов и свидетельств очевидцев.

Немецкая травма, которую я попыталась реконструировать, оказала устойчивое и длительное воздействие на немецкую мемориальную историю. Проблемными стали не только преступления, совершенные немцами, но и обстоятельства их разоблачения и обнародования союзниками по антигитлеровской коалиции. Это была не травма вины, а травма стыда. И эта коллективная травма стыда вырабатывала вплоть до Вальзера устойчивую защиту от различных форм публичных и коллективных воспоминаний.

Поворотные моменты немецкой мемориальной истории

Травма коллективной вины, с которой немцы соприкоснулись после окончания войны, была отторгнута немцами из-за стыда и непонимания или из-за того, что собственные беды не позволяли многим взвалить на себя неподъемный груз душевных переживаний. Предъявление коллективной вины обернулось стихийной реакцией немцев, которые заявляли о коллективной невиновности. Но это не устранило проблему. Коллективная травма продолжала давать о себе знать, ее отзвуки слышатся даже в некоторых формулировках речи Вальзера, особенно в тех высокоэмоциональных высказываниях, когда он говорит о «постоянной демонстрации нашего позора»[349]. Для поколения тех, кто родился в годы войны или вскоре после ее окончания, проблема выглядит иначе. Место тезиса о коллективной вине, адресованного бывшим активистам нацистского режима, его пособникам, попутчикам или безропотным страдальцам, заняло политическое, общественное и индивидуальное признание коллективной вины последующими поколениями. Фраза «Это ваша вина!» приобрела иное звучание: «Это наша вина!» Подобная интернализация исцелила травму коллективной вины, сделав ее частью политического самоопределения немецкой нации.

Однако подобные изменения происходили постепенно. Если отвлечься от некоторых исключений, то в ранние послевоенные годы действовали три механизма самооправдания, которые защищали немцев от чувства вины и одновременно замораживали память.

Первым механизмом самооправдания было умолчание. Здесь необходимо провести различие между вытеснением из памяти и умолчанием. Под вытеснением из памяти понимается такое забвение, когда человек не сознает, что именно забыто; в отличие от вытеснения умолчание является ограничением коммуникации, которое не основывается на забвении. Собеседники хорошо знают, о чем не следует говорить, признавая тем самым ex negativo объединяющую силу замалчиваемого воспоминания. В послевоенной Западной Германии существовал устойчивый консенсус относительно того, чего не следует касаться в разговоре о прошлом индивидуального биографического опыта. «Коммуникативное умолчание» (выражение, использовавшееся позднее Германом Люббе) продлевало существование «национал-социалистической народной общности» в рамках новой демократической системы и консолидировало общество ФРГ на начальной стадии его становления[350].

Второй механизм самооправдания связан с синдромом жертвы. Этот механизм базировался на отчетливом противопоставлении политического режима и народа. Режим был преступным, народ стал его жертвой. Место коллективной вины заняла коллективная невиновность. Народ представлял себя обманутым, подвергшимся насилию и обесчещенным. Каждый, кто ссылался на синдром жертвы, мог быть уверен в единодушной поддержке. Самоощущение немцев в качестве жертв мешало им признать жертвами другие социальные группы – народы соседних стран и евреев, – существование которых лишь постепенно осознавалось немцами. В дебатах бундестага противопоставление режима и народа прослеживается до недавнего прошлого. Примером служит, в частности, речь Гельмута Коля на состоявшемся 1 сентября 1989 года торжественном заседании бундестага по случаю 50-летия начала Второй мировой войны. Коль сказал в своем выступлении: «…наша особая ответственность обусловлена тем фактом, что Вторая мировая война была развязана преступным режимом, который обладал тогда в Германии государственной властью»[351].

Третьим механизмом самооправдания был антикоммунизм. Базовым консенсусом новой федеративной республики служила солидарность с западными союзниками и конфронтация с коммунистическим Восточным блоком. В январе 1960 года тогдашний федеральный канцлер Конрад Аденауэр, выступая в Риме, заявил: «Думаю, в нынешние бурные времена Бог поставил перед немецким народом задачу стать защитником Запада от тех мощных влияний, которые воздействуют на нас с Востока»[352]. Такой образ врага, сделавшийся императивом для государственной идеологии ФРГ, не только консолидировал общество, но и сдерживал воспоминания о собственной вине за то, что происходило со времен национал-социализма. Подкупающая простота сравнения нацистского государства с восточным тоталитаризмом находила соответствие в государственной идеологии ГДР, отождествлявшей фашизм с капитализмом и видевшей их возрождение в ФРГ. Обе государственные идеологии холодной войны позволяли экстернализировать проблемную часть немецкого исторического наследия, приписывая ее государству-противнику.

Все три защитных механизма лишились своей основы. Завеса молчания была прорвана в конце шестидесятых годов поколением сыновей и дочерей, которые не только обвиняли своих родителей, призывая их к ответу, но и начали разоблачать коричневую преемственность различных институтов. Лишь позднее нами было осознано, что трибунал, устроенный молодыми людьми, преодолевал и блокировку памяти старшего поколения.

Жертвенный синдром терял свою убедительную силу по мере того, как блекли биографические воспоминания о периоде национал-социализма и все более широко распространялось историческое знание о прошлом.

Наконец антитоталитарная государственная идеология потерпела крах после крушения Берлинской стены. Политические перемены, ознаменовавшие собой конец холодной войны и окончание послевоенного периода, повлекли за собой важные последствия для дальнейшего хода немецкой мемориальной истории. Формирование устойчивых моделей политической аргументации и оправдательных стратегий устранили прежнюю неизбежность упрощений в политической памяти немцев.

Очевидным контрастом по отношению к защитным стратегиям являются формы экстернализации и интернализации в проработке прошлого[353]. Экстернализация подразумевает преодоление национал-социалистического наследия посредством институтов. На Западе бастионом, который препятствует возрождению фашизма, считался Основной закон, на Востоке функция такого бастиона возлагалась на коммунизм в роли могильщика капитализма. Клеменс Альбрехт различал два вида интернализации: гуманистическую и социально-психологическую[354]. Гуманистическая интернализация опирается в преодолении национал-социализма на идеи и ценности. Это направление пользуется ресурсами из сокровищницы культурных традиций Германии и европейского христианства. Оно безальтернативно доминировало после войны в Западной Германии и определяло ее восстановительный климат пятидесятых годов. Социально-психологическая интернализация, связанная с развитием социальных наук, проявила свое влияние в шестидесятых годах. Эта форма полемики с национал-социализмом сделала память о нем сильным и надежным «антидотом» против его рецидивов и нового заражения его идеями. Память о преступлениях нацизма приобрела значение отрицательного мерила, которым поверялось развитие политической культуры ФРГ, что объясняет высокую степень императивности этой памяти для формирования и стабилизации политической и индивидуальной идентичности.

При ретроспективном взгляде на немецкую мемориальную историю можно выделить три фазы ее развития. Первая фаза, прошедшая под знаком «политики прошлого» (Vergangenheitspolitik)[355], датируется периодом с 1945 по 1957 год. Она характеризовалась «коллективным умолчанием» и массированной блокировкой памяти. На переднем плане стояли две темы: политика искупления, где шла речь о возмещении ущерба пострадавшим, и политика амнистирования бывших национал-социалистов. Насколько трудным и медленным был процесс решения юридических и административных проблем, связанных с возмещением ущерба пострадавшим, настолько же быстро и широко осуществлялось то, что было названо Кизингером «внутренней интеграцией». Завершение этой фазы ознаменовалось принятием закона о ношении нацистских орденов.

Определяющее значение для второй фазы (1958–1984) имела критика преодоления прошлого. К этому периоду, который начался в 1958 году созданием людвигсбургского Центра расследования преступлений национал-социализма и усилением уголовного преследования данных преступлений, относятся крупные судебные процессы: процесс по делу Эйхмана в Иерусалиме и Франкфуртские процессы против охранников концлагеря «Освенцим». В тот же период состоялись парламентские дебаты о продлении срока давности при привлечении к ответственности за военные преступления и преступления против человечности, завершившиеся полной отменой давности. Параллельно значительно обострилась самокритика относительно преодоления или непреодоления прошлого. Критические настроения достигли своей кульминации в личном и политическом активизме «поколения 68-го года»; на настроения молодежи повлияли два важных фактора: «критическая теория», которая отстаивалась в западногерманских университетах вернувшимися еврейскими эмигрантами, и активизация представителей «скептического поколения», разработавших собственные формы критического дискурса. Социолог Фридрих Тенбрук, который, будучи университетским преподавателем, считал себя «жертвой» студенческого движения, датировал интеллектуальное создание ФРГ – ставя его в заслугу собственному поколению – не 1968-м, в 1959 годом[356].

Третья фаза, отсчет которой можно вести с 1985 года, началась под знаком памяти. Здесь приобретают повышенную значимость официальная коммеморация и ее символика. Хотя разработка законодательства о возмещении ущерба жертвам национал-социализма и уголовное преследование его преступлений еще далеко не завершились, центральное место теперь во все большей мере занимает символически-ритуальная политика вкупе с возрастающим влиянием СМИ. Здесь вновь различаются два направления: с одной стороны, мемориальная политика, которая осуществляется под знаком «преодоления прошлого»[357] и связана с именем Гельмута Коля; с другой – мемориальная политика под знаком «сохранения прошлого», связанная с именем Рихарда фон Вайцзеккера.

На протяжении шестнадцати лет своего правления Гельмут Коль планомерно занимался символическими акциями. Сюда относятся совместные выступления с Миттераном в Вердене и с Рейганом в Битбурге по случаю 40-летия окончания Второй мировой войны, а также выступления с Бартошевским в Бонне и с Миттераном в Берлине по случаю 50-летия ее окончания. Эти политические ритуалы и речи символизировали примирение с державами-победительницами – Францией и США, а также с Польшей, соседней страной, наиболее сильно пострадавшей от германской агрессии. Предпосылкой для примирения стал свободный акт прощения и забвения, который осуществляют руководители государств, представляющие свои народы. При этом 1985 год ясно показал, где проходят границы такой политики примирения. Если ритуалы примирения между победителями и побежденными имеют древнюю традицию, то соответствующих ритуалов для примирения между жертвами и преступниками не существует, ибо жертвы мертвы, а уцелевшие не являются сформированным политическим коллективом. Вместо ритуалов примирения здесь возможны лишь жесты смирения (Demut) вроде спонтанного коленопреклонения Вилли Брандта перед монументом в честь восстания в Варшавском гетто[358]. Эта проблематичная граница между жертвами войны и жертвами нацистского террора оказалась стертой как на кладбище Битбурга, так и в созданном Гельмутом Колем национальном мемориале «Нойе Вахе» (1993) в центре Берлина, посвященном «жертвам войны и террора».

Другое направление мемориальной политики, связанное с именем Рихарда фон Вайцзеккера, осуществлялось под знаком «сохранения прошлого». В знаменитой речи, произнесенной тогдашним федеральным президентом Вайцзеккером 8 мая 1985 года, впервые были упомянуты слова, которые сказал в XVIII веке хасидский мудрец Баал-Шем-Тов и которые часто цитируются теперь: «Тайна искупления заключена в памятовании». Акцент в этом изречении падает не столько на слово «искупление» (в некоторых вариантах говорится о «примирении»), сколько на «памятование». Вместо прощения и забвения, которые основываются на взаимности между победителем и побежденным, приходит обещание преступника неизменно помнить о чудовищных преступлениях, совершенных по отношению к жертвам, и о страданиях этих жертв.

В ходе этой – пока что последней – фазы немецкой мемориальной истории конкретные формы «преодоления прошлого» не только подвергались критике – был изжит и сам концепт. Такие понятия, как «преодоление прошлого» и «искупление», подразумевали, что посредством соответствующих политических мер и моральных установок можно каким-то образом возместить ущерб и утраты, причиненные Холокостом, после чего немцы, осознавшие свою вину, сумеют через «примирение посредством искупления» перевернуть эту страницу истории. Но место преодоления прошлого все явственнее занимает сохранение прошлого. Это начинается с понимания того, что вина неизгладима и утраты невосполнимы; для них нет ни искупления, ни примирения – возможна только солидарность памятования.

Новый контекст сохранения прошлого характеризуется тем, что обсуждение и решение этих вопросов уже не является внутренним делом немцев – они давно достигли общемировых масштабов и обрели универсальный смысл. Холокосту отведено в памяти человечества особое место, что особенно отчетливо проявилось за последние полтора десятилетия. По сравнению с Хиросимой, альтернативным претендентом шестидесятых и семидесятых годов, за Холокостом окончательно утвердился статус «символа века». Именно об этом дискутировали участники «спора историков». Итог спора можно свести к перефразированной заповеди: «Да не будет у тебя других преступлений века, кроме Меня»[359]. Спор утвердил уникальность Холокоста также и по сравнению с другим претендентом – ГУЛАГом, укрепив квазирелигиозную значимость Холокоста для памяти человечества. Выражение «слом цивилизации», принадлежащее Дану Динеру и прозвучавшее в девяностых годах, также подчеркивает сингулярность этого преступления.

Не немцам решать, войдет ли Аушвиц в состав культурного наследия XXI века; это решение давно принято. Перед лицом устоявшегося за пределами Германии консенсуса относительно жертв кажется неуместной рекомендация Вальзера приватизировать немецкую память и втиснуть немецкую совесть во внутреннее пространство совести. Ныне, когда биографических воспоминаний живых свидетелей становится все меньше, необходимо укреплять память о Холокосте с помощью символов, ритуалов и СМИ. Так же как существовала «критика форм преодоления прошлого», будет осуществляться и «критика форм сохранения прошлого». Немцы, в качестве новой нации, призваны интегрировать свою западную и восточную мемориальную историю, чтобы осознать часть памяти человечества, ставшей универсальной. Войдя в эту большую мемориальную историю, наша ситуация – ситуация немцев – приобрела парадоксальный характер: мы не можем добровольно отказаться от этих воспоминаний, однако мы должны свободно принять их.

История в памяти

От индивидуального опыта к публичному инсценированию [360]

Предисловие

«Настоящее – это не то, что станет прошлым в будущем», – гласит первая фраза в автобиографическом романе Мартина Вальзера[361]. Память не может притязать на настоящее. На происходящее сейчас реагируют органы чувств, определяя наши восприятия и переживания. Лишь после того как событие минуло, оказалось прервано или завершено, наступает черед памяти. Но она, по мнению Вальзера, имеет дело уже с иным событием, не таким, каким оно было прежде, а таким, каким оно видится новому настоящему, и это всякий раз бывает по-другому. Каждое новое настоящее судит о прошлом, выносит свой вердикт прошлому, которое никогда не совпадает с бывшим настоящим. Пока прошлое оставалось настоящим, оно было пронизано ожиданиями будущего. Но это будущее минувшего прошлого и есть то, что уходит первым. Ведь будущее того прошлого становится настоящим, и мы сами оказываемся судьями, которые дают оценку достижениям и упущениям этого прошлого, его иллюзиям, заблуждениям и пагубным утопиям. Прежнее настоящее без его тогдашнего будущего кажется чужим, почти неузнаваемым из-за огромного расхождения между настоящим с видом на будущее и настоящим с точки зрения прошлого.

Люди не могут отказаться от воспоминаний, с помощью которых они расширяют свой темпоральный горизонт, охватывающий помимо очередного настоящего также то, что уже или еще отсутствует. Воспоминания используются в качестве формы сверхчувственного восприятия. Вспоминаемое прошлое может оказаться всего лишь вымыслом, фальсификацией, иллюзией, но оно воспринимается – интуитивно и субъективно – как нечто подлинное. Однако важнее подлинности того, что вспоминается, является его значимость: «Прошлое становится значимым в нынешнем воспоминании. Прошлое – это то, о чем рассказывают сегодня. <…> Вспоминать – значит придавать прошлому нынешний смысл»[362]. Благодаря воспоминаниям человек не только расширяет свой временной горизонт, он обретает решающую для себя способность к рефлексии. «Тот, кто обращается к прошлому, встречается с самим собой»[363]. Прошлое – это зеркало, в котором я вижу себя нынешним, а также то, что я считаю самим собой во все новых обличьях. Зеркальное отражение может героизировать, может увеличить вдвое, а может подчеркнуть негативные, постыдные черты. Хотя прошлое не обладает автономным онтологическим статусом и зависит от нашего обращения к нему, оно отнюдь не является такой переменной, которая целиком задается нашими потребностями и настроениями. Прошлое не исчерпывается нашим индивидуальным или коллективным обращением к нему; прошлое нельзя монополизировать, оно не поддается ни окончательной оценке, ни его длительному отрицанию, а главное, его никогда нельзя уничтожить полностью. Многочисленные попытки монополизировать прошлое, дать ему окончательную оценку, отречься от него или уничтожить его убедительно доказали это. Прошлое настаивает на том, чтобы его признали, оно снова и снова требует считаться с ним[364].

История в памяти крайне неустойчива. Вальзер выразил это следующим образом: «Каждое десятилетие обнаруживает свой подход к немецкому прошлому, который навязывается духом времени и конформистской по отношению к этому духу времени позицией. В шестидесятых годах никто не говорил о Холокосте, потому что не пришел его черед. А потом с каждым десятилетием эта тема становилась все чувствительней и заявляла о себе все настойчивей»[365]. В словах Вальзера о «духе времени» слышится упрек в адрес средств массовой информации и лидеров общественного мнения. Вальзер внушает мысль, что настоящие писатели всегда хранят верность себе и не подчиняются «духу времени». При этом он умалчивает, что их отношение к прошлому само претерпевает значительные изменения, а потому писатели существенно влияют на эволюцию «духа времени», как это сделал Гюнтер Грасс в 2002 году своей новеллой «Траектория краба». Но если Грасс убежденно и страстно говорит о мерзостях эры Аденауэра, которая якобы была едва ли не отвратительнее нацистского периода, то другой писатель – Магнус Энценсбергер – открыто восхищается величием этого государственного деятеля. История в памяти столь же изменчива, как сам человек, который всегда неустойчив по отношению к своим ценностям, мнениям и воспоминаниям. С точки зрения исторической науки наши представления об истории постепенно становятся все достовернее и полнее, но с точки зрения индивидуумов, поколений, средств массовой информации и общественного мнения история выглядит перманентным пересмотром наших взглядов. Можно добавить, что именно это и делает историю «живой». Живая или сохраняемая живой историческая память и служит темой данной книги. Что известно нам сегодня – если отвлечься от специальных научных исследований – о нашем коллективном прошлом? Выражение «история в памяти» может пониматься по-разному. Можно трактовать его как желание выяснить, что именно сохранилось на данное время в общественном сознании. В этом случае речь идет об эмпирически верифицируемых отложениях истории в памяти, то есть о том, что именуется ныне «коллективной памятью». При этом подразумевается существование на данный период некоего общего знания, присутствующего в коллективном сознании. Но в моей книге выбран другой подход. Не идет в ней речь и о нормативных аспектах образовательной политики, об учебных планах и исторических компетенциях. Здесь не ставится вопрос «Что должны помнить немцы?» или «Какие события немецкой истории действительно присутствуют в памяти и повседневном сознании?». Первым вопросом занимаются создатели учебных планов, вторым – специалисты по социологическим опросам. Меня скорее интересует вопрос нашей встречи с историей. Как происходит обращение к истории за рамками исторической науки, как говорят об истории, как представляют ее себе? Что является содержанием истории в памяти и что позволяет актуализировать ее в нашем сознании? Речь, следовательно, идет не столько об измерении исторического знания, сколько об изменениях интереса к истории, об офертах исторических переживаний и о потреблении истории[366]. Эта книга сосредоточена скорее на этнографических аспектах темы. Предметом моего исследования служит наряду с индивидуальным опытом переживания истории также исторический опыт поколений и семей, отражение истории в облике города, публичные дебаты об истории, разнообразная продукция, предлагаемая на процветающем рынке истории, причем основное внимание уделяется событиям 2006 и 2007 годов.

Одна из глав посвящена теме поколений. Каждое поколение объединено общим базовым опытом, интерпретативной моделью и комплексом навязчивых идей, что всякий раз воплощает собой особый взгляд на историю. Новые ценностные конфликты, столкновение разных ментальностей прослеживаются по линии разлома поколений. Другая глава обращается к теме семейной памяти. Мы переживаем сейчас появление романов, авторы которых открывают для себя немецкую историю через историю своей семьи, охватывающую два, три, а порой и большее количество поколений. Далее пойдет речь об истории архитектуры и о городах как месте исторических событий и нашей повседневной жизни. В завершение мы займемся «образами истории», то есть тем, как история репрезентируется на выставках и инсценируется средствами массовой информации. В этой последовательности мы пойдем от биографически-индивидуализированной к материально и медийно опосредованной истории. Поэтому заявленный в первой главе вопрос о том, насколько короткой или долгой является немецкая история, видится в новом свете. Каждое историческое поколение ограничено конкретными возрастными когортами, за пределы которых оно выйти не может, но эти экзистенциальные границы преодолеваются тем, что различные поколения одновременно воздействуют друг на друга, из-за чего их взгляды на жизнь перекрещиваются. То же самое происходит в рамках семейной памяти, где краткий период собственной жизни встраивается в длительный исторический контекст, соединяющий опыт различных поколений и их взаимодействие. При переходе от биографически воплощенной истории к материализованной истории открывается еще более широкий хронотоп с его дальними горизонтами. Но темпоральная удаленность может стать ощутимо близкой благодаря пространственному присутствию или же благодаря актуализации давних событий посредством медиального инсценирования.

Своей замечательной вступительной фразой Вальзер подчеркнул значимость содержательной реконструкции прошлого с помощью ретроспективного акта воспоминания. Что, однако, нельзя недооценивать и что следует изучать – это переходы между абсолютными полюсами: навсегда ушедшим прошлым и все новыми толкованиями прошлого современностью. Как я покажу в дальнейшем, между обоими полюсами простирается широкий спектр парадоксальных состояний «еще-современности» уходящего и ушедшего прошлого. Поколения сосуществуют в обществе синхронно, воплощая собой прошлое, настоящее и будущее; историческая архитектура наших городов зримо являет нам современность минувших эпох. Примерно это же можно сказать об исторических реликвиях, которые экспонируются в музеях, выставляются на антикварных салонах или выкладываются на развалах блошиных рынков. Настоящее всегда обогащено прошлым, поэтому мы всюду окружены прошлым в его живом, материальном и вещном виде. К этой «еще-современности» добавляются знаки и образы, которые осовременивают прошлое, не воплощая его. Существует непрерывный переход от живых свидетелей и аутентичных реликтов к их включению в видео– и кинофильмы, музейные экспозиции и различные формы медиального инсценирования. «Еще-современность» переходит в его медиатизацию, восстанавливая квазичувственное восприятие ушедшего. Поэтому последующие главы посвящены вопросам: сколько ушедшего присутствует в настоящем? Сколько прошлого остается в настоящем нашего сознания или подсознания? И далее: в каких формах «уже-ушедшее» приобретает для нас чувственную ощутимость? Как сочетаются прошлое и настоящее, далекое и близкое, отложенное и актуальное?

Введение. немецкая история – долгая или короткая?

В конце августа 2006 года, посреди летнего затишья, произошло саморазоблачение Гюнтера Грасса. С тех пор две последние буквы фамилии писателя приобрели символическое значение для его биографии. В автобиографической книге[367], где он сделал свое признание, Гюнтер Грасс говорит о собственном удвоенном «Я», которое было спрятано в ней и отдано рынку (17)[368]. Автобиография стала своего рода метароманом и замковым камнем для всего творчества Гюнтера Грасса. Но одновременно она служит как бы «артистической уборной», где происходит переодевание для меняющихся ролей, которые примеривает на себя «гримасничающий мальчик», склонный к героическим фантазиям, приключениям, лицедейству. Грасс рассказывает о первом литературном опыте этого мальчика, задумавшего сочинить эпос о кашубах. «Путешествуя в прошлое, я, алчный до кровавых внутренностей Истории, сходил с ума по мрачному Средневековью или барочной эпохе Тридцатилетней войны» (43). «Я уходил, – продолжает Грасс, – с крестоносцами к Иерусалиму, служил оруженосцем императора Барбароссы, сражался в рядах Тевтонского ордена против балтийского племени пруссов, подвергался папскому отлучению от церкви, находился в свите Конрадина и безропотно погибал вместе с последним Гогенштауфеном» (44).

В 1942 году, когда сочинение литературного опуса погрузило юного Грасса в XIII век, он, по его собственному признанию, оставался в то же время «слепым к каждодневным преступлениям, которые творились у самого нашего города на берегу Висленского залива, [где] разрастался концентрационный лагерь Штутхоф» (44), а из гетто на улице Маузенгассе депортировали последних данцигских евреев в Терезиенштадт (45). Стремление к героическим подвигам, внушаемое прошлым, долгой и великой немецкой историей, заслоняло от него преступления, творившиеся в настоящем. Он не задавался вопросом об этом настоящем; вопрос «почему?», самый детский вопрос, не приходил ему на ум (24, 25).

Спустя четыре десятилетия после окончания Второй мировой войны фокус интереса к историческому прошлому радикально сместился. В восьмидесятых годах долгая и далекая немецкая история померкла, на передний план все отчетливее выходила история нацизма и Холокоста вместе с настойчивыми вопросами «почему?» и «кто?». Эта историческая переориентация стала знаковой для «поколения 68-го». Оглянувшись во гневе, оно выдвинуло обвинение против своих отцов и одновременно пробудило в общественном сознании сочувствие к страданиям еврейских жертв. Последующей реакцией на новую ситуацию послужило опубликованное в 2002 году эссе литературоведа Карла Хайнца Борера, утверждающего, что немецкая история подверглась радикальному усечению[369]. По его словам, немцы страдают драматичной утратой своей истории, чего сами не сознают, ибо они в то же время одержимы историческими воспоминаниями. Однако эти исторические воспоминания не высвечивают горизонты и глубины прошлого, а целиком направлены исключительно на Холокост. Тем самым долгая немецкая история сократилась до короткого отрезка недавнего прошлого. Двенадцать лет гитлеровской диктатуры стали центром тяжести всей немецкой истории, к которому телеологически устремлены любые предшествующие события и который делает все дальнейшие события лишь его следствием. Борер не умаляет травматического значения этой низшей точки падения для немецкого исторического опыта, он лишь пытается интегрировать ее в «longue durée» (долгое время) национального исторического нарратива.

Говоря об истории, Борер имеет в виду «историю в памяти» как часть общественной жизни и общественного сознания, как совместный эмоциональный ориентир для нации. По его мнению, такая национальная история немцами совершенно утрачена. Лишившись национального, немцы потеряли представление о своем историческом «сверх-Я», как называет Борер коллективное измерение национального[370]. Он упрекает историческую науку за то, что она сама содействовала упразднению национальной истории, ограничив предмет своих исследований социальными и экономическими структурами. В утопиях относительно единой Европы и конституционного патриотизма Борер также усматривает отказ от национального, диагностируя его как бегство от истории.

В качестве причины немецкого беспамятства Борер называет «символику Холокоста». Он считает, что сведение немецкой памяти к темам национал-социализма и Холокоста в качестве «морально-исторических мегапроблем ответственности немцев»[371] лишило их национальную память исторической глубины[372]. С тех пор, по словам Борера, «норма господствует над историей»: три века раннего Нового времени между Реформацией и Французской революцией, дескать, почти отсутствуют в немецком историческом сознании. Средневековье полностью забыто, оно не является предметом обязательного изучения при подготовке учителей; история сузилась до современной истории ФРГ.

Рассуждения Борера о немецких моральных аномалиях и о сужении истории находят отклик в высказываниях представителей молодого поколения, утверждающих, впрочем, что подобные аномалии сами являются симптомами исторической травмы. Михаэль Клееберг пишет, например, в своем романе: «Дай волю нам, немцам, мы уничтожили бы все воспоминания, замкнули бы накоротко цепь преемственности. Поскольку нас остановили, то пострадала и закоротилась только наша собственная цепь преемственности, которая уже никогда не восстановится, и наша собственная память, которая уже никогда не сможет работать правильно»[373]. Борер возлагает ответственность за упразднение истории на «поколение 68-го года», которое, помня одно, забыло о многом[374]. Подобное «забвение через памятование» является, по его мнению, не просто побочным эффектом, а выражает желание этого поколения стереть прошлое и создать все заново. Ответом на разлом цивилизации стал абсолютный разрыв с историей, обусловленный желанием «через очистительное самоуничтожение возродиться заново». Борер усматривает в стирании немецкой истории бессознательную искупительную жертву за истребление еврейского народа. По его словам, «негативный учредительный миф» стер немецкую национальную историю: «от истории ничего не осталось, кроме этого единственного уничтожающего источника памяти»[375].

Как полагает историк Ханс Гюнтер Хоккертс, обращение к нацистскому прошлому служит на протяжении нескольких десятилетий «доминирующей темой в немецком политическом дискурсе, причем настолько, что если не делается специальных пояснений, то под прошлым понимается только период национал-социализма». Тот факт, что в Холокосте повинны немцы и Германия, является не просто событием в череде других событий немецкой истории; он становится негативным учредительным мифом, пробным камнем для национальной политической культуры»[376]. От этого негативного наследия нельзя отречься; только с его принятием появляется возможность дистанцироваться от него, освободиться, чтобы солидаризироваться с жертвами. Не колебля этих основ, мы можем сегодня заново обратиться к поставленному Борером вопросу. Однако сначала проверим, правомерен ли сам вопрос.

В начале восьмидесятых годов Герман Люббе обратил наше внимание на то, что еще никогда настоящее не было так благосклонно к прошлому. Он подтвердил стремительно расширяющееся обращение к прошлому ростом количества музеев: «Мы живем в век исторически беспрецедентной экспансии музеализации культуры»[377]. Музеализация, продолжал Люббе, охватывает все новые сферы жизни. Речь идет не о поверхностном явлении, а о глубоко эмоциональном отношении к реликтам прошлого, которые сохраняются от разрушения; на связанные с этим затраты не скупятся, чтобы иметь наглядные свидетельства необратимо ушедших эпох. В многочисленности новых музеев проявляется повышенное внимание к самым разным сторонам ушедшей жизни, к исчезнувшим культурным регионам, минувшим эпохам.

Указанные тенденции нашли отклик у многих других исследователей. В конце восьмидесятых годов Готфрид Корф писал, что наше время ознаменовано таким «благожелательным вниманием к музеям и особенно к созданию новых музеев, которого не наблюдалось никогда»[378]. Интерес к прошлому подтверждался и статистикой. Постоянно возрастающее количество посетителей характеризовало новый статус музеев, занимающих центральное место в обществе досуга и развлечений. Хоккертс резюмировал эту тенденцию следующим образом: «мы живем в эпоху „всепроникающей историзации“, настоящее прямо-таки наводняется отсылками к прошлому»[379].

Как же соотносится мысль Люббе об «экспансии историзма» с утверждением Борера, что прошлое полностью утрачено нами? Столь очевидное противоречие можно разрешить, лишь поняв, что здесь используются совершенно разные представления о прошлом. Люббе имеет в виду историю цивилизации или научно-технического прогресса, поэтому охотно заменяет понятие «история» понятиями «эволюция» или «прогресс». Он прочно стоит на позициях теории модернизации, которая имела обязательную силу для философов, социологов, историков и литературоведов в семидесятых и восьмидесятых годах. Согласно этой теории, модерн благодаря инновациям постоянно завоевывает себе будущее, одновременно в качестве неизбежного следствия отделяя себя от прошлого. В процессе диалектического взаимодействия инноваций и «антиквизаций» модернизация производит прошлое тем, что все быстрее оставляет позади настоящее[380]. В условиях ускоренной культурной эволюции музей становится публичным пространством, где прошлое сохраняют и выставляют на обозрение. Двигателем культурной эволюции служит научный прогресс, который обеспечивает постоянное развитие техники. В этом процессе старое, а точнее – устаревшее, постоянно отбраковывается и заменяется новым. Устаревшее, вышедшее из употребления является структурным побочным продуктом технической инновации, что ведет к социальным и глобальным изменениям.

Отбракованное в процессе модернизации делается предметом исторического любопытства и ностальгии, но это не порождает больших эмоций. В упомянутых Германом Люббе музеях человечество видит как позитив, так и негатив прогресса (примером такого негатива он считает музей оружия). Музей оказывается чем-то вроде бюро находок для необратимых пропаж, для того, что утрачено нами в результате инноваций или нашего пренебрежения. Музей рождает чувство уверенности, что для вещей, хотя и вышедших из обихода, существует место, где их сберегают. Люббе делает из этого следующий вывод: «Прогрессирующая музеализация компенсирует для нас удручающее сознание того, что ускоряющийся темп перемен ведет к утрате культурной обжитости»[381]. История означает для Люббе не больше, но и не меньше чем «ушедшее». Любые предметы обретают значимость за счет того, что репрезентируют определенный исторический этап какого-то изобретения или же производства серийного продукта. Подобный тип прошлого не слишком «удручает», поэтому работа Германа Люббе имеет подзаголовок: «О причинах занимательности исторических предметов». История как всего лишь прошлое есть нечто иное, чем история, которая обосновывает лояльность, мобилизует на исполнение долга, накладывает печать на наши переживания, а порой обусловливает долгосрочные последствия. Если исторический реликт приобретает ностальгическую значимость, напоминая о том, чего нет, то историческое событие становится значимым, ибо оно некогда состоялось и в некотором смысле все еще происходит.

История как прогресс и история как память

Люббе и Борер, очевидно, пишут о двух различных формах отношения к прошлому. Борер имеет в виду национальную историю, Люббе – эволюцию культуры. Субъектом культурной эволюции служит для Люббе человечество; а для Борера коллективным субъектом, который рассказывает, вспоминает и, памятуя, присваивает себе и усваивает историю, является нация. Сравнение обеих позиций дает возможность проследить в них самих нечто историческое, а именно имеющую важные последствия смену дискурсивно-интерпретативных рамок для обращения к прошлому. Люббе мыслит в рамках модернизационной теории семидесятых и восьмидесятых годов[382]. Борер пользуется рамками теории культурной памяти, которая начала завоевывать признание в девяностых годах. В теории модернизации речь идет о процессах, структурах, функциях и универсалистском субъекте, то есть о прогрессе и человечестве. Историческая наука сформировалась с эпохи Просвещения в качестве противоположного полюса по отношению к памяти индивидуумов и коллективов, которую в сомнительных случаях историческая наука объявляла обманчивой. В контрастном отличии от этого теория культурной памяти всегда соотносит события, нарративы, воспоминания и забвение, эмоции, коммеморации, травмы – с индивидуальным или коллективным субъектом. Можно сказать, что позиции Люббе и Борера с их представлениями об «истории как прогрессе» и «истории как памяти» оказываются в идеально-типическом отношении полярными[383].

Новым в теории культурной памяти является, прежде всего, понятие «идентичности», которому не нашлось места в теории модернизации. Оно постоянно приобретало все большую значимость в публикациях конца восьмидесятых годов[384]. Показательно, что Люббе говорит об «идентичности» лишь применительно к материальной субстанции, то есть применительно к объектам, а не субъектам. Например, некоторые городские зоны берутся под защиту как памятники старины, чтобы сохранить в стремительно изменяющемся архитектурном облике города «элементы узнаваемости, элементы идентичности». О другом значении идентичности, связанной с субъектом, Люббе упоминает лишь на полях, когда неожиданно отмечает: «Историческое сознание удерживает способность признавать ставшее чужим прошлое в качестве собственного прошлого»[385]. Впрочем, Люббе не поясняет, в чем заключается ценность такого признания посредством музеализации ветряных мельниц, орудий земледелия или брючных пуговиц.

Размышления об идентичности были так же чужды марксистской историософии, как и теории модернизации. Мне представляется, что всплеск интереса к темам памяти и идентичности (не только в Германии, но и по всему миру) связан с опытом и признанием травматических разломов[386]. Память и идентичность становились предметами научного исследования по мере того, как запоздало осознавались исторические последствия экстремального насилия. Исторические травмы, которые ныне дают импульс дискурсу о памяти и идентичности, отдалены от нас уже на полвека и больше; наряду с Холокостом речь идет о колониализме, о Среднем пути (маршруте работорговли из Африки в Вест-Индию), об угоне африканцев в рабство. Если процессы модернизации и ускоренных перемен нашли свое отражение в теории компенсации, то осознание цивилизационного разлома и других исторических травм обусловило обращение к конструкциям коллективной памяти и идентичности.

Бореровский идеал новой национальной истории

Борер пользуется триадой понятий, которые в рамках модернизационного дискурса – особенно в Западной Германии – считались навсегда устаревшими. Среди немецких интеллектуалов послевоенного времени существовал устойчивый консенсус, который подразумевал отказ от национального элемента, принимавший различные формы: военная интеграция с Западом, транснациональная идея объединенной Европы, абстрактный конституционный патриотизм, коммунистический Интернационал. Писатель В. Г. Зебальд в беседе с журналистом Фолькером Хаге сказал: «Легитимацией нации служит ее самосознание, то, о чем вспоминаешь, что является ее родословной. У нас это полностью отсутствует, наша история – это история позора»[387]. Борер критикует здесь позицию, которую отстаивали представители «поколения 68-го года»[388]. Поэтому наш вопрос звучит сегодня так: как сообразуются друг с другом воспоминания о далеком и близком прошлом, мораль и история, отрицание и аффирмация?

Но сначала уточним: что именно понимает Борер под национальной историей? Два аспекта играют для него особую роль. Во-первых, национальная история формирует идентичность. Благодаря общим историческим ориентирам каждый отдельный человек может чувствовать себя частью целого. Индивидуальное «Я» обретает тем самым «сверх-Я», как Борер именует национальный коллектив, благодаря которому индивидуум возвышается над своим приватным существованием. Это «сверх-Я» является не моральной совестью, а публичной самостью, чувственно воспринимаемой индивидуумом[389]. Поэтому национальная история служит не только предметом любопытства, изучения и рефлексии, она подразумевает прежде всего эмоции и идентификацию, экстремальные формы которой можно вновь продемонстрировать на примере Гюнтера Грасса с его славными страницами немецкой истории: «Я уходил с крестоносцами к Иерусалиму, служил оруженосцем императора Барбароссы, сражался в рядах Тевтонского ордена против балтийского племени пруссов, подвергался папскому отлучению от церкви, находился в свите Конрадина и безропотно погибал вместе с последним Гогенштауфеном» (44).

Во-вторых, чтобы история смогла мобилизовать подобные формы идентификации, она должна стать нарративом; ей необходимо увлекательное воплощение в виде образов, персонажей, событий. Борер говорит о коллективных ритуалах радости и скорби. С завершением национальной истории для Борера заканчивается и скорбь о погибших во время войны. Пафос – любимое слово Борера, причем он имеет в виду не индивидуальное чувство, а ритуально инсценированные эмоции, передающиеся от поколения к поколению. Он определяет национальную историю как «сеть образов, идентификаций, связей, видений»[390]. Социологи теперь все реже называют «идеологией» этот фундамент общих аффектов, представлений, ассоциаций, связей и образов, предпочитая говорить о «социальном воображаемом» (Касториадис) или о «национальной памяти». В понимании Борера, национальная память образует коллективную духовную и моральную основу общества в череде поколений, цезур и эпох; национальная история служит отражением того, что осознает общество в этом ходе времени, удостоверяясь в собственной идентичности.

Три измерения мемориальной культуры

Итак, много у нас истории или мало? Для ответа на этот вопрос необходима дальнейшая дифференциация. Основываясь на тезисах Люббе и Борера, можно выявить различные подходы к прошлому, каждый из которых движим собственным импульсом.

1. Первым импульсом является любопытство. На это любопытство откликаются книги по истории, музеи, выставки и кинофильмы, а также архитектурные памятники и исторические ландшафты. Путешествия в прошлое совершаются ныне в виде просмотра документальной драмы или знакомства с тематическим парком; такие путешествия весьма увлекательны, они занимают все больше места в бюджетах, выделяемых на культуру. Культура – а особенно история – хорошо продается. Впрочем, интерес к истории объединяет не все возрастные группы в равной мере. Если молодежь предпочитает общаться в киберпространстве, то целевые группы взрослых и пожилых людей менее охотно странствуют по виртуальным мирам прошлого.

2. Второй импульс отвечает потребности человека удостовериться в своей идентичности. Речь при этом идет не просто о любопытстве и желании развлечься вообще, а о собственной истории. Доступ к индивидуальной или национальной идентичности, как считалось в XIX веке, возможен только через историю[391]. Поэтому, по словам Дройсена, воспоминания «сильнее всего определяют сущность и потребности человека». Индивидуум или группа «обретает в своем становлении, своей истории собственный образ сформировавшегося бытия, объяснение самих себя и свое самосознание»[392]. Ницше именовал такой подход к истории «антикварным», подчеркивая его аффективный характер; он даже использовал религиозное понятие «пиетет», который испытывает индивид или группа к своей истории и ко всему, в чем она проявляется или находит свое выражение.

3. Третий импульс, побуждающий к памятованию, связан с определенным императивом. Заповедь «Помни!» действует там, где отсутствуют спонтанные побуждения к воспоминанию и, напротив, включается динамика забвения, избавляющая от стыда и позора. Речь идет об этическом долге не отрекаться от определенных эпизодов собственного прошлого. «Памятники» существуют как в широком, так и в узком смысле этого слова: в качестве достойных восхищения исторических реликтов и предметов, рассчитанных на положительное аффективное отношение к ним (что соответствует двум первым названным импульсам); но они существуют и в качестве материализации заповеди «Помни!». Слово «monere», к которому этимологически и семантически восходит «memoria», изначально означало – «предостерегать». Мемориал связан с предостережением, требующим помнить не потому, что память ненадежна, а потому, что она стремится избавиться от бремени прошлого. Именно это имел в виду Йохан Хёйзинга, когда писал: «История – это духовная форма, в которой культура отдает себе отчет о своем прошлом»[393]. Вызов здесь состоит в том, чтобы включить в собственные представления о самом себе некоторые элементы взгляда со стороны. Памятование того, что хочется забыть, не является антропологической или идентичностной потребностью, поэтому оно выводит нас из рамок групповой солидарности на уровень универсалистских памятований, создающих более высокий уровень интеграции и общности, что призвано объединить враждующих соседей, победителей и побежденных, колонизаторов и колонизированных аборигенов, жертв преступления и преступников.

Различие между историей в качестве рыночного фактора или же средства удостовериться в своей идентичности, а также в качестве этического императива позволяет четче определить позиции Люббе и Борера. Аргументация Люббе руководствуется представлением об «истории как любопытстве»; Борер, напротив, исходит из представления об «истории как идентичности», причем его аргументация предполагает, что история не должна постоянно заслоняться представлением о ней как об этическом императиве. Три указанных измерения соответствуют различным акцентам, которые на практике отнюдь не исключают друг друга. Прежде всего, идентичностное измерение (что мы хотим помнить?) не должно противостоять этическому измерению (что мы обязаны помнить?) – и наоборот. Там, где эти измерения исключают друг друга, стремясь к существованию в «чистом виде», происходит упрощение, вульгаризация, деформация: «чистая» индустрия развлечений с ее мегаинсценированием крупных исторических событий; «чистое» имиджевое культивирование идентичности с ее самопрославлением и игнорированием взгляда извне; «чистое» культивирование вины и покаяния, бередящее травмированную совесть.

Но вернемся к заданному Борером вопросу: можно ли сегодня говорить о долгой национальной немецкой истории? И если да, то о какой именно? Приведу четыре предварительных ответа на этот вопрос, которые призваны не завершить дискуссию, а расширить ее проблемное поле, что и послужит основой для следующих глав.

1) Немецкую историю нельзя представлять себе как единое целое. Густав Зайбт, возражая Бореру, подчеркивает, что для представления о единстве немецкой истории нет ни традиции, ни конвенции относительно ее описания. В зависимости от актуальных запросов эта история реконструируется то с упором на величие и единство, то с упором на ее непродолжительность и многообразие. Представление о долгой и единой истории Германии восходит к интеллектуальным утопиям XIX века, когда на немецкие провинции легла тень Наполеона[394]. Эти утопии превратились в мощную политическую мобилизующую силу, что сопровождалось формированием нации и завершилось вместе с национальной катастрофой.

2) Немецкая история характеризуется разорванностью. Не только различные, сменяющие друг друга формы государственности (Священная Римская империя германской нации, Германский союз, Кайзеровский рейх, Веймарская республика, Третий рейх, двухгосударственность, ФРГ) не позволяют говорить о единстве[395]. Внутри эпох также пролегают водоразделы, разломы, границы. Схизма конфессий, конфликты между династическими и локальными традициями препятствовали становлению единого стиля культуры. Немецкая культура разрывалась не только между императором и папой, Баварией и Пруссией, дворами монархов и городами, но и между, с одной стороны, протестантской интровертностью (Innerlichkeit; совесть, аскеза, искренность, презрение к общественным условностям) и, с другой стороны, католической церемониальной культурой (акцент на коллективную партиципацию, положительное отношение к чувственности, маскарадам, условностям и стилю).

3) Без осознанного размежевания нельзя восстановить преемственность. Историческая апатия послевоенных поколений непосредственно связана с исторической эйфорией довоенных поколений. Юный Гюнтер Грасс восторгался Гитлером и фон Гутеном, причем Гитлер виделся ему историческим двойником фон Гутена. Герои немецкой истории в большом количестве присутствовали в художественных фильмах киностудии DEFA, которые выпускались для политической пропаганды. Эффектные инсценировки нацистских мемориальных церемоний в честь давних исторических событий напрямую увязывали их с актуальными целями и задачами. Военным операциям давались звучные кодовые названия – «Барбаросса», «Шарлемань»; Йорг фон Фундсберг, рыцарь времен Крестьянской войны, был для Грасса героической фигурой еще до того, как в честь этого исторического персонажа была названа дивизия СС. Разумеется, ни Барбаросса, ни Карл Великий, ни Йорг фон Фундсберг не повинны в этом, но история, особенно национальная история, всегда является мемориальной историей в ее рецептивном контексте. Кто хочет помнить немецкую историю, должен помнить и то, как ее помнили.

4) Фрагментированность вместо единства. Величие и единство уже не могут считаться целью немецкой истории, ибо чем больше становилась Германия, тем важнее делались для нее ее враги и тем агрессивнее была ее политика. Историческое грехопадение немецкой национальной истории заключалось в отождествлении рейха и нации; экспансия империи происходила за счет захвата других земель при одновременном этническом самоопределении, в результате чего вытеснялось и уничтожалось (внутреннее) чужеродное. При взгляде в глубины истории высвечиваются лишь отдельные ее части. Здесь, видимо, действует закон: чем меньше территориальная единица, которая вспоминает о себе, тем долговременней историческая перспектива. У региона, локального пространства города или жилого квартала нет проблем с традициями и историческими образами; тут мы имеем дело с мастерами в искусстве исторической дальнозоркости. «Чем древнее, тем лучше» – так гласит девиз в данном случае; любой бургомистр счастлив, когда ему удается отыскать древнюю грамоту с упоминанием своего города. На основании подобной архивной находки город Галле сумел с разницей всего в несколько лет отпраздновать сначала свой 500-летний, а потом 600-летний юбилей. Разноголосы и разнообразны теперь не только субъекты и группы тех, кто помнят историю, но и формы памятования. История предстает перед нами не так, как перед юным Гюнтером Грассом, то есть в виде целостного «большого повествования», она распадается на мозаику ярких эпизодов и запоминающихся образов, так называемых «lieux de mémoire» («мест памяти»). Этой мозаике образов свойственны открытость, общедоступность и возможность изменений в результате обсуждений.

Воплощенная история – о динамике поколений

Я не вброшен. Мое рождение определило меня.

Г. Бенн

Каждое поколение пишет свою историю заново, и его история – единственная, данная ему миром.

Дж. Г. Мид

За каждым угасшим днем безотлагательно следует новая заря.

Р. У. Эмерсон

«Кто на год моложе, ничего не поймет». Под таким заголовком еженедельник «Die Zeit» опубликовал в июне 2007 года беседу Мартина Вальзера с Гюнтером Грассом, которому исполнилось восемьдесят лет. Эта фраза напрямую подводит нас к теме поколений[396]. Тема не нова, но в Германии она недавно вновь вызвала к себе широкий интерес. Ее нынешняя актуальность обусловлена прежде всего экономическими проблемами; в стареющем обществе возрастает экономическая нагрузка на более молодые поколения, которым приходится финансировать пенсии и уход за стариками. Общественный договор между поколениями, служащий фундаментом, на котором базируются социальная солидарность и будущее общества, становится все более проблематичной[397]. Но меня в данном случае интересует не социально-экономическое обеспечение будущего, сопряженное с неблагополучными демографическими тенденциями, а различные состояния прошлого, воплощенные в поколениях и сосуществующие в обществе. Дата нашего рождения, как и семья, язык, культура и место, где мы появляемся на свет, – это то, над чем мы не властны и что нам не дано изменить, «приданое» к каждой индивидуальной биографии. Дата рождения привязывает каждого из нас к определенной исторической эпохе с ее специфическими возможностями и вызовами. Меня интересует именно этот исторический индекс, которым отмечен каждый из нас, и тот обусловленный им «пафос» житейского и исторического опыта, который вместе с тем ритмизован сопричастностью к определенному времени.

Сюда же относятся – в полном соответствии с заголовком из еженедельника «Die Zeit» – и определенные границы взаимопонимания между поколениями.

Поколения – «водяной кирпич»

Почему важна тема исторических поколений? Что определяет их? Как они возникают? Концепт поколения является важным ключом к прошлому как воплощенной истории. Речь при этом идет не о старом вопросе об акторах, которые вершат историю, а о глубоком отпечатке, который накладывается историей на индивидуальные биографии, о ее устойчивом воздействии на них. Культурология, изучая поколения, задается вопросом: как и кем переживается, памятуется, забывается и реконструируется история? Как долго сохраняется в общественном дискурсе определенный опыт и каковы модели его проработки? В обществе всегда сосуществуют разные поколения, поэтому в нем возникают трения не только между индивидуумами, взглядами и интересами, но и между коллективами, моделями опыта и его интерпретации, которые эксплицитно или латентно служат основанием для субъективных оценок, позиций и установок. Связь между сложившейся конвенцией в представлениях об историческом опыте (Prägung) и субъективной позицией (Haltung) не детерминирована и не одинакова, ибо на сходные вызовы могут даваться различные ответы. Тем не менее интересно присмотреться к данному виду воплощенной истории, чтобы выявить в обществе разные поколенческие идентичности и лучше понять напряжение внутри множества поколений, а также природу альянсов, трений и конфликтов, возникающих между ними.

Изучение поколений может по-прежнему опираться на основополагающую работу Карла Мангейма, которая увязывает эмпирико-статистический факт принадлежности к группе людей одного и того же года рождения с теорией исторически стратифицированной проработки коллективного опыта. По мнению Мангейма, поколение основывается на совместном историческом опыте, на сходных образцах социализации и на общих ценностных структурах. Все это обуславливает то влияние, которое устойчиво определяет биографии представителей того или иного поколения. Поэтому важным компонентом нашей индивидуальной идентичности является поколенческая идентичность, которая сегодня интересует историков, литературоведов и психоаналитиков[398].

Поколения без труда идентифицируются внутри семьи. Один и тот же человек может последовательно исполнять роли сына и внука, отца и деда или соответственно дочери и внучки, матери и бабушки, однако при этом в ходе времени конфигурация ролей в семье изменяется. Семейные поколения четко различаются на основе интервалов биологического воспроизводства. Для социальных поколений такого четкого различия не существует, ибо люди появляются на свет не кластерами, а в непрерывном темпоральном континууме. Поэтому социальные поколения похожи на «водяной кирпич». Это замечательное парадоксальное понятие принадлежит одному индологу, который реконструировал древний индуистский ритуал. В этом ритуале священник должен с помощью молитв заполнить воображаемый колодец водяными кирпичами[399]. Кто будет рассматривать исключительно эмпирико-статистические данные, фиксирующие дату рождения, тот увидит лишь текущую воду и принципиально не сможет признать такой инструмент, как концепт «поколение». Но поколения возникают не только благодаря дате рождения, но еще и на основе сходного жизненного опыта и сходных реакций на вызовы времени; в результате коммуникации и дискурсов, под воздействием коллективных образцов проработки опыта и благодаря ретроспективным реконструкциям идентичности. Развивая метафору, можно сказать, что глиной для кирпича служат возрастные когорты, а вот форма кирпичей есть нечто воображаемое, то, что конкретное поколение обретает через взаимодействие живого опыта с его последующим осмыслением. Но этот воображаемый конструкт не ирреален, он непосредственно отражается на стиле жизни и житейской практике конкретных индивидуумов, существенно определяя их представления о самих себе и задавая им жизненные ориентиры. Биографическое закрепление во времени и включение в общественные дискурсы формируют поколенческую идентичность личности, содержащую в себе биологические и социокультурные элементы.

Разграничение поколений происходит благодаря переживанию переломных исторических событий или общественных инноваций, которые воспринимаются как исторические цезуры. Хотя кризисы, войны или эпохальные повороты находятся в синхронном горизонте всех современников, они по-разному воспринимаются различными возрастными когортами. Подход к подобной дифференциации дается теорией биографических фаз импринтинга. Например, при освоении родного языка исследователи предполагают наличие «критической фазы», когда нейронная структура максимально готова к этому. С наступлением пубертата этот довольно пластичный материал нейронных связей затвердевает, что, с одной стороны, стабилизирует результат обучения, но, с другой стороны, несет с собой некоторые ограничения и трудности в усвоении учебного материала[400]. Об аналогичной критической фазе говорили с XIX века исследователи проблемы поколений, считая, что такая фаза проявляется не к двенадцати годам, а в промежутке между пятнадцатью и двадцатью годами жизни. Это весьма чувствительный период формирования личности накануне вступления в ответственную взрослую жизнь, когда закладываются характеристики, оказывающие устойчивое воздействие на всю дальнейшую биографию. Поэтому есть, например, огромная разница в том, был ли 1945 год пережит стариком, взрослым мужчиной, юношей или маленьким ребенком. ХХ век с его разгулом экстремального насилия в двух мировых войнах породил необычайно однородные, хотя и различные в гендерном отношении биографические модели, которые глубоко запечатлелись в немецких биографиях[401]. Различные возрастные когорты пережили обе мировые войны со своим особым взглядом на события: от тех, кто принимал непосредственное участие в военных действиях, до тех, кто, будучи ребенком, испытал на себе все бедствия войны, выпавшие на долю гражданского населения. В мирные времена подобные четкие маркеры, разделяющие поколения, отсутствуют; сегодня их заменяют технические новации, которые сопровождаются соответствующими предложениями для потребителей, что все чаще становится ключевым переживанием, формирующим фактором биографий. Рыночная конъюнктура приходит на смену историческим потрясениям. Формирование поколения происходит через социализацию применительно к новой цифровой технике, новым формам потребления, новым медийным мирам. Разграничения поколений ориентируются при этом на стиль жизни, включая фирменные марки одежды, музыкальные вкусы и коллективное потребление медийных событий. Поскольку ритм рыночных инноваций постоянно ускоряется, ныне множатся «открытия» все новых и новых поколений. Поколения переживают инфляцию.

Формирование поколений под влиянием столь различных факторов, как война и потребление, несет в себе, однако, нечто общее, а именно сочетание активных и пассивных компонентов. Здесь имеет место, с одной стороны, воздействие постепенных или резких изменений, а с другой – сознательное разграничение и противопоставление уже существующему. В культуре западного модерна (то есть с конца XVIII века) каждое новое поколение характеризуется протестным потенциалом, направленным прежде всего против предшествующего поколения. Каждый раз молодежь считает себя вправе поступать иначе и думать иначе. В значительной мере свою идентичность и свой протест молодежь выстраивает из этого стремления отделиться от предшествующего поколения. Необходимая дистанцированность создается за счет девальвации существовавших ценностей. Новизна и инаковость – таковы претензии и императивы, с которыми молодежь всякий раз выходит на авансцену с начала модерна. Она призвана указать на должное место если не всему своему веку, то по крайней мере предшествующему поколению.

Далее будет предпринята попытка идентифицировать исторические поколения, значимые для ХХ века, и наглядно охарактеризовать их особенности. Я начну с поколения, определяющая фаза для которого пришлась на середину ХХ века. Дирк Мозес, еврейско-австралийский историк, посвятивший этому поколению фундаментальное исследование, назвал его «поколением 45-го года»[402]. Затем я перейду к «поколению 68-го года», чтобы показать их взаимосвязь. Отталкиваясь от обоих названных поколений, я опишу основные черты более ранних и более поздних поколений, реконструируя их взаимодействие.

Поколение 45-го года

«What’s in a name?» спрашивает в шекспировской пьесе Джульетта своего Ромео, который по трагическому стечению обстоятельств носит фамилию враждебного клана Монтекки. Она хочет знать: что содержится в имени человека, связана ли фамилия внутренне с ее носителем или же это лишь произвольно прилепленная этикетка? В семидесятых годах, когда я училась в университете, меня занимала одна числовая проблема. Ее можно обозначить словами «What’s in a number?». Дело в том, что я обратила внимание на следующий факт: все преподаватели, открывшие моему поколению нечто новое и неожиданное, часто принадлежали возрастной когорте 1926–1929 годов рождения. Я начала собирать подтверждения своему наблюдению, как другие коллекционируют вина или почтовые марки. Позднее я узнала, что Хельмут Шельски назвал эту возрастную когорту «скептическим поколением». Это прилагательное удивительно точно подходило тем, кто в семидесятых годах подверг радикальному пересмотру ряд научных дисциплин и дискурсов: Вольфганг Изер (р. 1926) – литературоведение, Дитер Генрих (р. 1927) – философию, Хельм Штирлин (р. 1927) – психотерапию, Никлас Луман (р. 1927), Ральф Дарендорф (р. 1929) и Юрген Хабермас (р. 1929) – социологию; Райнхарт Козеллек (р. 1923), который был немного старше, – историческую науку. То, что говорил каждый из них, различалось; объединяло их исключительно неукротимое стремление к обновлению. Они покончили с реставративными умонастроениями пятидесятых годов, сделав тем самым возможным новое интеллектуальное начинание, выходившее на уровень мировой передовой мысли. По моему тогдашнему убеждению, то, что совершило скептическое поколение в университетах, вполне можно наименовать «интеллектуальным созданием ФРГ». Но этого не произошло, ибо эту заслугу приписали «поколению 68-го года»[403]. Но для самих «шестидесятников» образцом служило не «скептическое поколение», а еврейские интеллектуалы, изгнанные из Германии и частично вернувшиеся из эмиграции (Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, в некоторой мере Герберт Маркузе[404]), а также такие радикальные мыслители, как Маркс и Энгельс, Фрейд и Беньямин, Фуко и Лакан. Труды этих духовных наставников читались словно священные тексты, способные дать объяснения всему, что есть в мире. Подобная духовная генеалогия вывела «шестидесятников» на иной путь модернизации, чем тот, который был выбран представителями предшествующего поколения. Но подлинным антиподом было для них поколение родителей, с которым и развернулось публичное сражение. Если напряжению, существовавшему между «шестидесятниками» и их родителями, посвящены целые библиотеки книг, то взаимоотношение «шестидесятников» с «поколением 45-го», по существу, обойдено вниманием. Я полагаю, что оба эти поколения нельзя понять без отсылки одного к другому.

Недавно «поколение 45-го» вновь привлекло к себе внимание общественности. Сегодня его представители, возраст которых около восьмидесяти лет, оставили позади активную фазу жизни, когда они учреждали школы и институты; теперь же они опять, вольно или невольно, привлекли внимание к своим биографиям. Впрочем, речь идет не об общепризнанных научных или художественных достижениях этого поколения, а о событиях их юности, на которую наложил отпечаток период национал-социализма. Между заслугами всей жизни и биографией приоткрылся зазор, который позволяет по-новому взглянуть на идентичность «поколения 45-го». Признание Гюнтера Грасса о службе в войсках СС повергло не только немецкую общественность в шок на многие недели с августа по октябрь 2006 года; за этим последовало возмущение по поводу раздутого журналом «Cicero»[405] скандального эпизода из биографии Юргена Хабермаса, относящегося к той поре детства, когда он был «пимпфом». Новым скандалом обернулось в июне 2007 года обнаружение партийных членских карточек сатирика Дитера Хильдебрандта, а также писателей Зигфрида Ленца и Мартина Вальзера в центральной картотеке нацистской партии, хранящейся в берлинском Федеральном архиве. Журналистов заинтересовали видные представители этого поколения не столько в почетном статусе очевидцев минувшей эпохи (как было в случае с мемуарами Йоахима Феста, родившегося в 1926 году), сколько в статусе упорствующих и не желающих давать показания свидетелей, вызванных для расследования. Повышенный интерес средств массовой информации и необычайный общественный резонанс в связи с разоблачениями бывших шестнадцати– или семнадцатилетних подростков (суть самих разоблачений осталась для историков неясной) можно объяснить только желанием общественности разобраться с этим поколением. Возрастные когорты, чья социализация пришлась на период национал-социализма, приобрели особую значимость потому, что они оказались последним живым звеном, связывающим нас сегодня с тем временем. Чем дальше уходит население страны под воздействием биологического омоложения и ментальной переориентации от этого прошлого, тем более чуждым оно становится. Население, половина которого жила при национал-социализме, вряд ли было бы взволновано упомянутыми скандалами. То, что было некогда нормой, стало скандальным из-за изменившегося социального контекста новых поколений. На эту часть собственного прошлого, становящуюся все более чуждой и экзотичной, нынешнее общество реагирует отторжением и моральным осуждением. Историк Кристиан Майер, сам представитель старшего поколения, написал: «Редко – а может, впервые в истории – целое поколение оказывалось столь обесславленным, даже опозоренным, как немцы, пережившие период с 1933 по 1945 год. Мне неизвестен пример, чтобы история задним числом оценивалась иначе, чем ее пережило большинство современников. Наш взгляд на это время сильнейшим образом определяется беспрецедентными преступлениями, совершенными в те годы. Поэтому любое действие или бездействие неизбежно предстает перед нами в свете этих преступлений»[406].

Другой аспект медийной кампании относится к уходу поколения, которое долгое время исполняло для общества роль «сверх-Я», воплощая собой моральную инстанцию и формируя общественное мнение. Но теперь вдруг публичные скандалы были увидены не глазами этих авторитетных людей, а сами эти люди оказались предметом рассмотрения и осуждения, что порождало освобождающее чувство некоторой дистанцированности от них. Еще более важным стало следующее обстоятельство: в этих дебатах речь шла о заполнении пробелов, существовавших в собственном представлении «поколения 45-го» о себе и в его воспоминаниях. Достижения этого поколения, его общественное влияние основывались не в последнюю очередь на последовательном отказе от собственной предыстории, которая вновь настигла его представителей в конце их жизни. Дело не столько в виновности или невиновности этих невольных свидетелей прошлого, сколько в биографическом признании или непризнании истории. Впрочем, то же самое относится и к последующим поколениям. Для них признание истории означает необходимость преодолеть чувство собственного морального превосходства и готовность пересмотреть свой черно-белый образ истории.

Хельмут Шельски – портрет скептического поколения

Поколение 45-го года, которое привлекло к себе общественное внимание теперь, в конце его жизни, Хельмут Шельски описал на исходе пятидесятых годов, обращаясь к его началам. Шельски рассматривал тогда исключительно юность этого поколения; подзаголовок его исследования носил весьма общий характер – «Социология немецкой молодежи», хотя он изучал только западногерманскую молодежь и только одно десятилетие с 1945 под 1955 год[407]. Спустя более сорока лет я возвращаюсь к этому исследованию, которое, на мой взгляд, содержит немало важных сведений как для проблемы поколений в целом, так и в особенности для описываемого им поколения. Шельски, один из ключевых создателей теории модернизации, в сущности, отождествлял социологию поколений с социологией молодежи[408]. Лишь с началом эпохи модерна юность стала считаться самостоятельным периодом жизни, который имеет особое значение не только в биологическом и психологическом, но и в социологическом и культурном отношении. Каждое молодое поколение при таком его понимании в большей или меньшей степени ставит под вопрос порядок вещей, установившийся в мире и обществе. Лишь попутно Шельски отмечает воздействие истории на это поколение; он говорит о «пережитых в военные и послевоенные годы нуждах и угрозах для семей этого поколения, о бегстве из родных мест, о бомбежках, о потере общественного положения и имущества, о проблемах с жильем, с получением школьного и профессионального образования, об утрате одного из родителей или даже обоих»[409]. Однако для социолога Хельмута Шельски подобный исторический опыт оказывается не столь существенным; его больше интересует значение этого поколения как носителя социальных перемен в процессе модернизации, то есть как «авангарда прогресса» (50). Речь идет в первую очередь об адаптации этого поколения к индустриальному обществу с его «функционализацией, его высокой динамикой и социальной мобильностью» (38). По мнению Шельски, тем переломом, с которым пришлось справиться этому поколению, был странным образом не исторический перелом 1945 года, а поворотный переход к модерному индустриальному обществу, который благодаря полной функционализации профессий, давлению со стороны форм потребительского поведения и организации жизни требовал совершенно новых установок и моделей поведения, балансирующих между конформизмом и индивидуализмом.

Вслед за работами Карла Мангейма исследование Хельмута Шельски базируется на представлении о том, что в силу биологических, социологических и исторических причин каждое поколение можно выделить в общем потоке времени за счет относительного единства и однородности (8), которые возникают из-за доминантных моделей поведения (12). Он говорит о «едином виде поведения» (58), о «внутреннем законе действий» (371), о «характере поколения», который можно обнаружить при всех различиях и фактическом многообразии его представителей. Шельски выявил профиль поколения, названного им «скептическим», через сравнение с двумя другими молодыми поколениями ХХ века, которым дал названия «поколение Молодежного движения» (Jugendbewegung) и «политизированная молодежь».

Поколение молодежного движения противопоставило себя в начале ХХ века буржуазному миру взрослых с его лживостью, лицемерием, филистерством, чтобы обратиться к природе и естественности посредством туристических походов, песен, романтики лесного костра, располагая при этом тем благосостоянием и безопасностью, которые даровал кайзеровский рейх. Следующее поколение – «политизированная молодежь» – сформировалось под воздействием поражения в войне, политических разочарований и экономической неуверенности. Это поколение ориентировалось на простые и ясные цели, испытывая потребность в стабильности и порядке, которые воплощались в соответствующих идеологиях и героических образцах. Подобные авторитарные установки порождали уважительное отношение к технике, униформе и бюрократически управляемым массовым организациям. «Скептическое поколение» предстает в выстроенной Хельмутом Шельски череде трех поколений, ведущей свое начало с рубежа XIX и XX веков, как абсолютная противоположность предшествующему поколению и как «отрицание политизированного поколения» (74). Главенствующими признаками служат «деполитизация и деидеологизация», радикальный отказ от готовности к политической самоидентификации и от идеологической активности. По мнению Шельски, интеллектуальный профиль этого поколения характеризуется «глубоким отвращением к обманчивым фразам», а также неприятием «иллюзий, идеологий и <…> готовых чужих концепций, поскольку предпочтение отдается прагматичной конкретике» (78).

Шельски завершает свое исследование умозрительными предположениями о дальнейшей судьбе «скептического поколения». Глубоко в сознании «скептического поколения» запечатлелись, по словам Шельски, не только «обвал и разрушение социальной системы и порядка», но и «ошибки, слабости, беспомощность взрослых», поэтому оно сделалось «более критичным, скептичным, подозрительным, недоверчивым или по крайней мере менее склонным поддаваться иллюзиям», чем все предшествующие молодые поколения. Подобное отрезвление делает его «свободным для практицизма, который обычно несвойствен молодежи». В своем приватном и социальном поведении скептическое поколение выглядит более «приспособленным к жизни, реалистичным, энергичным и уверенным в успехе, чем молодежь всех прежних времен. Оно справляется с банальностями быта и гордится этим». Шельски подчеркивает, что от этого поколения не приходится ожидать только одного: «оно никогда не станет реагировать на события революционным порывом, с пламенной коллективной страстью. Оно несет в себе потребность создавать элитарные сообщества или реализовывать принципы порядка» (381).

Сцепления между скептическим поколением и поколением 68-го года

Оглядываясь назад, можно сказать, что скептическое поколение выполнило обозначенную здесь программу: оно создало элитарные сообщества, которые долгое время были весьма влиятельны (достаточно вспомнить, например, Центр междисциплинарных исследований при Билефельдском университете или исследовательскую группу «Поэтика и герменевтика»), и оно реализовало новые принципы порядка (примером может служить активная деятельность Ральфа Дарендорфа в качестве учредителя новаторского университета в городе Констанц сорок лет тому назад). При нынешнем взгляде на портрет скептического поколения бросается в глаза его контраст по отношению к следующему поколению «шестидесятников». Без поколения 45-го года нельзя понять поколение 68-го года. Если политизированное поколение Второй мировой войны было непосредственным антагонистом «шестидесятников», то поколение 45-го года было связано с ними подспудными отношениями взаимного притяжения и отталкивания. Можно выделить три важных различия между обоими поколениями.

Первым отличием является политизация. Если «поколение 45-го» всячески избегало политизации, то это неприятие послужило своего рода побудительным импульсом для «шестидесятников». Подобно тому как за политизированным «поколением 33-го» последовало скептическое «поколение 45-го», деполитизированную молодежь 45-го года сменила политизированная молодежь 68-го года. Если одни стремились отринуть «пафос, программы и лозунги» (Шельски), то другие с готовностью позволили захлестнуть себя этой волной.

Вторым отличием стала сама «юность». У поколения юных «помощников ПВО», собственно говоря, не было детства и юности. Как подчеркивал Гюнтер Грасс в своей автобиографии, его детство оборвалось с началом Второй мировой войны. После психологического крушения и разрухи 1945 года речь шла не о том, чтобы вернуть потерянную юность, а о том, чтобы старанием и честолюбием наверстать упущенное. Для этого поколения, лишенного юности, характерна форсированная адаптация к требованиям взрослой жизни. Еще раз процитируем Хельмута Шельски: «О поведенческих моделях этой молодежи нечего сказать кроме того, что было свойственно и взрослым людям этого времени. Не удается обнаружить существенных социологических различий в поведении молодежи от социального поведения взрослых; именно это затруднение служит главной характеристикой современной молодежи, из-за чего ее называют „взрослой“ или „приспособленческой“» (77). «Шестидесятники», напротив, самым ярким образом воплощали собой юность; они делали это так долго и так решительно, что им оказалось трудно повзрослеть. Они на длительное время узурпировали для себя важные стилистические признаки юности, отобрав тем самым весьма важные ресурсы у последующих поколений.

С этим связано третье отличие: отношение к историческому перелому. Профиль «скептического поколения» целиком определен переломом 1945 года. Этот перелом пронизывает биографии, диктует формы жизни и задает моральные установки, однако сам перелом не становится эксплицитно жизненно важной темой. Для «поколения 68-го» дело обстояло совершенно иначе. Национал-социализм, исчезнувший после войны с политической сцены, был вытеснен в приватную сферу, где так или иначе продолжал жить в персональной континуальности и в семьях: как вытесненный из сознания опыт или сохраняющаяся тайна; как законсервированная жизненная позиция; как душевная травма. Преодоленный политически, национал-социализм существовал для детей, принадлежавших к новому политизированному поколению, в качестве эмоционального переживания того, что происходило в их ближайшем окружении. Заслуга их бунта состояла не в последнюю очередь в том, что они перевели имплицитное содержание «коммуникативного умолчания» в эксплицит, то есть на язык протеста и конфронтации.

Главный фактор можно свести к формуле: недостаток гнева у «скептического поколения» породил гнев «шестидесятников». Сам Шельски говорит не о недостатке гнева, а о «толерантности»[410]. Особенно показательна следующая характеристика «поколения 45-го»: «Оно толерантно, если под толерантностью понимать готовность исходить из чужих слабостей и принимать их» (381). Это высказывание заслуживает особого внимания. Шельски говорит о «слабостях», как в других местах о проблемах, нуждах, угрозах, но никогда не говорит о вине и совиновности. Моральные категории вины и стыда отдавались в ту пору политикам для их публичных выступлений и еще не служили предметом научных работ, тем более для общественных дискурсов, связанных с проблемами национального самосознания. Шельски проницательно замечает, что толерантность «скептического поколения» основывается на перекрещивании «своих и чужих слабостей». Это поколение в детском и юношеском возрасте социализировалось еще при национал-социализме и во многом было носителем его идеологии. А потому не могло сделаться критиком и обвинителем поколения собственных родителей. Оно было глубоко связано с довоенным политизированным поколением, от которого после 1945 года отошло по всем направлениям, не выдвигая, однако, эксплицитных обвинений и никого не привлекая к ответственности, ибо в таком случае пришлось бы обвинять и привлекать к ответственности и себя. Для «скептического поколения» время публичного протеста настало лишь в 1968 году, когда оно выступило в союзе с «шестидесятниками».

«Поколение 68-го» обнаружило по всем перечисленным пунктам диаметральную противоположность «скептическому поколению»; за взрослым и приспособленческим поколением пришла молодежь, которая культивировала революционный юношеский порыв, демонстрировала открытый разрыв со своими отцами (в гораздо меньшей мере это относилось к матерям), обозначив тем самым глубокую цезуру между первым и вторым послевоенными поколениями. Но эти подспудные противоречия между «шестидесятниками» и «скептическим поколением» не помешали тому, что оба поколения объединялись порой в своих целях и проектах. На одной и той же поколенческой основе были возможны разные позиции. Политическая революция конца шестидесятых годов была подготовлена и поддержана лидерами «скептического поколения» (достаточно вспомнить Энценсбергера, Грасса, Вальзера); да и в другой крупный проект «шестидесятников» – создание мемориальной культуры с памятью о национал-социализме и Холокосте – значительный вклад внесли представители «поколения 45-го» (напомним о речи Рихарда фон Вайцзеккера 8 мая 1985 года или о выступлениях Юргена Хабермаса и Кристиана Майера годом позже в споре историков).

Прощание с военным поколением – публичные уроки истории

Честный человек предпочтет скорее расстаться со своей честью, чем с чистой совестью.

М. де Монтень

«Поколение 45-го», будучи весьма влиятельным, являлось важным промежуточным звеном между «шестидесятниками» и их отцами. Представители этого поколения, социализированные при национал-социализме, были призваны во вспомогательные части противовоздушной обороны в самом конце войны; они были слишком молоды, чтобы сделать себе карьеру в нацистском государстве. Тем самым проблема исторической ответственности отошла от них немного в сторону. Настоящими «преступниками» они по молодости лет не успели стать, хотя многие из них (как, например, Гюнтер Грасс) добровольно и с энтузиазмом приняли идеи национал-социализма. Зато в силу своей молодости они смогли, так сказать, начать жизнь сначала; под влиянием перемен многие сделались последовательными сторонниками демократических ценностей и интеграции с Западом. Таким образом, представители этого поколения стали для новой федеративной республики моральной инстанцией, выдающимися деятелями науки (Хабермас, Велер) и искусства (Грасс, Энценсбергер).

Благодаря биологическому сосуществованию поколений настоящее общества постоянно обогащается прошлым; это сосуществование обуславливает «синхронию асинхронностей». Старшие, обладая долгой памятью, имеют непосредственную связь с прошлым, которое воспринимается молодежью уже переработанным в виде учебников, романов и кинофильмов. Свидетели истории являются, по словам Гюнтера Грасса, «вымирающим меньшинством». Люди, занимавшие в нацистском государстве ответственные посты и активно участвовавшие в войне, принадлежат сегодня к быстро сокращающемуся меньшинству. Я называю их «поколением 33-го», ибо их вступление в деятельную взрослую жизнь пришлось примерно на эти годы. Но в «свидетели Истории» это поколение обычно не годится, ибо для свидетельствования необходима определенная самокритичная дистанция. Большинство из них почти ничего не поведало о своей жизни до 1945 года ни общественности, ни собственным детям. Эти люди страдали типичной для своего поколения немецкой «слабостью памяти», которую Кристиан Майер объяснял «нарушением нормального отношения к прошлому, возникшим из-за того, что военные поколения замалчивали большие периоды своей биографии»[411]. Иначе обстоит дело для жертв Холокоста, принадлежащих к этому поколению. Они обладают статусом «моральных свидетелей» (Авишай Маргалит), применительно к которым осуществляется сознательная подготовка к их уходу с помощью архивирования письменных или снятых на кинопленку свидетельств. Так, с одной стороны, возникли многоголосые воспоминания жертв, а с другой – воцарилось устойчивое молчание. В 1999 году количество тех, кто в сознательном возрасте пережил период национал-социализма, составляло около 5 млн человек при общей численности населения 82 млн[412]. Сейчас это число стремительно убывает. Уход старшего поколения происходит обычно тихо и незаметно; в приватном кругу семьи родные и близкие прощаются на кладбище с покойным, не привлекая к этому широкого внимания[413].

Однако не все уходят столь тихо. Ныне мы прощаемся с последними известными представителями этого поколения, которые на какой-то момент вызывают к себе интерес широкой общественности. Порой не обходится без громких скандалов. Я пишу эти строки летом 2007 года в Вене, где 14 июня умер Курт Вальдхайм (р. 1918). С 1972 по 1981 год Вальдхайм занимал пост Генерального секретаря ООН, а в 1986 году выдвинул свою кандидатуру на должность Федерального президента Австрии. Во время избирательной кампании стали известны умалчиваемые ранее факты его биографии: Вальдхайм был членом нацистской партии и кавалерийского штандарта СА; во время войны он участвовал в карательных операциях против партизан на Балканах. Тем не менее Вальдхайм, выиграв выборы, на протяжении шести лет занимал в Австрии высший государственный пост. Эти годы не только нанесли ущерб имиджу Австрии, они положили начало решительной проработке исторического прошлого страны. Дело Вальдхайма стимулировало дискуссии всего общества, привнесло политику в семейные разговоры и разрушило устоявшееся табу. Сегодня исследователи говорят о «поствальдхаймовском» периоде в истории Австрии. Спустя почти два десятилетия смерть Вальдхайма вновь пробудила голоса его защитников и противников. Он и сам выступил с «последним словом» перед своим уходом. В его завещании, написанном, видимо, незадолго до смерти, говорится: «Я ухожу одним из последних среди поколения, линия жизни которого прошла от войны к миру, от диктатуры к свободе, от бедности к благосостоянию». Право судить себя он предоставлял судье небесному и историкам. Однако в своем завещании он адресует потомкам просьбу о «запоздалом примирении». В этой связи Вальдхайм пишет: «Да, я допускал ошибки – и, к счастью, у меня было много времени, чтобы осмыслить их снова и снова. Но это были определенно не те ошибки, которые совершались попутчиками или даже соучастниками преступного режима». Он признает, что память о преступлениях прошлого слишком долго «заслонялась политической текучкой». Причину «запоздалой проработки прошлого» он видит в суете своей профессиональной деятельности, которой он занимался за пределами Австрии и Европы. Другая названная им причина глубже: таковы были историко-политические рамочные условия, которые не допускали воспоминаний о причастности к преступлениям и о вине. Проработка прошлого была несовместима с «государственной доктриной», согласно которой Австрия оказалась «первой жертвой Гитлера» и которой обязаны были придерживаться молодые послевоенные дипломаты. Личные воспоминания могут становиться публичными лишь тогда, когда политика и общество позволяют делать это.

Несколько раньше состоялся еще один публичный урок истории. В апреле 2007 года умер бывший премьер-министр федеральной земли Баден-Вюртемберг Ханс Филбингер (р. 1913). Несмотря на очевидные различия – в ФРГ отсутствовала государственная доктрина, освобождавшая всю страну от ответственности за прошлое, – обе ситуации обнаруживали типологически сходные черты. В 1958 году Филбингер стал членом баден-вюртембергского правительства, а в 1966-м возглавил его, однако в 1978 году ему пришлось под давлением общественности оставить свой пост. Причиной явились представленные драматургом Рольфом Хоххутом доказательства, что в годы войны Филбингер, будучи судьей военного трибунала в Норвегии, уже в самом конце войны подписывал смертные приговоры дезертирам. На все предъявленные упреки Филбингер ответил: «Что было законно тогда, не может считаться преступлением сегодня». Кроме того, он заявил, что «имел антинацистские взгляды», из-за чего, дескать, политические оппоненты говорили о его «патологически чистой совести». Но удивительны в истории Филбингера не увертки и отговорки, свойственные этому поколению с его особыми представлениями о совести. Удивительно, что такая же позиция заимствуется и представителем следующего поколения. Гюнтер Эттингер, заменивший Филбингера на посту премьер-министра, произнес на панихиде речь, адресованную семье и друзьям покойного, в которой не только говорил о его заслугах в строительстве новой федеративной республики, но и старался полностью оправдать бывшего премьер-министра, даже представить его борцом с нацизмом.

Среди прочего Эттингер сказал о Филбингере: «Его личность символизирует для нас почти сто лет немецкой истории! Мы с огромным уважением глядим сегодня на человека, непосредственно пережившего все взлеты и падения последнего века. В отличие от того, что написано в некоторых некрологах, необходимо заявить: Ханс Филбингер не был национал-социалистом. Наоборот, он был противником нацистского режима. Но от принуждений со стороны режима он не мог уклониться так же, как миллионы других людей».

За этим последовало ретроспективно идеализированное изложение биографии Филбингера, какой ее сегодня хотел бы видеть политик от ХДС: «Еще в годы Веймарской республики он пришел к убеждению, что правый или левый тоталитаризм может быть побежден лишь тогда, когда немцы вновь обратятся к наследию христианско-буржуазной культуры. Опыт Веймара научил его, что демократия будет успешной только в том случае, если граждан удастся воспитать в духе правового государства и ценностей гуманизма, если они усвоят принципы либеральной экономики и социального порядка».

Эта речь служит ярким примером истории в желательном наклонении. Идеал и реальность, утопии и исторический опыт далеко разошлись в речи Эттингера. Представители партии «Зеленых» задали вопрос: «Как человек с подобными взглядами на немецкую историю может быть премьер-министром федеральной земли?» Ответ со стороны ХДС гласил: «Это была траурная речь, обращенная к семье, а не выступление на историческом семинаре». Но именно поэтому речь стала уроком истории для общественности. Ведь идеализация биографии политика привела к тому, что казус Филбингера, появившись в СМИ, вновь сделался предметом публичной дискуссии. Этот пример симптоматичен для ухода военного поколения и для вопроса об «истории в памяти». Премьер-министр Эттингер точно следовал схеме «дедушка не был нацистом». Такую схему выявил социолог Харальд Вельцер со своими коллегами в ходе исследования с помощью интервьюирования различных немецких семей: дети и внуки ничего не хотели знать о причастности отцов и дедов к преступлениям, идеализировали их, делая образцовыми персонажами в соответствии с современными взглядами на историю. Смена ценностей при переходе от нацистского государства к демократической конституции оказалась столь радикальной и глубокой, что последующие поколения все менее способны разглядеть историческую реальность (и прежнюю нормальность) «коричневой» биографии своих старших родственников и близких людей. «Чего не должно быть, того не могло быть» – таков диагноз нынешней исторической слепоты у последующих поколений. Многие годы исторического просвещения и исторической педагогики не прошли для них бесследно. Напротив, рефлекторное стремление к идеализации обусловлено широко распространенным в Германии и в мире, внутренне укоренившимся представлением о национал-социализме как о кровавой диктатуре. Взгляд на немецкую историю с точки зрения еврейских жертв (а этот взгляд неизбежно таков) не позволяет ассоциировать близких родственников и друзей с той чудовищной эпохой. Чем больше мы знаем об истории, тем глубже пропасть между знаниями и эмоциями.

Расставание с «шестидесятниками»: поколенческие идентичности и эпохальные переломы

По отношению к поколенческим идентичностям во многом справедливо то, что уже говорилось об исторических эпохах. Эпохи – это интервалы времени, которые, будучи вырезанными из временного потока, маркируются как внутренне однородные и отличные от других. Эпохи возникают, с одной стороны, за счет драматизации отличий по сравнению с другими эпохами, а с другой стороны, за счет нивелирования внутренних различий. Никлас Луман называл новизну эпох «преувеличенной», характеризуя их как редукцию исторической сложности[414]. Подобно тому как членение эпох становится при ближайшем рассмотрении нечетким, поколенческую идентичность тоже всегда можно оспорить с помощью эмпирических аргументов. Но те, кто считает поколенческую идентичность фикцией, недооценивают ее конструктивную и символическую силу. «Исторические поколения не рождаются, их конструируют. Они являются инструментом, с помощью которого люди создают свое представление об обществе и изменяют это общество», – пишет историк Роберт Воль[415]. Поэтому вместе с Луманом нас все больше интересует сегодня то, «в какой мере подобные самоописания, выявляющие и преувеличивающие различия, входят в исторический процесс в качестве фактов, воздействуя на него»[416]. Поколения отчасти конструируются ретроспективно, благодаря сглаживанию различий в моделях биографического опыта, отчасти они скрепляются единым проектом, единой миссией. Идентификация поколений служит не только дескриптивным инструментом, она всегда является вопросом уяснения коллективного представления о себе в поле напряжения между взглядом со стороны и собственной конструкцией. В этом смысле поколенческий дискурс перформативен; становясь инструментом коллективной биографической работы над идентичностью, он одновременно порождает сам предмет этого дискурса.

Если конструирование эпох скрадывает социальные, духовные и политические напряжения в пользу гомогенной среды, превращая поток темпоральных перемен в своего рода «моментальные фотоснимки», то поколенческий дискурс, напротив, раздробляет целостность эпохи, выявляя принципиальную синхронию асинхронностей. Решающее значение приобретает здесь претензия поколения на интерпретативную власть, которая распространяется на все общество. Достижима ли такая власть, будет ли она принята обществом, зависит от духовно-культурного климата общества и его исторической эволюции. Эпохальные цезуры возникают не в последнюю очередь из-за смены поколений и разрушения старой интерпретативной парадигмы в пользу новой.

Не каждому поколению суждено маркировать свой приход и уход в виде исторической цезуры. «Поколение 68-го» отличается от всех других поколений ХХ века тем, что его идентичность не задана переломными историческими событиями (такими, как Первая или Вторая мировая война), оно само стало исторической цезурой. 1968 год сделан цезурой задним числом, он стал таковой изнутри событий и силами движения, которое возникло не только в Германии и носило общеевропейский, даже трансконтинентальный характер. Эпохальный разлом совершался в виде «тич-инов», уличных демонстраций, поп-концертов, сопровождаясь (зачастую в союзничестве с «поколением 45-го) дискурсом, который провозглашал конец существующих устоев и действующих норм. Провозглашались смерть бога, буржуазного мира, модерна, буржуазной эстетики, романа (Лесли Фидлер), искусства (Энценсбергер), автора (Мишель Фуко, Роланд Барт). Все, что объявлялось умершим, «ушло в историю и больше не принадлежало современности»[417]. Все это считалось устаревшим, предавалось забвению или уходило в историю; история с этой, ориентированной на будущее, точки зрения представляла собой то, чему уже нет места в настоящем. История – это мусорная свалка, куда из настоящего выбрасываются традиции, убеждения и ценности. Такое четкое разделение между историей и современностью, пространством опыта и горизонтом ожидания целиком соответствовало темпоральному режиму модерна, который активно избавлялся от прошлого.

В темпоральном режиме модерна каждое новое поколение воплощает собой эту волю к отграничению и обновлению, но нигде подобная установка не сталкивалась с той особенной исторической ситуацией, каковой она была в Германии 1968 года. Для этого поколения речь шла не только о разрыве как знаковой характеристике модерна, но прежде всего о разрыве с национал-социалистическим прошлым. В этой ситуации История сливалась с семейной историей. Сыновья и дочери бросили вызов своим отцам (в меньшей мере это относилось к матерям) и поставили их к позорному столбу. Забив тревогу, они – в союзе с «поколением 45-го» – сорвали маску с общества, причастного к совершенным преступлениям, закосневшего в благополучии и карьеризме, разоблачили его «лживость» (ключевое слово эпохи), выявили втайне сохранившуюся преемственность его институтов национал-социализму.

Исторический разрыв сопровождался драматическим переписыванием культурной памяти: то, что раньше было забыто, что умалчивалось, вытеснялось из сознания, теперь вспоминалось, а то, что некогда прочно помнилось (в том числе гуманистические традиции, классическое образование, история культуры), теперь стало забываться. Памятование и забвение переживали радикальный разрыв с прошлым. Достижением молодежного бунта было то, что господствующее тогда «коммуникативное умолчание» сменилось языком протеста и конфронтации. Что касается проекта мемориальной культуры, то тогда начался продолжающийся до сих пор период критического изучения преступлений национал-социализма, который сопровождался соответствующей просветительской работой, а также созданием мемориальной культуры Холокоста. Речь шла об эмансипации ради нового, о коллективном принятии на себя полномочий за великий эксперимент построения будущего. Если согласиться с подобной трактовкой поколения «шестидесятников», то станет ясно, почему этого поколения не было в ГДР. Причина, по которой там отсутствовали политически обостренный конфликт между поколениями и историческая цезура, объясняется тем, что в ГДР революция совершалась не снизу, а сверху. Там государство взяло на себя задачу полного разрыва с национал-социализмом и соответствующей радикальной чистки государственных структур. Само государство выступило в качестве революционного генератора будущего, узурпировав таким образом роль молодежи (что делало его привлекательным для некоторой части западногерманской молодежи)[418].

Спустя почти четыре десятилетия множатся симптомы того, что интерпретативная власть «шестидесятников» заканчивается. «Эра сверхморальных сыновей отцов-нацистов завершилась», констатировал Слотердейк[419]. Мы уже упоминали Карла Хайнца Борера, который на рубеже тысячелетий, критически рассматривая позиции «шестидесятников» применительно к диалектической взаимосвязи между памятованием и забвением, говорил о «фиксированности на Холокосте» и об «усеченной истории». Борер упрекал «шестидесятников» в одержимости совестью и в забвении национального. Он воспользовался формулой супругов Митчерлих, чтобы охарактеризовать психологическую диспозицию «шестидесятников»; их отношение к нации он назвал «ослаблением активной энергии» (Besetzungsenergie), в котором видел поколенческий признак, а точнее, болезненный симптом этого поколения.

Хотя немало представителей его собственного поколения разделяли ценности «шестидесятников», Борер адресовал свою критику именно молодому поколению. Судя по всему, поколенческий дискурс служит излюбленным оружием в борьбе за интерпретативную власть над историей.

Как же происходят проводы этого поколения, столь влиятельного в послевоенный период? Возможно, об историческом значении поколения свидетельствуют ожесточенность споров и продолжительность самого ухода. Цезура, установленная после «шестидесятников», ознаменовала собой уже не разрыв между отцами и сыновьями, а антагонизм между двумя непосредственно следующими друг за другом поколениями: «поколением 68-го» и «поколением 78-го». Первые проводы «шестидесятников» состоялись примерно в 1990 году. Германист Томас Анц посвятил свою статью «риторике эпохальных цезур». Как и в конце шестидесятых годов, теперь опять в массовом порядке выписывались «свидетельства о смерти», продиктованные желанием ускорить ее. «Поколение 78-го» воспользовалось исторической цезурой 1989 года, чтобы устроить проводы «шестидесятников», переместить их из центра интерпретативной власти над историей на кресло-катапульту истории. «Поколение 78-го», которое долгое время солидаризировалось с «шестидесятниками», лишило их полномочий на интерпретативную власть, заявив о собственной идентичности в качестве «анти-шестидесятников» или «пост-шестидесятников». В литературе был также провозглашен «конец послевоенного времени», маркированный сменой поколений. В октябре 1994 года к Франкфуртской книжной ярмарке вышло специальное приложение еженедельника «Die Zeit», озаглавленное «Второй Час ноль». Ирина Радиш сравнивала в нем литературу послевоенных поколений: первого (1945) и второго поколений (1968) с литературой третьего – «семидесятников» (1978). Вывод гласил: «Третье поколение просто закрывает Великую книгу истории». По ее словам, литературное детство этого поколения не знает «ни теней, ни глубины, ни подробностей. Отцы и матери куда-то подевались. Да и от мировой истории ничего не осталось». Писатели не хотят ничего – «ни изобретать, ни улучшать, ни разоблачать, ни выявлять. У них больше нет ни намерений, ни собственных взглядов. Молодое поколение этого „второго Часа ноль“ больше не желает сочинять эпохальные произведения, и в этом заключается его сила. Похоже, оно открывает в литературной истории новую главу, без бремени прошлого, без ограничений, без обязательств – свободно, каким всегда хотело быть искусство и каким бывало редко»[420].

То, что началось в девяностых годах, продолжается до сих пор: проводы «шестидесятников». Книга Хайнца Буде «О старении одного поколения», вышедшая в 1995 году, была написана уже как бы с точки зрения «семидесятников», того поколения, которое Хайнц Буде желает себе на смену. Отчасти собственные проводы «шестидесятники» устроили себе сами, а именно своей самокритикой и ренегатством. Те, кто так настойчиво ратовал за изменение мира, стали постмодернистами и комфортно устроились в мире со всеми его противоречиями. Все, что раньше подвергалось анафеме, – капитализм, потребительство, консенсус, массовая культура, элитарность, уют, бидермайер, культ женщины-домохозяйки, политическая апатия и новый национализм – превратилось в новые лозунги. Симптомом того, что время «шестидесятников» истекло, служат не только нападки на них, но и возросший интерес ко всему, чему раньше не уделялось внимания из-за характерной для «шестидесятников» политизации и морализации. Как показала Ирис Радиш, при подобной смене настроений речь идет не только о новой деловитости, но также (по свидетельству Борера) о возвращении ценностей и пафоса. Очевидно, уход «шестидесятников» оставил вакуум, который может заполняться чем угодно – от консервативных ценностей до активного консюмеризма и глобального капитализма. Встает задача, которую будет решать не одно поколение, а все ангажированные граждане. Это задача оживления утраченных критических импульсов.

Малый бревиарий поколений: обзор семи поколений ХХ века

Дистанция между внутрисемейными поколениями носит регулярный характер: она измеряется количеством лет, необходимых, чтобы сыновья и дочери обзавелись своими семьями и, в свою очередь, родили собственных детей. Этот ритмический период исчисляется двадцатью пятью – тридцатью годами. Арифметически в одном столетии умещаются четыре биологических поколения. Но исторические поколения сменяют друг друга не с такой регулярной периодичностью; они формируются вокруг переломных исторических событий, которые оказывают массированное воздействие на индивидуальные жизненные планы[421]. Поэтому в ХХ веке можно насчитать не менее семи поколений, одни из которых имеют более четкий, другие менее четкий профиль. В данной главе уже были представлены некоторые поколения: «поколение 45-го», «шестидесятники», поколение Второй мировой войны (оно было названо «поколением 33-го»), а также вскользь упомянуты «семидесятники» и поколение Первой мировой войны, которое Шельски называл поколением Молодежного движения (Jugendbewegung). С учетом исследования Хельмута Шельски и более новых исторических работ я попытаюсь свести воедино результаты изучения данной темы, чтобы на этой основе сделать обзор важнейших поколений (Западной) Германии в ХХ веке. Датировка, использующаяся в названиях, имеет смысл скорее чисто хронологически, нежели символически. Некоторое недоумение может вызвать то обстоятельство, что одним поколениям приписывается двадцатилетняя продолжительность, другие охватывают лишь несколько возрастных когорт. Причиной этого служит сама история с ее мировыми войнами, которые стратифицируют все мужское население по возрастным группам независимо от социальных или региональных членений. Всеобщая воинская повинность оказывает влияние и на биографии женщин и детей, особенно когда война ведется не только на фронте, но все больше вторгается в жизнь гражданского населения.

Предлагаемый обзор задумывался как своего рода инструкция для прагматической ориентации, его смысл определяется исключительно эвристическим значением для анализа напряженной динамики взаимоотношений между поколениями. Обзор задуман также как инструмент исследования поколенческих менталитетов, в нем ставится вопрос о связи жизненного опыта с культурными ориентирами и о формировании поколений за счет механизмов разграничения социальных коллективов.

Обзорная таблица семи поколений ХХ века

(I) «Поколение 14-го» (Первой мировой войны; у Шельски – «Поколение Молодежного движения»). Оно охватывает возрастные когорты 1880–1895 годов рождения, социализация которых происходила в кайзеровском рейхе. Эти возрастные когорты являются носителями Молодежного движения; ницшеанство, жизнеобновленческая реформа (Lebensreform) и романтика «Перелетных птиц» (Wandervogel) побуждает молодежь вырваться из тесного буржуазного мирка; центральное место в ее жизни занимают такие ценности, как «единство, простота, правда, абсолют личности», народная общность, а также безусловная верность и преданность[422]. С тягой к романтике (или без нее) и возвышенным идеалам Молодежное движение было, по существу, эмансипативным, оно опробовало новые формы жизни, а их репертуаром мифов и утопий пользовались и следующие поколения[423]. Ключевым историческим событием для этого поколения стало поражение 1918 года. У тех, кто не справился с поражением в войне и не сумел воспользоваться возможностями, предоставленными Веймарской республикой, опыт поражения способствовал формированию авторитарных установок и позитивного отношения к национал-социализму, что сыграло решающую роль в подготовке Второй мировой войны. В стремлении «возродить поверженный Рейх» это поколение оказалось союзником следующего поколения[424].

(II) «Поколение 33-го» (Второй мировой войны; у Шельски – «политизированное поколение») также родилось в кайзеровском рейхе, но его социализация пришлась на период Веймарской республики. К нему принадлежат возрастные когорты 1900–1920 годов рождения. Первая мировая война коснулась представителей этого поколения лишь периферийно, поскольку они были еще детьми, зато Вторую мировую войну они пережили с самого начала, активно в ней участвуя. Простые и возбуждающие широкие массы людей ответы на поражение в Первой мировой войне и на кризисы Веймарской республики привели к политизации и милитаризации; произошло стремительное крушение ценностей буржуазного индивидуализма[425]. Ценности подрастающей молодежи ориентировались на цели предшествующего поколения; этот успех обусловлен тем, что национал-социализм также инсценировал себя в качестве Молодежного движения[426]. В молодежных союзах и военизированных организациях это приобрело вскоре милитаристский характер. После 1945 года для представителей этого поколения началась вторая карьера. Они заняли ключевые посты и позиции, они несли на себе ответственность за кадровую преемственность во всех институтах государства и общества, за реставрационный климат пятидесятых годов. Они стали родителями «шестидесятников».

(III) «Поколение 45-го» (у Шельски – «скептическое поколение»; его называют также – «поколение помощников ПВО», «Flakhelfergeneration») охватывает возрастные когорты примерно 1926–1929 годов рождения, которые родились в Веймарской республике; их социализация пришлась на период национал-социализма. Его представители состояли в организации гитлерюгенд, учились в школах «Napola» (национал-политических воспитательных учреждениях), служили во вспомогательных частях ПВО[427]. Как свидетельствует пример Гюнтера Грасса, их старались сохранить, поэтому призвали на фронт лишь в последние годы и месяцы войны. По словам Рольфа Шёрмана, который сам служил во вспомогательных частях ПВО, поражение в войне стало ключевым переживанием этого поколения. Впрочем, окончание войны предоставило этому поколению – тем, кто уцелел физически и психически – возможность начать после 1945 года жизнь сначала и сформировать новую идентичность. Среди них были «моралисты», которые подобно Грассу и Хабермасу руководствовались на протяжении всей последующей жизни негативным опытом национал-социализма, сделав прошлое предметом своей творческой деятельности и оказав позднее значительное влияние на становление мемориальной культуры. К другой группе относятся «скептики», которые исповедовали радикальное недоверие к морали, серьезности, принципиальности, отдавая предпочтение неопределенности и многозначности[428] или системному релятивизму (Никлас Луман и Хельм Штирлин). Группа «политиков» (Вальзер и Энценсбергер) поначалу в союзе с «шестидесятниками» возлагали надежды на коммунизм. Наконец, «националисты» испытывали ностальгические чувства по отношению к утраченной нации (к ним можно причислить Борера, а с восьмидесятых годов о принадлежности к ним заявлял Вальзер).

(IV) «Дети войны» (возрастные когорты 1930–1945 годов рождения) являются промежуточным поколением. На их детство наложили свой отпечаток события, связанные с эвакуацией детей из городов в сельскую местность[429], ночными бомбежками, судьбой беженцев, принудительными депортациями, потерей отцов, что обернулось различными травматическими воспоминаниями. В восьмидесятых и девяностых годах представители этого поколения начали разрабатывать новые эстетические формы мемориальной культуры (Дитер Форте, Вальтер Кемповски). Удивительно, что лишь теперь и постепенно они сами (вместе с соответствующими возрастными когортами «шестидесятников») сделались предметом исторических исследований[430]. Период их интеллектуальной зрелости пришелся на пятидесятые годы, когда они (как Александр Клюге и Оскар Негт) выступили против атомной угрозы и ремилитаризации ФРГ. Они были старшими братьями и сестрами «шестидесятников»; многие из них остались интеллектуалами-конформистами.

(V) «Поколение 68-го» росло в послевоенные годы; оно охватывает возрастные когорты примерно 1940–1950 годов рождения. Социализация этого поколения характеризуется амбивалентностью: с одной стороны, воздействием программы демократического «перевоспитания» (Reeducation), осуществлявшейся в условиях длительного мирного периода; с другой стороны, под влиянием родителей и семьи, где это «перевоспитание» не состоялось. Реакцией на это двойное воздействие (double bind) был агрессивный протест против родителей и консервативного общества, которое родители представляли; сопротивление нацизму, не оказанное родителями в 1933 году, взяли на себя их дети, как бы расплачиваясь за долги отцов и матерей. Они отказались от роли жертв, которыми чувствовали себя родители, и идентифицировали себя с еврейскими жертвами национал-социализма, что отразилось на именах, полученных детьми «шестидесятников». Наиболее радикальные представители этого поколения не видели разницы между национал-социализмом и западногерманской демократией, которую они пытались разрушить насильственными методами в качестве «Сопротивления задним числом». Петер Слотердайк, сам представляющий это поколение, составил его краткий словесный портрет: «С 1967 года до кризиса 1977 года, связанного с деятельностью группы Баадера – Майнхоф, мы играли в Народный фронт, как бы препятствуя приходу Гитлера к власти. По крайней мере, у нас имелся свой сценарий, хотя и сдвинутый по времени на полвека» (Слотердайк в беседе с Матуссеком[431]). Спектр этого поколения простирается от террористов «Фракции Красной армии» до авангарда сексуальной революции и глобальной модернизации. Лишь ныне, когда это поколение достигло пожилого возраста, многие из его представителей осознали, что они тоже были «детьми войны». Интегральный образ «поколения 68-го» сложился лишь при ретроспективном взгляде на него, когда внешние различия частично сгладились, а внутренние конфликты забылись. Результатом стал некий конденсат, образовавшийся вокруг ряда ярких моментов и создавший редуцированную фикцию поколения в качестве «коллективного исторического актора».

(VI) «Поколение 78-го» вновь является промежуточным; его представители – это младшие братья и сестры «шестидесятников»[432]. К нему относятся возрастные когорты примерно пятидесятых-шестидесятых годов рождения. Поначалу они энергично пошли за «шестидесятниками», но затем многие из них начали заметно дистанцироваться от старших братьев, даже порой вступать с ними в острую полемику. Из дистанцированности складывался основной разграничительный потенциал, маркирующий собственные позиции «поколения 78-го», которые характеризовались поворотом от морализма к прагматике и неоконсерватизму (Штефан Ваквиц, Маттиас Матуссек). Особенность этого поколения заключается в том, что оно должно обрести собственный профиль по контрасту не с родителями, а с «шестидесятниками» (и даже самими собой как прежними последователями «шестидесятников»). В зависимости от темперамента подобное дистанцирование приобретает форму либо самокритики, либо гневного протеста. Нередко при этом забывалось или недооценивалось, какими новациями и завоеваниями «поколение 78-го» обязано «шестидесятникам»: интернализация, модернизация, сексуальная революция, крушение патриархата, формирование новых гендерных ролей и жизненных проектов. Наследники зачастую бывают неблагодарны предшественникам; на первый план выходят факторы, мешающие развитию, в чем также сказывается искажение взгляда младшего поколения на старшее за счет эмоциональности или слепых пятен.

(VII) «Поколение 85-го» охватывает возрастные когорты примерно 1965–1980 годов рождения. Эти молодые люди, которым сегодня около тридцати, росли в мире стремительных технических новаций и умножающихся глобальных вызовов. Дигитализация, генные технологии, СПИД, экологические угрозы и катастрофы, глобализация и терроризм стали для них факторами, определяющими их жизнь. Будучи детьми «шестидесятников», они оказались первым поколением, «свободным от последствий войны»[433]. Пройдя социализацию в восьмидесятых годах, характеризовавшихся ростом благосостояния, они особенно остро чувствуют на себе экономический спад, уход от доктрины социального государства к новым программам социальной помощи[434]. «Поколение 85-го» дистанцируется от ценностей «шестидесятников» и от той среды, в которой оно вырастало. Но к этому дистанцированию оно относится холодно, без гнева, который был присущ «поколению 78-го». Вместо морализаторства или меланхолии «восьмидесятники» веселятся, исповедуют гедонизм и безразличны к тому, что происходит вокруг, сосредоточившись на себе.

Задержимся еще некоторое время на этом пока что последнем поколении. Вглядимся в коллективный автопортрет, нарисованный Кристианом Шюле (р. 1970)[435]. Очевидно, что и самоописание этого последнего поколения ХХ века также отталкивается от «шестидесятников». Шюле связывает 1985 год с началом постмодерна, когда «критическое, разлагающее, просветительское давление „шестидесятников“ ослабевает» (22)[436]. Бунт против своих родителей, «шестидесятников», был для «поколения 85-го» немыслим, ибо бунт против родителей вышел из моды. Шюле приписывает собственной возрастной когорте адаптацию к обществу потребления: «Нас интересовали не идеи. Нас интересовали вещи» (18)[437]. Он называет ее постиндустриальной, постисторической, постморальной, постметафизической (23). Одновременно молодые люди этого поколения являются представителями нового консерватизма, готовыми вернуться к таким формам жизни, как семейственность и буржуазность, хотя и без заявлений о своей приверженности традиционным ценностям. Реанимация традиций и хороших манер, учтивости, соблюдения дистанции служит для них скорее стилем поведения, нежели ценностным фактором. Неуверенность этого поколения вообще компенсируется чувством стиля: «оно культивирует видимость» (150).

Шюле перечисляет ряд факторов, превращающих «поколение 85-го» в «ментальный коллектив». Оно «пубертировало в эру дигитализации»; привычное (визуальное) восприятие окружающей действительности объясняется изначальной привязкой к медийным и виртуальным мирам. Ключевыми историческими событиями для «поколения 85-го» служат СПИД, Чернобыль, горбачевская перестройка и падение Берлинской стены. В мире, где конкурируют возможности выбора из огромного количества разнообразных развлечений и впечатлений, это поколение ощущает себя «первым в Германии, кому выпало жить в условиях плюрализма и воплощать собой плюрализм» (30). Своим холодным прагматизмом оно отличается не только от настроения разгневанных «шестидесятников», но и от той эмоциональности, с которой «шестидесятникам» противопоставляло себя «поколение 78-го». Поколение, о котором пишет Шюле, вообще далеко от какой-либо ненависти, ибо оно не только слишком рассудительно, но еще и очень флегматично.

Шюле высказывается и об отношении этого поколения к немецкой истории. В школе, констатирует он, «царила своего рода антигитлеровская просветительская одержимость, что вытесняло другие исторические события, неотъемлемо важные для образования и воспитания». «Поколению 85-го» была адресована педагогика Холокоста: «На уроках мы больше слышали о Гитлере и Третьем рейхе, чем о Каролингах, Цезаре, Древнем Риме, Наполеоне или Французской революции. <…> Таким образом, ни Гитлер, ни Холокост глубоко в наше сознание не проникли. Они доходили до сознания лишь во время поездки в Израиль. Они доходили до сознания при посещении Дахау» (94). Историческое сознание своего поколения Шюле характеризует так: «Нам представилась возможность избежать негативного самоопределения через историю, мы могли уже позитивно мыслить себя в настоящем. Прошлое не слишком интересует нас, ибо мемориальная культура оказалась оторванной от личных эмоций». Однако в то же время: «Гитлер, Аушвиц, Холокост являются неотъемлемым элементом нашего культурного и личного самосознания, они неустранимы из психологического фундамента нашей возрастной когорты» (108).

Не следует забывать и о восточных немцах этого поколения. Родившиеся также в семидесятых годах, они пережили падение Берлинской стены, но увидели его совершенно другими глазами. Социализированные в ГДР, эти молодые люди были экзистенциально затронуты воссоединением Германии. Для них не только открылись новые возможности – драматическим образом исчезли их собственные прошлое и история. Поэтому их поколение, как ни одно другое, скреплено воспоминаниями. Приведу фрагмент из романа Яны Симон: «„Раньше“ – это слово, пожалуй, единственное, что связывает поколение тех, кто родился в семидесятых годах. Они успели пожить в диковинной стране, которая исчезла; их объединяет общая ненависть к ней или общее равнодушие. Позднее их объединили воспоминания детства и юности. <…> Нет больше места, где они смогли бы опять найти свое детство. Бывшие молодежные клубы позакрывались, некоторые – как, например, PW – даже сгорели; улицы переименованы, школы тоже. Обстановка родительских квартир заменена, их дома прошли реновацию, исчезли продукты, покупавшиеся в детстве. <…> Все исчезло. Их старые школьные учебники валяются возле мусорных баков, учебники по истории рабочего класса, отрывки из которых даже приходилось учить наизусть. Школьные комнаты исторических традиций, мемориалы, где проводились бессмысленные линейки со знаменами, все исчезло в воспоминаниях»[438].

Резюме

На обратной стороне обложки одной из книг, посвященных теме поколений, говорится: «Книги о поколениях следовало бы запретить»[439]. Мне же хотелось показать, что категория поколения, находящаяся в поле напряжения между импринтингом и конструктом, между опытом и проектом, содержит в себе весьма интересный потенциал. Опираясь на Хельмута Шельски, мы рассмотрели основные элементы социологии поколений. Долгое время социология поколений отождествлялась с социологией молодежи, считавшейся частью теории модернизации. Главный вопрос этих исследований был адресован будущему и гласил: что служит двигателем перемен, что обуславливает динамику культуры? Культурологическое изучение поколений, которым сегодня помимо социологов занимаются историки, психологи и литературоведы, руководствуется иными познавательными интересами. Эти исследования дают новый подход к истории ХХ века, позволяя взглянуть на нее через призму поколений. Основная посылка нового подхода такова: поколения являются воплощением истории и плюралистического взгляда на нее. Далее: поколение подразумевает не только период юности, но и биографию целиком со всеми ее поворотами в различные фазы жизни. Воплощенная история означает, что история вошла в кровь и плоть поколения, оно дышит ею, поколение сражается с нею, всю жизнь реагирует на нее, причем делая это самыми разными способами. Поколения знаменуют собой переломные моменты, цезуры истории, которые порой перекрещиваются весьма драматично. Поколения становятся средством, которое маркирует рубежи эпох, инсценирует новые ориентации и смену ценностей. Каждое поколение концентрирует свое внимание на предыдущем, чтобы по контрасту с ним обрести собственное представление о себе самом. Без этого воображаемого противника поколения в ходе времени не понимали бы, кто они такие. Поэтому каждое поколение делает упор на различия, усиливают раскол и ускоряют (здесь Шельски совершенно прав) исторические перемены. Поколения не существуют сами по себе, поэтому нельзя рассматривать то или иное поколение (например, «шестидесятников») обособленно. Они соединены друг с другом подспудными связями и комментируют друг друга в диахроническом процессе истории множеством корректур. При этом иногда происходит неосознанная передача эстафеты: проект, от которого отступилось одно поколение, нередко подхватывается следующим. Решающую роль играет одновременное присутствие по крайней мере трех поколений, что ведет к неустранимой полифонии настоящего, а также к альянсам поколений или конфронтации между ними. Нынешний день всегда обогащен историей, поэтому он неизменно больше того минимализма, о котором говорил Гюнтер Грасс («сейчас-сейчас-сейчас»)[440]. То, что свойственно семье, повторяется для общества в целом: синхрония асинхронностей.

Ныне не только слышится разноголосица взрослых и молодых, старших и младших; мы расстаемся с интерпретативной властью сразу двух поколений: «поколения 45-го» и «шестидесятников». Ощутимым следствием этого расставания служит пересмотр нашего взгляда на историю между морализацией и историзацией. Мы являемся свидетелями того, как «настоящее», которое долгое время не ставилось под вопрос, постепенно становится прошлым.

История в семейной памяти: личный взгляд на мировую историю

Лишь в воображении появляется то, что ускользнуло от меня в реальности

Дагмар Леопольд

Человек отличается от животного тем, что знает своего деда.

Томас Ниппеди

Начало и конец, разрыв и преемственность

Биография человека не может быть рассказана от первого лица от начала до конца. Вероятно, повествования имеют над нами неодолимую силу, так как дают нам именно то, чего мы не можем осознать и пережить непосредственно: начало и конец жизни. Рождение и смерть всегда находятся за рамками автобиографического нарратива, если речь идет о собственных воспоминаниях. Философ Петер Слотердайк, сам написавший исследовательскую работу об автобиографии, говорит о «безначальности историй о жизни человека»[441]. Он имеет в виду сокровенность начала, которая и сама по себе сокровенна, ибо люди никогда не начинают с самого начала, а всегда врастают в уже существующие взаимосвязи семьи, языка, истории, традиции, культуры. Индивидуальная жизнь всегда включена в нечто надындивидуальное, без чего она не может ни возникнуть, ни развиваться.

Антропологическая ситуация такой включенности обычно сравнивается с цепью. Шиллер использовал образ цепи в своей вступительной лекции 1789 года, произнесенной в Йенском университете. По мысли Шиллера, осознание этой связи «должно побуждать каждого заплатить тот долг, который он уже не может вернуть прошлому. Мы должны гореть благородным стремлением приобщить и нашу долю к тому богатому наследию истины, нравственности и свободы, которое мы получили от прошлого, и в приумноженном виде передать последующим поколениям и скрепить наше существование с той вечной цепью, которая соединяет между собой все человеческие поколения»[442]. По словам Шиллера, индивидуальные истории жизни недолговечны, зато вечной является цепь, связь поколений, родов, наций и культур. Эта всеобщая связь именуется ныне «цивилизацией» или «культурой», подразумевающими кумулятивный процесс накопления научных, технических, а также культурных новаций, которые охватывались в XIX веке понятием «прогресс». В шиллеровском образе цепи примечательна его ориентация на будущее. Оно возникает в результате того, что полученное от прошлого приумножается нашим вкладом и передается следующим поколениям. Долг, о котором говорит Шиллер, называется у нынешних юристов «приносимым долгом» (Bringschuld).

Шиллеровский долг благодарности прошлому вскоре перестает играть какую бы то ни было роль в теориях модернизации, ибо они делают акцент на разрыве с прошлым и абсолютном начале. Ключевые понятия модерна (революция, инновация, индивидуальность) предполагают отказ от традиций и обрывают цепь. Модерн, говоря словами Слотердайка, берет на себя «бремя собственного начинания», он осуществляет чистку от унаследованного и привычного, создавая ситуацию «чистого листа» и предпочитая мыслительную фигуру беспредпосылочного начала. Почти двадцать лет назад Слотердайк выступил с лекцией «Поэтика начала». Он обратился в ней к немецкой истории и своему поколению. Он говорил о том, что старомодные представления о необходимости хранить верность традициям устарели, ибо сами эти традиции подверглись злоупотреблениям и порче. По утверждению Слотердайка, его поколение необратимо утратило доверие к истории и миру. В подобной ситуации остается лишь одна возможность: довести разрыв до предела во имя радикальной индивидуальности и независимости. Родившийся (как и я) в 1947 году, он следующим образом характеризует коллективное чувство своего поколения: «Кто родился немцем в середине этого века, тот выполз из лона своей национальной традиции, как уцелевший из разбомбленного дома». По словам Слотердайка, у его поколения полностью отсутствует уверенность в «надежной почве под ногами и придающем силы наследии за спиной. В странном онтологическом смысле мы все – дети плохих родителей, позади нас пропасть вместо генеалогического древа, которое существует у других; мы сознаем себя беженцами в отличие от других, кто вправе чувствовать себя на родине как у себя дома. Нечто совершенно неописуемое осталось после 1945 года у нас за спиной, на которой вытатуирован абсолютный ужас»[443].

От «отцовской литературы» к семейному роману

Экзистенциальный опыт «шестидесятников» состоит в открытии, что они являются отпрысками «плохих родителей», что прошлое обмануло их, бросив на произвол судьбы. Практические реакции на этот опыт различны, но все они основываются на радикальном обрыве генеалогической цепи, в которую попадаешь по своему рождению. О таком обрыве свидетельствуют особенно произведения западногерманских авторов, избравших тот жанр, который пережил свой взлет в шестидесятых и семидесятых годах: «отцовская литература» (Väterliteratur). Речь в этих произведениях шла об отречении от биологических отцов и о поиске отцов духовных. В девяностых годах по мере удаления от мировой войны и Холокоста место «отцовской литературы» все больше занимали поколенческие и семейные романы, интерес к которым продолжается и в начале нового тысячелетия. Оба эти жанра тематически сфокусированы на фикциональном или автобиографическом «Я», которое ищет свою идентичность в рамках истории собственной семьи и немецкой истории. Однако формы поиска в обоих жанрах экстремально различны: если «отцовская литература» характеризовалась мотивами индивидуации и разрыва, а ее центральной темой служили конфликт и сведение счетов с отцами, то семейный роман формировался под знаком преемственности. В нем повествуется об интеграции собственного «Я» в развернутый семейный и исторический контекст.

Тем самым поиски идентичности, предпринимавшиеся автором, обретали историческую глубину и сложность. Это отражается на самом письме, которое в семейном романе больше определяется расследованием, использованием материалов семейного архива и иных документов. Такое смешение голосов и разных текстовых форматов является новой литературной характеристикой, делающей семейный роман гибридным жанром, размывающим границы между вымыслом и документалистикой. Если в «отцовской литературе» определяющее значение для фигуры рассказчика от первого лица имело стремление противопоставить себя поколению родителей, то в семейном романе она предстает скорее как ищущая, страдающая, старающаяся понять и усвоить уроки прошлого. Решающим фактором такого повествования является осознание того, что важная часть идентичности связана с историей собственной семьи, пусть даже не пережитой лично. Подобная установка, ориентированная на ретроспективный анамнез, анализ и желание понять, не тождественна прощению, ибо представляет собой иной модус сменяемости поколений. Но основой когнитивных стратегий и эмоционального самочувствия остается признание взаимосвязи между индивидуумом, семейной и национальной историей, что является структурной характеристикой семейного романа. С этим сдвигом от «отцовской литературы» к семейному роману изменяется и концепция поколений. В «отцовской литературе» мы имеем дело с биполярностью поколений. Литературные тексты сфокусированы исключительно на морально значимом, взрывоопасном разломе между поколениями, между отцом и сыном или дочерью. Это предполагало наличие дуальной модели поколений, где старшее поколение переживало фундаментальный антропологический конфликт с младшим поколением. В «отцовской литературе» речь неизменно шла об этой линии разлома, являвшейся тем местом, где всякий раз разыгрывалась характерная драма послевоенной немецкой истории с такими темами, как виновность и обвинение, конформистская причастность к преступлениям и сопротивление.

В семейном романе, напротив, повествуемое время оказывается ретроспективой, охватывающей три (или более) поколения. При этом поколения действуют в роли акторов как семейной, так и национальной истории, а значит, и в качестве носителей коллективного опыта и ценностных установок, менталитетов и предрассудков. После «отцовской литературы», которая перформативно осуществляла разрыв между поколениями, семейный роман зиждется на проблеме преемственности с ее долгосрочными взаимосвязями, скрещениями и влияниями, которые порой действуют за спинами членов семьи.

Здесь мы вновь возвращаемся к образу цепи. Авторы семейных романов сознают, что разрыв цепи, который столь решительно и настойчиво был объявлен Слотердайком в 1988 году, ничего не решает. Они вынесли из прошлого иной урок, который уже задолго до этого американский философ Ральф Уолдо Эмерсон охарактеризовал следующими словами: «Раньше мы исходили из того, что все решает исключительно позитивная сила. Теперь мы понимаем, что порой от „негативной силы“ зависит половина дела»[444].

По мнению Эмерсона, отдельный человек никогда не является суверенным конструктором собственной идентичности. То, что он именует «негативной силой», – это такие элементы нашей жизни, которые не являются продуктом сознательной работы и жизнедеятельности, а относятся к долговременным и неосознанным факторам влияния. Ницше, бывший большим поклонником Эмерсона, несколько иначе повернул мысль о «негативной силе», благодаря чему его суждение могло бы стать прямо-таки девизом новых немецких семейных романов: «…так как мы непременно должны быть продуктами прежних поколений, то мы являемся в то же время продуктами и их заблуждений, страстей и ошибок и даже преступлений, и невозможно совершенно оторваться от этой цепи. Если даже мы осуждаем эти заблуждения и считаем себя от них свободными, то тем самым не устраняется факт, что мы связаны с ним нашим происхождением»[445].

Здесь образ цепи приобрел иной смысл; если у Шиллера цепь символизировала долг по отношению к наследию предшественников, которое необходимо передать грядущим поколениям, то у Ницше образ цепи связан с негативным наследием вины, передающейся потомкам. Если в «литературе отцов» проработка национал-социализма приняла форму «экстернализации» (M. Rainer Lepsius; мы отсекаем чуждое от себя и приписываем другому), то за семейным романом стоит скорее «интернализация» (мы принимаем нечто чуждое как часть себя). В семейных романах происходит «интимизация национал-социализма»; в них тщательно воссоздается то, чего долгое время не хотелось знать; авторы приближают к себе ужасы немецкой истории настолько, насколько возможно. Ниже на примере двух новых семейных романов будут продемонстрированы открываемые ими новые подходы к немецкой истории.

Дагмар Леопольд: «После войн»

На первый взгляд роман Дагмар Леопольд «После войн» можно причислить к «отцовской литературе». Ведь речь в нем идет опять исключительно о проблеме взаимоотношений между отцом и дочерью вне более широкого семейного контекста. Новым в романе оказывается последовательный отказ от освещения того возрастного периода, когда происходит этот прототипический конфликт с отцом: время взросления, университетской учебы и ухода из родительского дома. Но героиня романа отнюдь не похожа на громкоголосых «шестидесятников» или «семидесятников»[446]. Повествование ведется зачастую от лица ребенка, который беспомощен в суровой ситуации, именуемой в романе «семейным балетом»; позднее этот семейный балет описывается весьма сатирически. Другая ипостась главной героини романа – германистка и историк, которая спустя многие годы после смерти отца читает его тексты и разыскивает архивные документы. В качестве «дочери» (с эмпатическим пониманием этой роли) героиня выступает в первой и последней главах романа, где семейные узы оказываются не разорванными по образцу «отцовской литературы», а, напротив, скрепленными заново благодаря сценам интимно-семейного характера. Диалог, который не состоялся при жизни отца, происходит с помощью воспоминаний, чтения отцовских дневников, нескольких литературных опытов отца[447] и изучения архивных материалов. Само написание романа становится средством необходимой биографической работы над собственной идентичностью писательницы.

Время «после войн» начинается не в 1945 году, как это можно было предположить, а лишь после смерти отца, то есть с попытки расстаться с ним через написание романа. Ибо война, закончившись в 1945 году, продолжалась во многих семьях – отчасти за счет непрекращающихся разговоров о ней, а отчасти из-за ее физических и психологических последствий. Война, пишет Леопольд (р. 1956), «прошла нашу семью насквозь; не испытать ее на себе считалось незаслуженной поблажкой, которой надлежало пользоваться лишь молча, с самоуничижением и сознанием собственной вины» (45)[448]. «Молча, с самоуничижением и сознанием собственной вины» – эти слова описывают то, как полагалось вести себя трем дочерям по отношению к отцу-тирану, капризному, сверхчувствительному, подверженному приступам раздражения и гнева. Леопольд рассказывает о своем взрослении в шестидесятых годах, когда в стране росло благосостояние и улучшалось социальное обеспечение; эта атмосфера резко контрастирует с настроением внутри семьи, которую терроризировал отец: «Все неспокойно, в любой момент может случиться припадок ярости, от которой дочери бросаются врассыпную, подобно аквариумным рыбкам, когда вспыхивает свет» (108). Леопольд характеризует свое детство как непрерывную чрезвычайную ситуацию. «Дети из осторожности не поднимали глаз на отца, когда он, продолжая жевать, бранил идиотов, дилетантов, математических неучей или рассказывал о налетах, полевых лазаретах, об огнестрельных ранениях, о Силезии; каждое воспоминание тянуло за собой следующее, и при малейшем признаке усталости у слушателей и их ослабевшем внимании он разражался гневными тирадами. Ребенку хотелось, чтобы раздался дверной звонок и на пороге появились свидетели Иеговы, а то и сам Бог, прятавшийся за зеркалом гардероба, лишь бы этому буйству гнева был положен конец» (44).

Отцовские рассказы о войне были «бесконечны, как обложные дожди, их приходилось терпеть, пропуская мимо ушей и зная, что они будут повторяться» (44). Отец «разражался монологами, словно одержимый, не позволяя перебивать себя» (102). «После окончания войны прошло уже пятнадцать-двадцать лет, но она продолжала быть единственным событием, достойным рассказов, и настоятельно требовала их» (44). Война служила мерилом для всех рассказов, а это вело к тому, что сегодняшняя жизнь оставалась нерассказанной, она делалась нереальной, не давала ориентиров для собственных переживаний и личной идентичности. «Из всех военных рассказов дочь почти ничего не запомнила, хотя в них присутствовали названия населенных пунктов, конкретные даты и описания боев» (44). То, что отец в своих бесконечных рассказах о войне, снова и снова твердил своим невольным слушателям, должно было обрести форму романа – этот проект сулил отцу большой прорыв, заслуженное признание, хотя он никогда по-настоящему не приступал к исполнению своего замысла. Книга Дагмар Леопольд имеет подзаголовок: «Роман одной жизни». Этим подразумевается нереализованный отцовский проект: «Мне, тогдашней слушательнице, остается лишь одно – вернуться заново ко всему рассказанному, а также нерассказанному, заново понять его, завершить в виде истории или же принять это как незавершенное и непонятое. В качестве дочери, которая пережила отца, но так и не рассталась с ним» (111).

Дочь, по-своему завершая нереализованный замысел отца и реконструируя историю его жизни, одновременно восстанавливает основные вехи его биографии в качестве «попутчика» нацистского режима и участника его преступлений, что проливает свет на похожие судьбы. Во второй части романа, посвященной воссозданию отцовской биографии, семейная жизнь становится важным ключом для понимания немецкой истории первой половины ХХ века. Здесь Дагмар Леопольд соединяет индивидуальную психограмму своего отца Рудольфа Леопольда, именуемого Р. Л., с тщательной реконструкцией всех внешних обстоятельств его жизни. Источником служат сохранившиеся отцовские рукописи (дневники, фрагменты рассказов, а также фотографии), архивные материалы, новейшие исторические исследования. Психограмма включает в себя происхождение отца из рабочей семьи, жившей в немецком анклаве (польском городе Bielitz-Biala/Бельско-Бяла); семья не только существовала на грани нищеты, но и терпела постоянные унижения, притеснения со стороны окружающих поляков. Дед, отчаявшись из-за нищеты, безработицы и унижений, покончил с собой в 1932 году; сын нашел в пиджаке его воскресного костюма прощальное письмо, а отца – повесившимся на яблоне. Дочь предполагает, что «эта смерть сделала его восприимчивым к радикальным идеям германского национализма, к оправданию захвата власти и к желанию самоутверждения» (115). Сюда же добавилось выдающееся математическое дарование, которое придавало отцу уверенность в собственном интеллектуальном превосходстве, даже гениальности. Подобное сочетание постоянных унижений и повышенное требование признания собственной значимости подстегивало его честолюбие, что прямо-таки запрограммировало его карьеру при национал-социализме: к началу сороковых годов он дослужился до довольно высокой должности в системе школьного образования польского генерал-губернаторства. Идеология, проповедующая естественное право сильного, действовала как бальзам на душу, израненную унижениями, которые были пережиты в детстве и юности; честолюбие и полученная наконец возможность командовать людьми сделали его равнодушным и слепым по отношению к агрессивной политике немцев в Польше.

Леопольд выделяет две доминирующие черты в психограмме Р. Л.: полное бессердечие и мистическое сознание своей миссии. В этом духе выдержаны фрагменты отцовского дневника с описанием военных действий: «они так же лишены эмоций, как следующие за ними математические или физические расчеты» (129). С другой стороны, отец целиком отождествляет себя с мистическим «Святым всадником», персонажем из стихотворения Георга Биндинга, призывающего к абсолютному служению коллективной миссии. В отцовской душе рассудочность и аффект, холодный расчет и дремучая мистика не вступают в противоречие, а фатальным образом взаимно дополняют друг друга. Мания величия и чувство избранности, технократизм и властность уродливо соединились в душе Р. Л. как проявления убийственного «тевтонского духа»[449].

Обида – опасный токсин, ибо она легко поддается коллективизации; индивидуально пережитые унижения сливаются в общее желание возмездия и чувство собственного превосходства. Мечты о господстве подпитывались новыми унижениями после проигранной войны, что породило у этого поколения новые ресентименты. Именно поэтому, как мы видим, война продолжала бушевать в семье и после 1945 года: бесконечная история человека, потерпевшего поражение и не желающего смириться с судьбой. Отец не сохранил после войны антисемитских взглядов, он чувствовал привязанность к Польше, однако главным для него было сознание того, что он стал жертвой обстоятельств. Он страдал от непризнания своего дарования, от отношения к себе как к человеку второго сорта, поскольку был беженцем из восточных земель. Психограмма отца получилась у Леопольд точным исследованием ресентимента в качестве лейтмотива, который связал все периоды его жизни и привел к тому, что все его несомненные дарования – острый ум и литературный талант – оказались поставленными на службу преступному режиму. 1945 год ознаменовался для Р. Л., как и для многих других представителей его поколения, внешним, но не внутренним переломом. Не сумев критически взглянуть на собственное поведение в годы нацизма, он «лишь из-за разочарования и отчаяния проявил готовность к адаптации» (151)[450]. Целостность биографии при ретроспективном взгляде на нее обеспечивалась у отца прежде всего ощущением себя в роли жертвы. Это подтверждается замечательно точными словами дочери: «Тот, кто считает себя жертвой интриг, обстоятельств и хода времени, не склонен критически оценивать собственные поступки, предпочитая объяснять их неизбежностью происходящего». История, продолжает она, «виделась этому поколению не в качестве истории жизни, не в качестве суммы или результата индивидуальных и коллективных действий и решений, а как процесс, подчиняющийся собственным внутренним законам» (167). Это поколение ответило на опыт войны, на совершенные в ее ходе чудовищные преступления не душевным смятением, а определенной эстетической позицией. Для нее характерны деперсонализация и восприятие истории как естественного течения событий, как судьбы и рока. В Хартии беженцев, провозглашенной в 1950 году, говорится о «бесконечных страданиях, причиненных человечеству, особенно за последнее десятилетие» (184). Главное преступление ХХ века перекодировано в «стихийно-природную катастрофу, которая обрушилась на народы и в которой люди никак не повинны».

Штефан Ваквиц: «Невидимая земля»

Если Дагмар Леопольд, реконструируя биографию своего отца, нарисовала впечатляющий портрет человека, представляющего поколение участников Второй мировой войны, то Штефан Ваквиц в романе «Невидимая земля» знакомит нас с участниками Первой мировой войны. От лица повествователя Ваквиц описывает, как «довольно странным образом была установлена семейная связь с некоторыми событиями последнего века» (47). То, как именно удалось автору разглядеть большую историю через призму частной семейной истории, превратив это рассмотрение в полный глубоких размышлений и одновременно увлекательный рассказ, делает роман весьма интересным для широкой публики.

В романе, который, перефразируя Джеймса Крюсса, можно было бы назвать «Мой дедушка и я», действуют всего лишь два протагониста, ведущих диалог напрямую и на равных. Начну анализ текста с кратких портретов обоих протагонистов. Дед Андреас Ваквиц принадлежит к «поколению 14-го». Он прошел Первую мировую войну с первых дней до конца, сначала в Галиции, потом во Фландрии, где его часть сменила дивизию, в которой служил Гитлер. Он родился в семье лесника, был заядлым охотником на красную дичь, состоял в студенческой корпорации, практиковавшей дуэли, а на войне был офицером, поэтому тяжело переживал утрату воинских отличий, наград и позор Версаля, на что реагировал «упрямым национальным непокорством». Война продолжилась для него и в послевоенные годы участием в Капповском путче; по мере радикализации политического климата его взгляды трансформировались «из немецко-национальных иллюзий в совершенно наглый и оголтелый национал-социализм» (200). Став протестантским священником, он служил с 1921 по 1933 год в Ангальте, небольшом городке польской части Верхней Силезии, который находился десятью километрами севернее Аушвица; потом, с 1934 года до начала Второй мировой войны, – в немецкой юго-западной Африке.

Внук Штефан Ваквиц принадлежит к «поколению 87-го»; он родился в 1952 году в Штутгарте; в школьную пору его захлестнула волна событий 1968 года. Будучи студентом университета, где Штефан изучал германистику и историю, он стал членом левой студенческой организации «Спартак», что стоило ему пяти столь важных и потраченных напрасно лет жизни. Он даже пишет о своем «добровольном рабстве» (58). Идейный перелом состоялся после падения Берлинской стены и крушения коммунизма; если кумирами его юности являлись Ленин и Троцкий, то теперь он симпатизировал Хабермасу и Рорти. Штефан Ваквиц сделался ироничным прагматиком: работать ему пришлось почти только за рубежом: с 1999 года он руководил краковским Институтом имени Гёте (в эту пору он и написал свой семейный роман), а с 2006 года возглавил аналогичный институт в Братиславе.

Хотя биографии деда и внука пересеклись почти на два десятилетия, их личная встреча не состоялась. В глазах деда внук выглядел нелепой и «жалкой» фигурой, внук же глядел на чудаковатого старика с презрением. Для Ваквица, как и для Леопольд, прижизненный контакт был невозможен, Ваквиц говорит о «грандиозной неприязни» между ним и дедом; лишь спустя десятилетия, когда внук сам стал отцом, а дед уже был лишь предметом воспоминаний, Штефан обратился к сохранившимся дедовским рукописям. Хотя память не позволяла поговорить с собеседником вживую, можно было вступить в диалог с текстами. Дедовское наследие досталось внуку в виде коробки для бананов, заполненной книгами, дневниками и фотографиями, а также отрывочными записями воспоминаний других членов семьи. Упущенное из-за несостоявшегося личного общения восполнилось со сдвигом во времени благодаря чтению дедовских рукописей и написанию собственных текстов.

При чтении пожелтевших страниц, дошедших до внука через три десятилетия, словно бутылочная почта, ему пришло на ум, что в лице деда он удивительным и непосредственным образом столкнулся с немецкой историей. В предыдущей главе уже говорилось, что поколения воплощают собой историю, и делается это не только посредством знаний и суждений, опыта и габитуса. Особенно примечательный вариант воплощенной истории, увиденный внуком на примере деда, Штефан Ваквиц называет «нацистским синдромом Туретта». Подобно тому как люди, страдающие этим недугом, начинают в самых неподходящих ситуациях выкрикивать чужим голосом гадкие непристойности, у деда, спустя десятилетия после крушения национал-социализма, снова и снова вырывались из уст нацистские лозунги и формулировки. Человек с синдромом Туретта – это броская метафора, характеризующая многоголосье человеческой памяти, которую нельзя полностью взять под контроль[451]. Идентичности более ранних периодов жизни сохраняются и в зрелом возрасте, поэтому иногда тот юноша, каким человек был раньше, вставляет свою неуместную реплику в благоразумные речи старика, которым человек стал теперь[452]. Эти идентичности являются частью «непроизвольных воспоминаний», которые имеют довольно мало общего с тем, что описывал Пруст. Вальтер Беньямин пишет: «Частью memоire involontaire (непроизвольной памяти) может стать только то, что не было пережито явно и сознательно, с чем субъект не знаком как с „переживанием“»[453]. Неожиданная проговорка консервативного толка из прежних времен отражает непроработанные элементы невольной аффективной памяти, воспроизводя старые взгляды, которые в ходе последующих этапов жизни не подверглись самокритичному пересмотру.

Название «Невидимая земля» относится к миру позавчерашнему, где жил дед Штефана. Но оно относится и к миру вчерашнему, где жил внук, представитель политизированной молодежи, «поколения 78-го». По словам Штефана Ваквица, эти миры тесно взаимосвязаны, ибо знаменуют собой начало и конец тоталитарных движений ХХ века: «Первая мировая война вовсе не закончилась в 1918 году, она тянулась до 1989 года, и не только мой отец, но и я так или иначе продолжал сражаться в ней, а вышел из нее только на последние пятнадцать лет двадцатого века» (133).

Невидимыми в земле деда оставались большие исторические линии, которые обозначились в ретроспективных размышлениях внука, написавшего свою книгу на стыке веков, когда эти линии стали «различимы в настоящем» (Вальтер Беньямин). Внук откликается на написанные в пятидесятых и шестидесятых годах мемуары деда своей собственной книгой, куда он (как и Леопольд) включает длинные фрагменты дедовских текстов, делая их отправным моментом собственных автобиографических рефлексий и трактовок истории. Причиной для поисков прошлого явилась своеобразная лакуна: в силу необычных обстоятельств семье удается вернуть себе фотокамеру, реквизированную пятьдесят лет тому назад; все с нетерпением ждут, что запечатлено на фотопленке, которую вынули из фотоаппарата и отдали в лабораторию для проявки. Но пленка оказалась засвеченной, снимки не сохранились. Утраченные фотографии замещаются картинами, которые «проявляются» в воображении внука при чтении дедовских текстов (34).

Свою книгу-палимпсест Ваквиц назвал «семейным романом». Однако здесь имеется в виду не столько литературный жанр, с которым тщетно пытался справиться отец Дагмар Леопольд, сколько конструктивный характер воспоминаний между поиском и фантазией, между историческими фактами и их художественным преображением. А еще подзаголовок напрямую отсылает к Фрейду и его работе о «семейном романе невротиков», где он указывал на навязчивые, маниакальные и полугаллюцинаторные элементы в семейной среде[454]. Именно они привлекают внимание Ваквица; недаром страницы его книги переполнены призраками. Внук, следующий в своем воображении за дедом на протяжении первой половины романа, видит в его биографии то, что оставалось скрытым для самого деда. Задача, поставленная внуком самому себе, заключается в том, чтобы задним числом, в конце ХХ века, расшифровать мифы этой судьбы: «Мне, старшему внуку этого разностороннего человека, надо разгадать за конкретными и реальными историческими событиями жизни, запечатленными в дедовских мемуарах, призраки и химеры его страны (которые являлись потом и в моей собственной стране)»[455].

При чтении дедовских воспоминаний внук с тревогой замечает: «насколько похожей делается моя биография на биографию человека, которого я, пока он был жив, решительно осуждал. <…> Иногда мне казалось, что моя жизнь и жизнь моего деда о чем-то сговариваются за моей спиной, несмотря на разделяющие их десятилетия» (35). Внук отыскивает не только биографические параллели – его книга написана в Кракове, неподалеку от дедовского дома, предназначенного для священника, в верхнесилезском Ангальте, где родился его отец. Он обнаруживает кое-какие общие наследственные черты: «Крупный нос, пристрастие к гаванским сигарам, ранняя седина» (102), а еще можно добавить: писательский талант и некоторые мужские фантазии. Сюда же относятся слова деда, звучащие лейтмотивом: «бессознательное стремление к свободе и простору, тяга к ожидающим активной деятельности и покорения землям на Востоке, тяга, которая вела за собой средневековых предков». На протяжении веков, из поколения в поколение эта мистическая и историческая миссия наследовалась, социализировалась и превращалась в органический габитус, последние отголоски которого обнаруживает внук в самом себе (210).

Наряду с наследственностью, навязчивыми идеями и мечтами было и еще нечто, что договаривалось за спинами внука и деда, – история, которую воплощает собой дед. Это относится особенно к «синдрому Версаля», который глубоко врезался в стальной характер деда. Внук говорит в этой связи о «фоновом излучении» и его ощущаемой «жгучести» (86). Андреас Ваквиц прошел через смерть и разрушения, по собственному выражению, «неподбитым», не став ни трусом, ни революционером, не проявляя слабости и не впадая в уныние; он защитил себя панцирем «твердости и холода» (86). Это настроение, подспудно передающееся от поколения к поколению, иногда выражается в словах, которые можно отвергнуть.

Призрачным, то есть странным и невероятным в этом семейном романе оказывается не только то, что было невидимым в неведомой стране, ускользнувшим от внимания сверстников Андреаса Ваквица, но и то, к чему остался слеп и невосприимчив он сам как автор написанных позднее воспоминаний. Наиболее важной средой, где могли появиться исторические призраки, было молчание, царившее в семье. Табу и тайны образуют осадок на дне семейной памяти, хранящей все несказанное, не передающееся дальше. При разглядывании семейных фотографий 1943–1944 годов Штефану Ваквицу, умеющему видеть призраки, кажется, будто он действительно угадывает «тогдашнюю тревогу, подавленное чувство вины, не признаваемые страхи перед будущим, которые царили тогда и постоянно ощущались, словно колючесть шерстяных носков» (228). Ваквиц обнаруживает здесь особую форму проникновения в историю, граничащего с галлюцинацией. При поиске следов нетрадируемой семейной истории он, говоря словами Харальда Вельцера, накоротко замыкает «семейный альбом» с «исторической энциклопедией»[456]. Люди, которых тогда не было видно или не хотелось замечать, – депортированные евреи, иностранцы, привезенные на принудительные работы, заключенные концлагерей в полосатых робах – возвращаются, словно призраки, в семейную память. Задача второго и третьего поколений состоит в том, чтобы свести вместе это строго охраняемое наследие семейной памяти с нынешним объективным историческим знанием. Семейный роман представляет собой тот жанр, где постоянно и всегда по-новому происходит работа памяти.

Книга Ваквица не только описывает «связь семьи с некоторыми центральными событиями нынешнего столетия» (от восстания племени гереро до Аушвица, Руди Дучке и студенческой революции), она обращается и к давней истории. Роман воссоздает семейную летопись вплоть до Средневековья, прослеживает судьбу родственников, которые эмигрировали в США. Особенно знаменателен фрагмент, посвященный истории протестантов. Он включает в себя эпизоды, связанные с гонениями на эмигрантов и с их эмиграцией, а также «взгляд изнутри» на пиетистское визионерство, которое проявилось в немецком идеализме. Иоганн Готлиб Фихте, написавший основополагающий текст немецкого национализма, принадлежит именно этой традиции. В его манифесте Штефан Ваквиц узнает кредо своего деда: «Знал ли дед „Речи к немецкой нации“, не ведаю. Зато Фихте моего деда знал и в своей зеленой книжице (философские тексты, опубликованные издательством Феликса Майнера. – А. А.) описал его таким, каким Андреасу Вакцицу надлежало быть как настоящему немцу: глубоким и серьезным протестантом, смелым, по-детски наивным, искренним, непреклонным, надежным, а главное, совершенно иным, чем всяческие французы, англичане или негры» (172).

Полемизируя с Фихте, Штефан Ваквиц опирается на другую протестантскую традицию, которая также оставила свой след в его семейной истории. В том же ангальтском доме приходского священника (неподалеку от Аушвица), где в двадцатых годах жил дед и где родился отец, некогда рос будущий философ Фридрих Шлейермахер, который противопоставил аподиктическим тезисам Фихте и мифическим истокам его герменевтики свое гибкое и ироничное искусство интерпретации и перетолкования текстов и традиций. Ваквиц также противопоставляет в качестве эффективного средства критики немецкой традиции другую немецкую традицию. С помощью Шлейермахера (и Рорти) Ваквицу удается избавиться от зловещих призраков радикального национализма. Кредо внука содержит в себе идею экзорцизма. Она заключается в понимании того, что «самого себя и других приходится постоянно конструировать заново в нескончаемом благожелательном совместном повествовании» (182).

Но вернемся к образу цепи. Невротик в семейном романе Фрейда пытается уйти от своей идентичности, приписывая себе в воображении чужие биографии. Ваквиц также не чужд подобным фантазиям, смысл которых выражается словами: «Я не тот, кто я есть». По его признанию, в этой фразе содержится возможность счастливого избавления от той жизни и личности, которая нам суждена (187). При этом Ваквиц имеет в виду не эскапистские фантазии ребенка с его мечтами о гламурной жизни, а стирание идентичностных границ между поколениями. Он замечает, что отцовские и дедовские воспоминания «входят в его собственную память, причем вливаясь в ее столь глубокие слои, где все воспоминания на самом деле едины и неразделимы». Образ, который он для наглядности использует, – это не цепь, а телескоп. «По утверждению социологов, изучающих проблему поколений, воспоминания и грезы отцов, сыновей и внуков включены друг в друга подобно сочленениям телескопической трубы; поэтому, вероятно, никто не проживает свою глубинную жизнь совершенно один» (187, 189). Образ телескопа, которым пользуются психоаналитики, чтобы охарактеризовать механизм передачи травматической памяти от поколения к поколению, Ваквиц связывает с возможностью счастливого избавления. В этих словах содержится желание найти семейные образцы для подражания, обеспечивающие внутрисемейную, генеалогическую преемственность по мужской линии, которую Слотердайк считает для «поколения 68-го» совершенно невозможной. Ваквиц сознает, что мечта об абсолютном разрыве была несбыточной и что эйфория отрицания негативно повлияла на развитие его собственной идентичности. «Жизнь моего деда, передача его воспоминаний через моего отца и меня моему сыну – это история солидарности. <…> Просто я не знал и не знаю до сих пор, что мне делать с этой солидарностью. Поэтому я принялся искать новые солидарности, чтобы обрести желаемую предысторию вместо реальной» (91). Семейная цепь поколений остается для Штефана Ваквица амбивалентной: она влечет к себе и одновременно ужасает. Эта цепь внушает мысль о разрыве, но и о преемственности, которая требует трудного осознания глубинных связей. Чтобы заново определить свое место в семейной истории, автору пришлось разобраться прежде всего с негативными процессами этой истории. Для этого необходимо превратить сковывающую цепь в такую связующую линию, по которой жизненная энергия поступает из прошлого в будущее.

Резюме

«Семейная история – это антиистория по отношению к всемирной истории», – сказал Франк Ширрмахер в сентябре 2006 года в своей траурной речи, посвященной памяти Йоахима Феста[457]. С учетом изложенного о семейном романе можно внести в эти слова некоторую поправку: семейная история является важной, но пока недооцененной частью всемирной истории, к которой она открывает новые подходы. В романах Леопольд и Ваквица немало общего. Они написаны с позиции растущей удаленности от Второй мировой войны; при этом речь идет уже не только об увиденном глазами ребенка, ибо сами авторы принадлежат теперь к поколению отцов и матерей. Поэтому они находят ныне свое место в длинной цепи семейных поколений, из которой непросто высвободиться. Читать тесты, написанные отцами или дедами, означает встать на их место; это предполагает определенное сочувствие, способность взглянуть на мир глазами другого, сохраняя при этом дистанцию и выдерживая неизбежный когнитивный и эмоциональный диссонанс, возникающий в контакте с другим.

Вместе с тем их тексты различны, прежде всего по стилистике. Леопольд там, где речь идет о личных воспоминаниях, пользуется выразительной стилистикой и иронией, а там, где она выступает в роли историка, для нее становится особенно важной точность деталей. Например, она восстанавливает адреса бывших еврейских квартир в Польше, где в сороковых годах жил ее отец, и задается вопросом, знал ли он, куда девались прежние жильцы и какова их судьба. Ее анализы отчасти полны сомнений и вопросов, а отчасти отличаются изумительной четкостью[458]. Совершенно иначе выглядит текст Ваквица, который можно отнести к новой разновидности «готического романа». Его многословная эссеистическая манера характеризуется темпераментом; мы имеем здесь дело не только с аналитикой и рефлексией, но и с интуицией или умозрительными построениями (чтобы не сказать – галлюцинациями).

Леопольд и Ваквиц рассказывают свои истории с различных точек зрения, они предоставляют слово отцу и деду, однако не только ради того, чтобы вжиться в содержание их текстов, но и для того, чтобы критически отнестись к сказанному, заполнить пробелы в рассказах, разглядеть не упомянутые жертвы. В нарисованных портретах деда и отца явственны характерные черты поколения Первой и Второй мировой войны. Оба поколения «сумели уцелеть на войне, но так ничему и не научились»[459]. Оба тащат за собой с войны через всю жизнь след «фонового облучения», заражая им дочь и внука. Оба семейных романа ведут нас в Верхнюю Силезию, в места неподалеку от Освенцима (Аушвица), в Бельско-Бялаи Ангальт. Протестанты, некогда изгнанные туда, образовали там сначала национальный анклав, немецкую колонию, которая позднее стала Галицией в составе Габсбургской монархии. После Первой мировой войны Галиция отошла к Польше. Рудольф Леопольд описывает это событие такими словами: «Австро-Венгрия умерла, и ее земли, находившиеся ранее под немецким влиянием, разом изменили свою политическую структуру. Похожие изменения произошли на территориях между Мемелем и Силезией. Пострадали миллионы людей. Привыкшие к своей принадлежности народу, который веками вершил здесь свои дела, они внезапно оказались бесправными, вынужденными опасаться за свое имущество»[460].

Семейная история обоих дедов возвращает нас к «поколению 14-го» и ключевому историческому событию их жизни: поражению 1918 года. Однако на это поколение повлияла не только Первая мировая война, но и история колониализма. Для обеих семей Польша служила «эрзац-колонией германского рейха, который с запозданием вышел на мировую арену»[461]. Себастьян Конрад изучил механизмы консолидации немцев в начале ХХ века; он считает, миграция, глобальные связи, территориальные переделы укрепляли национализм. Симптом националистического подъема уже в конце XIX века он усматривает в том, что немецких эмигрантов начали называть не переселенцами, а «зарубежными немцами» (Auslandsdeutsche), то есть «немцами, которые за пределами рейха должны служить духовным, культурным форпостом великой Германии. При этом общины немецкой диаспоры воспринимались в качестве идеального места „германизации“ не столько местного населения, сколько самих немцев. Риторика „обновления“ и „омоложения“ науки на ее периферии служила частью заботы о сохранении „немецкого“ в контексте развития транспорта и мобильности»[462].

После территориальных переделов 1918 года эта риторика получила еще более широкое и исторически действенное распространение. «Германизация» немцев осуществлялась преимущественно на периферии, она происходила в немецких анклавах восточной Европы, которые становились своего рода омолаживающим источником для нового открытия национального. Тем самым история национал-социализма восходит не только к речам Фихте, но и к истории немецкого колониализма, включающей в себя политику заселения восточных земель, которая проводилась такими просвещенными монархами, как Фридрих II и Йозеф II. Андреас Ваквиц оказался элементом германской колониальной политики в юго-западной Африке, а до этого, после Первой мировой войны и Капповского путча, он избрал себе место священника в Ангальте. Он подчинялся своей «неосознанной тяге к свободе просторов, притяжению восточных земель, ждущих покорения и активных действий, той тяге, которая некогда влекла его средневековых предков». Перед лицом нового передела Европы немцы давали отчетливый сигнал, что просто так они эти земли не отдадут. Рудольф Леопольд рос в Польше, в тех краях, где немцы были в меньшинстве; ему довелось пережить не только дискриминацию и унижения, которым подвергалась его семья, но и самоубийство отца, не способного справиться с подобной ситуацией. На эту травму собственного бессилия Рудольф Леопольд отреагировал позднее великодержавными фантазиями, служа в генерал-губернаторстве под началом Ханса Франка. Аушвиц, который представляется сознанию лежащим где-то далеко на востоке, оказывается в немецких семейных историях совсем рядом. Рудольф Леопольд хорошо представлял себе, что происходит в Аушвице, поскольку его сестра работала секретаршей в тамошней администрации. Холокост вторгается в семейные истории. Семейные романы свидетельствуют, что краткая немецкая история включена в долгую немецкую историю, которая сопряжена с историей колониализма и мировой историей.

Леопольд и Ваквиц, написав историю с точки зрения семьи, создали новый жанр – психоисторию. Они выступают не только в роли наблюдателей и аналитиков, они становятся сейсмографами и элементами системы под названием семья, через которую из поколения в поколение идут определенные течения, традирующие нечто не улавливаемое речевой коммуникацией. Скрытыми механизмами традирования порождаются взаимосвязи, которые оказываются в романе предметом осмысления. Оба романа имеют отчетливо терапевтический аспект. Анализируя скрытое традирование, они превращают отсутствие взаимосвязей в осознание взаимосвязи. «Если бы я могла продолжить этот рассказ, переписать его!» – восклицает Леопольд, прочитав один из отцовских текстов 1944 года. Разумеется, написанное отцом и дедом нельзя исправить, но открытый для будущего совместный семейный роман можно и нужно переписывать снова и снова. Младшее поколение впишет туда то, чего так не хватало предшествующим поколениям: рассудительность, толерантность, возмущение и способность к сопротивлению. Высвободившись из ловушки семейной памяти, это поколение по-новому определило свое место в генеалогической цепи. Абсолютный разрыв этой цепи оказался утопией. «Мы хотели быть не рожденными, а появившимися на свет», – сказала однажды Леопольд, повторяя классическое пожелание «поколения 68-го». Она завершает свою книгу противоречивой мыслью, а именно напоминанием о том, что отец не только зачал ее, но и вскормил недоношенного ребенка и вырастил его.

Решающее значение для работы памяти, преодолевающей разрыв между поколениями, стало наряду с поиском следов и воссозданием минувших событий еще и превращение семейной истории в литературное произведение, роман, который продолжает и переписывает ее, возвращая семейную историю будущему. Воспоминание и воссоздание прошлого совершается под знаком будущего и для следующего поколения. Речь идет о понимании того, что мы являемся частью истории, которую можно рассказать и иначе.

История в публичном пространстве: архитектура как носитель памяти

Еще никогда множество асинхронностей, одновременно присутствующих в нашем жизненном мире, не было столь большим.

Г. Люббе

Английский искусствовед Джон Рёскин заметил, что, размышляя о потомках, мы зачастую помещаем их в наши нынешние планы. Потомки нужны нам, как публика, оценивающая наши поступки и достижения, которые должны быть прославлены и сохранены в памяти, и как трибунал, который воздаст должное за все допущенные по отношению к нам несправедливости и как-то вознаградит нас. Однако, написал Рёскин в середине XIX века, нам следует подумать и о своем долге перед потомками.

Понимание такого долга, отсутствующее, по мнению Рёскина, у его современников, ныне – перед лицом климатических катаклизмов и истощения природных ресурсов – нашло широкое распространение. Мы начали осознавать наш долг перед потомками, поняв, что живем за их счет. Рёскин еще не вполне разделял эти тревоги, его заботило лишь культурное наследие, которое мы передаем грядущим поколениям, поэтому он говорил не о природе, а об архитектуре. По его мысли, мы должны созидать не только для своего времени, но и для будущего, которое когда-нибудь с благодарностью вспомнит о нас. Высшая ценность архитектурного сооружения, по мнению Рёскина, состоит не в дорогих строительных материалах, а в его возрасте, в его роли исторического свидетельства о прошлой жизни людей, об их свершениях и страданиях. О стены древних зданий разбиваются волны мимолетной жизни и целых исторических эпох; эти стены воплощают собой то продолжение, которое соединяет «забытые эпохи с будущим», выстраивая в мире растущих скоростей и быстротечных перемен преемственность и идентичность.

Рёскин говорит о потребности в «исторической устойчивости». Понимание этой новой ценности породило в XIX веке движение за сохранение памятников старины. Сегодня обязанность общества сохранять историческое наследие формулируется несколько иначе: «При всех неизбежных изменениях окружающей среды, с которыми мы вынуждены смириться в интересах социального и экономического прогресса, важной задачей общества остается сохранять и далее важные исторические свидетельства, дабы не только ныне живущие, но и будущие поколения имели возможность формировать собственное суждение о прошлом»[463].

Ценность истории признавалась далеко не всегда. «Историзм», интерес к истории как таковой имеют собственную историю, которая началась лишь в XVIII веке.

Связанное с модерном чувство перелома и утрат – обусловленное политически (как это было с Французской революцией) или технически (в результате индустриальной революции) – привело к романтической ностальгии по прошлому. Отныне символом прошлого становятся не вечные и незыблемые образцы греческой и римской классики, а древние руины и средневековые соборы. Вторя Рёскину, Герман Люббе писал: «В городских панорамах практика музеализации была призвана выполнить важную задачу по сохранению элементов узнаваемости и идентичности»[464]. Наряду с Люббе сторонники теории модернизации видели в подобном эмоциональном отношении к прошлому компенсацию за утрату привычного жизненного мира под воздействием ускоряющегося прогресса. Именно об этом говорит Одо Марквард: «Прогрессу модерна необходима в качестве компенсации особая культура сохранения памяти». Для Маркварда двойником «homo faber» служит «homo conservator», который появляется, чтобы смягчить болезненные последствия от действий первого персонажа[465].

Здесь не ставится под вопрос то обстоятельство, что города с их жителями являются и остаются динамичными образованиями, из-за чего архитекторы обычно делают ставку преимущественно на перемены, а не на сохранение, отстаивая концепцию «convertible city» (трансформируемый город)[466]. Говоря об «архитектуре как носителе памяти», я имею в виду специфическую проблему и хочу обратить внимание на ряд примеров, когда принципы сохранения и обновления вступают в конфликт. Речь идет об острой проблеме «сносить или сохранять?», которая заставляет граждан вмешиваться в проекты специалистов и вести с ними предметную дискуссию об истории в памяти. Обязанность по отношению к прошлому, настоящему и будущему должна обсуждаться и определяться каждым поколением заново. При этом стремление к переменам и модернизации оказывается диалектически взаимосвязанным с противоположным стремлением к сохранению исторического наследия.

Консервация, которая всегда решает проблему отбора, представляет собой точную аналогию (с долгой историей) процессу канонизации текстов: канонизируемый, то есть объявленный «священным» текст делается неприкосновенным. Древняя формула канона гласит: «ничего не изменяй, ничего не добавляй и ничего не убавляй». Эту формулу можно применить и к сохранению архитектурных памятников. Социолог Карл-Зигберт Реберг в своей речи в немецком Музее гигиены, произнесенной по случаю открытия выставки «Миф Дрездена», продемонстрировал на конкретном примере, что коммунальные власти могут использовать формулу канона не только для сохранения архитектурных памятников, но и в политических целях[467]. Художник Андреас Зикман задумал создать для Дрездена инсталляцию в виде карусели вокруг Золотого всадника. Муниципальные власти отклонили этот проект, обосновав свое решение следующим образом: «Конный памятник эпохи барокко, являющийся символом княжеской власти, не допускает переделок, надстроек или пристроек», поскольку тем самым внешний вид памятника будет «изменен, искажен и, по существу, лишен своей художественной выразительности». «Нет необходимости придавать конной статуе Августа Сильного новое содержание, несовместимое с традиционным художественным образом». По мнению муниципальных властей, существует опасность, что задуманная инсталляция, заслоняя цоколь конной статуи, может «исказить ее иконографику». Тем самым фигура Августа Сильного будет «лишена могущества и величия» в прямом и переносном смысле.

Критерии того, что подлежит сохранению в качестве исторических памятников, многократно изменялись со временем. Если в XIX веке на первом плане находились художественная выразительность и эстетические критерии («колоритность» или «экспрессивность»), то в ХХ веке на смену им пришел критерий «исторической достоверности», то есть все большее значение приобретала материальная субстанция как таковая. Шинкель, творец прусского классицизма, был одновременно и инициатором охраны прусских памятников старины. Он ездил по стране в поисках таких памятников и открыл древние монастыри вроде Корина или Ленина. Будучи графиком, он отдавал приоритет критерию живописности, поэтому ратовал за снос построек вокруг Кельнского собора (включая готический храм Святой Анны), чтобы подчеркнуть величие этого архитектурного сооружения. Свежим примером того, какую роль играет живописность для попадания в список культурного наследия ЮНЕСКО, является скала Лорелеи в среднем течении Рейна; этот мотив запечатлен на почтовой марке, которая повседневно напоминает нам о нем. Сегодня наблюдается постоянное расширение сферы охраняемых объектов культурного наследия от архитектурных ансамблей до так называемых «ареалов», которые включают в себя и незастроенные территории. Далее пойдет речь о взаимосвязи между архитектурой и историческим сознанием. Сколько прошлого присутствует в нашем архитектурном настоящем? При этом мы ограничимся периодом с 1945 года до нынешнего дня, сосредоточившись на двух городах – Берлине и Бонне.

Послевоенное восстановление и «Новая родина»

Наибольшую часть моей жизни я провела в городах, которые не были разрушены войной: Гейдельберге и Констанце. А вот ситуация с многими другими немецкими городами, особенно в Рурской области, точно описывалась выражением «Час ноль»: обвалившиеся колокольни, развалины роскошных особняков, полностью уничтоженные жилые кварталы. Развязанная немцами война принесла в их города «ковровые бомбардировки», после которых остались лишь скелеты домов, изрытая бомбовыми воронками земля, далеко не живописные руины. В послевоенные годы немцы предпочитали не оборачиваться назад ни в гневе, ни в скорби. Необходимо было попросту выжить. На Западе и на Востоке люди глядели только в будущее. «Послевоенный модерн» состоялся и тут и там. В обеих частях Германии приходилось расчищать завалы, как можно скорее превращать разбомбленные улицы в жилые кварталы. Но одновременно всюду появилось желание снести старое; уцелевшее от войны не было застраховано от сноса в мирное время. Общей нормой стала концепция развития города, которая предусматривала создание широких автострад, удобных для автотранспорта[468]. Экономический бум не располагал к сохранению старины. Об этом свидетельствуют программы санирования, действовавшие до семидесятых годов и не слишком заботившиеся о сохранении архитектурного наследия. Ключевую роль в послевоенные годы играло понятие «восстановление». В данном случае вряд ли можно говорить о «Часе ноль», ибо восстановлением занимались, по утверждению историков архитектуры, «старые кадры»[469]. Программы послевоенного восстановления разрабатывались начиная с октября 1943 года в министерстве Шпеера, «еще до того, как города окончательно погрузились в золу и пепел». Архитекторы ведомства Шпеера планировали то, что после войны реализовывалось программами жилищного строительства и транспортного развития, которые теперь критически оцениваются как «второе разрушение»[470].

«Час ноль», связанный для населения с травмой пережитых страданий, даровал архитекторам шанс реализовать новые идеи, освободившись от «исторического балласта». В своем выступлении, состоявшемся в 1946 году, Ханс Шароун описал великолепные возможности, открывшиеся перед градостроителями: «Механическая расчистка городов за счет бомбардировок и финальных боев представляет широкие возможности органичного и функционального обновления»[471]. Термин «восстановление» проблематичен. Он наводит на мысль не только о планомерной преемственности, но и о быстром возрождении, о возврате утраченного, а это умаляет в глазах нынешних поколений тот факт, что речь для Германии идет об исторической катастрофе. Некоторые архитекторы в те годы протестовали против термина «восстановление». К их числу принадлежит Ханс Швипперт, которому американцы поручили в 1944 году руководство послевоенным строительством. Он боролся с расхожими представлениями о «восстановлении», которые мешали послевоенному строительству. По его мнению, стоявшие перед немцами проблемы нельзя было просто решить с помощью кирпичей и цементного раствора: «Нам нужны люди для расчистки завалов и строительные бригады, чтобы справиться с тремя видами руин: руинами города, руинами души и руинами разума»[472].

Слово «восстановление» означало в послевоенные годы нечто большее, чем реализация строительных программ, ибо предстояло наладить нормальную жизнь общества, включая функционирование инфраструктуры, экономики и политических институтов. Архитектура служила после 1945 года всеобъемлющей метафорой для жизнедеятельности всего государства и общества, для их нового начала, которое отразилось в истории архитектуры. В центре внимания находились такие формы строительства, как собственные квартиры, собственные дома и состоящие из них жилые районы и поселки. В правительственном заявлении от 1953 года Конрад Аденауэр сказал: «За первые четыре года около семи миллионов (западных) немцев снова обзавелись собственной квартирой или собственным домом; преимущественно это были люди, изгнанные с родных земель, эвакуированные или пострадавшие от бомбежек»[473].

В 1953 году насчитывалось более 450 тысяч построенных квартир, в последующие годы планировалось построить еще более полумиллиона квартир. Другим ключевым понятием тех лет стало название фирмы «Новая родина» («Neue Heimat»), которая занималась кооперативным жилищным строительством. Программа этой фирмы апеллировала как к общему стремлению модернизировать жизнь, так и к миллионам вынужденных переселенцев, которых ФРГ должна была принять и интегрировать в свой социум. Очистившись от ассоциаций с прежней идеологией «крови и почвы», фирма «Новая родина» стала символом жизни в современном «динамичном и зеленом городке»[474]. Прежняя «народная общность» превратилась в «нивелированное общество представителей среднего класса» (Шельски), той социальной формации, с которой мы расстаемся ныне, в эпоху «New Economy» с ее углубляющимся разрывом между бедными и богатыми.

Образцом «родного стиля» (Heimatschutzstil) пятидесятых годов стал собственный дом, семейный коттедж, по типу которого строились другие объекты – жилые дома рядовой застройки или административные здания. Односемейный коттедж приобрел в Западной Германии характер символа, противопоставляемого коллективистским, социалистическим утопиям Восточной Германии. Демократия выражалась не только в индивидуальной архитектуре, она «впервые дала возможность использовать для частного строительства такие материалы, как сталь и бетон, которые предназначались в Третьем рейхе исключительно для военной промышленности»[475].

Вслед за реставрационным периодом пятидесятых годов началось становление индустриально-потребительского общества, сопровождавшееся ростом благосостояния. Экономический подъем привел в шестидесятых годах прежде всего к обновлению центральных улиц и площадей, которые превращались в торговые центры с пешеходными зонами. Историческое ядро города приспосабливалось к требованиям нового делового сити, где главным событием жизни оказывался шопинг. Для западногерманской архитектуры этих лет характерен отказ от монументальных и репрезентативных форм. Их место занимали большие универмаги, опять-таки по контрасту с тем, что происходило в ГДР. Оценка этой главы послевоенной модернизации ныне довольно единодушна. Политолог Клаус фон Бойме пишет: «Сити с его щупальцами захватывало в первую очередь древнюю архитектурную субстанцию исторических центров пострадавших городов – от Любека до Аугсбурга»[476]. Уже в семидесятых годах критики говорили о том, что возведение крупных функциональных сооружений, не учитывая градостроительный, архитектурный контекст и разрушая архитектурные ансамбли, зачастую ведут к утрате всего исторического архитектурного окружения. Многие из тогдашних универмагов имели решетчатый фасад. Лишь некоторые из них сохранили свой первоначальный вид, поэтому теперь они сами охраняются как памятники архитектуры.

Сознание необходимости оберегать некоторые архитектурные сооружения и даже объявлять их особо ценными формировалось в послевоенные годы очень медленно. Некоторые даты позволяют судить о том, как начиная с семидесятых годов постоянно росло это осознание историчности окружающей среды. 1975 год был объявлен «Годом защиты памятников культуры»; в 1980-м федеральная земля Северный Рейн-Вестфалия приняла закон об охране исторических памятников; с девяностых годов среди населения значительно расширился интерес к защите памятников: эта тема заняла прочное место в публичных дебатах о коммунальной и социальной политике. С семидесятых годов начала привлекать к себе внимание историческая архитектура, которая на первых порах ограничивалась интересом к внешним эффектам и фасадам, оставляя в стороне проблему сохранения архитектурного материала. Целые кварталы домов эпохи «грюндерства» сносились без особых раздумий, в старинных жилых кварталах возникали новые громоздкие офисы. Выпущенный в 1973 году манифест группы архитекторов так оценивал эту ситуацию: «Изо дня в день городская среда становится все более безобразной и угнетающей, все большее раздражение вызывают монотонность фасадов и строительных комплексов, безликих улиц и городов, одновременно возрастает бесчеловечность окружающей нас среды, усиливается чувство безнадежности и неверия, что мы сумеем справиться с этим»[477].

Восстановление разрушенного и одновременно безликость городской среды находят свое отражение и в художественной литературе пятидесятых и шестидесятых годов. Это можно проиллюстрировать произведениями Ханса-Ульриха Трайхеля, который родился в 1952 году на востоке Вестфалии (его родители были выходцами из Польши). Приведу фрагмент из автобиографического текста Трайхеля: «Восстановление экономики в послевоенные годы выглядело с индивидуально-психологической точки зрения зачастую яростной работой по сносу старого»[478]. В своем романе «Потерянный» («Der Verlorene», 1998) Трайхель повествует о семейной тайне или травме. Название романа намекает на судьбу старшего брата, подробности которой Трайхель узнал от матери незадолго до ее смерти в 1991 году. Спасаясь от русского плена, родители чудом избежали расстрела: они бросили конную повозку со всем своим скарбом и сыном Гюнтером, родившимся в 1943 году[479]. В романе Трайхеля тесно переплелись темы душевной травмы и вины, стертых воспоминаний и нового обустройства жизни: «Чем больше каменела мать под бременем воспоминаний, тем активнее становился отец. Он, пережив две мировые войны, утрату всего имущества, прибыв в Восточную Вестфалию с пустыми руками, занялся в третий раз так называемым обустройством жизни. Ему бы жить в мирное время, только мирного времени не было. Он переделал дом <…> переделал его так основательно, что новый дом уже ни в чем не был похож на старый»[480].

Достигнув некоторого благополучия, отец превратил свою продуктовую лавку в магазин оптовой мясной торговли. Это потребовало перестройки дома. Описание Трайхелем затеянной перестройки похоже на аллегорию архитектурного и экономического восстановления Западной Германии, произошедшего в пятидесятых годах: «Внутренности фахверкового дома, который раньше занимала местная почта, были целиком выпотрошены, то же самое произошло с фахверковыми стенами. Остались только балки и стропила. Соломенную и глиняную начинку вынули, удалили и часть балок. Вместо них дом поставили на стальные опоры, гладко оштукатурили. Перестройка лишила меня моего детского лабиринта, который был спрямлен, расчищен, высветлен. Исчезли уголки, ниши, длинные коридоры, а также стенные шкафы, двери между помещениями, неожиданные порожки» (46).

Перестройка затронула не только дом, но и его окружение; для новой холодильной камеры пришлось убрать соседние строения, перепланировать сад. «Соседними строениями были конюшня бывшей почты. Домашняя прачечная и сарай для инструментов, над которым находилась голубятня. „Польским бардаком“ называл отец эти старые, немного обветшалые постройки. Но он долго не трогал их – вероятно, потому, что они напоминали ему о собственном крестьянском прошлом в Раковице. <…> Все это сравняли с землей за неделю. Сначала перебили голубей, затем снесли конюшню, сарай и домашнюю прачечную. <…> А через три месяца там, где раньше хранилась конская упряжь, где грели каменную чашу для стирки белья, где стояла оцинкованная ванна, в которой мы мылись, появилось своего рода складское помещение, выкрашенное в серо-голубой цвет, с толстой дверью, закрывающейся на винтовой запор, из которой шел холодный пар, когда ее открывали. Инвестиция себя оправдала, холодильник давал отцу преимущество перед конкурентами» (76–79).

Значительные усилия по подъему хозяйства и инвестиции в будущее сочетаются здесь со стиранием из памяти тайн и злоключений, с реликтами прошлого и воспоминаниями. История, которая слоями накапливалась тут, подверглась расчистке и уступила место сооружению, имеющему гигиеническое назначение и служащему по иронии судьбы целям консервирования. Чтобы мясо хранилось дольше, пришлось избавиться от следов истории. Ценой социального и экономического подъема стала утрата собственного прошлого; эту цену платят охотно, ибо она помогает исцелить тайную семейную травму.

Бонн – музеализация временной столицы

Историческим считается не только то, что выглядит особенно древним и производит особое впечатление своим внешним видом, но и то, что сделалось бесполезным и потому принадлежит к безвозвратно ушедшей эпохе. К подобной группе объектов вроде заброшенных промышленных сооружений (например, бывших шахт в Рурской области) относится и правительственный квартал в Бонне. Здесь произошел конфликт между «homo conservator» и «homo faber/oeconomicus», то есть между защитниками памятников культуры, с одной стороны, и бургомистром, а также муниципалитетом, с другой. Город заинтересован в реализации новых строительных программ, поэтому части старого правительственного квартала оказались под угрозой сноса. Но защита памятников культуры призвана, по мнению «консерваторов», сохранять «свидетельства истории», хотя следует заметить, что история далеко не всегда эстетична. Охранная зона в правительственном квартале действительно совершенно невыразительна. Строительство велось здесь без больших финансовых затрат и стилистических амбиций[481], она не отличается от обычных городских районов, не имеет ни примечательной архитектуры, ни интересного пейзажа. Что же тут заслуживает сохранения? Исключительно историческая ценность квартала в качестве свидетельства своего времени. Правительственный квартал запечатлел собой полувековой период становления западногерманской демократии, по праву считаясь важной ареной выдающихся политических и исторических событий, своего рода «топографической картой демократии», уникальным местом с ореолом мировой известности, в общем «удивительнейшей столицей среди всех наиболее значительных предместий мировой политики»[482]. Бонн, бывший некогда резиденцией курфюрста, был разрушен во время войны на 70 %. На Бонне характерным образом отразилось послевоенное восстановление немецких городов, когда строили «быстро, дешево, без особой фантазии». Начальные годы республики запечатлены «бараками», типовыми постройками, которые спешно возводились в 1949–1950 годах по методу деревянно-металлических конструкций сроком на пятнадцать лет; всего уцелело три таких объекта. Они служили временными административными зданиями, которые подчеркивали временный характер начального периода Боннской республики. Из реликтовых объектов тех лет сохранился, например, газетный киоск напротив здания бундесрата, которое было некогда одним из центров политической власти. Уже полвека газетный киоск находится в частной собственности. По мнению защитников исторических памятников, перенос киоска проблему не решит, «ибо лишь на своем месте напротив „высокого собрания“ этот уникат сохраняет свою значимость в качестве свидетельства истории». Безыскусность, невзрачность, временный характер объяснялись не только трудностями тех лет. Эти качества имели программный смысл. Во-первых, немцы не могли себе позволить тогда репрезентативного величия. Архитектурный монументализм был под запретом. Ханс Швипперт, боннский архитектор и поборник новой стилистической сдержанности, охарактеризовал внутренний дизайн пленарного зала бундестага следующими словами: «Никаких заимствований у репрезентативности прошлого, нужна только легкость, которая ничего не скрывает»[483]. С другой стороны, пятидесятые годы были настроены весьма враждебно к долгосрочному планированию, ибо плановость считалась признаком тоталитарных режимов[484]. Немыслим более сильный контраст, чем он был между грандиозными архитектурными фантазиями Гитлера и его главного архитектора Шпеера, которые отчасти удалось реализовать (к этой теме мы еще вернемся), и правительственным кварталом в Бонне с его демонстративной рациональностью, скромностью и невзрачностью. Это во всех отношениях подчеркивало временный статус столицы. Характерная «неисторичность» пятидесятых и шестидесятых годов стала наиболее знаменательной чертой этой столицы (что, разумеется, не означает, будто у этого города-курорта и города-резиденции нет собственной истории!). Парадокс состоит в том, что это неисторическое место благодаря переносу столицы в Берлин, что было решено сделать в июле 1991 года и осуществлено в 1999-м, стало историческим. Вопрос о том, получит ли Бонн свое признание в этом качестве или нет, пока остается открытым. Сейчас перестройка Бонна идет полным ходом, поэтому голосам защитников памятников истории трудно привлечь к себе внимание. Эра «New Economy» дошла и до Бонна. Речь идет не только о сооружении зданий «Телекома» и конгресс-центра. В 2000 году начато строительство «Почтовой башни», самого высокого небоскреба в земле Северный Рейн-Вестфалия, который будет на треть выше «Длинного Ойгена». Бонн собирается изменить свой силуэт и свой профиль, ведь, как известно, исторический облик города можно разрушить не только устранением каких-то элементов, но и их добавлением.

Берлин – город как палимпсест

Бонн, который готовится к своей новой роли исторического места и музея под открытым небом, был во всех отношениях антиподом метрополии с ее традициями, пафосом, чувством собственного достоинства и историей. Все это наверстывается ныне Берлином после полувековой абстиненции. Если Бонн заявлял о себе отказом от национального, то Берлин демонстрирует национальное во всем своем величии. При этом нация хочет быть не только чем-то воображаемым, она стремится к яркой репрезентации посредством идей, мифов, нарративов и, не в последнюю очередь, посредством архитектурного облика новой столицы. Ничто так не выражает сейчас изменение исторического сознания и растущую потребность в истории, как архитектура обоих городов и отношение к ней.

Если обратиться к Берлину, то напрашивается сравнение города с палимпсестом. Так назывался ценный пергамент, с которого монахи аккуратно соскабливали рукописный текст, чтобы нанести на него новые письмена. Однако с помощью специальных средств удается прочесть соскобленный текст. Палимпсест служит филологической метафорой, параллельно с которой можно воспользоваться геологической метафорой многослойности. Город является трехмерным палимпсестом: на ограниченном пространстве история концентрируется в виде множества слоев, которые наложились друг на друга под воздействием многократных преобразований, перестроек, седиментации. Вслед за Райнером Козеллеком можно в данном случае говорить о «слоях времени». Выражение «синхрония асинхронностей» применимо как к совместной жизни нескольких поколений, так и к различным слоям городской архитектоники. Хотя в городском пространстве все сосуществует одновременно, это не значит, что все слои воспринимаются в равной мере и одинаково активно присутствуют в нашем сознании. Польско-американский писатель Чеслав Милош показал избирательность восприятия различных слоев времени на примере таких городов, как Кёнигсберг и Бреслау, и своего родного Вильно: «Например, поляк сталкивается в Данциге с немецкой культурой, которая наслаивалась веками и до сих пор видна в каждом архитектурном элементе». Но только после крушения коммунистического режима в Польше, отмечает Милош, появилась готовность признать эту многослойность. «Похоже, поляки, считающие Данциг или Бреслау своей родиной, ибо провели здесь детство и юность, учатся уважать историческое наследие. А это наследие является результатом труда многих немецких поколений». В таких городах-палимпсестах, как Данциг и Вильно, где наслаивались друг на друга различные культуры и этносы и где происходили резкие смены политических и национальных систем, перед новыми поколениям встает, по мнению Милоша, вопрос (тут примечательно использование образа «цепи»): «Как признать это наследие своим собственным, как присоединиться к цепи поколений жителей этого города?»[485]

Если Милош сравнивал город с палимпсестом, то сербский архитектор и писатель Богдан Богданович называл город «хранилищем воспоминаний». В своей книге «Город и смерть» он описывает «страсть к разрушению у современных варваров, которых страшит бесконечно богатый и сложный художественный язык прежних эпох, их культурное наследие, ибо оно непонятно и не поддается контролю». Благодаря перестройкам и наслоениям культура обретает сложную органическую структуру, особенно на Балканах, где различные культуры и этнические группы сосуществуют в «тысячелетнем взаимопроникновении»[486]. Националисты, разрушающие города, преследуют цель уничтожить эту сложную органическую структуру истории ради нового радикального самоутверждения. Берлин был ранее избран местом реализации градостроительных проектов Альберта Шпеера, носивших характер гигантомании. Шпеер получил карт-бланш на то, чтобы любой ценой осуществить замыслы Гитлера. Столицу, бывшую хранилищем исторической памяти, надлежало перестроить в арену, на которой будет продемонстрировано могущество политической власти. Для этого город глубоко рассекался особыми магистралями, грандиозные сооружения были призваны показать «неукротимую энергию и решимость» режима, а также вызвать чувство преклонения перед его величием[487].

Шпееровский проект мифической «Германии» (как была названа будущая столица), резко контрастировал с историческим палимпсестом, коим являлся Берлин. Нынешний Берлин (если я не ошибаюсь) стал в восьмой раз столицей очередного политического формирования. Берлин был столицей:

1. Курфюршества маркграфа Бранденбургского (XII–XVII века)

2. Прусского королевства (1701–1871)

3. Германской империи (1871–1918)

4. Свободной социалистической республики (9 ноября 1918)

5. Веймарской республики (19 августа 1919–1933)

6. Третьего рейха (1933–1945)

7. ГДР (1949–1990)

8. Объединенной Германии; ФРГ (с 1990)

Обо всех этих слоях истории свидетельствуют названия берлинских улиц и площадей. В структуре городских топонимов примечательна не только ее многослойность, но и характерные для палимпсеста многократные стирания и переименования названий. Каждая смена политической системы вела к переименованиям, посредством которых новый правящий режим осуществлял свою ревизию многослойной истории. Гетерогенные исторические слои хотелось объединить неким общим посланием. «Переименование улиц, – пишет Дитер Симон, – является желанным трофеем всех победителей. Так, в провинциальном городке, где прошла моя юность, Парижская улица вдруг стала называться улицей Шлагетера (Фридрих Шлагетер, 1900–1952, один из руководителей СА. – Примеч. пер.), а прозаичное наименование Вокзальная улица сменилось на напыщенное «улица СА». Спустя двенадцать лет предпочтение было вновь отдано французской столице»[488]. После сорокалетнего существования ГДР особенно Берлин ощутил потребность в «обратных переименованиях», которые, по выражению Симона, производились «с экзорцистским радикализмом». С 1951 по 1995 год адресом Университета имени Гумбольдта служила Клара-Цеткин-штрассе, названная в честь знаменитой представительницы женского социалистического движения. Затем было решено вернуть этой улице прежнее название, существовавшее с 1822 по 1951 год: Доротеенштрассе. Поборница женских прав была вынуждена уступить супруге бранденбургского курфюрста XVII века: новая история и ее идентификационный символ были поглощены историей более старой. Но наблюдаются и противоположные тенденции. В 2004 году по инициативе газеты «taz»[489] часть улицы, с 1734 года носившей название Кохштрассе, была переименована в Руди-Дучке-штрассе. А за десять лет до этого северная часть бывшей Линденштрассе стала называться Аксель-Шпрингер-штрассе. Теперь на границе районов Кройцберг и Фирдрихсхайн встречаются Руди Дучке и Аксель Шпрингер. Это особенно наглядный пример того, как история завоевывает пространство. Неподалеку от концерна Шпрингера, где раньше студенты устраивали массовые беспорядки, где летали булыжники и «коктейли Молотова», теперь безмятежно соседствуют два уличных указателя с именами бывших непримиримых политических противников.

Название улицы легко изменить росчерком пера, памятник можно демонтировать (как статуи Ленина) или придать ему иной смысл (что было сделано с мемориалом «Нойе Вахе»), а вот городские здания гораздо упорнее сопротивляются символической перекодировке. Их можно снести или перестроить, но полностью стереть следы непросто. Берлинский палимпсест сохранил в себе те слои времени, о которых не хотелось вспоминать после войны. Когда в семидесятых годах начался ремонт Музея прикладного искусства и ремесел, известного как Мартин-Гропиус-Бау, это пробудило исторический интерес к его окружению. В отличие от представителей «избирательного историзма», не желающих затрагивать недавнее прошлое, активисты движения «исторических мастерских» начали несанкционированные раскопки на близлежащей территории, где оставались развалины Главного управления имперской безопасности. В результате раскопок на этом месте возник мемориальный информационно-выставочный центр «Топография террора», который вместе с Мемориалом жертвам Холокоста и Еврейским музеем напоминает о травмах, оставленных в сердце Берлина[490].

Борьба за новый центр

Борьба за историческую политику, осуществляемую в Берлине, не ограничивается работой над упомянутыми архитектурными сооружениями, которая велась в канун нового тысячелетия. Если в Бонне обсуждаются вопросы консервации, связанные с его прежним статусом временной столицы, то Берлин, прощаясь со своим временным статусом, настраивается на новое будущее. Планирование будущего предполагает, что необходимо делать инвестиции в вечность и далекие перспективы, поэтому ведется не только широкомасштабное новое строительство, но и дорогостоящая работа по реставрации и реконструкции. Строительные краны стали символом Берлина, который обновляет свой облик, примеряя на себя имидж глобальной метрополии. В 1998 году на Потсдамской площади возвысился «Новый Голливуд» Берлинской республики, появилась внеисторическая зона в стиле хай-тек, отданная современному бизнесу, потребительской культуре и развлечениям. Вальтер Ратенау некогда предсказывал, что если нацисты придут к власти, то Потсдамская площадь вскоре превратится в пустырь с выгоном для овец. То, что могло бы показаться идиллической картинкой, на самом деле было апокалиптическим пророчеством. Ратенау почти угадал послевоенную реальность: в те годы, когда Берлин был разделен, на этой площади перерабатывались руины разрушенных зданий. О том, как выглядела Потсдамская площадь, можно судить по кинофильму Вима Вендерса «Небо над Берлином», где среди руин, запустения и строительного мусора появляется новый Гомер как последнее воплощение памяти этого места.

На нынешних стройплощадках опять противостоят друг другу «homo conservator» и «homo investor», как это происходит, например, в романе Нормана Олера с лаконичным названием «Центр» (2001). Он повествует о подлежащем санации здании в квартале Хакешер Маркт, где появляются призраки прошлого. «Представь себе, ты производишь необходимые земляные работы и вдруг натыкаешься на нечто весьма неаппетитное. На борцов Сопротивления. Тут же начинаются дискуссии, а этого не хотят те, кто здесь вкладывает деньги». Сам инвестор добавляет: «Отсюда и возникает идея полной расчистки – чтобы избежать проблем с фундаментом»[491]. Борьба за центр Берлина разгорелась давно. Она идет не только между инвесторами и консерваторами, в ней все больше участвуют теоретики и практики символической и исторической политики. Наглядным символом этой борьбы служит проект по воссозданию Городского дворца[492].

Восстановление и реконструкция

Слово «восстановление» звучит сегодня совсем иначе, чем это было в период послевоенной модернизации. Речь идет уже не о развитии инфраструктуры и не о решении первоочередных проблем жизнеобеспечения, а о вопросах национального самовосприятия. В конце концов, после сорока лет временного разделения страны приходится возвращать ей то, что было утрачено, – ее столицу. Конкретная постановка проблемы выглядит сегодня уже не в виде вопроса «снос или консервация?», а в виде альтернативы «сохранение status quo или реконструкция?». Необходимо найти место не для нового будущего, а для исторической памяти. От историзма XIX века эта опция отличается тем, что прошлое возвращают в настоящее уже не стилистическими цитатами, как это сделано репрезентативными зданиями на венской Рингштрассе, а посредством миметической реконструкции отдельных исторических сооружений. Место для реконструкции этих утраченных сооружений обычно не пустует, поэтому приходится принимать решение о судьбе других исторических зданий. Подобные вопросы актуальны не только для центра Берлина, но и для других немецких городов, в частности для Дрездена и Лейпцига. В Дрездене, например, обсуждают, что делать с площадью Ноймаркт, чтобы объединить ее в барочном стиле с восстановленным храмом Фрауэнкирхе. Если план реконструкции Дрездена, где в центре города пустовало необходимое пространство, предусматривал возможность «пожертвовать» лишь пристройкой к зданию полицайпрезидиума, то в Лейпциге пришлось делать выбор между новым университетом и взорванным в 1968 году храмом Паулинеркирхе. В Берлине, городе-палимпсесте, такие проблемы привели к дискуссии о консервации, сносе и восстановлении. Вопрос стоит о том, с каким объемом гетерогенной истории способен справиться город, каким из накопившихся здесь слоев времени следует отдать приоритет? Ведь история не только накапливает слои времени, она является пластичной массой, вид которой, если позволяют ресурсы, определяет современность.

Миллионы жертв войны, Холокоста, принудительных депортаций или бегства из родных мест нельзя воскресить, а вот камни можно сложить заново и восстановить разрушенное. Теория архитектуры проводит различие между копией, частичной реконструкцией, имитацией, восстановлением и реконструкцией. Под «восстановлением» подразумевается воссоздание архитектурного сооружения вскоре после его разрушения из сохранившихся элементов, а «реконструкцией» называется воспроизведение утраченного на основе визуальных, письменных или предметных источников. Нередко реконструкция как бы превращается в сознании населения «обратно» в оригинал, как это произошло, например, с историческим центром Мюнхена или с Оперой Земпера в Дрездене. Поколения, знавшие истинное положение дел, уходят; со временем реконструированное здание аутентифицируется само по себе[493].

Примером подобной реконструкции служит исторический центр Варшавы, превращенный немцами в пыль и пепел. Он был реконструирован сразу после войны на основе ведутов, сохранившихся по иронии судьбы в коллекции именно Германа Геринга. Реконструкция являлась здесь символом Сопротивления; она стала зримым свидетельством национального самоутверждения, противостояния немецким разрушителям. В качестве примера восстановления можно назвать Фрауэнкирхе в Дрездене, руины которой сохранялись в ГДР как официальный монумент (в отличие от колокольни церкви кайзера Вильгельма), призванный напоминать в годы холодной войны о бомбардировке города западными союзниками. Совместными усилиями англичан и членов немецкой гражданской инициативы, учрежденной в 1989 году, памятник ненависти и укора был превращен в мемориал скорби и примирения[494]. Подлинные строительные материалы, сохраненные в результате длившегося семнадцать месяцев тщательного разбора развалин (8390 фрагментов фасада и 91 500 фрагментов задней стены), были вмонтированы в стены восстановленного здания. Благодаря различному цвету старого и нового камня вкрапления заметны и даже подчеркнуты. В данном случае руины, так глубоко связанные с историей города, не исчезли; восстановление стало средством рассказать эту историю по-новому. Нетипичным для обоих примеров является то, что варшавская реконструкция осуществлялась сразу вслед за разрушением, а дрезденское восстановление состоялось лишь спустя полвека.

Если понятия «восстановление» и «реконструкция» кажутся непосвященным почти синонимами, то специалисты ведут о них ожесточенный спор. Защитники памятников архитектуры, считающие себя призванными сохранить аутентичность архитектурного оригинала и невоспроизводимого свидетельства истории, объявляют реконструкцию действием, которое «враждебно по отношению к истории, искусству и памятникам культуры»[495]. Пуристы из их числа даже называют реконструкцию разрушенных зданий «преступлением»; для них даже измененное и поврежденное состояние оригинала является историческим свидетельством, которое фальсифицируется реконструкцией. Сторонники реконструкции, напротив, говорят не об уничтожении истории, а о реактивации выдающихся памятников искусства и культуры. По их мнению, реконструкция становится нормой бытования архитектуры, ибо в истории всегда что-то достраивается или перестраивается. Наблюдатели констатируют, что лишь в последние десятилетия возник непреодолимый конфликт между сохранением архитектурных объектов и обновлением городского пространства, отражающий не только различие профессиональных подходов, но и различие взглядов внутри демократической общественности. Если в монархическом или тоталитарном государстве решения архитектурного или градостроительного характера принимались без учета мнения общественности, то в демократических странах граждане до известной степени участвуют в процессе принятия таких решений. В соответствующих дебатах центральное место занимает и вопрос об отношении к собственной истории. Следствием этого оказывается перманентная и многоголосая дискуссия между экспертами, политиками, инвесторами и гражданами.

Пруссия как национальный символ

Ныне наблюдается очевидный тренд: некоторые города, соперничающие друг с другом за ресурсы и привлекательность для туристов, стремятся создать себе благоприятный исторический имидж. Для «мифа о Дрездене» эту функцию исполняет барочная символика величия и могущества; для Берлина ту же роль могла бы играть Пруссия; недавний выпуск еженедельника «Шпигель» недаром назывался «Слава Пруссии»[496]. В Берлине создается сейчас не только локальная, но и национальная символика, поэтому стоит несколько задержаться на данной теме, чтобы поразмышлять о «Пруссии как национальном символе». В книге политолога Клауса фон Бойме, вышедшей в 1998 году, говорится: «Пруссия политически умерла, а потому непригодна для реставрации». Выставку 1981 года, посвященную Пруссии, он называет «приступом ностальгии», не имеющим серьезного актуального значения. Символическая отсылка к Пруссии для него вообще недискутабельна: «Пруссии впредь суждено то, что консервативные силы присвоят ее себе как затонувшее сокровище, чтобы использовать его в своих целях». Дискуссии вокруг Городского дворца Гогенцоллернов Бойме касается лишь мимоходом: «Прусская символика играет определенную роль в дебатах о строительстве центра Берлина. Но сторонников восстановления дворца Гогенцоллернов немного, и движет ими лишь чувство ностальгии. Весомее аргументы в пользу старой доминанты центра, которую изуродовала косная градостроительная политика ГДР»[497]. Нынешнее состояние дискуссии вокруг берлинского Городского дворца делает более актуальным символико-политическое значение Пруссии. В этом отношении особенно интересны работы Клауса фон Бойме о культурной политике Пруссии, на некоторых положениях которой хотелось бы остановиться.

После утраты орденских земель Пруссия, как подчеркивает Бойме, уже не могла оставаться такой, какой была прежде. Она сделалась кроткой, стремление к военной гегемонии сменилось акцентом на гуманистическую культуру. Иная Пруссия стала бы в Европе уже немыслимой; особенно для Польши, которая больше других пострадала от прусского империализма, напоминание о воинской славе агрессивной Пруссии являлось бы нестерпимым афронтом. Символика Пруссии амбивалентна. С одной стороны, Пруссию винят за провалы германской политики в периоды Второго и Третьего рейха. Пруссия стала символом муштры и милитаризма с упором на военную эффективность и понятие чести. Пруссия отождествлялась с двумя статусными группами: чиновничеством и офицерством. Их повиновение авторитетам, культ «вторичных добродетелей» оказали значительное влияние на немецкий национальный характер. Идеализация такого человеческого типа с его прусскими добродетелями почти на целый век замедлила продвижение Пруссии к парламентской демократии[498]. Воинственный образ немцев возник за рубежом преимущественно из-за Пруссии[499]. Внешние наблюдатели (например, союзники по антигитлеровской коалиции) усматривали прямой путь развития от Пруссии к национал-социализму. Разумеется, такой взгляд носит упрощенный характер, ибо немецкое Сопротивление также апеллировало к истории Пруссии.

Другая сторона Пруссии – и только здесь можно говорить о желаемой преемственности традиций – характеризуется идеями Просвещения, достижениями искусства и науки. Близость прусской династии к бюргерству определялась влиянием протестантизма и пиетизма. Особенно показательной считалась в этом отношении культурная политика прусских королей. Место дворцов занимали в Пруссии культурные учреждения. Музей заменял собой дворец, как это было со старым музеем, построенным Шинкелем; король становился хранителем Святого Грааля при храме-музее. Королевский дворец в качестве культурного сооружения приобретал символическое значение для просвещенной нации. Именно к этому его назначению следует обратиться сегодня.

Когда в 1957 году создавался фонд «Прусское культурное наследие», федеральные земли не без колебаний поддержали этот проект[500]. Перед фондом, жизнедеятельность которого искусственно поддерживалась на протяжении многих лет, встали ныне – в столице объединенной Германии и в период поисков новой национальной символики – совершенно новые задачи. В условиях демократии, которая всегда бедна национальными символами, культура с ее музеями, библиотеками, оперными театрами и концертными залами занимает место парадных форм государственной репрезентации. Берлинский Городской дворец, воспринимаемый как форум культуры и науки, объединяет в себе оба аспекта и сверх того оказывается продолжением прусской традиции.

Дебаты о берлинском Городском дворце

В случае с берлинским Городским дворцом речь идет не о преодолении, а об освоении прошлого. Эмоциональная дискуссия разгорелась вокруг символики прежнего центра Берлина[501]. Вместо высказывания собственного мнения по этому поводу мне хотелось бы в качестве проработки проблемы рассмотреть аргументацию обеих сторон. Для знакомства с исторической многослойностью указанного места следует вкратце перечислить основные хронологические слои этого берлинского палимпсеста.

Берлинский Городской дворец, построенный в 1443 году, является почти ровесником самого города; собственно говоря, с него и начался Берлин. Первоначально это был замок-бург, на месте которого появился дворец. Около 1770 года Андреас Шлютер превратил его в самый большой архитектурный комплекс в стиле барокко на европейской территории севернее Альп. В XVIII и XIX веках к нему присоединилась часовня, над ним возвели купол.

9 ноября 1918 года Карл Либкнехт провозгласил с балкона Городского дворца создание Свободной социалистической республики. Он сказал: «Владычество Гогенцоллернов, которые веками жили в этом дворце, закончилось. Ныне мы провозглашаем Свободную социалистическую республику Германии!»

3 февраля 1945 года берлинский Городской дворец был разрушен при бомбардировке.

9 сентября 1950 он был снесен. Вальтер Ульбрихт, генеральный секретарь СЕПГ заявил: «Центр нашей столицы, Люстгатен и территория, которую занимает разрушенный дворец, должен стать местом проведения массовых демонстраций, выражающих волю нашего народа к борьбе и созиданию».

В 1976 году на месте берлинского Городского дворца возник Дворец Республики; исторический балкон, с которого выступал Карл Либкнехт, был вмонтирован в соседний фасад здания правительства ГДР, построенного в 1964 году.

3 февраля 2005 года, когда отмечалась шестьдесят первая годовщина разрушения берлинского Городского дворца в результате бомбежки, Ангела Меркель заявила в своем публичном выступлении о решении восстановить дворец.

Продолжилась история преимущественно в интернете. На странице гражданской инициативы, которая ратует за восстановление Городского дворца, размещены виртуальные изображения и тексты, где, в частности, говорится: «Перед нами захватывающий своей мощью и монументальностью образец своеобразного северогерманского барокко, который достойно выдерживает сравнение с воздвигнутым Микеланджело римским собором Святого Петра и парижским Лувром. Он доминирует в центре Берлина, на площади, облик которой он формирует, на улице, которая к нему ведет, в старом Берлине, став символом Берлина для тех, кто хотел бы видеть воплощенное прошлое Берлина». «Прошедшее будущее» – так называется одна из книг Райнхардта Козеллека. Ныне здесь идет борьба за будущее определенного прошлого.

Центр Берлина, говорится далее на интернет-портале гражданской инициативы, обретает новое содержание благодаря концепции использования Городского дворца, утвержденной бундестагом 4 июля 2002 года. В восстановленном дворце разместятся Гумбольдтовский форум, комплекс научных учреждений и музейных коллекций, помещений для проведения научных симпозиумов и публичных дискуссий. Городской дворец призван стать мировым центром глобального знания, который будет работать под девизом «Весь мир – в центре Берлина». Открытие Музея Боде после реставрации в конце 2006 года дало определенное представление о роскоши кайзеровской эпохи, но это было только начало большого плана, который предполагает, что обе коллекции (музейного острова и Гумбольдтовского форума) объединятся в Городском дворце, «в центре Берлина, в центре Германии, и это будет великолепнее, чем парижский Лувр».

Таким образом, свежеиспеченная нация вступает в символическое соперничество с Францией (Лувр) и Италией (собор Святого Петра). После долгих лет сдержанности ФРГ стремится позиционировать себя в качестве «европейского игрока» (European player). Германия, имеющая негативную репутацию на мировой исторической арене из-за Второй мировой войны, Холокоста и Берлинской стены, хочет с помощью берлинского Городского дворца набрать весомые символические очки в сфере культуры. Демократическая страна не может позволить себе похвастаться, как это делают империи, величественными репрезентативными сооружениями; их место занимают культурные учреждения вроде нового Музея Гуггенхайма в Бильбао или старого Городского дворца в Берлине. Нельзя не заметить определенной гигантомании в рекламных текстах, где говорится о комплексе «всемирного значения, посвященном европейской и неевропейской культуре, искусству и науке». Здесь обращает на себя внимание противоречие между внешним обликом и внутренним содержанием: если архитектура символизирует национальное величие и полна имперского блеска, то ее назначение служит не саморепрезентации новой нации, а международному сотрудничеству, изучению иных культур в духе энциклопедистов эпохи Просвещения. Новый Берлин видит себя метрополией, где происходит взаимопонимание народов посредством искусства, культуры, истории и науки. Не только на Олимпийском стадионе и в фан-зоне футбольных болельщиков, но и в реконструированном Городском дворце весь мир должен чувствовать гостеприимство радушных хозяев.

В силу исторических причин любое строительство становится актом разрушения, пишет Герман Люббе[502]. Парадоксальным образом это относится и к проектам восстановления исторических зданий вроде Городского дворца. В соответствии с большим планом реконструкции здесь должны были исчезнуть главные символы Восточного Берлина, бывшей столицы ГДР, а вместе ними и ее сорокалетняя история. Поэтому дебаты о Городском дворце являются наиболее символичными из множества нынешних дискуссий об обновлении, сохранении или восстановлении прошлого. Эти дебаты служат не только частью демократического процесса принятия решений, но и очевидным признаком (вполне в духе Борера) растущего интереса к долгой немецкой истории. Новый взгляд на долгую историю ставит, в свою очередь, вопрос о том, что должно сохраниться от краткой истории ГДР и как относиться ко второй немецкой диктатуре, спустя полжизни всего лишь одного поколения после исчезновения ГДР и крушения коммунизма. О двадцативосьмилетней истории Берлинской стены с ее убийственной полосой отчуждения, давно закрытой новостройками и трамвайными линиями, теперь напоминают лишь несколько маркировок; существует и посвященный жертвам террора мемориал в Хоэншёнхаузене, бывшем комплексе зданий Министерства государственной безопасности, где теперь работает научно-просветительский центр с прежним секретным архивом, служившим инструментом политических репрессий[503].

Но память о сорокалетней истории ГДР не может ограничиваться мемориалом, она должна сохранить что-то и из повседневной жизни граждан ГДР, которая тоже стала историей. Более молодое поколение жителей ГДР уже говорит: «Нет места, где они могли бы найти свое детство»[504]. Найти его теперь можно разве что на блошиных рынках. Ведь блошиные рынки являются первой стадией культурного забвения; благодаря индивидуальному признанию ценности старых вещей, их коллекционированию или субкультурному воскрешению к жизни можно на время задержать процесс ухода или перехитрить его. Язык, вещи, ценности, ритуалы – все это бесследно ушло из быта, а теперь исчезают из облика города и архитектурные реликты этого прошлого – отчасти тихо в результате расчисток, обновлений, перепланировок, а отчасти шумно, под аккомпанемент ожесточенных споров. Присмотримся еще раз к аргументам обеих сторон.

Речь идет, прежде всего, о трех ценностях, к которым апеллируют сторонники берлинского Городского дворца. Во-первых, это эстетическая ценность: берлинский Городской дворец был крупнейшим архитектурным сооружением в стиле барокко к северу от Альп. Во-вторых, имеется в виду ценность для локальной и национальной идентичности: Городской дворец (а также его предшественники) является почти ровесником Берлина, а потому уникальным воплощением его долгой истории; прусская символика отчасти придает отблеск былого федеративной республике, эстетически невыразительной и не богатой собственным историческим прошлым. В-третьих, это ценность культурной традиции: Городской дворец в центре Берлина устанавливает связь с прусским Просвещением и Гуманизмом.

Именно с этими традициями порвала ГДР; для Вальтера Ульбрихта Городской дворец служил лишь символом эпохи феодализма, мешавшим осуществлению воли народа, поэтому сохранен был только фрагмент дворца, «балкон Либкнехта», в качестве трофея для галереи основоположников пролетарской традиции.

Противники реконструкции говорят о ценности исторических свидетельств. По их мнению, наряду с творениями Шинкеля и замыслами Шпеера в Берлине должны быть сохранены проекты главного архитектора ГДР Германа Хензельманна, в частности Аллея Сталина и телевизионная башня. Не только те, чья жизнь непосредственно связана с историей ГДР, протестуют против устранения этих слоев времени из облика города и сознания людей. Историю, по их мнению, нельзя сводить к эклектичному отбору и к идентификации с определенными эпохами. Нельзя упразднять короткую историю ГДР, которая пока еще глубоко укоренена в памяти, являясь частью совместного горизонта памяти, ради долгой истории Пруссии, которая, однако, не закреплена традированием от поколения к поколению и не подтверждена живым переживанием, ибо такое упразднение ведет к выхолащиванию исторического сознания и устранению из истории ее реального содержания (Entwirklichung).

В центре Берлина все окружено историей, и ее прирост происходит непрерывно, так как все, что строится сегодня, завтра тоже станет историей. Это историческое богатство превосходит наши возможности, поэтому на практике защитники памятников прошлого не могут сохранить все – от школьного здания до бассейна или подземной парковки, аргументируя это тем, что мы имеем дело с «оригиналом», имеющим ценность исторического свидетельства». Вопрос о сохранении памятников прошлого становится актуальным лишь тогда, когда время уже произвело свое разрушительное воздействие и дефицит уцелевшего открыл нам глаза на ценность того, чему грозит исчезновение или что уже поглощено фурией уничтожения. Центральный вопрос нынешних дебатов о реконструкции заключается не в том, насколько все исторично. Скорее, его можно сформулировать так: что именно мы хотим признать частью нашей истории? Какую историю о себе мы намерены рассказать и сохранить в памяти?

С нынешней точки зрения архитектурные сооружения послевоенного модерна (будь то в ФРГ или ГДР) не заслуживают статуса исторического наследия. Если довоенная архитектура пользуется признанием и уважением, то послевоенные здания обычно сносят без особых сомнений. Адриан фон Буттлар не разделяет подобного подхода и выступает в защиту зданий, которые либо считаются «политически неугодными», либо неквалифицированно оцениваются как «безобразные». Он ратует за признание архитектуры в качестве носительницы памяти и за сохранение гетерогенности в облике города. Он предостерегает от стремления «скроить для нашего будущего подходящее прошлое», подчеркивая, что «история является конструктом из весьма разных историй и взглядов, поэтому ее архитектурные свидетельства должны отражать многообразие действующих субъектов и идей, включая неугодные нам»[505].

Резюме

В 1948 году вышла книга, которая лучше других отразила и определила дух времени, присущий пятидесятым годам. Написал ее искусствовед Ханс Зедльмайр, а называлась она «Утрата середины» («Verlust der Mitte»). Книга описывает эволюцию модерна в изобразительном искусстве, увязывая ее с утратой единого стиля, который охватывал бы все сферы современной жизни. Немцы переживали эту утрату в период 1940–1960 годов вполне конкретно как разрушение исторических центров многих городов или такое их восстановление, которое порой уничтожало и то, что пощадила война.

После войны были снесены и другие городские дворцы, причем как на западе, так и на востоке Германии, например в Галле или Брауншвейге. Поэтому немецкие туристы с таким интересом осматривали города верхней Италии, центром которых служили романские соборы с их сохранившимся историческим окружением. Утрата центра тяжело переживалась в разделенной Германии еще по одной причине: в эпоху холодной войны центром Германии, Европы и расколотого мира стала разделяющая их Берлинская стена. Лишь с ее падением встал вопрос о новом центре. На протяжении пятидесяти лет этот символический центр пустовал. После долгого отказа от традиций, от чувства национального достоинства и национальной истории Берлин во многом наверстывает упущенное, причем с такой энергией, которая грозит похоронить под собой недавнюю историю, а именно бывшую столицу ГДР.

Вопрос, поставленный Чеславом Милошем по отношению к таким городам, как Кёнигсберг или Вильно, относится и к Берлину: как впишется он в цепь поколений этого города? Клаус фон Бойме назвал Берлин «асинхронным городом»[506]. Впрочем, любой город асинхронен из-за своей многослойной, палимпсестной структуры. Вопрос лишь в количестве этих асинхронностей, которые сохранились в зримом виде и присутствуют в сознании жителей. Благодаря селекции определенных эпох, на которых акцентируется визуальное внимание, с помощью реконструкции возникают музеальные зоны темпоральной однородности, в результате чего естественная гетерогенность города обретает единые в стилевом отношении исторические кулисы. Архитектурные реконструкции не должны заходить настолько далеко, чтобы создавался некий гармонизированный образ определенной эпохи за счет иных слоев времени. Ведь чем дальше отстоит от нас реконструируемое прошлое, тем больше слоев истории приходится уничтожать и предавать забвению в процессе реконструкции[507].

Можно предположить, что историзация сама является историческим феноменом, то есть переживает эволюцию сознания и ценностей. Модерн принципиально двойственен, он стремится и к разрушению, и к сохранению. Маятник колеблется между обоими полюсами, и найти баланс между крайностями нелегко. После войн и культурных революций ХХ века значительно возросла потребность в исторической устойчивости, как ее описывал упомянутый выше Рёскин. Многие чистки, форсированные модернизацией или тоталитарной политикой, повинны в усилении аффективного отношения к старой и домодерной архитектуре. При этом ценность сохраняемого памятника заключается не просто в его историчности, ведь «историческим» рано или поздно оказывается все, что сделано человеком. Эта ценность должна подтверждаться каждым новым поколением или создаваться заново, причем критерии оценки постоянно изменяются, что в условиях демократии ведет к ожесточенным спорам.

Конфликт между «homo conservator» и «homo oeconomicus», который выражается в непримиримом столкновении интересов и позиций по отношению к конкретным историческим памятникам, недостаточно полно описывает ситуацию в ее общем виде. Ведь сохранение истории и ее презентация тесно связаны с экономикой (взять хотя бы фактор локации; он требует среди прочего значительных инвестиций, но должен и приносить деньги). «Мемориальный бум» является, как неоднократно указывалось, и экономическим феноменом. Не всякое государство может позволить себе дорогие мемориалы, реконструкции и санации. В демократической стране граждане также берут на себя часть расходов. Например, лауреат Нобелевской премии Гюнтер Блобель пожертвовал полученные 820 тысяч евро на дрезденскую Фрауэнкирхе. Решение о реализации крупного исторического проекта – восстановление берлинского Городского дворца – было принято 4 июня 2007 года. Федеральное правительство одобрило план финансирования Гумбольдтовского форума вместе с реконструкцией трех барочных фасадов бывшего Городского дворца. Работы по реконструкции должны начаться в 2010 году после сноса Дворца республики; открытие Гумбольдтовского форума планируется на конец 2013 года. Необходимые затраты оцениваются в 480 млн евро, из которых 32 млн евро вносит сенат Берлина, а 80 млн евро на реконструкцию фасадов будут собраны по частной инициативе граждан[508]. В подобных инвестициях, направленных на сохранение для потомков памятников культуры, активно участвуют граждане, что указывает на возрастающий рост интереса к истории и на ангажированность граждан в вопросах сохранения исторического наследия. Травматизированные поколения отвечают своей ангажированностью на разрушительную узурпацию архитектуры Шпеером и Хензельманном во имя будущего узурпацией архитектуры во имя прошлого.

Тот, кто открывает для себя новую эпоху, должен знать, что он берет с собой и что оставляет позади. Но оставить позади не означает снести и забыть. Проектировщики восстановления берлинского Городского дворца обещают сохранить «зримой переменчивую архитектурную историю» данного места. Берлинский Городской дворец – яркий пример того, как в ходе повседневных работ по сносу, перестройке и новому строительству приходится постоянно решать, какие слои городской истории будут сохранены зримыми, а также можно ли будет и впредь по праву называть Берлин «асинхронным городом».

Инсценирование истории: музеи и медиальные презентации

На примере берлинского Городского дворца рассмотрены два варианта сохранения архитектурных сооружений: восстановление и реконструкция. Восстановление осуществляется вскоре после разрушения и на прежнем месте, которое не успели занять новостройки; реконструкция воссоздает прежнее историческое состояние разрушенного объекта на основе визуальных и письменных источников. Поэтому реконструкцию можно также назвать музеализацией. Но музейный характер реконструкции не обязательно долговечен: жители, привыкнув к воссозданному объекту, через несколько лет забывают, что имеют дело с реконструкцией. Она незаметно превращается как бы в сам «оригинал». Однако берлинский Городской дворец с его реконструированными фасадами представляет собой не только результат музеализации; в качестве Гумбольдтовского форума он реализует проект настоящей музейной коллекции. Этот пример проводит связь от истории, инсценируемой в центре города, к музеям, медиальным презентациям и местам инсценированной истории.

От недвижимых объектов городской застройки мы переходим к движимым историческим объектам, хранящимся в музеях. Частицу живой реальности, давно или недавно ушедшей, музеи возвращают на время экспозиции к жизни, ощутимому восприятию и чувственному присутствию. Музеи стремятся выставлять не копии реконструкций, а подлинники, которые, являясь носителями памяти и воплощенной исторической субстанцией, окружены особой аурой. Речь в этой главе пойдет об исторических выставках и музеях, затем мы обратимся к инсценированию истории посредством «движущихся изображений» в визуальных медиа, а в заключение ознакомимся с примерами инсценирования в местах исторических событий, где происходят или не происходят «живые» представления с участием «движущихся персонажей».

Выставки и музеи

Возвращение (региональной) истории: Баден-Вюртемберг под знаком Гогенштауфенов

1977 год вошел в историю как год «Фракции Красной армии» (RAF). Террор RAF достиг своего апогея за счет убийств Зигфрида Бубака (апрель), Юргена Понто (июль) и Ханса-Мартина Шляйера (октябрь). Этим убийствам предшествовало силовое освобождение захваченного террористами самолета на аэродроме в Могадишо и самоубийство трех главных террористов RAF, сидевших в тюрьме Штаммхайм: Андреаса Баадера, Гудрун Энслин и Яна-Карла Распе. Но я обращаюсь не к этим осенним событиям тридцатилетней давности и не к тюрьме Штаммхайм, а к началу лета 1977 года.

В марте 1977 года в штутгартском Старом замке открылась выставка, посвященная Гогенштауфенам. В попечительский совет выставки входили видные представители деловых кругов, среди них президент Союза работодателей Ханс-Мартин Шляйер. Выставка ознаменовалась столь оглушительным успехом, что 1977 год вошел в историю как «Год Гогенштауфенов». Сегодня эту выставку считают началом стремительного роста интереса к истории. Отмечается невиданное прежде количество посетителей – более 671 тысячи человек, что сделало успех выставки незабываемым событием, имеющим действительно поворотный характер. Она послужила толчком для устойчивого и долгосрочного развития всего музейного дела в ФРГ. Огромный успех штутгартской выставки вызвал волну подражаний. Столицы других федеральных земель, решив повторить удачный опыт, значительно увеличили финансирование культуры: в 1980 году Мюнхен показал выставку, посвященную Виттельсбахам, за ней в 1981 году состоялась большая берлинская выставка об истории Пруссии[509]. Но это было лишь началом с долгими последствиями. Под впечатлением от успеха Прусской выставки Гельмут Коль в правительственном заявлении 1982 года выступил с инициативой создать в Бонне Музей истории ФРГ и разделенной Германии; спустя пять лет федеральное правительство подарило Берлину к его 750-летию Исторический музей, которому предстояло отразить историю немцев в Европе[510]. Созданием обоих исторических музеев – Дома истории в Бонне и Немецкого исторического музея в Берлине – Гельмут Коль определил долгосрочные перспективы исторической политики, подняв тему истории с уровня культурной политики земель на федеральный уровень. (В 1998 году учреждение федерального ведомства министра культуры усилило эту тенденцию централизации культуры.)

Выставка, посвященная Гогенштауфенам, ознаменовала собой резкое повышение интереса к истории у немцев. Об этом наглядно свидетельствует увеличившееся количество музеев. В федеральной земле Баден-Вюртемберг с ее наиболее густой сетью музеев их количество с 1975 года удвоилось, достигнув числа 920[511]. Чем же знаменателен успех штутгартской выставки? Какие обстоятельства возродили интерес к истории? Концепция выставки была разработана земельным правительством, чтобы отпраздновать 25-летний юбилей Баден-Вюртемберга. Ответственным за проект был премьер-министр Ханс Филбингер, скандальное разоблачение которого в качестве судьи военно-морского суда при нацистах состоялось годом позднее. Выставка связывала краткую историю земли Баден-Вюртемберг с продлившейся восемь веков историей династии Гогенштауфенов. Обращение к Средневековью удачно соответствовало тому, что Ницше называл монументалистским подходом к истории: Гогенштауфены встроились в галерею предков, ореол династии давал прекрасную возможность для политического самоинсценирования. Заявленная цель выставки состояла в том, чтобы «активизировать историческое сознание, которое помогает нам обрести нашу историческую идентичность и углубить ее»[512]. Ханс Филбингер, как сказал Гюнтер Оттингер спустя тридцать лет в своей траурной речи об умершем премьер-министре, «хотел, чтобы Баден-Вюртемберг был землей прогрессивной, современной и умеющей беречь свое прошлое. Он хотел, чтобы Баден-Вюртемберг оставался глубоко укорененным в истории, федеральной землей, которая – напомню о большой выставке 1977 года, посвященной Гогенштауфенам, – успешно борется за свою идентичность»[513].

Но указание на политическую значимость исторической темы еще не объясняет столь большого успеха состоявшейся выставки. Прежде всего, он связан с тем, что живой интерес к истории Гогенштауфенов поддерживается в этом регионе наличием ценных реликвий в виде древних рукописей, картин и скульптур, живописными развалинами замков, а также народными преданиями, такими как легенды о Барбароссе.

Благодаря общеобразовательным программам у многих посетителей еще сохраняются в памяти знания об этих событиях, поэтому историкам и авторам экспозиции удалось создать убедительную и яркую картину эпохи, обладающую почти магической притягательностью[514]. Положительный общественный резонанс объясняется желанием удовлетворить неутоленное любопытство. Темы имперского прошлого, колоритные фигуры правителей не были актуальными для публичной сферы в семидесятых годах. Например, в 1971 году в контексте развития Европейского союза и добрососедских отношений между Францией и Германией казалось неделикатным пышно праздновать 100-летие создания кайзеровского рейха в 1871 году. В университетах доминировала бесцветная социальная или структурная история вкупе с различными версиями микроистории; значительный подъем переживали феминистская история и история повседневности. Преобладал интерес к Фуко и марксизму[515]. Все это было трудно превратить в увлекательный, наглядный рассказ, способный дать пищу коллективному воображению с помощью ярких идей или красочных картин. Новые академические формы обращения к истории не стимулировали у широкой публики ни воспоминаний, ни готовности к идентификации с историческими сюжетами. В отличие от университетских трактовок выставка, посвященная Гогенштауфенам, подавала историю так, как того хотело большинство посетителей: монументально, с имперским блеском, плакативно, а главное – непохожей на современность. Удовлетворение этой потребности людей в истории переживалось ими почти с физическим наслаждением. Кто-то даже оставил в книге отзывов запись: «испытываешь такое чувство, будто хорошо отобедал после того, как сильно проголодался»[516].

Успех Гогенштауфенской экспозиции и последующих крупномасштабных исторических выставок нельзя понять без учета определенной апатии по отношению к истории, которая достигла своего апогея к семидесятым годам. «Существует опасность, что мы можем стать страной без истории», – предостерег в 1976 году федеральный президент Вальтер Шеель, выступая на съезде историков[517]. Научные концепции социальной и структурной истории подразумевали не в последнюю очередь отказ от национальной истории. В отличие от ГДР, где на государство работали тысячи историков и где в Восточном Берлине в здании бывшего цейхгауза на Унтер-ден-Линден существовал государственный Исторический музей, ФРГ не могла предъявить своим гражданам ничего подобного. Примечательно, что наиболее успешные исторические выставки, состоявшиеся в Западной Германии, были посвящены Средневековью. Темы Второго и Третьего рейха не находили своего отражения в музейных экспозициях, зато большим интересом пользовалась у публики тема Первого рейха. В торжественных речах при открытии исторических выставок постоянно говорилось о человеке как существе историческом и о насущной необходимости формировать историческое сознание. Но такое формирование ограничивалось отсылкой исключительно к положительным моментам прошлого, то есть к сформулированному Фридрихом Ницше монументалистскому использованию прошлого. Об осмыслении деструктивных и негативных моментов национального прошлого речь не шла. В своей книге о крупнейших исторических выставках, состоявшихся в ФРГ с 1960 по 2000 год, Мартин Гроссе Бурлаге делает вывод, что Средневековью отдавалось предпочтение по сравнению с другими эпохами, а правящие династии превалировали над социально-историческими темами. Он пишет: «Проблемная и современная тематика бывала в период с 1960 по 2000 год исключением». И добавляет: «Проработка истории национал-социализма присутствовала преимущественно в экспозициях региональных архивов, передвижных выставок или же постоянных выставок специализированных мемориалов и документационных центров»[518]. Большая передвижная историческая выставка «Война на уничтожение. Преступления вермахта», работа которой была временно приостановлена из-за ошибочных подписей под фотографиями и которая после изменения своей концепции продолжила турне по стране, стала наиболее заметным событием среди прочих исторических выставок восьмидесятых годов – не только из-за количества посетителей и прикосновения к запретной теме, но и потому, что она напрямую соединила индивидуальный уровень памяти с национальным[519].

От региональной к европейской истории: Священная Римская империя германской нации

Совершим прыжок из семидесятых годов в наши дни. В 2006 году, спустя два века после упразднения Первого рейха, две большие исторические выставки были посвящены его более чем восьмисотлетней истории. Экспозиция под названием «Священная Римская империя германской нации: 962–1806» демонстрировалась в Магдебурге и Берлине[520]. В Магдебурге, где показывалась средневековая часть этой трехчастной экспозиции (ее талисманом служил игрушечный Магдебургский всадник), демонстрировались некоторые из тех экспонатов, которые присутствовали уже на выставке Гогенштауфенов, однако теперь это происходило в рамках не швабского, а европейского исторического нарратива. Выставка была организована по поручению Совета Европы и по праву носила транснациональный характер, ибо истоки немецкой национальной истории восходят к концу Первого рейха. Именно тогда началось духовное формирование немецкой нации, ибо более высокий и авторитетный уровень объединения государств под эгидой Священной Римской империи германской нации перестал существовать, а давление извне в виде наполеоновских завоеваний возрастало.

Конец Первого рейха свершился, когда 6 августа 1806 года габсбургский император Франц II отрекся от имперской короны. Если рейх, переживая внутреннюю эрозию, в конце концов развалился из-за противоборства двух держав, Австрии и Пруссии, то в качестве мифа о национальном господстве он жив до сих пор[521]. Согласно этому мифу, Германия, благодаря коронации императора в 800 году, стала наследницей древней Римской империи. Гитлер, находившийся под воздействием этой историко-политической символики, провозгласил возрождение великогерманской империи, из чего он выводил гегемониальную миссию немцев в качестве силы, способной установить новый порядок в Европе. Его экспансионистские притязания коренились в этой имперской идее германского рейха, с мифической силой которой он возвеличивал национальное государство. Идеология особой миссии была призвана воскресить, подобно Фениксу, ущемленное национальное сознание из пепла Версаля. В качестве акта символической политики Гитлер приказал после «аншлюса» Австрии перенести имперские инсигнии (корону, меч и скипетр) из венского Хофбурга в Нюрнберг, чтобы таким образом легитимировать свою новую Великую Германию. Если Второй рейх пережил свой конец в 1806 году (о чем выставка сообщала мимоходом), то с имперским мифом было покончено лишь в 1945 году. В послевоенной Германии на него было наложено табу. Выставка 2006 года продемонстрировала новый исторический подход к этой теме, последовательно рассматривая ее в общеевропейском контексте.

Письмо читателя, опубликованное газетой «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» 18 сентября 2006 года, свидетельствует о том, что старый имперский мир подспудно еще теплится. Автор письма хотел знать: почему «отсутствуют в обширных выставках, показанных в Магдебурге и Берлине, важнейшие предметы истории германского рейха, а именно подлинники имперских сокровищ: императорская корона Конрада II, скипетр, имперская держава и Маврикийский меч»? Он воспроизводит хронологию «translatio» (перенос) имперских инсигний: в 1796 году из Нюрнберга в Вену, чтобы уберечь их от Наполеона; потом в 1938 году по приказу Гитлера из Вены в Нюрнберг; далее, в 1945 году по решению Дуайта Эйзенхауэра обратно из Нюрнберга в Вену, – после чего добавляет: «На мой взгляд, дом Габсбургов и по историко-моральным соображениям не заслуживает быть, так сказать, последним владельцем имперских регалий, этого „переходящего трофея“. Имперские сокровища принадлежат народу, поэтому они могут попасть во временное „владение“ правящего дома, но остаются при этом „собственностью“ нации. А нацией, тем более – сегодня, является Германия, но уж никак не Австрия. <…> Империя Карла V, где „никогда не заходило солнце“, скукожилась до Альпийской республики. Для Германии было бы важно, чтобы имперские инсигнии, символы древнего, богатого традициями и славного прошлого, хранились в своей стране»[522].

Для этого посетителя выставки самыми важными оказались отсутствующие экспонаты. Можно лишь поддержать желание автора письма увидеть имперские инсигнии в составе исторической выставки. По крайней мере, их отсутствие нуждается в объяснении. Но его желание идет дальше: он требует вернуть инсигнии из Австрии в Германию в виде символико-политического трансфера. Отсутствие этих экспонатов на выставке говорит о том, что речь идет о предметах, имеющих непреходящую историческую ценность. В случае с историко-ауратическими объектами, обладающими статусом реликвии или фетиша, невозможно провести семиотическое различие между предметом (сигнификант) и его значением (сигнификат). Отсутствие имперских инсигний на новой выставке создало пробел, на который спроецировался старый имперский миф: «нацией, тем более – сегодня, является Германия, но уж никак не Австрия». Автор читательского письма воспринял выставку не в европейском, а в национальном контексте; он надеялся, что прежняя связь между Германией и «ее рейхом» может быть восстановлена.

Национальная история в европейских рамках: бегство и изгнание

Национальной тематике была посвящена другая выставка, которая состоялась в то же время и находилась по соседству с «имперской». В сентябре 2006 года посетителю берлинской «имперской» выставки, выходящему из цейхгауза на Унтер-ден-Линден, достаточно было перейти на другую сторону улицы, чтобы попасть во Дворец кронпринца, где находилась выставка «Вынужденный уход», устроенная фондом «Центр против изгнания». На обеих сторонах улицы противостояли друг другу две исторические выставки, совершенно полярные по своему содержанию. Одна из них была обращена к далекой истории и представляла собой портретную галерею властителей, являвшую их величие и роскошь, другая сконцентрировала свое внимание на безымянной массе народа, на судьбах людей из недавнего прошлого, на травматических последствиях тоталитаризма и политике террора, осуществлявшейся в ХХ веке[523]. На одной стороне улицы речь шла о легендарных героях далекой истории, которую некогда изучали в школах, на другой – о недавней истории, о страданиях, еще живых в памяти первого и второго поколения.

Выставка «Вынужденный уход» была не первой экспозицией в Берлине, рассказывающей о принудительных депортациях немцев. До «имперской» выставки в Немецком историческом музее уже демонстрировалась экспозиция под названием «Бегство, изгнание и интеграция», устроенная первоначально в Доме истории и затем побывавшая в Лейпциге. Согласно опубликованной статистике количества посетителей эта выставка стала одним из самых успешных проектов Дома истории[524].

Не в последнюю очередь это объяснялось еще ощутимой болью пережитых страданий и связанной с ними историко-политической актуальностью темы. Что же было содержанием экспозиции? Она представляла историю, увиденную глазами жертв, но отличалась при этом от предшествующих выставок тем, что в центре внимания были не евреи, а сами немцы. Если на обеих выставках «Преступления вермахта» жертвы и преступники были четко разграничены и противостояли друг другу, то на выставке, посвященной принудительным депортациям, количество различных групп жертв и преступников значительно умножилось. Теперь на ней демонстрировались события, которые происходили до Холокоста, параллельно с ним или после него, частично пересекаясь друг с другом. Темы бегства, изгнания и депортации отражают полифоничность европейской истории насилия, в ходе которой от шестидесяти до семидесяти миллионов человек лишились своей родины, имущества, а зачастую родных, близких и собственной жизни. Принудительные депортации использовались уже после Первой мировой войны и распада многонациональных государств для создания новых (этнически гомогенных) национальных государств; с тех пор эти депортации стали символом ХХ века.

В отличие от Холокоста, где роли жертв и преступников четко разделены, тема изгнаний обнаруживает немцев как на стороне преступников, так и на стороне жертв. Выставка явилась симптомом смещения точки зрения на эту тему и расширения ее исторической трактовки, поскольку речь теперь шла о событиях и опыте, которые раньше игнорировались или маргинализировались официальным историческим дискурсом, то есть публичными историческими дебатами. Подобное изменение точки зрения шаг за шагом готовилось с конца девяностых годов; боннская выставка «Бегство, изгнание, интеграция» послужила важнейшим на настоящий момент шагом в данном направлении.

Перейдем еще раз через улицу от цейхгауза к Дворцу кронпринца и осмотрим вторую выставку о беженцах и депортации под названием «Вынужденный уход» («Erzwungene Wege»; 10 августа – 29 октября 2006). Выставка была организована «Центром против изгнаний», созданным Союзом изгнанных, которым руководит Эрика Штанбах, депутат бундестага от ХДС. Заявленная цель «Центра против изгнаний»: «мы хотим стать местом памятования и предостережения, хотим осудить изгнания и депортации во всем мире». Президент ФРГ сказал на открытии выставки: «Хорошо, что заинтересованная публика может увидеть в центре Берлина две выставки, посвященные теме изгнания»[525]. Действительно, на протяжении семнадцати августовских дней график работы обеих выставок совпадал. Как объяснить это странное удвоение? В чем состоит сходство и различие обеих экспозиций?

Оба проекта рассчитывают на нечто большее, чем это делает обычная выставка. Они претендуют на то, чтобы стать постоянной экспозицией в Берлине на тему изгнания и депортации. Именно это имел в виду федеральный министр культуры Бернд Нойман (ХДС), когда, открывая боннскую выставку в Берлине, сказал, что она составит основу будущей постоянной экспозиции, которая займет свое место в столице и послужит «зримым свидетельством исторической политики в данном вопросе, о чем уже несколько месяцев говорят политики и что обсуждают СМИ»[526]. Планируется дополнить мемориальный ландшафт Берлина (где уже существуют «Топография террора», мемориал Холокоста, вилла в Ванзе, памятники немецкому Сопротивлению и «Нойе Вахе») еще одним мемориалом, свидетельствующим о том, что беспримерные страдания, которым подвергли Европу немцы, обрушились отчасти и на самих немцев. Разумеется, продолжил Нойман, эти зримые свидетельства будут созданы не одной Германией, а вместе с Европейским сетевым центром памяти и солидарности, создание которого согласовано с представителями Польши, Венгрии и Словакии[527].

Эрика Штайнбах также намеревалась создать в Берлине «зримое свидетельство» в виде «Центра против изгнаний». Эту инициативу выдвинули Союзы изгнанных – организации, которые сформировались в послевоенной Германии и превратились в историко-политическое лобби правого толка, грозившее своими сепаратистскими акциями стать активным носителем националистических настроений и реваншистских притязаний, несовместимых с новой Европой. Подобные настроения отчетливо просматриваются в книге отзывов для посетителей выставки «Вынужденный уход». Значительная часть написавших отзывы выражает недовольство тем, что Восточная Пруссия, Силезия и прочие земли немцев, а также их имущество оказались отнятыми и их не собираются возвращать, а это, дескать, вопиющая несправедливость.

Хотя обе выставки документировали вину и самих немцев за их изгнание и депортацию, экспозиции значительно различались. Боннская выставка оценивала общее количество изгнанных в 60–80 млн человек и рассматривала эти события в более широком хронологическом контексте – от их предыстории до интеграции беженцев на Западе; экспозиция «Центра против изгнаний» давала более высокую оценку: 80–100 млн беженцев. Эта выставка также избрала общеевропейский контекст, однако в него без всяких пояснений включены совершенно разные события немецкой истории, такие как жесткие формы «колонизации» в Польше, уничтожение целых этнических групп (например, евреев), переселение «этнических германцев» (Volksdeutsche) и «стихийные» принудительные депортации после 1945 года. Проект, осуществленный по инициативе Эрики Штайнбах, вызывает опасения, что за сравнительным европейским взглядом на события скрывается новый национальный подход к истории со смещением координат в немецкой исторической политике. Возникает вопрос, который, говоря прямо, можно сформулировать так: должны ли принудительные депортации потеснить Холокост в качестве символа цивилизационного разлома в ХХ веке? Как следует увязать эти события в исторической памяти? Напряжение, обусловленное конкуренцией двух выставочных проектов, связано с конфликтом вокруг смещения акцентов и с новой организацией исторического сознания. Идет ли речь о дополнении или же о пересмотре наших представлений об истории? Президент ФРГ Йоахим Гаук, открывая выставку «Центра против изгнаний», ответил на это следующими, вполне недвусмысленными словами: «Сознание нашей вековой вины сделалось частью немецкой идентичности, поэтому нации уже не грозит национализм из-за того, что она вспоминает о собственных жертвах»[528].

Три основные формы исторической репрезентации: нарратив, экспонирование, инсценирование

Вслед за обзором исторических выставок последних тридцати лет речь пойдет о более общих вещах, а именно о формах музейной, медийной и инсценированной репрезентации прошлого. Каким образом, какими средствами и в каких форматах репрезентируется история? Я различаю три основных способа репрезентации, в основе которых лежат соответственно различные структуры упорядочивания знаков: нарратив, экспонирование и инсценирование. После некоторых понятийных разграничений и пояснений во второй части главы будут приведены примеры указанных способов репрезентации и охарактеризованы их особенности, возможности и проблемы.

Нарратив не только выстраивает события в определенной хронологической последовательности, но и устанавливает между ними причинно-следственные связи, возникающие из-за намерений человека или под воздействием объективных факторов. Но одной хронологии недостаточно, необходима еще и приписываемая ей нарративная семантика, чтобы раскрываемые события приобрели смысл, весомость и направленность. Нарративы можно классифицировать по определенным типам сюжета (emplotment): рассказ о происхождении, обращение в новую веру, роман воспитания или становления и т. д. Структура нарратива служит базовой формой порождения взаимосвязей и смыслов; это наиболее простой и увлекательный способ упорядочения разнообразной информации, чтобы сделать ее обозримой и удобной для восприятия. Как показали Йорн Рюзен, Поль Рикёр и Хейден Уайт, это относится не только к созданию литературных произведений и художественных кинофильмов, но и – на абстрактном уровне – к научным объяснениям тех или иных взаимосвязей. Конечно, здесь есть четкое различие: с помощью воображения вымысел может идти дальше того, что подтверждается достоверным источником; вымысел «оживляет» мертвые факты, генерируя идентификационный потенциал. Основным медиумом нарратива служит текст, его форматами являются научные или художественные исторические публикации, причем соотношение в них вымысла и фактов заслуживает особого разговора. Вместо этого я приведу замечательную фразу Вирджинии Вулф: «Вымысел должен соответствовать фактам, и чем достовернее факты, тем лучше вымысел»[529].

Эта сентенция содержит понимание того обстоятельства, что даже сам вопрос о том, что такое факт, подразумевает наличие определенной интеллектуально-культурной конструкции. Нарратив не просто реализуется в тексте; в качестве базовой формы упорядочения событий и смыслов он лежит в основе и тех способов репрезентации, которые я именую «экспонированием» и «инсценированием». В этих случаях нарратив не выходит непосредственно на передний план, а образует необходимый концептуальный каркас для иных вариантов репрезентации.

Под экспонированием имеется в виду выстраивание исторических текстов, изображений и предметов в пространстве. Хронологическое упорядочение дополняется пространственным упорядочением, но сочетание того и другого можно сделать проблемно-ориентированным и продуктивным: выстраивание может быть серийным, констелляционным и кластерным, организованным по принципу переклички, сопоставлений или противопоставлений. Любая выставка имеет в своей основе определенный текстовой сценарий, поэтому разработанный маршрут осмотра экспозиции может либо акцентировать хронологические характеристики экспонатов, либо игнорировать их. История – это «фабула, сюжет, которые связывают между собой музейные экспонаты, наполняют их содержанием, придают им статус свидетельства; в свою очередь, экспонаты с их аурой подлинности легитимируют притязание истории на правдивость»[530]. Таким образом, организация экспозиции основывается на базовых нарративных структурах, но к этому добавляется еще нечто весьма существенное[531]. В отличие от вербально-текстовых элементов предметы и изображения обладают особыми невербальными свойствами в качестве знаков. О противоположных и комплементарных свойствах текста и изображения сказано так много, что это не поддается даже сжатому изложению. Главное, что по сравнению с текстом изображение либо недостаточно, либо избыточно детерминировано, то есть изображение отнюдь не просто дополнительно иллюстрирует вербальное высказывание, оно может вторгаться в его содержание и потенциально значительно расширять его. Далее мы еще вернемся к семиотическому статусу экспонатов, содержательному потенциалу воздействия вещей. Здесь достаточно отметить, что музейные экспонаты служат фрагментами утраченного порядка, выпавшими из первоначальных взаимосвязей и помещенными в новый контекст, в новый порядок. Поэтому иногда говорят о де-димензионировании или реконтекстуализации вещей.

Наряду с нарративом и экспонированием третьей базовой формой репрезентации является инсценирование. Это слово порой вызывает ассоциации негативного характера, связанные с «инсценировкой», «искусственностью», «развлекательностью». Отсюда недалеко и до так называемой «диснейщины». Я использую понятие «инсценирования» в нейтральном, описательном и самом широком смысле, как это и сделано в названии данной главы. Впрочем, мне бы хотелось несколько конкретизировать расплывчатость и обобщенность используемого понятия в виде двух особых форм репрезентации, четко отличающихся друг от друга.

В первом случае я имею в виду медийное инсценирование. Оно использует движущиеся изображения и охватывает всю сферу снятой на камеру и экранизированной истории. Кино, телевидение, видео– и цифровые медиа сделали возможной репрезентацию истории на совершенно новых массовых аренах, которые опять-таки заслуживают отдельного разговора. Например, было бы интересно обсудить соотношение больших исторических выставок с большими киноэпопеями, такими как «Лютер», «Гладиатор» или «Бункер», а также рассмотреть новые телевизионные форматы («инфотейнмент»), историко-развлекательные передачи, документальные шоу – все, что связывается с именем Кноппа[532]. Подобная массмедийная продукция стала важным дополнением и мощным конкурентом для книг и музеев.

От медийного инсценирования отличается пространственное инсценирование. В отличие от музейной экспозиции пространственное инсценирование привязано к определенной сценической площадке, которая одновременно является местом реального исторического события. В этом смысле исторические мемориалы и так называемые heritage center (центры культурного наследия) инсценируют места исторических событий, превращая их в сценические площадки. Термин «инсценирование» приобретает здесь технический характер, подразумевая подготовку конкретного места для предоставления определенной информации, живых впечатлений, а также для вовлечения в то или иное действие; это не ограничивается сходством с тематическими парками, художественно-развлекательными представлениями, со спектаклями вроде ежегодных световых шоу в Гейдельбергском замке. В местах исторических событий – замках, храмах, на деревенских площадях, в мемориалах, бывших концентрационных лагерях – сохраняются исторические реликты для знакомства с ними; здесь же могут сниматься кинофильмы, создаваться музеи, архивы, исследовательские центры.

Следует учесть, что перечисленные базовые формы исторической репрезентации на практике могут различным образом комбинироваться друг с другом. В эвристическом отношении целесообразно свести в единую обзорную таблицу различные модусы исторической репрезентации с указанием особенностей каждого из них.

Магия вещей

О статусе экспонатов

Подобно тому как применительно к поколениям мы говорили о «воплощенном» прошлом, по отношению к выставочным экспонатам можно говорить об «овеществленном» прошлом. Переходя от темы исторических выставок к музеологическим вопросам их организации, необходимо прояснить статус экспонатов. По словам Ханны Арендт, память нуждается в «вещественной осязаемости»: «без памяти и овеществления, возникающего из самой же памяти, ибо память требует овеществления для своего собственного воспоминания <…> живой поступок, продуманная мысль исчезли бы бесследно»[533].

Понятие овеществления не заимствовано из критики идеологий, оно не подразумевает ложную фиксированность на вещественности, а указывает на живую основу самого воспоминания, которое внесено в предметы. Музеи с их коллекциями и экспонатами базируются на сознании того, что вещи могут служить хранителями памяти, из которой они черпают свою неповторимую ауру и силу. Искусствовед и музеевед Готфрид Корф придает большое значение «способности предметов вызывать воспоминания» (в английском языке для нее существует слово «триггер»)[534].

Кшиштоф Помян создал семантическую теорию музея, представляющую музей в виде символического пространства, где все объекты автоматически становятся носителями знаков (семиофорами) ушедшего прошлого[535]. На примере выставки о принудительных депортациях можно различить несколько форм отсылки к прошлому. Во-первых, речь идет об аутентичных свидетельствах, имеющих историческую ценность: такие свидетельства одновременно воплощают собой ту реальность, к которой они отсылают. К их числу относятся географические и топографические карты, постановления, указы, а также личные документы беженцев, предстающие перед нами как инструменты политической власти и административной бюрократии. Аутентичными свидетельствами, имеющими историческую значимость, являются, далее, объекты, которые сами по себе не служат знаковыми историческими реликтами, но раскрывают содержание своего немого свидетельства в контексте повествуемой истории: например, обшарпанная ручная тележка или предметы убогой обстановки из барака для беженцев напоминают об утраченном жизненном мире. Исторически значимыми объектами являются также личные меморабилии, в которых конкретизируются индивидуальные судьбы и пережитые страдания: например, скроенное из марли платье для первого причастия, состоявшегося в лагере для беженцев, или связка ключей, напоминающая об утраченных надеждах. Конкретные личные воспоминания, запечатленные такими вещами, уже недоступны будущим посетителям музея. Зато в таких вещах присутствует нечто, называемое музейными теоретиками «чувственной притягательностью»; они стимулируют воображение и способны установить суггестивную связь между субъектом и объектом, между настоящим и прошлым.

Однако экспонаты выставки «Вынужденный уход» приобрели свою значимость не только в семиотических рамках выставочной экспозиции, но и благодаря более широкому политическому контексту за пределами музея. В данном случае историческая значимость объектов была перекрыта их политическим значением, сделавшим данные объекты символическими трофеями в остром конфликте; это проявилось в том случае, когда владельцы экспонатов потребовали их досрочного возвращения. Так произошло, например, со знаменем, которое группа поляков, некогда сосланных в Сибирь, потребовала вернуть с выставки, устроенной «Центром против изгнаний». Обратно была затребована и корабельная рында с затонувшего лайнера «Вильгельм Густлофф». Газета «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» написала по этому поводу 18 августа 2006 года: «Вслед за тем как Варшавский музей истории города забрал обратно два экспоната, к устроителям выставки обратилась польская Служба спасения на водах с требованием досрочно вернуть колокол с затопленного во время войны лайнера „Вильгельм Густлофф“, перевозившего беженцев. <…> Представитель Службы спасения заявил, что „хотя в договоре устроитель выставки значится как организация ЦпИ („Центр против изгнаний“), однако, будучи поляком, он не смог установить связи между этой аббревиатурой и госпожой Штайнбах», которая в настоящее время считается в польских кругах персоной нон-грата из-за разразившегося политического кризиса в отношениях между Германией и Польшей. Данные выставочные экспонаты, таким образом, не только имели ценность исторических свидетельств, но и обладали немалой взрывчатой силой в конфликте между соседними европейскими странами. В подобных случаях музейно-историческая ценность экспоната уступает его актуальной значимости в качестве политического символа. Рамки, нагружающие выставочный экспонат символическим содержанием, не ограничиваются четко очерченным музейным пространством, а простираются дальше, в сферу политики. В этом отношении ситуация с инсигниями власти, на отсутствие которых сетовал посетитель выставки, посвященной Священной Римской империи германской нации, до некоторой степени напоминают судьбу корабельной рынды с лайнера «Вильгельм Густлофф»; в обоих случаях экспонаты, выходя за временные и пространственные пределы выставки, попадают в сферу символической политики, имеющую более широкий охват.

Мерцающий экран и дигитализация породили новое отношение к материальной природе носителей информации, к быстродействию электроники, к сохранности данных, ускорению информационных потоков и долговечности сообщений. В этих условиях институции накопительной памяти – музеи, архивы, библиотеки – приобретают совершенно новое значение. Такие объекты, как рукописный пергамент, ваза, старая одежда, подлинник документа, обладают неустранимой материальностью, являющейся имманентным элементом их значимости. Возможность дематериализовать объект, свести его к информации, начавшись с изобретения алфавита, бесконечно возросла в результате дигитализации. Виртуозность этой абстракции запустила глобальный процесс интермедиального обмена информацией; этот же процесс открыл нам глаза на те свойства, которыми обладает материальность объекта. Ощутимость вещи, следы ее старения являются свидетельством ее принадлежности к другой эпохе, другому пространству. Ролан Барт не без иронии говорил в этой связи о наших «секуляризованных реликвиях». По его словам, эти «секуляризованные реликвии больше не содержат ничего сакрального – разве только связанное с загадкой того, что было, что больше не существует, но тем не менее читается как памятный знак мертвой вещи. И наоборот, профанация реликвии есть уничтожение самой реальности, вызванное догадкой о том, что реальность – это просто смысл, который можно и отменить, если того требует история, призывая к восстанию против самих основ цивилизации»[536]. По словам Леви-Стросса, существование первобытности целиком зависит от этих артефактов. Он подчеркивает: «…если мы утратим архивы, наше прошлое не будет полностью упразднено; оно будет лишено того, что можно было бы назвать диахронной сочностью»[537]. Диахрония же, как считает Леви-Стросс, всегда стремится раствориться в синхронии. Необходимо сопротивление, чтобы воспрепятствовать этому стремлению. Если интернет уступает данной тенденции к синхронизации, то музеи и архивы остаются местом, где сохраняется «диахронная сочность», удостоверяющая материальную инаковость (Alterität) исторических реликтов.

Ретрокультура и волны ностальгии

Реликты могут стать семиофорами утраченного прошлого и за пределами музеев. Всем нам знакомы вещи, запечатлевшие важную частицу нашей жизни; способность подобной вещи пробуждать воспоминания осознается нами хотя бы тогда, когда мы теряем ее или вынуждены расстаться с ней. История и диахроническая сочность свойственны не только музейным экспонатам и старинным ценным вещам. На другом полюсе спектра исторических презентаций, которых мы вкратце коснемся, находятся такие их разновидности, которые дешевы, недолговечны, носят неформальный, тривиальный и индивидуальный характер. Они лишены институциональной защиты, не имеют постоянного местонахождения в особых помещениях, а порой буквально лежат под ногами. Я имею в виду блошиные рынки, барахолки, которые на какой-то миг задерживают прошлое от его окончательного ухода, давая старым вещам возможность повторного использования и обнаруживая их вторичную ценность. Семидесятые годы отмечены в ФРГ не только проблемой терроризма и успехом выставки, посвященной Гогенштауфенам, но и регулярными акциями муниципальных властей по бесплатному утилизационному сбору старых громоздких вещей, которые попросту выставлялись из квартир на улицу. Накануне вечером горожане с большим интересом разглядывали их, чтобы подобрать себе что-либо подходящее. Наряду с протестными демонстрациями это увлечение старьем стало весьма популярным у «поколения 68-го». Обработка старых шкафов каустической содой и полировка столов были своего рода массовым хобби. Собственная квартира, в которой отсутствовали унаследованные от родственников предметы домашнего обихода или меблировки, превращалась в музей, где каждая вещь приобретала собственную биографию в виде истории ее находки и возвращения к новой жизни[538].

Журналистка Маша Гессен написала небольшое эссе о взаимосвязи между историей, биографией и барахолкой. Эмигрировав в четырнадцать лет из Советского Союза в США, она попыталась воссоздать себе там «новое», подходящее ей прошлое. В магазинчиках «секонд-хенд» она искала потрепанные джинсы, «потертости которых свидетельствовали, что я уже всегда была здесь»[539]. Позднее на блошиных рынках Берлина она обнаружила свое собственное прошлое, которое, как и она сама, перекочевало с Востока на Запад: «вещи моего детства, которыми мы играли, гордились, менялись: русские куклы, оловянные солдатики и индейцы». Эти вещи она когда-то «собирала, хвасталась ими, умело торговалась при обмене». Теперь они необратимо выпали из былого контекста. Их выставили на продажу совсем в другом месте, совершенно чужие люди могли присвоить себе их прошлое. «Можно ли купить себе на барахолке новое детство? – задается вопросом Маша Гессен. – Зачем обращаться к собственному детству, если я могу найти себя в детстве другого?» Становятся ли биографии взаимозаменяемыми, если свести их к изношенным вещам? Она описывает еще одно место, где выложена на продажу история ГДР в виде орденов, медалей, флагов и почетных знаков. Когда прежняя символическая ценность этих знаков почета исчезла, у них появилась новая рыночная цена. То, что было пропитано кровью и потом, что формировало человека, радовало или мучило, терзало его, теперь было выложено на блошиных рынках, аккуратно рассортировано, ожидая коллекционера, покупателя и попадания в новый контекст.

При разглядывании выложенных вещей Маше приходит на ум, что слово «пожитки» связано с «поживой», то есть «добычей». Ведь многое попадает на барахолку не из-за сегодняшней ненадобности или устарелости, а потому, что когда-то принадлежало другим людям, но было силой отнято у них. Некоторые из вещей на блошиных рынках стали не просто кому-то ненужными или сделались редкими, а потому приобрели определенную рыночную стоимость для заинтересованного коллекционера; они характеризуются еще одним историческим качеством, о котором не принято говорить. Седьмой историко-философский тезис Вальтера Беньямина содержит знаменитую радикальную формулу, которая напоминает, что история музеев, коллекций, вообще культурных сокровищ всегда связана с добычей и трофеями, захваченными во время войны: «Не бывает документа культуры, который не был бы в то же время документом варварства. И подобно тому, как культурные ценности не свободны от варварства, не свободен от него и процесс традиции, благодаря которому они переходили из рук в руки»[540]. Этот тезис внезапно приобретает для Маши Гессен совершенно конкретное содержание в антикварном магазине на Ораниенбаумштрассе неподалеку от синагоги. Она обнаруживает там еврейский ритуальный сосуд и кожаные малышовые туфельки, коричневые, почти новенькие, с застежкой-кнопочкой. Владелец магазина, постаревший хиппи, не может припомнить их происхождение: «Туфельки. Каким-то образом они стали символом зверств Второй мировой войны. О масштабах этих зверств дает представление музей бывшего концентрационного лагеря Аушвиц-Биркенау, где выставлена обувь погибших – огромное количество обуви. Эта единственная пара детских кожаных туфелек бьет меня со страшной силой. Причина не в самих туфельках, а в моей неподготовленности, в том моменте, когда я вопреки всем мерам защиты от излишней эмоциональности внезапно поняла, кто я: восточноевропейская еврейка в объединенном Берлине».

Инсценирование истории

Далее пойдет речь об инсценировании – третьем обсуждаемом понятии наряду с нарративом и экспонированием. Но прежде чем привести некоторые примеры, сделаем несколько замечаний относительно самого слова «инсценирование». Оно используется ныне чрезвычайно широко. Вместе с понятиями «глобализация» и «индивидуализация» его можно назвать ключевым словом так называемого «второго модерна». Популярность слова «инсценирование» объясняется не только новым интересом к формам репрезентации, агрессивно нацеленным на завоевание внимания, но и эрозией субстанционального представления об истине: «Ученые вынуждены во все большей мере признавать свою фундаментальную неуверенность, поэтому они руководствуются новыми правилами, добиваясь признания своих специфических знаний. Одно из этих правил называется „инсценированием“»[541]. Внутри музеологического дискурса выставка часто описывается как «инсценирование», при этом оно нередко противопоставляется понятию «аутентичность».

Инсценирование является ключевым понятием конструктивистского мышления, для которого реальность не существует в качестве некой данности, а воспринимается как нечто перформативно созданное. В этом смысле выставки служат частью перформативной культуры и могут считаться «материальными перформансами» (material performances). Посетители также могут рассматриваться как элемент перформанса[542]. При подобной расхожей интерпретации слова «инсценирование» в нем обычно слышится указание на нечто искусственно созданное. Но это вовсе не отличительная особенность инсценирования, ибо искусственны все формы культурной экспрессии. Инсценирование искусственно в той же мере, в какой искусственны нарратив и экспонирование. Поэтому здесь под инсценированием подразумевается нечто другое, что четко отличается от нарратива и экспонирования. Далее под инсценированием будут подразумеваться лишь такие формы репрезентации, как движущееся изображение в кино, на телевидении или же в перформансе, совершаемое живыми исполнителями на местах исторических событий.

Немецкая история в (голливудских) кинофильмах

По сравнению с художественным историческим фильмом музеи и выставки выглядят сухим научным материалом. У них есть то преимущество, что они могут работать с подлинниками и реальными местами исторических событий, зато качества эмоционального переживания, к которому стремятся музеи, художественный фильм достигает гораздо легче. Это объясняется не в последнюю очередь тем, что исторический художественный фильм тесно связан с повествованием и обычно представляет собой законченный нарратив. Если выставка позволяет рассмотреть тему с различных точек зрения, предлагает множество исторических свидетельств и не стремится делать окончательные выводы о событиях, а побуждает посетителя к собственным ассоциациям, воспоминаниям, наблюдениям и толкованиям, то художественный фильм сводит историю к выстроенному сюжету с рядом драматических поворотов и демонстрирует героических и привлекательных персонажей, которые способны вызвать симпатии зрителя и его готовность идентифицировать себя с этими персонажами. Кинематографическая реконструкция истории руководствуется логикой сюжета, а не исторического исследования, опирающегося исключительно на достоверные источники, поэтому подобная художественная реконструкция порождает у зрителя иллюзию, будто он сам является очевидцем. Это определяется самой медиальной диспозицией. Если чтение книги можно в любой момент прервать, а осмотр выставки осуществить по собственному маршруту и самому выбрать интересные для себя экспонаты (аттракторы), уделяя им особое внимание, то кинофильм задает строгую последовательность кадров, которая к тому же словом и звуком усиливает определенное настроение и восприятие. На театральных подмостках XIX века история еще не рассказывалась столь натуралистичным и захватывающим образом, как это делает сейчас большое (голливудское) кино. Благодаря слиянию взгляда зрителя с объективом кинокамеры устанавливается эмоциональная связь с показываемым предметом, создается ощущение интимной близости с далеким прошлым, что порой негативно сказывается на когнитивных аспектах и не допускает вопросов, сомнений, которые обычно возникают при более отчужденном взгляде на вещи. Магия художественного фильма внушает проблематичное чувство близости, приглашает к путешествию во времени, дает привилегированную возможность заглянуть в реальность безвозвратно утраченного жизненного мира. Подобно тому как лифт подземного гаража спускает нас на любой этаж, кинофильм легко погружает нас в далекое или недавнее прошлое и с помощью технических усилителей нашего воображения воскрешает мертвых. Опасность этого медиального диспозитива состоит в том, что сидящие перед экраном мнят себя очевидцами реального события, хотя являются всего лишь кинозрителями. Из ситуации «я как бы видел это собственными глазами» возникает иллюзия «я был очевидцем»; допущение «так могло бы быть» превращается в ложное заключение «именно так все и было». Магия кино оказывает неодолимо сильное воздействие на наше воображение и наши воспоминания, и мозгу весьма трудно проводить различие между обеими ментальными операциями. Кинокадры являются тем, что античные мнемотехники называли imagine agents – активными визуальными образами с высоким эмоциональным потенциалом, которые глубоко запечатлеваются воображением и памятью. Проблема и потенциал исторического фильма заключаются в этой магии, которая заполняет исторический горизонт визуальными образами, чем одновременно закрывает его.

Совершенно бессмысленно противопоставлять друг другу различные формы репрезентации: нарратив, экспонирование и инсценирование. Дело скорее в том, чтобы всерьез воспринимать каждый из форматов с его специфическими возможностями и связывать эти форматы друг с другом для корректировки односторонности. Следует исходить из того, что кино будет иметь все большее значение для актуализации истории. Это накладывает на него новую ответственность. Кино становится наследником исторического романа, исторической драмы, исторической оперы и других популярных исторических форматов XIX века, таких как историческая баллада или историческая живопись. Маттиас Матуссек, пересказавший своим детям немецкую историю так, будто показал им захватывающий фантастический кинофильм, пишет: немецкая история «существует и помимо нацистского периода; пусть это кажется невероятным, но в ней есть свои счастливые и трагические моменты, трогательные и героически жестокие, только все это – не для немецких кинематографистов»[543].

Однако именно нацистский период все еще имеет для немецкого кино особую притягательную силу. Свидетельством этого служит нескончаемая череда фильмов о Гитлере. То, что исторически завершено и уже отложилось в виде мемуаров, постоянно реактивируется в коллективном воображении все новыми визуальными образами. Исторические художественные фильмы, адресованные массовой публике, используют тягу зрителей к сенсациям, но и указывают на необходимость вновь обратиться к тому, что еще не проработано коллективным сознанием. Эти фильмы не просто реконструируют прошлое, а предлагают увлекательный рассказ и историческую версию, сообразную с нынешним днем. Например, фильм Бернда Айхингера «Бункер» решал задачу заново показать взаимоотношения между фюрером и немецким народом с учетом объединения Германии[544]. Исторический фильм, способный заинтересовать зрителей разных поколений, вносит существенный вклад в координацию различных исторических представлений внутри общества. Он создает общее имажитивное пространство, в котором нация как «воображаемое сообщество» осознает себя и договаривается о себе самой. Голливудские фильмы порождают сегодня исторические образы, обладающие большой убедительной силой, которая выводит их за пределы национального горизонта. Образ Холокоста испытал на себе такое же огромное влияние спилберговского «Списка Шиндлера», как и образ Второй мировой войны, на который повлиял фильм «Спасти рядового Райана» того же Спилберга. Массовое историческое сознание, приноравливаясь к этим образам, сужается и отождествляется с ними. Германия обрела в лице кинорежиссеров Бернда Айхингера и Флориана Хенкеля фон Доннерсмарка двух мощных «игроков мирового уровня» в сфере интернационального моделирования исторического сознания.

Важная задача исторических фильмов состоит в том, чтобы находить обобщающие выразительные средства и смысловые потенциалы, которые зреют в обществе, то есть они уже латентно присутствуют, но еще не обрели отчетливо коммуницируемых форм. Кинофильм артикулирует воспоминания, которыми беременно общество, давая им вместе с художественным воплощением и объективную опору в коллективной памяти. С этим связана еще одна возможность, присущая историческому кино и позволяющая ему пробудить восприимчивость широкой публики к новым темам и, пользуясь готовностью этой публики к эмпатии, найти новые подходы к истории. В этом смысле диктатура и террор останутся, судя по всему, важными темами для большого кино. Так, в августе 2008 года параллельно шли съемки (частично в одних и тех же местах Берлина) сразу трех блокбастеров, посвященных немецкой истории ХХ века: «Операция „Валькирия“» (реж. Брайан Сингер, авторы сценария Кристофер Маккуорри и Натан Александр) о событиях 20 июля 1944 года; «Комплекс Баадера – Майнхоф» (режиссер Ули Эдель, по книге Штефана Ауста) о внепарламентской оппозиции и терроре шестидесятых и семидесятых годов в ФРГ; «Чтец» (реж. Энтони Мингелла, по роману Бернхарда Шлинка) о вторжении нацистского прошлого в послевоенные десятилетия Западной Германии[545].

Один из этих исторических фильмов, снимавшихся в Берлине, сразу вызвал шумный интерес немецких журналистов. Речь идет о кинофильме «Операция „Валькирия“», представляющем собой голливудскую версию ключевого эпизода немецкого антифашистского Сопротивления. Проект вызвал протесты из-за двух обстоятельств: во-первых, говорилось о том, что Том Круз, являющийся сайентологом, недостоин быть исполнителем роли графа Клауса Шенка фон Штауффенберга; а во-вторых, что съемки в Бендлер-блоке, где планировалось покушение на Гитлера и где в ночь с 20 на 21 июля Штауффенберг был расстрелян, якобы оскверняют это памятное место. Флориан Хенкель фон Доннерсмарк (р. 1973), который как ни один другой немец хорошо знаком с Голливудом и жанром исторического кино, высказался по данному поводу. Обладатель премии «Оскар» за 2007 год, отвлекаясь от уже высказанных аргументов, поднял проблему на более высокий уровень. Для нас интересны его размышления о жанре большого исторического кино. Он убежден, что обращение к историческим темам должно осуществляться через звездных исполнителей, «ибо только крупные звезды способны донести до широкой публики трудную тему»[546]. Решение Брайана Сингера, «голливудского гиганта, умеющего затащить в кинотеатры молодых и старых, образованных и необразованных» зрителей, а также отдать роль заговорщика Штауффенберга суперзвезде Тому Крузу, расценивалось Доннерсмарком как совершенно неожиданный счастливый случай. По его словам, Том Круз «своим светом суперзвезды высветит ярчайший момент в мрачной главе нашей истории». Доннерсмарк, проживший многие годы за границей, как на Западе, так и на Востоке, усматривал в этом для Германии огромный культурно-политический шанс: «Одно уж это поднимет престиж Германии в десять раз выше, чем десять чемпионатов мира по футболу».

Он подчеркнул, что от большого кино нельзя ни ожидать, ни требовать исторического веризма. Речь идет о больших чувствах, а не о множестве мелких фактов. В фильме происходит слияние отдельных фактов в один-единственный факт, что Доннерсмарк называет «концентратом» истории, ее «сущностью»: по велению совести Штауффенберг нарушает присягу Гитлеру, чтобы покушением на фюрера героически покончить с диктатурой. Эта сущность, по словам Доннерсмарка, не только не искажается голливудским фильмом, а, напротив, высвечивается им. Беспокойство Доннерсмарка вызывает то обстоятельство, что в Германии все еще не настало время героев и образцов для подражания. Вместо этого в ней царят высокомерие и страх, что забальзамированные немецкие мифы будут развенчаны.

Арены истории: инсценирования на местах исторических событий

Два берлинских арт-проекта Шимона Атти и Софи Калле

Инициативы по использованию маркетинговых приемов применительно к местам исторических событий исходят сегодня не от структур туристического бизнеса и не от персонала мемориалов, а от художников и городских активистов. Если говорить о художниках, то они любят обращаться к вещам неприметным, превращая в символ памяти то, что вроде бы не представляет собой исторической ценности и не имеет официального статуса в качестве места исторических событий. Тем самым художники вносят существенный вклад в обсуждение всегда открытого вопроса о том, что считать историей именно сегодня и что мы готовы воспринимать как историю. Многие художники демонстрируют нам, как работают механизмы привлечения или отвлечения внимания, какова динамика воспоминания и забвения. Своими арт-проектами они на метауровне стимулируют размышления о базовых вопросах культуры.

Примером использования маркетинговых приемов в ничем не примечательных местах служат световые инсталляции Шимона Атти в берлинском районе Шойненфиртель[547]. В XIX веке здесь в ходе индустриализации возник бедняцкий квартал, прозванный «берлинскими задворками». Жилье в нем было дешевым, поэтому в конце XIX века тут селились восточноевропейские евреи, бежавшие от погромов из России и Польши. Так район Шойненфиртель превратился в добровольное еврейское гетто. В 1991 году Шимон Атти создавал здесь в темное время суток световую инсталляцию в виде проецирования старых фотографий на фасады сохранившихся домов. Получалось нечто призрачное: над магазинчиками вдруг появлялись вывески на иврите, из окон выглядывали люди. На мгновения высвечивались картинки прежней еврейской жизни; подобный перформанс не оставлял следов (если не считать самих фотографий), все безмолвно вновь погружалось в темноту.

Автором другого примера исторического инсценирования является французская художница Софи Калле, работам которой в 2004 году была посвящена выставка в берлинском музее Мартин-Гропиус-Бау. Для нас особенно интересен проект «Удаление» («The Detachment», 1996), который посвящен истории воссоединенного Берлина. Художница посетила те места Берлина, где прежде красовались политические лозунги и символика ГДР, стараясь узнать, присутствуют или отсутствуют они в памяти берлинцев: «Я просила прохожих и окрестных жителей описать мне те элементы уличного декора, которые некогда заполняли возникшие пустоты. Я фотографировала эти пустоты, а потом заполняла их воспоминаниями о них»[548].

Разговоры, которые Калле вела с прохожими, послужили эмпирическим и вполне конкретным материалом для обсуждения вопроса не только о внимании жителей к городскому пространству, но и об истории в памяти. Реакция собеседников, зачастую крайне эмоциональная, свидетельствовала, насколько остро воспринимаются произошедшие перемены, с одной стороны, и насколько нечетки сохранившиеся воспоминания, с другой; причем одно не противоречит другому, ибо ощущение утраченного оставалось в сознании прохожих очень живым.

Например, на стене одного из домов в районе Николаифиртель во времена ГДР был изображен голубь мира с надписью: «Берлин – город мира!» Прохожая сказала: «Лозунг „Берлин – город мира!“ появился по желанию председателя Госсовета Эриха Хонеккера. Он лично выбрал этот лозунг. А для меня такая надпись выглядела циничной. Да, в ГДР царили мир и покой, только это был кладбищенский покой. Но все-таки жаль, что надпись удалили, потому что на таком примере можно говорить и об этом тоже».

Проект «Без границ» пограничного Хельмштедта

Обостряющаяся культурная конкуренция в борьбе за внимание и ресурсы повысила для немецких городов значение их имиджа. Подобно тому как университетам приходится заботиться о своем престиже, чтобы поднять свой статус и получить соответствующее финансирование, немецкие города в рамках программы Европейского союза, нацеленной на углубление европейской интеграции, начали подготовку к конкурсу за звание «Европейской культурной столицы 2010 года». В этом конкурсе каждый город должен осознать свои особые достоинства, чтобы умело предъявить их. Семнадцать немецких городов выставили свои кандидатуры, приложив к заявкам большое количество сопроводительных документов. В апреле 2006 года звание «Европейской культурной столицы» завоевал Эссен, а вместе с ним и вся Рурская область, что имело для этого региона положительные экономические последствия[549]. Условия конкурса подразумевают под «культурой» не в последнюю очередь историю данного места, которая становится важным, а зачастую даже главным фактором саморепрезентации. При этом заранее не установлено, что именно считать историческим местом и что именно в каждом конкретном случае будет поощрено. Промышленный Рур может продемонстрировать свою историю в виде остановленных горнодобывающих предприятий, а Гейдельберг гордится своим романтическим ореолом и старейшим немецким университетом. К числу семнадцати немецких претендентов на звание «Европейской культурной столицы 2010 года» принадлежал и Хельмштедт (совместно с Брауншвейгом и прилегающим регионом), который представил свой проект «Без границ».

С 1997 года в Хельмштедте работает общественная организация, старающаяся сохранить живую память о прежней внутригерманской границе. «После открытия границы Хельмштедт из-за своих исторических корней и географического расположения считал своим долгом занять заметное место в преодолении прошлого, чтобы осознать проблемы раздела Германии и наметить перспективы совместного будущего. Существование железного занавеса в Германии и Европе оставило в Хельмштедте и его окрестностях особенно впечатляющие свидетельства»[550]. Здесь (где, так же как это произошло в Берлине, были уничтожены архитектурные сооружения и символика ГДР и практически не осталось следов от Берлинской стены) вскоре исчезнут живые воспоминания о сорока годах раздела Германии. Именно к этому неудержимому угасанию исторического сознания постаралась привлечь внимание Софи Калле с помощью художественных средств.

Хельмштедский проект «Без границ. Дороги к соседям» поставил своей целью сохранить для будущих поколений наглядное представление о недавней немецкой истории. Для этого совершаются обзорные экскурсионные поездки по историческим местам хельмштедтского региона, к числу которых относятся Музей погранзоны, Мемориал разделенной Германии в Мариенборне и мемориал «La voûte des mains» («Соединение рук»). Этот регион демонстрирует историю границы в концентрированном виде, давая возможность в ходе трехчасовой обзорной экскурсии ознакомиться с теми местами, где Запад пересекался с Востоком. За период с 1996 по 2004 год здесь было проведено более тысячи экскурсий, в которых приняли участие около тридцати трех тысяч человек.

Айпод в качестве гида: психологический фильм в Йене – Каспеде и Гузене

Мой следующий пример связан с 1806 годом, который дал повод для различных юбилейных событий в 2006 году. Среди них не только конец Священной Римской империи германской нации (ему посвятили свой специальный номер еженедельник «Шпигель»[551], а также упомянутая двойная выставка в Магдебурге и Берлине), но и двойное сражение под Йеной и Ауэрштедтом, где Наполеон наголову разбил прусско-саксонские войска. Это поражение ознаменовало собой крах фридриховской армии и положило начало модернизации Пруссии в виде военной, экономической, социальной и культурной реформы, что заложило основу для формирования нации.

Накануне юбилейного года Йена обратилась к десяти деятелям культуры, пользующимся международной известностью, с просьбой разработать проект коммеморационных торжеств. Выбран был проект канадки Джанет Кардифф и ее друга Джорджа Бёрс-Миллера, которые создали аудиовизуальную прогулку по заповеднику Виндкноллен. Вооружившись айподом, можно совершить такую интерактивную прогулку по местам исторического сражения. Айпод в качестве аудиовизуального гида выводит туриста за стены музейной экспозиции в реальное пространство истории. Во время прогулки по историческому ландшафту с его скудными реликтами туристы слышат в наушниках звуки битвы под Йеной – Каспедой, оглушительный грохот канонады, топот конских копыт, предсмертные крики раненых, отрывистые слова команд, тяжелое дыхание и брань солдат. В промежутках вклинивается рассказ очевидца битвы, а еще раздаются звуки из последующих эпох, например лязг гусениц советских танков или громкий крик грифа. Внешние картины, сопровождающие эту аудиоинсталляцию, дополняются внутренними образами, которые рождаются в воображении самих туристов, поэтому Джанет Кардифф назвала свой проект «психологическим аудиофильмом».

Аудиоинсталляции – это новая форма художественного инсценирования, еще не получившая широкого распространения. Она пригодна не только для старого исторического ландшафта, как это было в проекте Кардифф и Бёрс-Миллера, но и для травматических мест новейшего времени, что недавно продемонстрировал один австрийский художник в Гузене, верхнеавстрийской деревушке. Уроженец Гузена Кристоф Майер (р. 1975) создал аудиоинсталляцию, дающую возможность после нескольких десятилетий упорного замалчивания услышать забытое время[552]. Этот проект, представленный 6 мая 2007 года по случаю 62-й годовщины освобождения Гузена, позволил другим людям соприкоснуться с переживаниями художника. Кристоф Майер сам был частью гузенской деревенской общины с ее запретными темами и вытесненными из сознания односельчан событиями, пока он не начал задаваться вопросами и изучать историю родного края. В годы Второй мировой войны в Гузене находился концентрационный лагерь, узников которого истязали, изнуряли тяжелой работой на шахте; 37 тысяч заключенных погибли. После войны ничто не напоминало об их судьбе. Память об этом сохранили лишь немногие узники концлагеря, сумевшие уцелеть и ежегодно возвращавшиеся сюда. В 1965 году они установили здесь памятник. Местные жители их игнорировали. В аккуратных домиках деревни, в ее цветущих садах ничто не напоминало о травматическом прошлом Гузена.

То, чего нельзя увидеть, можно услышать с помощью аудиоинсталляции. В наушниках плеера звучат различные голоса: комментарий диктора, фрагменты из бесед с очевидцами, бывшими узниками, охранниками, местными жителями. Прогулка по деревне превращается в музейную экскурсию, но взгляд не просто останавливается на видимых предметах – сознание, проникая сквозь них, обращается к незримому прошлому. Аудиомаршрут извлекает забытое, не сдвигая с пути даже малого камешка. Проходя через слои времени, он возвращает в сознание то, что вытеснено из него и забыто. Настоящее и прошлое обретают живую связь благодаря голосам, доносящим до нас личные воспоминания и переживания. Образы подобного психологического фильма слушатель оживляет в своем воображении. Они возникают из различных голосов, языков, акцентов и интонаций, которые не складываются в обычную историческую лекцию. Здесь происходит своеобразный ритуал, когда человека, осторожно взяв за руку, подводят к забытой истории, сплетенной из множества фрагментов, переживаний, воспоминаний и мыслей, с которыми каждый должен разобраться сам и по-своему.

«Живая история»: инсценирование истории как перформанс

Об инсценировании в эмпатическом смысле можно говорить тогда, когда мы имеем дело с перформансом, в котором участвуют живые исполнители. Так, инсценирование Страстей Христовых – это театрализованные представления, которые ежегодно возвращают эпизоды из жизни Христа в нашу современность. Шествие со Святыми Дарами вокруг храма или по улицам города в честь Праздника Тела и Крови Христовых является частью церковного ритуала, выходящего за церковные стены. В эпоху Ренессанса такие шествия были элементом празднеств, которые наряду с фейерверками устраивал князь для увеселения простого народа. Они превратились в костюмированные процессии XVIII века, демонстрирующие историю города или университета. Вирджиния Вулф описывает в романе «Между актов» исторические представления (peagents), разыгрываемые жителями деревни, что помогает им восстановить идентичность общины, разрушенную войной. У народной традиции костюмированных процессий есть современное продолжение. В интернете можно найти коммерческие фирмы, которые предлагают для них соответствующие костюмы и реквизит[553].

Юбилейные и памятные даты отмечаются не только с помощью выставок, они дают повод для перформансов с живыми исполнителями. Здесь я вновь хочу вернуться к битве под Йеной и Ауэрштедтом. Уже упомянутая йенская инициатива была не единственной формой коммеморативного обращения к этому событию. Мои разыскания в интернете показали, что в этих местах состоялся еще один исторический перформанс. 14 октября была в пятый раз устроена историческая реконструкция сражения на поле битвы между населенными пунктами Каспеда, Лютцероде и Клозевиц. Более 1200 членов различных военно-исторических обществ из пятнадцати стран приняли участие в этом «уроке истории». Отмечено присутствие более 15 тысяч зрителей, которым диктор давал сопроводительные пояснения на немецком, английском и французском языках. В интернете выложены фотографии, запечатлевшие несколько сцен этой реконструкции, впервые устроенной в 1986 году. Импульсом для подобных проектов исторического инсценирования, пользующихся немалой популярностью, послужила американская концепция «живой истории» (living history). Она преследует просветительскую цель пробуждения интереса к истории посредством реконструкций, которые устраиваются музеями с участием живых исполнителей для воссоздания исторических бытовых картинок или эпизодов Войны за независимость.

Спустя две недели, 28 октября 2006 года, продолжение йенской и ауэрштедтской реконструкции состоялось в Берлине. Император Наполеон самолично вместе с двумя сотнями солдат своей армии прошел через Бранденбургские ворота до Парижской площади, где ему вручили ключи от города. Эта реконструкция была первым перформансом, который организовали совместно Городской музей Берлина и общество «Historiale». Роль Наполеона исполнил тридцатисемилетний американец Марк Шнайдер, уже несколько лет игравший ее на исторических фестивалях и на телевидении. Он участвовал в похожих исторических реконструкциях, которые состоялись в 2003 году в Ватерлоо, Аустерлице, Морманте, Холлабруне и Йене. Шнайдер, сам будучи историком, работает в одном из американских музеев «живой истории», поэтому он с убежденностью говорит о популярности этой концепции: «Одно дело читать об истории в книгах и совсем другое переживать ее. Реконструкции позволяют испытать самому, что делали другие, как они страдали и чего добивались»[554].

Эти примеры свидетельствуют, что с понятием «инсценирование истории» связан новый феномен, который, отличаясь от исторических выставок или кинофильмов, видимо, приобретет в будущем большее значение. Очевидно, что историческая реконструкция, где присутствует Наполеон, относится к достаточно далекому и исторически завершенному прошлому. Захват Берлина французами, побудивший Фихте выступить с крайне националистической «Речью к немецкой нации», перестал быть немецкой травмой. Немцы теперь способны как бы перейти на сторону противника и идентифицировать себя с американским Наполеоном. Прежняя немецкая травма превратилась в европейский фестиваль, где участвуют вдобавок американцы с канадцами. А вот сражения Первой мировой войны еще не годятся для подобных инсценировок. Напротив, инсценирование недавних исторических травм совершенно непозволительно. Никакой исполнитель роли Гитлера не сможет пройти с отрядом СА через Бранденбургские ворота в ознаменование годовщины 30 января 1933 года, как никто не станет устраивать парад в честь 12 марта 1938 года на венской Площади героев. Для перформанса в духе «живой истории» подходит далеко не всякое историческое событие, а лишь такое, страсти по которому улеглись, а само оно стало пригодно для увеселительного зрелища и свободно от конфликтного потенциала.

Приведу еще два примера, связанные с Веной и Берлином. Летом 2005 года на венской Площади героев был реализован арт-проект «25 peaces», в рамках которого на площади были разбиты шестьдесят огородных участков, за которыми ухаживали на протяжении трех месяцев. Это было сделано спустя шестьдесят лет после освобождения Вены в память о ее голодавших жителях, которые использовали любой клочок земли, чтобы как-то прокормиться. «Этот несколько странный проект адресовался прежде всего молодому поколению, чтобы в игровой форме причастить его к национальной памяти. Обращался он и к тем людям, которые не слишком интересовались историей Австрии»[555]. Впрочем, удалось ли таким образом заинтересовать молодежь историей, остается сомнительным.

В Берлине осуществляются и другие арт-проекты в стиле «живой истории». Здесь можно, например, снять квартиру по адресу Моабитштрассе, 60, где с 1968 по 1969 год обитала знаменитая «Коммуна № 1». Интерес к ней поддерживался тогдашними коммунарами и нынешними звездами шоу-бизнеса Райнером Лангхансом и актрисой Уши Обермайер, которые постоянно выступают на телевизионных ток-шоу. Подогрела этот интерес и экранизация автобиографии Уши Обермайер «Моя будущая жизнь». Таким образом, интерес к истории связан не только с великими правителями из прежних эпох или крупными сражениями, но и с культом звезд шоу-бизнеса[556].

Глава о формах репрезентации истории привела нас от Барбароссы и Магдебургского всадника к Райнеру Лангхансу и Уши Обермайер. Приведенные примеры инсценирования истории (в широком и узком смысле этого понятия), их многочисленность и разнообразие позволяют сделать общий вывод: новый интерес к истории выходит не только за пределы университетских аудиторий и семинаров профессиональной историографии, но и за стены музеев и рамки исторических выставок. История завоевывает публичное пространство, что подтверждается количеством новых музеев, созданных в восьмидесятых годах. За это десятилетие их число возросло вдвое. Если раньше цех профессиональных историков ориентировался прежде всего на слово и текст, то теперь он вынужден работать во все более усложняющемся медийном ландшафте. С окончанием монополии профессиональной исторической науки история становится ныне достоянием расширяющейся группы специалистов: к профессорам добавились политики, кураторы выставок, активисты гражданских инициатив и исторических мастерских, кинорежиссеры, художники, инфотейнеры и организаторы массовых зрелищ. Это не значит, что сфера деятельности историков сужается. Напротив, они остро необходимы во всех исторических проектах, но теперь им приходится работать там вместе с другими. История перемещает центр тяжести из университетов на рынок культуры.

Вместе с тем это означает, что история становится важным фактором экономики. Культура и особенно история являются важным сегментом рынка в обществе знаний, досуга и впечатлений. Вслед за Дитером Лангевише мы можем говорить о «рынке истории»[557]. Политики делают инвестиции в помпезность и престиж, а города и регионы инсценируют собственную историю, ведя конкурентную борьбу за привлечение туристов; широкая публика готова платить за открытое окно в прошлое, которое сулит развлечения и впечатления, знания и идентичность, а главное, дает иной взгляд на повседневную жизнь. Подобно тому как послевоенное общество с большим энтузиазмом занялось туристическими путешествиями, теперь оно увлечено путешествиями во времени, предлагаемыми большими историческими выставками. При этом сама выставочная деятельность значительно эволюционировала, формы презентации стали разнообразнее, интереснее и занимательнее, о чем говорит тот факт, что в среднем такие выставки ежегодно посещают 95 млн человек. То же самое можно сказать о визуальных медийных форматах от документального шоу до телефильма и большого кино, которые охотно берутся за еще не ушедшие из памяти исторические темы, чтобы оживить их, превратив в захватывающий рассказ, яркие образы и игру знаменитых кинозвезд. Сам исторический музей покидает музейное пространство, выходит за рамки теле– и киноэкрана, отправляясь на городские улицы и площади, на места реальных исторических событий, которые становятся сценой для дорогих постановок и массовых зрелищ.

Перспективы: переизобретение нации

Настоящее превращается в прошлое непрерывно и необратимо. «Историей» в расхожем смысле слова становится все, с чем мы теряем живую связь. То, что больше не принадлежит нам, принадлежит истории, находясь, по словам Вирджинии Вулф, вне контроля и досягаемости для живых[558]. В предшествующих главах было показано, что между живым настоящим и завершенным прошлым пролегает не прочная, непроницаемая граница, а расплывчатая и изменчивая теневая полоса. Причиной этому служит «еще-настоящее» уходящего и ушедшего, будь то в виде различных поколений и в виде построек из прежних веков, или же «вновь-настоящее» уже прошедшего в виде архитектурных реконструкций и исторических инсценировок. Исчезновение настоящего, как называется книга Кристиана Майера[559], происходит бесшумно и преимущественно незаметно; эта скрытая утрата реальности осознается нами как волны забвения, связанные со сменой поколений. Английская писательница Антония Байетт так охарактеризовала эти происходящие снова и снова с тридцатилетним интервалом радикальные изменения в памяти общества: «Нам требуется несколько десятилетий, чтобы понять, что новые поколения „молодежи“ растут, словно грибы после дождя: молодежь шестидесятых годов ничего не помнит о Второй мировой войне, за ней по пятам идет следующее поколение, которое уже не помнит о Вьетнаме, а дальше очередное поколение, которое не помнит о войне за Фолклендские острова»[560].

Память в качестве воплощенного и совместного исторического опыта привязана к основополагающему ритму смены поколений, делающему историю в памяти общества столь многоголосой, сложной и спорной. Различные точки зрения и перспективы сосуществуют друг с другом и не складываются в единую историю, не говоря уж о том, что называют «большим рассказом» (master narrativ). В тоталитарных режимах координация и коммуницирование истории является главной задачей государства; для ее выполнения государство использует систему образования, исторические музеи, СМИ и политические ритуалы. В условиях насаждения обязательной патриотической версии истории, как это происходит сейчас в России, индивидуальные воспоминания и семейные истории приобретают статус аргументов в пользу альтернативной истории, которыми пользуются диссиденты и неправительственные организации. В демократических странах формируется рынок истории, предлагающий различные исторические нарративы, которые могут обсуждаться и оспариваться в СМИ. Здесь на первый план выходит многообразие, противоречивость воспоминаний и форм их презентации, а это означает, что история перманентно становится предметом конфликта, разрешение которого всякий раз приходится искать заново. Но и демократические системы нуждаются в национальной истории; страны с великими патриотическими традициями вроде Англии, Франции или США могут опираться – вопреки некоторым потрясениям, обусловленным травмами капитализма и признанием этнического разнообразия – на прочный исторический консенсус, развивая национальную историческую педагогику. Ведь история представляет собой важный фактор для формирования у демократической нации представления о себе самой и для того, чтобы удостоверяться в собственной идентичности. Именно эта сфера оказалась для немцев особенно проблематичной.

О взаимосвязи между нацией и историей можно сказать следующее: нация порождает историю, обуславливает, формирует и дефинирует ее. В Германии взаимосвязь между нацией и историей нарушена, а говоря точнее – она отсутствует. Такое отсутствие является прямым следствием кровавого нацистского режима, развязавшего Вторую мировую войну и повинного в Холокосте. Речь идет об исторической травме, что возвращает нас к уже рассмотренной позиции Карла Борера, по мнению которого эта травма оставила «выжженную землю» в историческом сознании западных немцев. Те, кто вроде ГДР или Австрии в историко-политическом отношении видит себя в роли борцов Сопротивления или жертвы (или в обеих ролях сразу), не имеют проблем ни с национальной идентичностью, ни с исторической преемственностью. Но тот, кому пришлось взять на себя ответственность за совершенные преступления, был вынужден порвать с традициями национальной истории. Историк Хаген Шульце сказал по этому поводу в своем интервью: «Общий страх соприкоснуться с историей, безусловно, объясняется травмой национал-социализма и Холокоста. Ретроспективно это отравляет всю немецкую историю. В двадцатых годах, а особенно в XIX веке, никакая другая нация не могла сравниться с Германией по количеству написанных исторических бестселлеров. Но поперек дороги лежит теперь глыба национал-социализма»[561].

Отсутствие взаимосвязи между нацией и историей проявило себя после войны в ФРГ как отказ от истории и нации. Возвращение в Европу, к западным ценностям, стратегическая и культурная интеграция с Западом, оглядка на мировое сообщество позволили системно игнорировать уровень нации. Подобную установку разделяли старшее поколение и молодежь, она пользовалась консенсусом во всем западногерманском обществе, считаясь к тому же «модерной». Нация выглядела в диспуте о модерне чем-то архаичным, оставшимся позади, преодоленным. Карл Дойч следующим образом охарактеризовал этот негативный консенсус по отношению к нации в рамках теории модернизации: «Нация – это группа людей, объединенная совместным заблуждением насчет собственного происхождения и общей неприязнью к своим соседям»[562]. Искаженный национализмом образ нации вызывает отторжение; для нормального отношения к понятию нации нужно снять эмоциональное напряжение. Выступление Хабермаса в защиту определенного аскетизма применительно к национальной идентичности (разговор о постконвенциональной, постнациональной идентичности) объяснялся этим искаженным представлением о нации, которое – и здесь Хабермас прав – играет для Германии особенно значимую роль. Такое неприятие национальной идентичности объединило представителей поколений 45-го и 68-го годов[563]. Но у исторически объяснимого и даже необходимого моратория на национальную идентичность наличествовали два существенных изъяна. Первый заключался в том, что сам мораторий не срабатывал. Идея конституционного патриотизма, которую Хабермас заимствовал у либерального политолога и антифашиста Дольфа Штернбергера, несовместима с психосоциальными механизмами идентификации. Проблема не только в том, что идея конституционного патриотизма содержит в себе чисто когнитивный императив, совершенно не учитывающий эмоциональные связи. Проблема заключается еще и в том, что эта идея не соответствует немецкой ситуации. Патриотические чувства – как это имеет место в США или Франции – могут восходить к конституции, которая завоевана революционной борьбой. В таких странах конституция является не абстрактным текстом, а составным, даже ключевым элементом национальной истории. Если же конституция не завоевана, а при постыдных обстоятельствах дарована, можно питать бесконечную благодарность за подарок, но она вряд ли вызовет патриотические чувства[564]. Другая проблема идентичностного аскетизма состоит в том, что, фиксируя определенную ситуацию, он не позволяет реагировать на происходящие перемены. Он препятствует «нормализации» немцев, которым, живя в Европе и мире после воссоединения Германии и в послевоенную эпоху, приходится заново изобретать себя как нацию.

В то время как Хабермас ратовал за аскезу по отношению к национальной идентичности, в университетах также распалась связь между нацией и историей. Федеральный президент Вальтер Шеель, выступая в 1976 году на открытии съезда историков, предупреждал: «Нам грозит опасность стать страной без истории». За шесть лет до этого выступления Райнхарт Козеллек констатировал радикальную «деисторизацию наших социальных и гуманитарных наук», а также полный разрыв между исторической наукой и общественностью: «Бесконечная множественность в пространстве и времени объектов исторического познания привела к утрате его существовавшего ранее образовательно-просветительского значения для исторического понимания мира»[565]. В начале 1970-х годов Томас Ниппеди также писал: «Времена, когда история выполняла определенную миссию в рамках сложившейся традиции или крупных политических движений вроде национального или либерального, закончились по крайней мере с двумя мировыми войнами»[566]. По мнению Фридриха Майнеке, утрата историей своей общественной значимости произошла даже до Первой мировой войны. Еще в 1908 году он сетовал: «Нация не прислушивается к нашим историческим исследованиям, они больше не поддерживаются всеобщим участием»[567]. Ниппеди и Майнеке ориентировались на ситуацию XIX века, которую можно назвать «старым историзмом». Он характеризовался взаимодействием исторической науки с национально-политическими движениями; профессиональная историография и формирование нации взаимно поддерживали друг друга. Западногерманская историческая наука вышла из этого тесного альянса после столь очевидного злоупотребления им со стороны национал-социалистов. Поэтому историки скептично отнеслись к политическим инициативам Гельмута Коля по созданию обоих исторических музеев в 1980-х годах. ФРГ не хотела отставать от ГДР. Впрочем, возможность сформировать на научной основе новое историческое сознание, спонсируемое государством, казалась весьма сомнительной[568]. Однако, отказываясь от альянса истории и политики, историческая наука отказывалась одновременно и от своей образовательно-просветительской функции.

Перед лицом этой растущей исторической анемии Хубер Глазер указал в 1978 году на оглушительный успех двух больших культурно-исторических выставок. В их успехе у массовой публики отразилось, по его мнению, «не что иное, как потребность встречи с историей» и ожидание, что «выставка в большей мере, нежели музей откроет внутренние взаимосвязи, исторический смысл событий». Глазер продолжает: «Потребность в подобном знании возрастает тем сильнее, чем больше сокращается естественное присутствие прошлого в окружающей нас современности». Культурно-исторические выставки служат для Глазера – в полном соответствии с компенсаторными функциями теории модернизации – «симптомами всеобщего желания не утратить в живом, ускоряющемся процессе социальных перемен связь с прошлым, с его многослойным наследием, чтобы сохранить остатки исторической идентичности». Следующая фраза заслуживает особого внимания: «То обстоятельство, что эта тенденция стала политически актуальной именно в 1960-е годы и в начале 1970-х годов, вовсе не случайно; никогда прежде, даже во время Второй мировой войны, не изменялись столь радикально природное и культурное окружение, ландшафты, деревня и город, как в эти годы»[569].

Произошедший в 1960–1970-х годах глубокий разрыв с традициями, на который указывает Глазер, объясняется не только послевоенной модернизацией, о чем писал Шельски и о чем говорилось нами в главе об архитектуре. Этот разрыв произошел по воле одного или двух поколений, раньше готовых решительно распрощаться с традициями и выбросить мусор старой культуры на свалку истории. Речь шла тогда о настоящей культурной революции, о желании и необходимости нового начала, об отказе от культурного наследия, которое казалось уже ни на что не годным, об оправданном отторжении скомпрометировавших себя традиций. Послевоенный период немецкой истории с 1945 по 1989 год, пишет Кристиан Майер, «характеризовался тем, что немцы – пусть медленно, сбиваясь с пути, – особенно решительно порвали с большими и малыми, проблематичными и беспроблемными, плохими и хорошими традициями, больше на Западе, чем на Востоке, и что они в особенно значительных масштабах начали все заново. Они изменились гораздо больше, чем все сопоставимые страны Европы, которые также пережили глубокие перемены, дали заглохнуть старым традициям или отказались от них – но все же не столь радикально»[570].

Подобное отношение к истории Ницше назвал «критическим» (в отличие от «антикварного»). Это было связано с укоренившейся тогда в университетах критической парадигмой. Ницше так охарактеризовал ее: «Человек должен обладать и от времени до времени пользоваться силой разбивать и разрушать прошлое, чтобы иметь возможность жить дальше; этой цели достигает он тем, что привлекает прошлое на суд истории, подвергает последнее самому тщательному допросу и, наконец, выносит ему приговор». По словам Ницше, подступать с ножом к собственным корням – «попытка всегда опасная, так как очень нелегко найти надлежащую границу в отрицании прошлого»[571].

Девиз (в духе Ницше) критически-деструктивного отношения к собственной истории гласит: чем хуже, тем лучше! Чем суровей приговор суда, тем проще освободиться от всего, что обременяло. Такое отношение к прошлому было на долгое время оправданным и необходимым. Но обнаружилось, что оно склонно к безапелляционности, к судейской самоуверенности, а это мешает дифференцированному подходу к комплексным проблемам. Как подчеркивает Майер, Германия решительнее других европейских стран порвала с плохими и хорошими традициями. Чтобы привести актуальный пример, вернусь к Хенкелю фон Доннерсмарку и его выступлению в защиту Тома Круза. В своей статье он касается истории восприятия немецкого Сопротивления, отмечая, что эта тема до сих пор во многом остается пробелом в немецкой истории. Будучи представителем «поколения 85-го», он пишет: «Насаждаемая нацистской пропагандой мысль о единстве фюрера и народа, которая была очень выгодна и врагам Германии, сохраняла странным образом свою инерционную силу в послевоенной Германии». Из того же самого деструктивного отношения к истории возник основной исторический нарратив негативной телеологии (своего рода перевертыша истории прогресса), которая считает Гитлера кульминацией всей немецкой истории. Тем самым история упрощается до шаблона и политического аргумента. Подобный негативный подход должен дополняться необходимой дифференциацией и противоположными концептами: «Тот, кто проводит линию развития от Шеллинга к Гитлеру (Лукач), не должен игнорировать линии развития от Канта и Гитлера к противникам национализма, независимо от их мировоззренческих истоков».

Эпоха национального самоограничения, исторического и идентичностного аскетизма резко оборвалась с падением Берлинской стены и воссоединением Германии. С этих пор отсутствие национальной символики все реже воспринималось в качестве достоинства и все чаще считалось недостатком. Некогда звучавший позитивно тезис о том, что в «эпоху постмодерна нельзя оперировать символами, призывающими к единству», не вызывают теперь одобрения и выглядят скорее индикатором проблемы[572]. После чемпионата мира по футболу 2006 года, когда в радостной, а местами карнавальной атмосфере множество людей размахивало флагами Германии, стало еще труднее соглашаться со следующим утверждением: «Эмоциональная самоидентификация со своей нацией, проявляющаяся на футбольных чемпионатах, особенно у молодежи, которая обычно относится к нации довольно равнодушно, скорее нежелательна во времена спокойной европеизации»[573]. Ныне эту сентенцию, пожалуй, стоит переиначить так: «Сегодня в Европейском союзе нет страны, где не считали бы, что европейцем вообще можно быть лишь тогда, когда ты являешься хорошим гражданином своей страны, своей нации»[574].

Тот факт, что Германия занимает среди европейских стран последнее место по чувству национальной гордости, сам по себе служит поводом не для гордости, а, пожалуй, для беспокойства. Но как преодолеть традицию левого постнационализма, не попав в ловушку правого национализма? Сейчас довольно широкое признание получила мысль Хагена Шульце, что национальное государство является своего рода «фильтром», который «позволяет участвовать в мировых взаимосвязях, не жертвуя собственной идентичностью». К этому Шульце добавляет: «Сохранение идентичности есть в конце концов одна из важнейших функций национального государства. Можно сказать, что уверенная в себе нация более великодушна по отношению к другим, более толерантна к чужому»[575].

Однако национальная идентичность хочет быть не только воображаемой, но и чувственно воспринимаемой. Начиная с восьмидесятых годов интерес к национальной символике постепенно растет. За словами Вальтера Шееля о стране без истории, сказанными в 1976 году, через десятилетие последовало высказывание историка Михаэля Штюрмера, который своим предостережением напоминает известный афоризм из романа Оруэлла: «В стране без истории будущее принадлежит тем, кто содержательно заполнит память, определит понятия и даст толкование прошлого»[576]. Это предостережение воспринимается сегодня как сценарий мемориальной политики, проводимой Гельмутом Колем от Битбурга до мемориала «Нойе Вахе». После 1990 года вопросы образовательно-просветительской функции истории и исторической педагогики вновь обрели актуальность, они все чаще привлекли к себе внимание СМИ. Так, еженедельник «Шпигель» регулярно обращается к исторической тематике, делая это в увлекательной, плакативной форме, доступной для широкой публики. В январе 2007 года, когда началось председательство Германии в Европейском союзе и Большой семерке, еженедельник приступил к публикации новой серии статей под заголовком «Изобретение немцев» («Die Erfindung der Deutschen»). Аналитический вывод из опубликованных материалов идет гораздо дальше, чем простая констатация «нас опять уважают»: «Большего символического блеска – и, пожалуй, большего политического влияния – немецкому политику первой декады XXI века достичь невозможно». Одновременно говорится, что немцы, «раньше одержимые властью, а потом вынужденные вести себя скромно <…> пока не без труда справляются с новой ролью на мировой арене»[577]. На эти обстоятельства еженедельник отреагировал серией из пяти частей краткого курса долгой истории немцев, которые некогда обитали в безлюдных лесах и болотах между Гарцем и Рейном, Эльбой и Зале. Немецкая история характеризуется не длительной государственной преемственностью, а представляет собой череду различных политических метаморфоз, поэтому серия журнала «Шпигель» осознанно сосредоточилась на этногенезе, возникновении народа и нации на определенном пространстве. Из этого получился следующий идентифицирующий нарратив: «Баварцы, саксонцы, тюрингцы и швабы слились вместе, причем между ними было больше общего, чем у каждого из этих племен со славянами на Востоке или романцами на Западе: язык, культура, история, а затем и сознание того, что они, отличаясь от других народов, составляют единую общность. <…> Так различные племена сплотились в народ, а из него – благодаря политической артикуляции – сформировалась нация» (53)[578].

Три признака характеризуют этот новейший взгляд на долгую немецкую историю. Во-первых, она уделяет основное внимание немцам, а не гетерогенным формам их государственности. Во-вторых, эта долгая история нации представлена открытой, способной включить в себя «иностранцев и иммигрантов, признающих основной закон и немецкие ценности». И, в-третьих, авторы серии исходят из того, что двенадцатилетний период с 1933 по 1945 год не забыт, но он «уже не играет ключевой роли для сегодняшних решений и того, что произойдет завтра. <…> Тому, кто хочет глубже понять национальную идентичность и исторические корни, больше не служит препятствием глыба национал-социализма. После шестидесятилетней проработки всех злодеяний, которая происходила в кинофильмах, на исторических выставках, в биографических воспоминаниях, теперь во все большей мере используется свобода передвижения при экспедициях в прошлое» (47).

Не вполне ясно, имеем ли мы здесь дело с описанием уже наличной ситуации или же с пожеланиями на будущее. Эмоциональное упоминание «всех злодеяний» звучит как заклинание, что свидетельствует об определенной избитости данной темы, о стремлении закрыть ее, избавиться от взрывоопасного потенциала той эпохи. Но удастся ли действительно закрыть эту тему, сможет показать лишь будущее. Возникает еще один вопрос: сумеет ли еженедельник «Шпигель» своей пятичастной серией (и последующими специальными выпусками «Германский рейх 962–1806» и «Истинная слава Пруссии») выполнить то, чего так настоятельно требовал Борер?

Этот вопрос возвращает нас к различию между старым и новым историзмом. Представление Борера о связи между нацией и историей базируется на старом историзме, поэтому его вряд ли удовлетворит серия, опубликованная еженедельником «Шпигель». Аргументация Борера могла бы выглядеть примерно так: история, презентируемая средствами массовой информации, еще не становится индикатором того, что она является фактором общественной жизни, общим достоянием нации, короче говоря: историей в памяти.

Действительно, существуют значительные различия между историзмом XIX и XXI веков. Одно из них заключается в изменении средств массовой коммуникации. XIX век был эпохой не только больших исторических нарративов и бестселлеров, но и исторической живописи в виде крупноформатных полотен или фресок в залах официальных учреждений, на стенах публичных зданий. Национальная история присутствовала повсеместно – на выставках, в музеях, в театральных постановках, в романах, а также в архитектурных сооружениях, фасады которых соответствовали стилям разных эпох. Образовательно-просветительская функция истории – достаточно вспомнить юного Грасса – опиралась на эмоциональное воздействие зрительных образов, вещей и текстов. Великие исторические персонажи были окружены мифическим ореолом, что с воодушевлением воспринималось широкой публикой любых возрастных категорий, запоминалось и усваивалось в идентичностном плане.

То, что предлагается нынешним рынком истории, существует в рамках современной «культуры внимания», для которой характерны короткий цикл конъюнктуры, импульсивность и сильные эффекты. Непросто проверить, что из истории при таких обстоятельствах проникает в память и тем более сохраняется ею. Презентационные стратегии ориентируются на возбуждение спроса, причем исторические темы преподносятся в облегченных аффективных формах воспроизводимого воображаемого (re-imagination). История – с точки зрения ее репрезентации – становится разнообразной, эффектной, искусно поданной, но это не значит, что она лучше и прочнее запечатлевается в памяти. Подобные форматы нацелены не столько на знание, сколько на эмоциональный отклик, зрелищность, развлекательность. Народ не хочет поучений, ему нужен шок, написал однажды Вальтер Беньямин. Этим он очень точно охарактеризовал медийную атмосферу нового историзма.

Наряду с эволюцией медийной среды произошли перемены с носителями исторического сознания, определившие различие между старым и новым историзмом. В XIX веке адресатом и организатором просветительства и образования являлось бюргерство (интеллигенция, Bildungsbürgertum). Становление нации через историческое образование означало становление культурной нации. Фихте работал в 1807 году над созданием национальной исторической хрестоматии, призванной «вдохновлять немцев». Одновременно Гёте обдумывал замысел поэтической книги, которая использовалась бы наподобие Библии и сборника псалмов. Национальная идентичность формировалась в XIX веке на основе художественного и исторического канона. Но образованного бюргерства сегодня больше не существует. Его объявили своим врагом сначала нацисты, а потом революционное левачество. Одна часть образованного бюргерства оказалась скомпрометированной, другая часть попала под горячую руку разгневанной молодежи «поколения 68-го». Это означает, что новому историзму пришлось обходиться без образованных бюргеров. Их место заняло общество потребления. Историко-художественное образование превратилось из культурного ориентира (Leitkultur) в субкультуру. Оно не исчезло, но рассеялось по разным слоям общества и не представляет собой основу национальной идентичности. В рыночных условиях образованность стала вопросом личной заинтересованности, индивидуального увлечения и, следовательно, сферой обслуживания определенных целевых групп.

После двух мировых войн и Холокоста возродить тесный симбиоз нации и истории уже невозможно. Но – особенно в школе – необходимо добиваться рефлексии по отношению к долгой немецкой истории, умения видеть и читать сохранившиеся и еще живые следы прошлого в настоящем. Совершить это в обход такой исторической глыбы, как Аушвиц, не получится; она должна быть интегрирована в ландшафт немецкой истории. Здесь следует внести в будущем два корректива, которые отнюдь не взаимоисключают друг друга и являются совместной задачей и для немцев, и для их соседей или политических партнеров: взгляд на немцев изнутри подлежит согласованию со взглядом на немцев извне, а взгляд извне, напротив, со взглядом изнутри.

Немцы давно перестали быть однородным социумом; в новых условиях массовой иммиграции этот социум становится все более разнородным. При новом изобретении нации в сфере истории нужно учитывать, что существует не одна история (длинная или короткая), а множество историй. Зачастую страницы немецкой истории из-за ее европейских взаимосвязей не могут протиснуться сквозь игольное ушко нации. Ретроспективной национализацией занимались мифотворцы XVIII и XIX веков (не говоря уж о мифотворцах Третьего рейха). Немецкая история не коротка, она действительно – долгая, но при этом не единая, а разная. Если XIX и ХХ века формировали нашу национальную историю, то Средневековье, раннее Новое время и эпоха Просвещения сформировали нашу региональную и европейскую историю. У немцев есть все основания убедиться в наличии у себя множественной идентичности и, соответственно, разных уровней исторического сознания.

История в памяти становится в условиях нового историзма все более фрагментированной и сложной. Перед лицом возрастающей фрагментированности самого общества это оказывается даже положительным фактором. Политики любят делать акцент на интегрирующей функции истории. Они надеются, что активизация исторического сознания (как это было в случае с успешной выставкой, посвященной Гогенштауфенам) позволит нам «вновь обрести и упрочить нашу историческую идентичность». Историки, напротив, делают акцент на когнитивной дифференциации. По их мнению, «историческая идентичность может быть обретена только посредством формирования исторического сознания, признающего различие эпох»[579]. Между желанием единства и сознанием дифференцированности стоит такая работа над историей, которая будет стремиться к пониманию прошлого, ставшего для нас чужим. Наше отношение к истории находится в неразрешимом напряжении между идентификацией и дистанцированностью. Именно это делает отношение к истории продуктивным.

Примечания

1

Stargardt N. Der deutsche Krieg 1939–1945. Frankfurt a. M., 2017. S. 32.

2

Assmann А. Formen des Vergessens. Göttingen: Wallstein Verlag, 2016.

3

Reemtsma J. Ph. Wozu Gedenkstätten? // Politik und Zeitgeschichte. 2010. № 3 (25/26).

4

Krämer S. Das Vergessen nicht vergessen! Oder: Ist das Vergessen ein defizienter Modus von Erinnerung? // Fischer-Lichte E., Lehnert G. (Hg.) Inszenierungen des Erinnerns. Berlin, 2000. Bd. 9. H. 2. S. 251–275.

5

Whitehead A. Memory. Critical Idiom Series. London, 2009. P. 154.

6

Henkel A., Schöne A. (Hg.) Emblemata. Handbuch zur Sinnbildkunst des XVI. und XVII. Jahrhunderts. Stuttgart, 1967. S. 1387.

7

Kant I. Anthropologie in pragmatischer Hinsicht (1797). Ausgabe der Preußischen Akademie der Wissenschaften. Berlin, 1902. Vol. VII. S. 184.

8

Bierce A. Das Wörterbuch des Teufels. Frankfurt a. M., 1980. S. 26.

9

Jünger F. G. Gedächtnis und Erinnerung. Frankfurt a. M., 1957. S. 16–17. О понятии «латентного» см.: Gumbrecht H. U., Klinger F. (Hg.) Latenz. Blinde Passagiere in den Geisteswissenschaften. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2011. (А также: Гумбрехт Х. У. После 1945. Латентность как источник настоящего. М., 2018. – Примеч. ред.)

10

Lachmann R. Die Unlöschbarkeit der Zeichen: Das semiotische Unglück des Mnemonisten // Haverkamp A., Lachmann R. (Hg.), Gedächtniskunst. Raum – Bild – Schrift. Studien zur Mnemotechnik. Frankfurt a. M., 1991. S. 111–145; Borges J. L. Die Bibliothek von Babel und Das unerbittliche Gedächtnis (Funes el memorioso) / Friedl Zapatero J. A. (Hg.) Stuttgart, 2008; Kis D. Die Enzyklopädie der Toten. München, 1986.

11

Augustin (Augustinus). Bekenntnisse. Buch 10. Frankfurt a. M., 1987. S. 533. На русском см.: Аврелий Августин (Блаженный). Исповедь. М., 2007.

12

Margalit A. The Ethics of Memory. Cambridge, Mass., 2002. P. 208.

13

По поводу понятия «латентное» ср.: «Латентное – это не будущее и не минувшее прошлое, это – актуальное „не-настоящее“ (Ungegenwärtigkeit)» (Khurana Th. Latenzzeit. Unvordenkliche Nachwirkung: Anmerkungen zur Zeitlichkeit der Latenz // Diekmann St., Khurana Th. (Hg.) Latenz. 40 Annäherungen an einen Begriff. Berlin, 2007. S. 143).

14

Renan E. Was ist eine Nation? (доклад, прочитанный в Сорбонне 11 марта 1882) // Was ist eine Nation? und andere politische Schriften. Wien, 1995. S. 3.

15

Erdheim M. Die gesellschaftliche Produktion von Unbewußtheit – Eine Einführung in den ethnopsychoanalytischen Prozess. Frankfurt a. M., 1984; Lyotard F. Heidegger und Die Juden / Engelmann P. (Hg.) Wien, 2005.

16

Eco U. An Ars oblivionalis? Forget it! // PMLA. 1988. № 3 (103). P. 254–261.

17

Lethe H. W. Kunst und Kritik des Vergessens. München, 1998.

18

Schacter D. L. Seven Sins of Memory. How the Mind Forgets and Remembers. Boston, 2001; Connerton P. Seven Types of Forgetting // Memory Studies. 2008. № 1. P. 59–71.

19

Семейная книжка вручалась раньше супругам при бракосочетании; она содержала сведения о членах семьи, например о рождении детей, смерти и т. п. – Примеч. пер.

20

Emerson R. W. Circles // Selected Writings / Gilman W. H. (Hg.) New York; London, 1965. P. 295–306, здесь – 296.

21

См. также: Connerton P. How Modernity Forgets. Cambridge, 2009; Ассман A. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима Модерна. М., 2017. С. 136.

22

Emerson R. W. Circles. P. 304.

23

Sandburg C. Grass // Modern American Poetry / Ed. by L. Untermeyer. New York, 1919. P. 205; Сэндберг К. Трава / Пер. И. Палий (https://www.stihi.ru/2008/05/11/2223). Смысл этого стихотворения можно сравнить с известной сентенцией Джорджа Сантаяны: «Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь».

24

Sebald W. G. Austerlitz. München, 2001. S. 35.

25

Jünger F. G. Gedächtnis und Erinnerung. Frankfurt a. M., 1949. S. 16–17.

26

Scholz W. von. Irrtum und Wahrheit. Neue Aphorismen. Bertelsmann, 1950. S. 74.

27

Bacon F. The Advancement of Learning and New Atlantis. London, 1974. P. 33.

28

R. N. Proctor und L. Schiebinger (Hg.). Agnotology. The Making and Unmaking of Ignorance. Palo Alto, 2008. Альбрехт Кошорке занимался аналогичными исследованиями в университете Констанц, см.: Journal der Universität Konstanz «UniKon». 2012. № 45.

29

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 163–164.

30

Bergson H. Matière et mémoire. Paris, 1896. P. 166.

31

Norman D. A., Shallice T. Attention to Action: Willed and Automatic Control of Behavior // Cognitive neuroscience: A Reader / Hg. M. S. Gazzaniga. Oxford, 2000.

32

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 291.

33

Арендт X. Vita activa, или О деятельной жизни / Пер. с нем. и англ. В. В. Бибихина. СПб., 2000. С. 314.

34

Friedl H. Emerson und Nietzsche: 1862–1874 // Religion and Philosophy in America / P. Freese (Hg.). Bd. I. Essen, 1987. P. 61–182.

35

Montaigne M. de. Von der Pedanterey // Montaigne M. de. Essays I, 24. Zürich, 1992. S. 213–237.

36

Halbwachs M. Das Gedächtnis und seine sozialen Rahmen (1925). Frankfurt a. M., 1992.

37

Connerton P. Seven Types of Forgetting // Memory Studies. 2008. № 1. P. 59–71, здесь – 63.

38

Schlögel K. Im Raume lesen wir die Zeit: Über Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. München, 2003. S. 60.

39

Assmann J. Tod und Jenseits im Alten Ägypten. München, 2001. S. 54.

40

Так, на советской фотографии, где Сталин изображен с руководителем НКВД Николаем Ежовым, одним из организаторов «Большого террора» 1937–1938 годов, Ежов был заретуширован после того, как попал в немилость.

41

Оруэлл Дж. 1984 / Пер. В. Голышева. М., 2016.

42

Там же.

43

Austen J. Persuasion. Oxford, 2008. Bd. 2, Kapitel 11.

44

Spivak G. Ch. Can the Subaltern Speak? Postkolonialität und subaltern Artikulation. Wien, 2007.

45

В конце 1989 г. Министерство внутренних дел ГДР (Штази) уничтожило большое количество архивных документов, чтобы скрыть следы преступлений. Бумажная «лапша», оставшаяся от этих документов, занимала около 16 тысяч мешков. С помощью новой компьютерной программы, разработанной Бертрамом Николаи, руководителем Отдела техники безопасности при Институте Фраунгофера IPK, удалось восстановить часть этих документов. Теперь из различных стран мира в институт поступают запросы на использование новых технических возможностей для восстановления документов, оставшихся от преступных тоталитарных режимов.

46

Jens T. Vatermord – Wider einen Generalverdacht. Gütersloh, 2010.

47

В 2010 г. в Германии было прервано долгое замалчивание сексуальных преступлений. Кинорежиссер Вим Вендерс принял участие в стартовавшей в сентябре 2010 г. кампании протеста, поддержав Кристину Бергман, уполномоченную федерального правительства по защите прав пострадавших от сексуального насилия.

48

Strauss R. Hugo von Hofmannsthal // Briefwechsel / W. Schuh (Hg.). Zürich, 1970. S. 134.

49

Eckerman J. P. Gespräche mit Goethe in den letzten Jahren seines Lebens. Kapitel 61 (16.2.1826). Frankfurt a. M., 1981.

50

Гёте И. В. Фауст. Часть I / Пер. Б. Пастернака.

51

Simon J. Denn wir sind anders. Die Geschichte des Felix S. Berlin, 2002. S. 47–48.

52

Meier Chr. Das Gebot zu vergessen und die Unabweisbarkeit des Erinnerns. Vom öffentlichen Umgang mit schlimmer Vergangenheit. München, 2010.

53

Речь Уинстона Черчилля в Цюрихском университете // Вестник Европы. 2009. № 26–27.

54

Из интервью с Петером Випперманом, 25.10.2001 // http://www.bildungsserver.de/innovationsportal/bildungplus.html?artid=55.

55

Margalit A. The Ethics of Memory. P. 208.

56

Музиль Р. Памятники // Музиль Р. Малая проза. Избранные произведения: В 2 т. М., 1999. Т. 2.

57

Там же.

58

О воздействии подобных визуальных образов см.: Diers M. Schlagbilder. Zur politischen Ikonographie der Gegenwart. Frankfurt a. M., 1997; Paul G. Das Jahrhundert der Bilder – 1900–1949. Göttingen, 2009.

59

Памятник Ленину, стоявший на берлинской площади Ленинплац, в 1991 г. был демонтирован, разобран на фрагменты и зарыт в лесном массиве. Через 25 лет статую откопали, и с апреля 2016 г. она находится в цитадели Шпандау на постоянной выставке «Открытие. Берлин и его памятники», см.: rbb24, Abendschau, 27.4.2015. Beitrag von Heike Boldt-Schüler.

60

См. критический комментарий Томаса Флиерля: Flierl Th. Lenins Kopf. Zur Ausstellung «Enthüllt. Berlin und seine Denkmäler» // Kunststadt/Stadtkunst. 2016. № 63.

61

Здесь следует упомянуть аннексию Крыма, войну против Украины, привлечение на свою сторону таких центральноевропейских государств, как Венгрия, с правопопулистским правительством которой Россия подписала новое экономическое соглашение. Таким образом Путин шаг за шагом преодолевал так называемое «расширение на Восток», одновременно выстраивая Евразийский союз.

62

Scherrer J. Russlands neue-alte Erinnerungsorte // Aus Politik und Zeitgeschichte. Bundeszentrale für politische Bildung (10.03.2006): http://www.bpb.de/apuz/29874/russlands-neue-alte-erinnerungsorte?p=all.

63

Во времена сталинских чисток было сожжено 24 миллиона книг. Можно было бы сравнить эти сталинские сожжения книг с гитлеровскими.

64

Теперь, после краткого горбачевского периода, когда эти преступления признавались, они вновь стираются из исторической памяти России. В отличие от жертв еврейского геноцида жертвы сталинизма с его массовыми депортациями, пытками, расстрелами и принудительными работами не нашли всеобщего признания в рамках европейской памяти. Несмотря на произведения Солженицына и другие свидетельства, память об этих жертвах в основном по-прежнему ограничивается узким кругом семьи и друзей. Хранителем этой памяти остается сетевая структура общественной организации «Мемориал», которую нынешние российские власти пока еще терпят, но никакой государственной поддержки ей не оказывают. В Москве до сих пор нет мемориальных досок на месте, где совершались массовые убийства жертв политических репрессий, не говоря уж о памятнике в публичном пространстве. Достаточно сравнить две общественные организации, а именно «International Task Force», с одной стороны, и «Мемориал», с другой, чтобы понять колоссальную разницу в статусе отношения к жертвам преступления против человечности. Неправительственная организация «Мемориал», собравшая за последние два десятилетия огромный мемориальный архив, посвященный памяти этих жертв, до сих пор имеет статус неофициальной контрпамяти.

65

Процедура должна возобновляться каждые два года, что требует 1,5 млн евро ежегодно.

66

Newsweek, 3.2.2016.

67

Городской совет Веймара целый год обсуждал вопрос о переименовании улицы Ганса Валя (Hans Wahl), названной в честь этого известного исследователя творчества Гёте, поставившего изучение Веймарской классики на службу культурной политики национал-социализма. В 2016 г. эта улица, на которой находится Архив Гёте и Шиллера, была переименована.

68

Schivelbusch W. Die Bibliothek von Löwen. Eine Episode aus der Zeit der Weltkriege. München, 1988.

69

Der Spiegel. 1988. № 12.

70

Алан Крамер убедительно показал, что подобный акт насилия был не просто «варварским», но вполне характерным для эпохи модерна, являясь элементом радикально-индустриального метода ведения войны: Kramer A. Dynamic of Destruction. Culture and Mass Killing in the First World War. Oxford, 2007. P. 20.

71

Ibid. P. 9.

72

Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. М., 2016. С. 189–193.

73

Kramer А. Dynamic of Destruction. P. 1–2.

74

Так, на одной из них изображены окровавленный меч и горящий факел на фоне городского герба; она подписана 1914 г.

75

Политические акции писателя Петера Хандке в виде его «Зимнего путешествия» и текста «Справедливость к Сербии» (1996) Богданович прокомментировал так: «Хандке сослужил бы своим друзьям хорошую службу, если бы помог сербам признать свое поражение и поразмышлять о его причинах, а не подпитывал их гордыню» (Gritsch K. Peter Handke und «Gerechtigkeit für Serbien». Eine Rezeptionsgeschichte. Innsbruck, 2009).

76

Время больших длительностей (фр.) – концепт Фернана Броделя. По оппозиции к традиционной историографии событий и фактов история la longue durée занимается изучением исторических (социальных, экономических) феноменов на протяжении длительных периодов времени их развития. Методология была разработана в рамках французской Школы «Анналов». – Примеч. ред.

77

Miłosz Сz. «Magisch ist die Schönheit dieser Stadt». Juden, Polen, Litauer, Weißrussen, Dichter und Historiker: Wilna im Fadenkreuz der Nationalismen // FAZ. 21.10.2000.

78

Omilanowska M. Rekonstruktion statt Original – das historische Zentrum von Warschau // Informationen zur Raumentwicklung. 2011. Heft 3/4. S. 227–236, 234. Омилановска, впрочем, замечает, что ценителям «старого Данцига» не мешают фасады, изготовленные из современных материалов.

79

Günter Grass, Czeslaw Milosz, Wislawa Szymborska, Tomas Venclova // Wäde M. (Hg.) Die Zukunft der Erinnerung. Göttingen, 2001. S. 53–55.

80

Bogdanovic B. Architektur der Erinnerung. Klagenfurt, 1994. S. 20.

81

Термин «урбицид» заимствован мною из работы Ренаты Лахман, которая содержит ряд важных положений: Lachmann R. Bogdan Bogdanovic und seine Zerstörungsphilosophie // Beganovíc D., Braun P. (Hg.) Krieg Sichten. Zur medialen Darstellung der Kriege in Jugoslawien. München, 2007. S. 105–127, 107. Пьер Кластр (Clastres P. Archäologie der Gewalt. Aus dem Französischen von Marc Blankenburg. Zürich, 2008) подчеркнул тесную взаимосвязь между «урбицидом» и «этноцидом», указав на стремление к установлению единства за счет уничтожения многообразия как на двигатель не только национального, но и колониального насилия.

82

Bogdanovic B. Die Stadt und der Tod. Frankfurt a. M., 1993. S. 42–44.

83

Lachmann R. Bogdan Bogdanovic und seine Zerstörungsphilosophie. S. 118.

84

Fisher Ph. Local Meanings and Portable Objects: National Collections, Literatures, Music, and Architecture // Wright Gw. (Hg.) The Formation of National Collections of Art and Archaeology. Washington, D. С.; Hanover, N. H., 1996. P. 15–27, 19.

85

Ibid. P. 23.

86

Swenson А. The Rise of Heritage. Preserving the Past in France, Germany and England, 1789–1914. Cambridge, 2013. P. 46.

87

Этот слоган был придуман для большой всемирной выставки 1851 г. и использовался позднее применительно к сохранению культурного наследия. См.: Swenson А. The Rise of Heritage. P. 195–197.

88

Цит. по: Swenson А. The Rise of Heritage. P. 34.

89

Ibid. P. 39, 195.

90

Захват немцами Лёвена и сожжение лёвенской библиотеки в начале Первой мировой войны было осуждено как «варварство». Однако немецкая пропаганда подхватила это слово, придав ему положительный смысл: «Пусть это было варварством, но это было актом здорового варварства, которого мы никогда не станем стыдиться!» См.: Kramer А. Dynamic of Destruction. P. 27–26. От Муссолини до Маринетти в первые два десятилетия ХХ века раздавались голоса, одобряющие новое культурное варварство, в то время как «цивилизованность» отождествлялась с «дегенерацией».

91

Schmickler B. So gefährdet ist das Weltkulturerbe // Tagesschau, 24.08.2015: https://www.tagesschau.de/ausland/faq-zerstoerte-kulturgueter-101.html.

92

Löwenthal L. Calibans Erbe // Assmann J., Assmann A. Kanon und Zensur. München, 1987. S. 227–236.

93

Что имеем – не храним, потерявши – плачем.

94

См.: Veyne P. Palmyra. Requiem für eine Stadt. München, 2016, а также рецензию на эту книгу: Kilb A. Requiem auf einen Außenposten zwischen den Welten // FAZ. 12.3.2016. № 61. S. L 15.

95

Moyn S. The Last Utopia. Human Rights in History. Cambridge, 2010.

96

Инфопресса, 17.12.2014. Интервью Ютты Зоммербауэр: https://www.inopressa.ru/pwa/article/16Dec2014/diepresse/Purgin.html.

97

Mönch R. Völkermord an Armeniern vom Lehrplan genommen // FAZ. 24.1.2005.

98

Sarukhanyan T. Die Frage der materiellen Verantwortlichkeit für den Genozid an den Armeniern und Großbritannien (1915–1924) // Hofmann T. (Hg.) Verfolgung, Vertreibung und Vernichtung der Christen im Osmanischen Reich. 1912–1922. Münster, 2004. S. 79–91, 80.

99

Фраза из речи Гитлера на секретной встрече с генералитетом, состоявшейся в Оберзальцберге 22 августа 1939 г. (запись сделана тайно).

100

«Моя совесть не позволяет мне оставаться равнодушным к отрицанию великой катастрофы, которую пережили армяне Османской империи. Я отвергаю эту несправедливость и прошу прощения у моих армянских братьев и сестер, чьи чувства и боль я разделяю», – говорится в подписанном тексте заявления. Пока власти воздерживаются от уголовного преследования лиц, подписавших это заявление, и не используют статью 301 УК Турции «об оскорблении турецкой нации». Главный прокурор в Анкаре решил в данном случае, что в демократическом государстве позиция инакомыслящих защищена свободой мнений. Турецкий Генштаб счел кампанию по сбору подписей неправильной и вредной. Глава правительства Реджеп Тайип Эрдоган также осудил эту инициативу: «Я не совершал преступления, почему я должен извиняться?» – заявил он (Die Welt, 27.1.2009; см. также: Hür А. Ich entschuldige mich für meine Nicht-Entschuldigung: http://www.hay-society.de/haysociety/gesellschaft-a-politik/290-vergangenheitsbewaeltigung-2009-2015).

101

Thelen S. Die Armenienfrage in der Türkei. Berlin, 2016. P. 66–68. В своей автобиографии «Black Dog of Fate» Петер Балакян рассказывает об истории армянского геноцида; рассказ начинается с воспоминаний его бабушки.

102

Такую формулировку использовал в своем отчете американский посол в Константинополе Генри Моргентау, который в 1913–1916 гг. был непосредственным очевидцем событий. Он составил отчеты «The Tragedy of Armenia» (London, 1918) и «Ambassador Morgenthau’s Story» (New York, 1918). Моргентау даже предполагал, что инициаторами геноцида могли стать немецкие офицеры, которые в качестве советников помогали проводить реорганизацию слабой османской армии.

103

Gottschlich J. Beihilfe zum Völkermord. Deutschlands Rolle bei der Vernichtung der Armenier. Berlin, 2015. S. 219.

104

Hartman G. A Scholar’s Tale. Intellectual Journey of a Displaced Child of Europe. New York, 2007. P. 25.

105

«В западной части Анатолийского нагорья армян <…> вывозили в вагонах для скота. Проезд они должны были оплачивать сами». И одна свидетельница добавляет: «…человеческие существа, с которыми обращались хуже, чем со скотом…» (Hosfeld R. Tod in der Wüste. Der Völkermord an den Armeniern. München, 2015. S. 192, 193).

106

Ibid. S. 149.

107

Timm U. Deutsche Kolonien. Königstein im Taunus, 1981.

108

«Geschichten der Vielfalt. Erinnerungskultur in der Einwanderungsgesellschaft» (10.5.2016). Schauws U. Sprecherin für Kulturpolitik; Lintzel A. Referent für Kulturpolitik – 227-55133 (реквизиты документа фракции Зеленых. – Примеч. пер.).

109

За время пребывания Иоахима Гаука на посту президента официального извинения не последовало. – Примеч. пер.

110

Cicero. De finibus bonorum et malorum. Über das höchste Gut und das größte Übel. Stuttgart, 1989. V. 1–2. S. 394–396.

111

Lefebvre H. La Production de l’espace. 1974. Цит. по англ. изд.: Lefebvre H. The Production of Space. Oxford, 1991. P. 410 f.

112

Soja E. Postmodern Geographies. The Reassertion of Space // Critical Social Theory. 1989. № 10. Ср. также: Soja E. Thirdspace. Journeys to Los Angeles and Other Real-and-Imagined Places. Oxford, 1996.

113

Confino А. Review of Bashir B., Goldberg A. (eds) The Holocaust and the Nakba. Memory, National Identity and the Nakba. Jerusalem, 2015 // H-Soz-Kult. 22.4.2016.

114

Novick P. Nach dem Holocaust. Der Umgang mit dem Massenmord. Stuttgart, 2001.

115

Эйтан Бронштейн так объясняет название своей организации: «„Зохрот“ означает акт воспоминания („мы вспоминаем“, женский род, множественное число). В иврите глаголы имеют мужской или женский род. Большинство употребляет это выражение в мужском роде. Но мы решили использовать его в женском роде, поскольку мы хотим сохранить другую память. Это не память о войнах и о мужчинах. Это память о местах, рассказывающих другую историю, например историю Накбы» (из интервью с создателем организации «Зохрот»).

116

Так, приложение iNakba для смартфонов 2014 г. показывает на карте Израиля на иврите, арабском и английском языках названия 500 палестинских деревень, которые были в панике брошены жителями во время израильской войны за независимость (1948).

117

Roberts J. Contested Land, Contested Memory. Israel’s Jews and Arabs and the Ghosts of Catastrophe. Toronto, 2013. P. 227.

118

Gutman Y. Transcultural Memory in Conflict: Israeli-Palestinian Truth and Reconciliation // Parallax. 17.4.2011. P. 64–71; Gutman Y. Memory Activism. Reimagining the Past for the Future in Israeli-Palestine. Nashville, 2016.

119

Roberts J. Contested Land, Contested Memory. P. 144.

120

Carmon O. A Palestinian Village in the Heart of Tel Aviv? 31.7.2005: http://zochrot.org/en/press/50945.

121

Oz A. Israelis und Araber: Der Heilungsprozeß // Trialog der Kulturen im Zeitalter der Globalisierung. Sinclair-Haus Gespräche. № 11: Gespräch 5–8. Dezember 1998. Bad Homburg v. d. Höhe (Herbert Quandt-Stiftung), 1999. S. 82–89, здесь – 83.

122

Цит. по: Roberts J. Contested Land, Contested Memory. P. 257–258.

123

Gutman Y. Looking Backward to the Future: Counter-Memory as Oppositional Knowledge-Production in the Israeli-Palestinian conflict // Current Sociology. 2015. P. 1–19, здесь – 4–5.

124

Confino A. Review.

125

Westemeier J. Hans Robert Jauß. Jugend, Krieg und Internierung. Konstanz, 2016.

126

Lübbe H. Vom Parteigenossen zum Bundesbürger. Über beschwiegene und historisierte Vergangenheiten. München, 2007. По словам историка Норберта Фрая, стремление Люббе «дать функциональное объяснение вместо моральной критики» значительно опередило и его время, и историческую науку (NZZ, 27.6.2007).

127

Luhmann N. Ökologische Kommunikation. Kann die moderne Welt sich auf ökologische Gefährdungen einstellen? Opladen, 1988. S. 164.

128

Moses D. Das Pathos der Nüchternheit Die Rolle der 45er-Generation im Prozess der Liberalisierung der Bundesrepublik // Frankfurter Rundschau. 2.7.2002.

129

Anfang aus dem Ende. Die Generation der Flakhelfer (A. Assmann, 2013): http://anfang-aus-dem-ende.de.

130

См.: Ассман А. Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика. М., 2014. С. 150–154.

131

Borst А. Befreit von der Pflicht zu töten. Mit den Augen der Zeitgenossen: Der 8. Mai als Beginn einer Geschichte menschlichen Zusammenlebens // FAZ. 6.05.1995. День 8 мая не сразу завершил войну в умах «юных зенитчиков»; Борст описывает свою внутреннюю борьбу за то, чтобы «прийти в себя и трезво оценить ситуацию даже 23 мая, когда мы попали в лагерь для военнопленных». Яусс откликается на публикацию адресованным Борсту письмом от 28 июля 1995 г.: «Я роковым образом ошибся в предвидении будущего, что привело меня в октябре 1939 года к вступлению добровольцем в войска СС (не ведая толком, что они собой представляют и чем это обернется) в надежде, что, став офицером запаса, получу определенные привилегии и смогу ускорить (за счет непрохождения трудовой повинности) поступление в университет, которое de facto состоялось для меня лишь на восемь лет позже».

132

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. С. 291.

133

Hartman G. A Scholar’s Tale, Intellectual Journey of a Displaced Child of Europe. New York, 2007. C. 142–146.

134

Ette O. Der Fall Jauss. Wege des Verstehens in eine Zukunft der Philologie. Berlin, 2016.

135

Blumenberg H. Paradigmen zu einer Metaphorologie. Berlin, 2013. S. 8.

136

Цит. по: Meyer A. Hermeneutik des Verschweigens. Otmar Ettes Buch «Der Fall Jauß» // NZZ. 23.6.2016.

137

Meyer К. Die SPD und die NS-Vergangenheit 1945–1990. Göttingen, 2015.

138

Musil R. Reisen vom Hundertsten ins Tausendste. Gesammelte Werke: II. Hamburg, 1978. S. 622 f.

139

Mayer-Schönberger V. Delete: Die Tugend des Vergessens in digitalen Zeiten. Berlin, 2010.

140

Floridi L. Die 4. Revolution. Wie die Infosphäre unser Leben verändert. Berlin, 2015. S. 37.

141

Stäheli У. Entnetzt Euch! Praktiken und Ästhetiken der Anschlusslosigkeit // Mittelweg 36. 2013. № 4. S. 3–28.

142

Lobe A. Der virtuelle Friedhof // Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung. 2016. Juli 24. № 29. S. 47.

143

Floridi L. The 4th Revolution. How the Infosphere is Reshaping Human Reality. Oxford, 2014. P. 21.

144

Mayer-Schönberger V. Delete. S. 11.

145

Floridi L. Die 4. Revolution. S. 40.

146

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. С. 161.

147

Там же. С. 180.

148

Gumbrecht H. U. Unsere breite Gegenwart. Frankfurt a. M., 2010. S. 67.

149

Hoskins А. The End of Decay Time // Memory Studies. 2013. № 6 (4). P. 387–389.

150

Ibid. P. 387.

151

Hoskins А. Media, Memory, Metaphor // Parallax. 2011. № 17 (4). P. 19–31, здесь – 29. См. также: Save As … Digital Memories / Garde-Hansen J., Hoskins A., Reading A. (Hg.) London, 2009.

152

Hoskins А. Media, Memory, Metaphor. P. 25.

153

Scholem G. Die jüdische Mystik in ihren Hauptströmungen. Frankfurt a. M., 1967. S. 384.

154

Schütz D. Der biographische Nachlass – ein Füllhorn für die Wissenschaft // annoRAK. 2011. № 13.

155

Was vom Künstler übrig bleibt // Generalanzeiger Bonn, 23.11.2012. В этом смысле первой вдовой художника можно считать Констанцию Моцарт.

156

Assmann A. 1998 – zwischen Geschichte und Gedächtnis // Assmann A., Frevert U. Geschichtsvergessenheit – Geschichtsversessenheit: vom Umgang mit deutschen Vergangenheiten nach 1945. Stuttgart: DVA, 1999.

157

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1990. С. 164.

158

Там же. С. 163.

159

Там же. С. 159.

160

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. С. 160.

161

Там же. С. 168.

162

Walser M. Erfahrungen beim Verfassen einer Sonntagsrede. Friedenspreis des deutschen Buchhandels 1998. Mit einer Laudatio von Frank Schirrmacher. Frankfurt a. M., 1998; Zuckermann M. Gedenken und Kulturindustrie. Ein Essay zur neuen deutschen Normalität. Frankfurt a. M., 1999; Wiegel G., Klotz J. (Hg.) Geistige Brandstiftung? Die Walser-Bubis Debatte. Köln, 1999; Rohloff J. Ich bin das das Volk. Martin Walser, Auschwitz und die Berliner Republik. Hamburg, 1999.

163

Юрген Хабермас в связи с речью Вальзера сказал об отрыжке непереваренного прошлого, которая регулярно производится чревом Федеративной республики Германия. Habermas J. Der Zeigefinger: Die Deutschen und ihr Denkmal // Die Zeit. 31. März. 1999. S. 42.

164

Niethammer L. Jenninger. Vorzeitiges Exposé zur Erforschung eines ungewöhnlich schnellen Rücktritts // Babylon. 1989. № 5. S. 40–46, здесь – 43.

165

Mitscherlich A. und M. Die Unfähigkeit zu trauern. Grundlagen kollektiven Verhaltens. München, 1967. Представители Франкфуртской школы, опубликовавшие ряд социально-психологических исследований об авторитарном характере, исходили из представления о гомогенности менталитета немцев. Это представление супругов Митчерлих позднее подверг критике с психоаналитических позиций Тильман Мозер, см.: Moser T. Politik und seelischer Untergrund. Frankfurt a. M., 1993. Тема, волновавшая супругов Митчерлих, была подхвачена в романе Петера Рооса «Любить Гитлера», см.: Roos P. Hitler lieben. Roman einer Krankheit. Tübingen, 1998.

166

Другие примеры присутствия нацистского прошлого в настоящем см. в: Assmann A., Frevert U. Geschichtsvergessenheit. S. 238 ff.

167

Walser M. Ein springender Brunnen. Frankfurt a. M., 1998. S. 9.

168

Ibid. S. 282.

169

Koselleck R. Nachwort // Beradt Ch. Das dritte Reich des Traums. Frankfurt a. M., 1994. S. 117–132, здесь – 117.

170

Ibid.

171

Lübbe H. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart // Deutschlands Weg in die Diktatur / Broszat M. u. a. (Hg.) Berlin, 1983. S. 329.

172

Я заимствую различие между soft memory и hard memory у Ефима Эткинда, которому я благодарна за вдохновлявшие меня беседы, состоявшиеся в 1998–1999 гг.

173

Ср. в том числе: Bohleber W. Das Fortwirken des Nationalsozialismus in der zweiten und dritten Generation nach Auschwitz // Babylon. 1990. № 7. S. 70–83; Schmidt Ch. J. (Hg.) Das kollektive Schweigen und gebrochene Identität in der Psychotherapie. Köln, 1992; Bar-On D. Die Last des Schweigens. Gespräche mit Kindern von Nazi-Tätern. Frankfurt a. M.; New York, 1993.

174

Niethammer L. (Hg.) Die Jahre weiß man nicht, wo man die heute hinsetzen soll. Faschismuserfahrungen im Ruhrgebiet. Lebensgeschichte und Sozialkultur im Ruhrgebiet 1930–1960. 3 Bände. Berlin; Bonn, 1983.

175

Указанные в данной главе публикации весьма выборочны и не претендуют на полноту. Из необозримого количества новых публикаций о немецкой мемориальной истории хотелось бы отметить: Nolte E. Die Deutschen und ihre Vergangenheiten. Erinnerung und Vergessen von der Reichsgründung Bismarcks bis heute. Berlin, 1995; Dittberner J. Schwierigkeiten mit dem Gedenken. Auseinandersetzungen mit der nationalsozialistischen Vergangenheit. Opladen, 1999. Применительно к Австрии: Brunnbauer U. (Hg.) Eiszeit der Erinnerung. Vom Vergessen der eigenen Schuld. Wien, 1999.

176

Bude H. Bilanz der Nachfolge. Die Bundesrepublik und der Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 1992. S. 104. Во второй части книги приведены интересные размышления о междисциплинарном взаимодействии социологов, историков и психоаналитиков при изучении психологических последствий национал-социализма для общества ФРГ. Другие возможные партнеры – литературоведы и культурологи – автором не указаны.

177

Frei N. Vergangenheitspolitik. Die Anfänge der Bundesrepublik und die NS-Vergangenheit. München, 1996.

178

Schwan G. Politik und Schulde. Die zerstörerische Macht des Schweigens. Frankfurt a. M., 1997.

179

Markovits A., Reich S. Das deutsche Dilemma. Die Berliner Republik zwischen Macht und Machtverzicht. Berlin, 1998.

180

Dubiel H. Niemand ist frei von der Geschichte. Die nationalsozialistische Herrschaft in den Debatten des Deutschen Bundestages. München, 1999.

181

Assmann J. Das kulturelle Gedächtnis. Schrift, Erinnerung und politische Identität in frühen Hochkulturen. München, 1992. S. 48–66; в русском переводе: Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М. М. Сокольской. М., 2004.

182

См.: Bude H. Bilanz der Nachfolge. S. 71 f.

183

Schelsky H. Die Generationen der Bundesrepublik // Die andere deutsche Frage / Scheel W. (Hg.) Stuttgart, 1981. S. 178–198, здесь – 178.

184

Bude H. Generationen im sozialen Wandel // Lepeniens A. (Hg.) Alt und Jung. Das Abenteuer der Generationen, Deutsches Hygiene Museum Dresden. Frankfurt a. M.; Basel, 1997. S. 65.

185

Walser M. Über Deutschland reden. Frankfurt a. M., 1989. S. 76–78.

186

О связи политических поколений и специфических форм преодоления прошлого см.: Albrecht Cl. u. a. (Hg.) Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M.; New York, 1999. S. 497–518.

187

Bude H. Bilanz der Nachfolge. S. 81.

188

62 % западных немцев в возрасте старше 60 лет высказались тогда за воссоединение Германии, более молодые поколения поддержали идею сохранения status quo (соответственно 45 и 47 %). И наоборот, высказывание «Необходимо понять, что воссоединение больше невозможно» поддержали 53 % молодых респондентов и 38 % людей старшего возраста. Представление о «Германии» в границах 1937 г. разделяли 34 % представителей старшего поколения (и соответственно 2 и 11 % более молодых людей). Границу по Одеру – Нейссе не признавали 44 % респондентов старшего возраста (против 25 % молодых людей). Hübner-Frank S. Die nationale Mission der HJ-Generation // Rauschenbach B. (Hg.) Erinnern, Wiederholen, Durcharbeiten. Zur Psychoanalyse deutscher Wenden. Berlin, 1992. S. 261–268, здесь – 262.

189

Walser M. Über Deutschland reden. S. 76–100.

190

Markovits A., Reich S. Das Deutsche Dilemma. S. 37–45.

191

Ibid. S. 30.

192

Ibid. S. 40.

193

Ibid. S. 41.

194

Margalit A. To Forgive and Forget. Manuscript. S. 28. В мае 1999 г. Маргалит выступил во Франкфурте с четвертой лекцией, озаглавленной «The Ethics of Memory».

195

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. С. 291.

196

Sternberger D. Die Wandlung IV. 1949. Heft 8. S. 701; ср.: Frei N. Vergangenheitspolitik. S. 15; Jäger L. Seitenwechsel. Der Fall Schneider/Schwerte und die Diskretion der Germanistik. München, 1998. S. 31.

197

Mitscherlich A. und M. Die Unfähigkeit zu trauern. S. 41–42.

198

Bude H. Bilanz einer Nachfolge. S. 69–70.

199

Koselleck R., Jeismann M. (Hg.) Der politische Totenkult. Kriegerdenkmäler in der Moderne, Bild und Text. München, 1994; Schilling R. Die «Helden der Wehrmacht» – Konstruktion und Rezeption // Müller R.-D., Volkmann H.-E. (Hg.) Die Wehrmacht. Mythos und Realität. München, 1999. S. 550–572.

200

Sternberger D. Die Wandlung I. 1946. Heft 4. S. 293.

201

Sternberger D. Die Wandlung I. 1946. Heft 4. S. 293.

202

Закон о возмещении поддающейся идентификации собственности, принятый американской военной администрацией 10 ноября 1947 г. (№ 59); 26 июля 1949 г. западные союзники издали аналогичное распоряжение по подконтрольным им секторам Западного Берлина; Федеральный закон о компенсации от 18 сентября 1953 г.; Федеральный закон о компенсациях от 29 июня 1956 г.

203

Pross Ch. Wiedergutmachung. Der Kleinkrieg gegen die Opfer / Hg. vom Hamburger Institut für Sozialforschung. Frankfurt a. M., 1988. Сравнение в этой сфере между коричневой и красной диктатурой проводит Криста Хоффманн: Hoffmann Ch. Stunden Null? Vergangenheitsbewältigung in Deutschland 1945 und 1989. Bonn; Berlin, 1992.

204

Pross Ch. Wiedergutmachung. S. 62.

205

Если содержание писем, адресованных Вальзеру, неизвестно, то письма, присланные Шефферу, одобряют его резкую отповедь Кюстеру и восхваляют самого Шеффера как мужественного человека, который прорвал паутину лжи и обмана, опутавшую страну в послевоенные годы (Ibid. S. 64–65).

206

Ibid. S. 64.

207

Эту формулировку я заимствую из: Ibid. S. 71.

208

В 1947 г. Карл Хайнрих Кнаппштайн в статье «Упущенная революция» (Knappstein K. H. Die Versäumte Revolution. Wird das Experiment der «Denazifizierung» gelingen? // Die Wandlung II. 1947. S. 675) высказал мысль о том, что освобождение от национал-социализма будет иметь положительное политическое значение лишь тогда, когда оно станет подлинным самоочищением, т. е. будет осуществлено самими немцами. Внутреннюю революцию при Гитлере, которая могла бы привести к действенному преображению немцев, заменила капитуляция, поэтому вместо внутренней революции получилась искусственная революция в виде денацификации. Ошибку конструкции в законе о денацификации Кнаппштайн усматривал в том, что этот закон касался слишком большого количества людей. Массовое обвинение 3,3 млн человек в американской оккупационной зоне обернется непосильной бюрократической задачей, что помешает привлечь к ответственности подлинных преступников из нацистского руководства, ибо зеленый листок проще всего спрятать в лесу. Чем больше народу предстанет перед комиссиями по денацификации, тем лучше для активного национал-социалиста. Он скроется в массе попутчиков режима. Он получит время, он сможет выиграть время. А время способствует забвению; и чем дольше будет откладываться приговор, тем мягче он окажется. С позиции нынешнего дня мы можем вполне понять данную часть аргументации автора, однако тем сложнее для нас сейчас провести четкое различие между руководством и немецким народом, между обманщиками и обманутыми, хотя самому автору такое разделение еще представлялось вполне ясным: «Разве мы забыли, что национал-социализм был тотальной диктатурой, идеей, которая угнездилась в одной-единственной – к тому же совершенно безумной – голове? Что руководство страны, в отличие от элиты других государств, состояло из небольшой централистской клики, которая пользовалась особенно изощренными и до сих пор неизвестными методами воздействия, чтобы решить свою пользу проблему власти над людскими массами?» (Ibid. S. 667).

209

Pross Ch. Wiedergutmachung. S. 86.

210

Frei N. Vergangenheitspolitik. S. 63, 69 ff.

211

Perels J. Die Abwehr der Erinnerung und die Zurückhaltung der Justiz– über die geplante Aufhebung der NS-Unrechtsurteile und ihre Vorgeschichte // Frankfurter Rundschau. 14.1.1998. S. 18 (полный текст статьи опубликован в журнале: Kritische Justiz. 1997. Heft 3).

212

К такому же выводу приходит Юрген Кока: «На Западе за кратким периодом непопулярной и малоэффективной денацификации последовал долгий период частичной амнезии, ментального вытеснения и молчаливого перехода к business as usual». Kocka J. Aus heutiger Sicht, oder: Die geteilten Erinnerungen. Zweierlei Geschichtsbewußtsein im vereinten Deutschland // Frankfurter Rundschau. 22.1.1998. S. 17.

213

Ср.: Herbert U. Best. Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft 1903–1989. Bonn, 1996.

214

Grossmann K. R. Die Ehrenschuld. Frankfurt a. M., 1967. S. 157.

215

Frisch M. Drei Entwürfe zu einem Brief // Die Wandlung II. 1947. Heft 6. S. 481.

216

Цит. по: Leggewie Cl. Von Schneider zu Schwerte. Das ungewöhnliche Leben eines Mannes, der aus der Geschichte lernen wollte. München; Wien, 1998. S. 217–218.

217

Bleek W., Maull H. Ein ganz normaler Staat? Perspektiven nach 40 Jahren Bundesrepublik. München; Zürich, 1989.

218

О происхождении этих понятий, связанных обычно с именем Юргена Хабермаса, см.: Bracher K.-D. Wertorientierung als Problem deutscher Demokratie // Ein ganz normaler Staat? Perspektiven nach 40 Jahren Bundesrepublik. München; Zürich, 1989. S. 36. Anm. 4.

219

Walser M. Über Deutschland reden. S. 90.

220

«Необходимо воспрепятствовать формированию унитарного немецкого государства, которое уже приводило к Аушвицу и может опять привести к Аушвицу», – высказывание Гюнтера Грасса, процитированное Йенсом Йенсеном (Jens Jenssen, FAZ vom 15.2.1990); см. также: Grass G. Deutscher Lastenausgleich. Wider das dumpfe Einheitsgebot. Frankfurt a. M., 1990.

221

Об участии немецких историков в этих дебатах см.: Berger St. The Search for Normality. National Identity and Historical Consciousness in Germany since 1800. Oxford, 1997.

222

Kocka J. Droht eine neue Nationalgeschichte? // Jarausch K. H. (Hg.) Zwischen Parteilichkeit und Professionalität. Bilanz der Geschichtswissenschaft der DDR. Berlin, 1991. S. 185–195.

223

Цит. по: Winkler H. A. Lesarten der Sühne // Der Spiegel. 24.8.1998. S. 180; См. также: Winkler H. A. Kehrseitenbesichtigung. Zehn Jahre danach: Ein Rückblick auf den deutschen Historikerstreit // Frankfurter Rundschau. Forum Humanwissenschaften. 29.10.1996.

224

Winkler H. A. Lesarten der Sühne. S. 180.

225

Lepeniens W. Folgen einer unerhörten Begebenheit. Die Deutschen nach der Vereinigung. Berlin, 1990. S. 86.

226

Berger St. Der Dogmatismus des Normalen. Wer sind wir denn? Über die Renationalisierung der Geschichtswissenschaft // Frankfurter Rundschau. 16.4.1996; Berger St. The Search for Normality.

227

Winkler H. A. Lesarten der Sühne. S. 181.

228

Habermas J. Vom öffentlichen Gebrauch der Historie // Zeit. 7.11.1986.

229

Kocka J. Umbrüche – aber ohne utopische Ideen. Die Sogkraft des Nationalen und der Beitrag der Bundesrepublik zur Revolution in der DDR // Frankfurter Rundschau. 11.7.1990.

230

Ср.: Pross Ch. Wiedergutmachung. S. 69.

231

Dubiel H. Niemand ist frei von der Geschichte. S. 147–148.

232

Ibid. S. 197.

233

Oz A. Israelis und Araber: Der Heilungsprozeß // Trialog der Kulturen im Zeitalter der Globalisierung. Sinclair-Haus Gespräche. 11. Gespräch. 5–8 Dezember 1998. Herbert-Quandt-Stiftung. Bad Homburg v. d. Höhe. S. 83.

234

Общественное значение Франкфуртской школы проявилось в контексте протестного движения 1968 г. См.: Albrecht Cl. u. a. (Hg.) Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik. Благодарю Гюнтера Бермана за указание на эту книгу.

235

Lübbe H. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart. S. 333.

236

Ibid. S. 334.

237

Ibid. S. 341.

238

Аргументация Люббе была бы оправданной, если бы имелась в виду память о гражданской войне; в таком случае действительно можно ожидать, что изменению в обществе и новой общественной интеграции будет способствовать умолчание, т. е. сознательный отказ от такого памятования, которое вновь и вновь обнажает старые линии вражды и конфликтов. В античном полисе существовал закон, согласно которому после гражданских войн запрещалось вспоминать о них. Разговоры о пережитых страданиях карались наказанием. Здесь же речь идет о жертвах совершенно иного рода, что, наоборот, требует памятования, т. е. совместного и транспоколенческого признания исторической вины.

239

Sichrovsky P. Das generative Gedächtnis. Kinder der Opfer und Täter // Rauschenbach B. (Hg.) Erinnern, Wiederholen, Durcharbeiten. S. 132–138, здесь – 133.

240

Lea Rosh u. a. Ein deutsches Denkmal. Der Streit um das Denkmal für die ermordeten Juden Europas. Frankfurt a. M., 1999; Heimrod U., Schlusche G., Seferens H. (Hg.) Der Denkmalstreit – das Denkmal? Mainz, 1999.

241

Ср.: Taubes J. Zur Konjunktur des Polytheismus // Bohrer K. (Hg.) Mythos und Moderne. Frankfurt a. M., 1983. S. 457–470; Assmann J. Schuld und Individualität // Assmann J. Maat. Gerechtigkeit und Unsterblichkeit im alten Ägypten. München, 1990. S. 149–153.

242

Conscientia (лат.) – осведомленность, сознание, совесть.

243

Ясперс К. Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии / Пер. с нем. С. Апта. М., 1999. С. 62.

244

Арендт Х. Организованная вина // Арендт Х. Скрытая традиция. М., 2008. С. 44–45.

245

Там же. С. 46. Ср. двумя десятилетиями позднее: Mitscherlich U. und M. Die Unfähigkeit zu trauern. S. 31.

246

Sternberger D. Die Wandlung IV. 1949. Heft 8. S. 701.

247

«Преображение», о котором часто говорилось в послевоенной Германии, произошло, в представлении Гольдхагена, таким образом: за поколением «коллективно-виновных» немцев после войны последовало поколение «коллективно-невиновных». Ср.: Assmann A., Frevert U. Geschichtsvergessenheit – Geschichtsversessenheit. S. 282 ff.

248

«Мировое мнение, возлагающее на народ коллективную вину, – это факт такого же рода, как то, что тысячу лет говорили и думали: евреи виноваты в том, что Иисус был распят» (Ясперс К. Вопрос о виновности. С. 29).

249

Подобное толкование понятия «коллективная вина» разделялось большинством авторов, выступивших по этой теме в журнале «Rechtshistorisches Journal» (1997. № 16. S. 607–702). Поводом для выступления послужили книга Дэниэля Гольдхагена «Добровольные помощники Гитлера» и представленная там новая интерпретация понятия «коллективная вина».

250

Ясперс К. Вопрос о виновности. С. 29.

251

Там же. С. 49.

252

Там же. С. 119.

253

Neckel S. Status und Scham. Zur symbolischen Reproduktion sozialer Ungleichheit. Frankfurt a. M.; New York, 1991. S. 55.

254

Ibid. S. 63.

255

Benedict R. The Crysanthemum and the Sword, Patterns of Japanese Culture. London, 1977. Другие авторы, работавшие с понятиями «культура вины» и «культура стыда»: Dodds E. R. The Greeks and the Irrational. Berkeley, 1951; Adkins A. W. H. Merit and Responsibility. A Study in Greek Values. Oxford, 1960; Wurmser L. Die Maske der Scham. Berlin; Heidelberg, 1993; Williams B. Shame and Necessity. Berkeley, 1993; Lethen H. Verhaltensregeln der Kälte. Lebensversuche zwischen den Kriegen. Frankfurt a. M., 1994.

256

Benedickt R. The Crysanthemum and the Sword. S. 158–159. «Госпожа Мисима, как и многие другие японки, ощущала себя так, как если бы она была опытной теннисисткой, участвующей в турнире по крокету. С ее мастерством совсем не считались. Она чувствовала, что то, чему она научилась, нельзя перенести в новую среду. Дисциплина, которой она следовала, оказалась бесполезной. Американцы обходились без нее».

257

Frevert U. Ehrenmänner. Das Duell in der bürgerlichen Gesellschaft. München, 1995. S. 280.

258

См.: Assmann J. Das Herz auf der Waage. Schulde und Sünde im Alten Ägypten // Schabert T., Clemens D. (Hg.) Schuld. München, 1999 (Reihe Eranos, NF, Bd. 7. S. 99–147).

259

Schwan G. Politik und Schuld. S. 53; Dubiel H. Niemand. S. 126.

260

Neckel S. Status und Scham. S. 14.

261

Lethen H. Verhaltensregeln der Kälte. S. 30.

262

Sabrow M. Geschichtskultur und Herrschaftslegitimation. Der Fall DDR // Sabrow M. (Hg.) Verwaltete Vergangenheit. Geschichtskultur und Herrschaftslegitimation in der DDR. Berlin, 1997. S. 13.

263

Ясперс К. Вопрос о виновности. С. 42.

264

Там же. С. 11.

265

Dubiel H. Niemand ist frei. S. 290–293; ср.: Heribert A. Wer von euch ohne Sünde ist, haftet dennoch für seinen Staat. Nationen in aller Welt haben Schuld auf sich geladen, doch sie fanden unterschiedliche Wege, damit umzugehen // FAZ. 24.7.1999. S. 43.

266

В данном случае историческое сознание ФРГ оказалось в виде исключения схожим с историческим сознанием ГДР, где эта политическая дата изначально отмечалась как день освобождения.

267

Dubiel H. Niemand ist frei. S. 267–268.

268

Ibid. S. 263.

269

Kaelble H. Die zeitgenössische Erfahrung des 8. Mai 1945 // Schröder R. (Hg.) 8. Mai – Befreiung oder Kapitulation? Berliner Juristische Universitätsschriften. Bd. 4. Berlin, 1995. S. 115–136, здесь – 133.

270

Blanckenhagen P. H. v. Der falsche Charakter // Die Wandlung I (1945/1946). Heft 4. S. 379.

271

Ibid.

272

Walser M. Fokus 48. 1995, цит. по: Rohloff J. Ich bin das Volk. S. 28.

273

Die Wandlung I (1945/1946). Heft 1. S. 3. Для Ясперса утрачена память, но не история. Его следующий проект историко-философского характера назывался «О происхождении и цели истории» («Vom Ursprung und Ziel der Geschichte», 1949).

274

Ср.: Meinecke F. Die deutsche Katastrophe. Betrachtungen und Erinnerungen. 6. Aufl. Wiesbaden, 1965.

275

О 8 мае как исторической цезуре ср.: Jacobmeyer W. Die Niederlage 1945 // Westdeutschlands Weg zur Bundesrepublik 1945–1949. Beiträge von Mitarbeitern des Instituts für Zeitgeschichte. München, 1976. S. 11–24; Kocka J. 1945: Neubeginn oder Restauration? / Stern C., Winkler H. A. (Hg.) Frankfurt a. M., 1994. S. 159–192.

276

Sternberger D. Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 3. S. 205.

277

Ebbinghaus J. Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 2. S. 176–177. Марбургский университет был открыт третьим после Гейдельбергского и Тюбингенского.

278

Jaspers К. Erneuerung der Universität // Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 1. S. 74.

279

Frankenberg A. v. Umsonst? // Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 3. S. 211.

280

Ibid. S. 215, 217.

281

Эта проблема будет подробно рассмотрена дальше.

282

Tenbruck F. Alltagsnormen und Lebensgefühle in der Bundesrepublik // Die zweite Republik. 25 Jahre Bundesrepublik Deutschland – eine Bilanz / Löwenthal R., Schwarz H.-P. (Hg.) Stuttgart, 1974. S. 293.

283

Frankenberg A. v. Umsonst? S. 215.

284

Sternberger D. Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 3. S. 205.

285

Blanckenhagen P. H. v. Der falsche Charakter. S. 383.

286

Jaspers K. Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 1. S. 72. В последнем номере журнала «Die Wandlung IV» (1949. Heft 8. S. 709–734) Ясперс размышлял о предпосылках и возможностях нового гуманизма.

287

Формулировка Густава Радбруха, см.: Radbruch G. Die Erneuerung des Rechts // Die Wandlung II. 1947. Heft 1. S. 8.

288

Sternberger D. Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 3. S. 252. (Cм. также: Sternberger D., Storz G., Süskind W. E. Aus dem Wörterbuch des Unmenschen. Hamburg, 1957.)

289

Sternberger D. Die Wandlung I.

290

Idem. Aspekte des bürgerlichen Charakters // Die Wandlung IV. 1949. Heft 6. S. 474–486, здесь – 476. Статья Штернбергера рассматривает исследования Франкфуртской школы, посвященные «авторитарному характеру».

291

Idem. Aspekte des bürgerlichen Charakters. S. 477.

292

Sternberger D. Aspekte des bürgerlichen Charakters. S. 478.

293

Ibid. S. 481.

294

Blanckenhagen P. H. v. Der falsche Charakter. S. 382.

295

Ibid. S. 381.

296

Ясперс К. Вопрос о виновности. С. 15.

297

Sternberger D. Tagebuch // Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 3. S. 203.

298

Sternberger D. Tagebuch. S. 485.

299

Laak D. v. Gespräche in der Sicherheit des Schweigens. Carl Schmitt in der politischen Geistesgeschichte der frühen Bundesrepublik. Berlin, 1993. S. 113.

300

Lethen H. Verhaltenslehren der Kälte.

301

Laak D. v. Gespräche in der Sicherheit des Schweigens.

302

Sternberger D. Die Wandlung I. 1945/1946. Heft 7. S. 548.

303

О культурной политике ГДР и расширении галереи приемлемых исторических героев см.: Assmann A., Frevert U. Geschichtsvergessenheit. S. 173–273.

304

Следует добавить, что здесь, как и в других случаях, высказывания Вальзера не однозначны, а амбивалентны. Его оправдание нежелания смотреть и его критика определенных способов подачи материала, которыми пользуются журналисты, вполне поддерживались теми евреями, которые протестовали против непрекращающихся публикаций фотографий с горами трупов, воспринимаемыми как бестактность по отношению к жертвам. Этот протест справедливо не приемлет сведение еврейской истории к «порнографии Холокоста» (Авишай Маргалит).

305

Niederland W. G. Folgen der Verfolgung: Das Überlebenden-Syndrom. Frankfurt a. M., 1980. Ср.: Bohleber W. Das Fortwirken des Nationalsozialismus in der zweiten und dritten Generation nach Auschwitz // Babylon. 1990. № 7. S. 70–83, здесь – 72 f.

306

Caruth С. (Ed.) Trauma. Explorations in Memory. Baltimore; London, 1995. S. 6.

307

Frei N. Vergangenheitspolitik // Frei N. Von deutscher Erfindungskraft oder, Die Kollektivschuldthese in der Nachkriegszeit // Rechtshistorisches Journal. 1997. № 16. S. 621–634.

308

Schwan G. Politik und Schuld.

309

Dubiel H. Niemand ist frei. S. 71.

310

Benz W. Etappen bundesdeutscher Geschichte am Leitfaden unerledigter deutscher Vergangenheit // Rauschenbach B. (Hg.) Erinnern, Wiederholen, Durcharbeiten. S. 120.

311

Манн Т. Доктор Фаустус / Пер. Н. Ман и С. Апта. Томас Манн. М., 1960 (электронное издание: München: Im Werden Verlag, 2007. С. 310. http://imwerden.de/pdf/thomas_mann_doktor_faustus.pdf).

312

Цит. по: Hermand J., Lange W. Wollt ihr Thomas Mann wiederhaben? Deutschland und die Emigranten. Hamburg, 1999. S. 15. Благодарю Михаэля Ассмана за указание на этот источник.

313

Hermand J., Lange W. Wollt ihr Thomas Mann wiederhaben? S. 33.

314

Mann Th. Deutschland und die Deutschen // Mann Th. Essays / Kurzke H., Stachorski St. (Hg.) Frankfurt a. M., 1996. Bd. 5. S. 279 (в русском переводе см.: Манн Т. Германия и немцы. https://burusi.wordpress.com/2014/10/11/томас-манн-германия-и-немцы). Ср.: Hermand J., Lange W. Wollt ihr Thomas Mann wiederhaben? S. 21.

315

О значении Томаса Манна для восточногерманской культурной политики см.: Assmann A., Frevert U. Geschichtsvergessenheit. S. 177 f.

316

Дарвин Ч. О выражении эмоций у животных и человека. СПб., 2001. С. 132.

317

Barnow D. Germany 1945. Views of War and Violence. Bloomington, 1997; немецкое издание: Barnow D. Ansichten von Deutschland (1945). Krieg und Gewalt in der zeitgenössischen Photographie. Frankfurt a. M.; Basel, 1997. За два года до этого Дагмар Барноу уже писала в журнале «Меркур» (Merkur. Mai 1995. № 554) о фотографиях, выставленных в вашингтонском Музее Холокоста под рубрикой «Конфронтация»; они изображали немецкое население, которому показывают совершенные в нацистских концлагерях преступления: Brink C. Ikonen der Vernichtung. Öffentlicher Gebrauch von Fotografien aus nationalsozialistischen Konzentrationslagern nach 1945. Berlin, 1998.

318

Цит. по: McClures R. Directive № 1 an die Heeresgruppen Presse // Brink C. Ikonen der Vernichtung. S. 43.

319

Спустя 50 лет схожее воздействие на публику оказывали фотографии гамбургской выставки о преступлениях вермахта. См.: Assmann А., Frevert U. Geschichtsvergessenheit. S. 177 ff.

320

Barnow D. Ansichten von Deutschland. S. 64.

321

Brink C. Ikonen der Vernichtung. S. 56–57.

322

Ницше Ф. К генеалогии морали // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 442.

323

Barnow D. Ansichten von Deutschland. S. 60.

324

«Rub their nose in it» (англ. «сунь в это свой нос») – так называли этот метод шоковой терапии, напоминающий способ приучения щенков к чистоте.

325

Barnow D. Ansichten von Deutschland. S. 115–116.

326

Arendt H. Besuch in Deutschland. Berlin, 1993. S. 48.

327

Brink C. Ikonen der Vernichtung. S. 73. См. также: Wasmund Kl. Politische Plakate aus dem Nachkriegsdeutschland: Zwischen Kapitulation und Staatsgründung. Frankfurt a. M., 1986.

328

Ясперс К. Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии / Пер. с нем. С. Апта. М., 1999. С. 34–35.

329

Brink С. Ikonen der Vernichtung. S. 45.

330

Kästner E. Nürnberg und die Historiker // Gesammelte Schriften. Bd. 5. Köln, 1959. S. 359–354.

331

Kästner E. Wert und Unwert des Menschen // Gesammelte Schriften. Bd. 5. Köln, 1959. S. 60. О рецензиях Кёстнера на кинофильмы см. также: Barnow D. Ansichten von Deutschland. S. 54–57.

332

Ibid. S. 61.

333

Kästner E. Wert und Unwert des Menschen. S. 63.

334

Ibid. S. 64.

335

Jung C. G. Aufsätze zur Zeitgeschichte. Zürich, 1946. S. 81.

336

Kästner E. Splitter und Balken // Gesammelte Schriften. Bd. 5. Köln, 1959. S. 346–347.

337

Kästner E. Die Schuld und die Schulden // Gesammelte Schriften. Bd. 5. Köln, 1959. S. 330.

338

Ibid.

339

Frankfurter Hefte. 1. Jahrgang. Heft 1. April 1946: An unsere Leser!

340

Kogon E. Gericht und Gewissen. Frankfurter Hefte. 1. Jahrgang. Heft 1. S. 26.

341

Ibid. S. 28.

342

Kogon E. Gericht und Gewissen. Frankfurter Hefte. 1. Jahrgang. Heft 1. S. 28.

343

Ibid. S. 30.

344

Ibid. S. 37.

345

Leggewie Cl. Von Schneider zu Schwerte; Jäger L. Seitenwechsel; среди прочих: Vertuschte Vergangenheit. Der Fall Schwerte und die NS-Vergangenheit der deutschen Hochschulen / König H., Kuhlmann W., Schwabe Kl. (Hg.) München, 1997; König H. (Hg.) Der Fall Schwerte im Kontext. Opladen, 1998; Lerchenmueller J., Simon G. Masken-Wechsel. Wie der SS-Hauptsturmbahnführer Schneider zum BRD-Hochschulrektor Schwerte wurde und andere Geschichten über die Wendigkeit deutscher Wissenschaft im 20. Jahrhundert. Tübingen, 1999.

346

Leggewie Cl. Von Schneider zu Schwerte. S. 226.

347

Ibid. S. 155.

348

Leggewie Cl. Von Schneider zu Schwerte. S. 16.

349

Кай Кёлер рассмотрел в одной из своих статей взаимосвязь между речью Вальзера в Паульскирхе и его новыми литературными произведениями. Так, в новелле «Друг без друга» Вальзер дает оценку фильму «Соломон из гитлерюгенда» и говорит о «постоянной демонстрации немецких преступлений во всех СМИ» и «лицемерной морали»: Köhler K. Die poetische Nation. Zu Martin Walsers Friedenspreisrede und seinen neuen Romanen // Wiegel G., Klotz J. (Hg.) Geistige Brandstiftung? Die Walser-Bubis Debatte. S. 95. Там же содержится дальнейшая библиография по Вальзеру: S. 115–116.

350

Lübbe H. Der Nationalsozialismus. S. 329–349.

351

Цит. по: Dubiel H. Niemand ist frei. S. 220. Дубиель комментирует это высказывание словами, которые напоминают цитировавшееся ранее эссе Ханны Арендт об «организованной вине»: «Ни в каком ином исторически сравнимом случае народ и режим не были так тесно переплетены, как в национал-социалистической Германии. Нигде современное государство не монополизировало настолько представительство народа, что оба нераздельно слились не только в пропаганде, но и в сознании большей части населения» (Ibid. S. 40).

352

Ibid. S. 88.

353

Понятия «экстернализация» и «интернализация» отражают противопоставление институциональных структур внутреннему усвоению; т. е. эти понятия используются здесь в ином смысле, чем это делал Райнер М. Лепсиус в своем блестящем и широко известном эссе: Lepsius R. M. Das Erbe des Nationalsozialismus und die politische Kultur der Nachfolgestaaten des «Großdeutschen Reiches» // Haller M., Hoffmann-Nowotny H.-J., Zapf W. (Hg.) Kultur und Gesellschaft. Frankfurt a. M.; New York, 1989. S. 247–264.

354

Albrecht Cl. u. a. (Hg.) Die intellektuelle Gründung. S. 569.

355

Это понятие заимствовано у Норберта Фрая.

356

Tenbruck Fr. H. Von den verordneten Vergangenheitsbewältigung zur intellektuellen Gründung der Bundesrepublik: Die politischen Rahmenbedingungen // Albrecht Cl. u. a. (Hg.) Die intellektuelle Gründung. S. 78–96.

357

Это понятие начинает интенсивно использоваться в девяностые годы, имея обычно полемическое звучание в контексте критики идеологии и мифов по отношению к прошлому. См.: Elon A. The Politics of Memory // New York Review of Books. 1993. Oct. 7; Kramer J. Die Politik der Erinnerung // Kramer J. Unter Deutschen. Briefe aus einem kleinen Land in Europa. Berlin, 1996. S. 7. Для меня здесь важны не столько различия в вопросах легитимности и нелегитимности, сколько различия между формами преодоления прошлого по отношению к политическим жертвам и формами сохранения прошлого по отношению к жертвам преследований.

358

О коленопреклонении Вилли Брандта и о различии между жестом и ритуалом ср.: Assmann А., Frevert U. Geschichtsvergessenheit. S. 245.

359

Winkler H. A. Kehrseitenbesichtigung. Zehn Jahre danach: Ein Rückblick auf den deutschen Historikerstreit // Frankfurter Rundschau. Forum Humanwissenschaften. 29.10.1996.

360

Assmann А. Geschichte im Gedächtnis. Von der individuellen Erfahrung zur öffentlichen Inszenierung. München: Verlag C. H. Beck, 2007.

361

Walser M. Ein springender Brunnen. Frankfurt a. M., 1998. S. 9.

362

Treichel H.-U. Fragment ohne Ende. Eine Studie über Wolfgang Koeppen. Heidelberg, 1984. S. 177.

363

Koselleck R. Wozu noch Historie? Vortrag auf dem Deutschen Historikertag in Köln, 1970 // Hardtwig W. (Hg.) Über das Studium der Geschichte. München, 1990. S. 347–365, здесь – 361.

364

«Постмодернизм – это ответ модернизму: раз уж прошлое невозможно уничтожить, ибо его уничтожение ведет к немоте, его нужно переосмыслить, иронично, без наивности» (Эко У. Заметки на полях «Имени розы» // Эко У. Имя розы. М., 1989. С. 427–468); в немецком тексте Ассман цитирует Эко по: Bohrer K.-H. Erinnerungslosigkeit. Ein Defizit der gesellschaftskritischen Intelligenz // Frankfurter Rundschau vom 16.6.2001. S. 20–21.

365

См. разговор Мартина Вальзера с Гюнтером Грассом: «Wer ein Jahr jünger ist, hat keine Ahnung». Gespräch mit Martin Walser und Günter Grass // Die Zeit. 14.6.2007. № 25. S. 58.

366

Аналогичную задачу ставил перед собой Рольф Шёркен (Schörken R. Geschichte in der Alltagswelt. Wie uns Geschichte begegnet und was wir mit ihr machen. Stuttgart, 1981), который задавался вопросом о различных формах образовательной, просветительской и психологической проработки прошлого в практиках повседневности. Моя книга ставит тот же вопрос.

367

Грасс Г. Луковица памяти / Пер. с нем. Б. Хлебникова. М., 2008.

368

В скобках указана страница русского перевода.

369

Карл Хайнц Борер неоднократно высказывался по данной теме. Я ссылаюсь здесь прежде всего на следующие публикации: Bohrer К.-H. Schuldkultur oder Schamkultur. Und der Verlust an historischem Gedächtnis // NZZ. 12.12.1998; Idem. Erinnerungslosigkeit. Ein Defizit der gesellschaftskritischen Intelligenz; Idem. Historische Trauer und poetische Trauer // Liebsch B., Rüsen J. (Hg.) Trauer und Geschichte. Köln, 2001. S. 111–127. См. также мою работу: Assmann A. Erinnerungslosigkeit oder Geschichtsfixierung? Karl Heinz Bohrer auf der Suche nach dem verlorenen deutschen Geschichtsbewusstsein // Frankfurter Rundschau. 7.7.2001. S. 21.

370

Bohrer К.-H. Erinnerungslosigkeit. Ein Defizit der gesellschaftskritischen Intelligenz.

371

Kocka J. Erinnern – Lernen – Geschichte. Sechzig Jahre nach 1945 // Österreichische Zeitschrift für Geschichte. 2005. Heft 2. № 16. S. 64–78, здесь – 73.

372

Здесь можно указать на немецкий «рывок к мировому господству», который сдвинут историком Фрицом Фишером от Гитлера к временам Второго рейха, Бисмарку и Вильгельму Второму. Во многих других историографических исследованиях проводится прямая линия преемственности от Лютера, Фридриха Великого и Бисмарка, которая неминуемо ведет к Гитлеру.

373

Kleeberg M. Ein Garten im Norden. Berlin, 1998. S. 28 f.

374

Bohrer K.-H. Schuldkultur oder Schamkultur. S. 8. В послевоенной Германии темы «история» и «секс» имели для подрастающего поколения одинаковый статус: они служили предметом табуирования, стыдливого замалчивания или назиданий. Разговор о «короткой» истории начался позже, лишь в 1970-х гг. Писатель В. Г. Зебальд жил в замкнутом провинциальном мирке австрийского Аллгоя, где на школьных уроках ничего не рассказывали о преступлениях нацистов. Во многих школах послевоенной Австрии история заканчивалась Первой мировой войной (Reiter M. Die Generation danach. Der Nationalsozialismus im Familiengedächtnis. Innsbruck, 2006. S. 81).

375

Bohrer K.-H. Erinnerungslosigkeit; Idem. Schuldkultur oder Schamkultur. S. 7.

376

Hockerts H. G. Zugänge zur Zeitgeschichte: Primärerfahrung, Erinnerungskultur, Geschichtswissenschaft // Jarausch K. H., Sabrow M. (Hg.) Verletztes Gedächtnis. Erinnerungskultur und Zeitgeschichte im Konflikt. Frankfurt a. M.; New York, 2002. S. 39–73, здесь – 53; см. мою реплику: Assmann A. Erinnerungslosigkeit oder Geschichtsfixierung? Karl Heinz Bohrer auf der Suche nach dem verlorenen deutschen Geschichtsbewusstsein // Frankfurter Rundschau vom 7.7.2001. S. 21.

377

Lübbe H. Der Fortschritt und das Museum. Über den Grund unseres Vergnügens an historischen Gegenständen // Institute of Germanic Studies. University of London, 1982. S. 2; Lübbe H. Zeit-Verhältnisse. Zur Kulturphilosophie des Fortschritts. Graz, 1983.

378

Korff G. Ausstellungsgegenstand Geschichte // Niess F. (Hg.) Interesse an der Geschichte. Frankfurt a. M.; New York, 1989. S. 65–76, здесь – 67.

379

Hockerts H. G. Zugänge zur Zeitgeschichte: Primärerfahrung, Erinnerungskultur, Geschichtswissenschaft. S. 60.

380

Основной предпосылкой теории модернизации являлось расхождение между прошлым и будущим, между пространством опыта и горизонтом ожиданий. «Современность <…> – это желание быть индивидуально неопределяемым, постоянно находиться в движении, постоянно выходить из объективности в абсолютную индивидуальную субъективность. Быть ультрасовременным – значит быть авангардом, постоянно пребывая на горизонте создания будущего, открытого будущего без объективного определения, свободного от ограничений прошлого. По мнению ультрасовременного человека, традиционное должно быть оставлено позади, оставлено, предпочтительно забыто, в то время как будущее должно быть доступно для сознательного созидания без ограничений. Это высокомерие представляется столь же бредовым, как и телеологический нарратив, который оно отвергает» (Lloyd C. Past, Present, Future in the Global Expansion of Capitalism. Learning from the Deep and Surface Times of Societal Evolution and the Conjectures of History // Österreichische Zeitschrift für Geschichte. 2005. № 16. Heft 2. P. 79–103, здесь – 79).

381

Lübbe H. Der Fortschritt und das Museum. S. 18. Юрген Кока указал, что Якоб Буркхардт высказал сходную мысль примерно в 1870 г., оглядываясь на восемьдесят три года «революционной эпохи» с ее головокружительными переменами. Перед лицом этих стремительных перемен Буркхардт видел насущную задачу в том, чтобы «не терять головы» и создать им «противовес». Таким противовесом модерну он считал изучение прошлого, «далекое от всяческих оправданий или обвинений»: «Лишь из рассмотрения прошлого мы обретем ту меру скорости и силы движения, с которой нам придется жить самим» (Kocka J. Erinnern – Lernen – Geschichte. S. 74).

382

Модернизационный дискурс утвердился в этот период в качестве преобладающей парадигмы для гуманитарных и социальных наук, что выразилось в создании новаторских университетов вроде Билефельдского и Констанцского. Видные философы, социологи, историки и филологи обеспечили привлекательность этого влиятельного направления. Выдающиеся исследования, состоявшиеся в рамках данного направления, отнюдь не устарели, хотя при ретроспективном взгляде на них все отчетливее становятся границы и «слепые пятна» этой научной парадигмы.

383

Ср.: Hockerts H. G. Zugänge zur Zeitgeschichte. S. 26. Если одни говорят в данной связи о «мемориальной культуре» (Cornelißen C. Was heißt Erinnerungskultur? Begriff – Methoden – Perspektiven // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 2003. № 54/10. S. 548–563), то другие полемически называют ее «мемориальным культом», как это делает Хеннинг Риттер, см.: Ritter H. Erinnerungskult // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 27.12.2000.

384

Данный процесс был критически проанализирован Луцем Нитхамером, см.: Niethammer L. Kollektive Identität. Heimliche Quellen einer unheimlichen Konjunktur. Reinbek bei Hamburg, 2000.

385

Lübbe H. Der Fortschritt und das Museum. S. 18.

386

Психолог Эрик Эриксон (Erik H. Erikson) убедительно показал, что идентичность нельзя считать просто некой данностью; идентичность формируется на протяжении всей жизни, причем импульсами для ее развития служат преимущественно кризисные моменты биографии.

387

Hage V. Zeugen der Zerstörung. Die Literaten und der Luftkrieg: Essays und Gespräche. Frankfurt a. M., 2003. S. 44.

388

Борер показал, что «шестидесятники» упорно отвечали на вызовы истории не героическим пафосом, а морализаторством. Не умея изжить травму скорбью, они превращали свою реакцию в коллективное самоуничижение. См. об этом высказывание Рорти: «совершивший преступление должен не пребывать в бесконечном самоуничижении, не ужасаться оцепенело собственному прошлому, а продолжить действовать, дабы навсегда исключить для себя подобные преступления» (цит. по: Bohrer K.-H. Historische Trauer und poetische Trauer. S. 9).

389

Bohrer K.-H. Schuldkultur oder Schamkultur. S. 6; Idem. Erinnerungslosigkeit.

390

Idem. Schuldkultur oder Schamkultur. S. 4.

391

Понятие «идентичность» тогда еще не использовалось, поэтому Гердер, Кант, Гёте и Ницше говорили о «характере».

392

Droysen J. G. Historik / Leyh P. (Hg.) Stuttgart, 1977. S. 45 (цит. по: Cornelißen C. Was heißt Erinnerungskultur?).

393

Huizinga J. A Definition of the Concept of History // Kilbransky R., Paton H. J. (Hg.) Philosophy and History. Essays presented to Ernst Cassirer. Oxford, 1938. P. 1–10, здесь – 8.

394

Seibt G. Kein Pathos, nirgends. Karl Heinz Bohrers Trauer über die verlorene deutsche Geschichte // Die Zeit. 2001. № 28. Речь идет об известной полемической статье Зайбта, заголовок которой отсылает к роману Кристы Вольф «Kein Ort. Nirgends». – Примеч. пер.

395

См. замечательные мемуары Фрица Штерна: Stern F. Fünf Deutschland und ein Leben. Erinnerungen. München, 2007.

396

Die Zeit. 14.6.2007. № 25. S. 57–59. Фраза заимствована из романа Мартина Вальзера «Плеск фонтана». Разговор шел о старости, о социальном обеспечении пожилых людей. Проблему поколений затронули лишь редакторы Ирис Радиш и Кристоф Симес. После пространных жалоб Вальзера и Грасса на развернутые против них кампании в СМИ редакторы задали вопрос: «Не является ли то, что вы называете кампаниями, обострившейся проблемой взаимопонимания между поколениями? Ведь это поколение ваших внуков, которые якобы не понимают и травят вас» (Die Zeit. 14.6.2007. № 25. S. 5). К этой теме, не получившей развития в разговоре, мне и хотелось бы обратиться.

397

Gronemeyer R. Kampf der Generationen. München, 2004; Lüscher K., Liegle L. Generationenbeziehungen in Familie und Gesellschaft. Konstanz, 2003; Schirrmacher F. Das Methusalem-Komplott. München, 2004.

398

Mannheim K. Das Problem der Generation (1928) // Jugend in der modernen Gesellschaft / Friedeburg L. v. (Hg.) Köln; Berlin, 1965. S. 23–48; Bude H. Das Altern einer Generation: Die Jahrgänge 1938 bis 1948. Frankfurt a. M., 1995; Idem. Generation Berlin. Berlin, 2001; Ute D. Generationengeschichte // Ute D. Kompendium Kulturgeschichte. Theorien, Praxis, Schlüsselwörter. Frankfurt a. M., 2002. S. 330–345; Reulecke J. (Hg.) Generationalität und Lebensgeschichte im 20. Jahrhundert. München, 2003; Weigel S. et al. (Hg.) Generation. Zur Genealogie des Konzepts – Konzepte von Genealogie. München, 2005; Weigel S. Genea-Logik. Generation, Tradition und Evolution zwischen Kultur– und Naturwissenschaften. München, 2006; Jureit U., Wildt M. (Hg.) Generationen. Zur Relevanz eines wissenschaftlichen Grundbegriffs. Hamburg, 2005; Assmann A. Der lange Schatten der Vergangenheit. Erinnerungskultur und Geschichtspolitik. München, 2006; см. также статью: Dabag M. Gestaltung durch Vernichtung // Dabag M., Platt K. (Hg.) Die Machbarkeit der Welt. München, 2006. S. 142–171, которая содержит обзор новейших работ о проблеме поколений.

399

Выступление Шарля Маламуда на конференции по теме воображения. Эйнштейновский форум, октябрь 2006.

400

Лингвист Эрик Леннеберг полагает, что нейрологическое взросление связано с половым созреванием, и датирует его примерно 12-летним возрастом (Lenneberg E. H. Biologische Grundlagen der Sprache. Frankfurt a. M., 1972).

401

Особенно отчетливо это прослеживается по возрастным когортам молодых людей, которые были призваны на военную службу или пошли на нее добровольцами. Когда пятнадцатилетний Гюнтер Грасс, будучи гимназистом и находясь во вспомогательных частях ПВО, решил пойти добровольцем в подводный флот, ему сказали: «слишком молод. Твой год еще успеют призвать. Спешить некуда». Дескать, когда настанет черед для призывников 1927 г. рождения, о нем не забудут. Грасс получил призывную повестку в конце сентября 1944 г. (Гюнтер Г. Луковица памяти / Пер. с нем. Б. Хлебникова. М., 2008. С. 97–98.)

402

Moses D. Die 45er. Eine Generation zwischen Faschismus und Demokratie // Neue Sammlung. Vierteljahres-Zeitschrift für Erziehung und Gesellschaft. 2000. № 40 (2). S. 233–266.

403

Albrecht Cl. Die intellektuelle Gründung der Bundesrepublik: Eine Wirkungsgeschichte der Frankfurter Schule. Frankfurt a. M., 1999.

404

Матиас Грефрат (р. 1943) совершил в 1980-х гг. поездку по США, которую финансировала телекомпания WDR. Он хотел встретиться с эмигрантами, которые не пожелали вернуться в Германию после войны. Собеседниками Грефрата стали: Лео Лёвенталь, Альфред Зон-Ретель, Ханс-Йоахим Либер, Карл-Аугуст Виттфогель и Адольф Лёве (Greffrath M., Anders G. (Hg.) Die Zerstörung einer Zukunft: Gespräche mit emigrierten Sozialwissenschaftlern. Frankfurt a. M., 1989).

405

Busche J. Hat Habermas die Wahrheit verschluckt? // Cicero. November 2006. S. 72–77. Главная публикация этого номера имела название «Забудьте Хабермаса!». Речь в ней шла о проблеме смены поколений среди философов. Представлялись молодые претенденты на роли лидеров.

406

Meier C. Das Verschwinden der Gegenwart. Über Geschichte und Politik. München, 2001. S. 30.

407

Schelsky H. Die skeptische Generation. Eine Soziologie der deutschen Jugend. Düsseldorf; Köln, 1963. Шельски описывает в этой книге не свое поколение. Сам он родился в 1912 г.

408

Показательно, что написанный в 1906 г. программный Манифест экспрессионистов (художников группы «Мост»), по существу, отождествляет понятия «молодежь», «поколение» и «художественное течение»: «С верой в развитие, в новое поколение творцов и ценителей искусства мы взываем ко всей молодежи. И как молодежь, несущая в себе будущее, мы хотим добиться свободы жить и творить вопреки закоснелым старым силам. Каждый, кто свободно и искренне выражает то, что его вынуждает к творчеству, должен быть с нами» (Ксилография Э. Кирхнера, представленная на выставке произведений художников группы «Мост»; венская «Альбертина», июнь 2007).

409

Он отмечает «бедственную ситуацию послевоенного времени, которая наложила свой отпечаток на все молодое поколение» (371), и называет «политическое просвещение, пропаганду и перевоспитание (Reeducation), которыми занимались оккупационные власти» (74), значимыми факторами культурной сферы. Шельски последовательно игнорирует биографические и исторические параметры исследования, отдавая предпочтение сугубо социологическим параметрам; это становится особенно очевидным, когда он описывает «поколение молодежного движения (Jugendbewegung)» вне всякой связи с Первой мировой войной (здесь и далее в тексте в скобках указаны страницы немецкого издания: Schelsky H. Die skeptische Generation).

410

Sloterdijk P. Zorn und Zeit. Frankfurt a. M., 2006.

411

Meier C. Das Verschwinden der Gegenwart. S. 133.

412

Möller H. Erinnerungen, Geschichte, Identität // Aus Politik und Zeitgeschichte. 2001. Band 28. S. 10; ср. также: Kohlstruck M. Zwischen Erinnerung und Geschichte. Der Nationalsozialismus und die jungen Deutschen. Marburg, 1997.

413

Ничтожно малой частью этого поколения являются старые убежденные нацисты, наследие которых попадает на нынешние барахолки; другие – и это гораздо опаснее – завещают свои деньги неонацистским организациям. Подобные завещания содержат опасное наследство, о чем свидетельствует пример города Дельменхорст, жители которого протестуют против того, что на эти деньги скупаются важные городские здания, где создаются учебные центры ультраправой Национал-демократической партии Германии.

414

Luhmann N. Das Problem der Epochenbildung und die Evolutionstheorie // Gumbrecht H.-U., Link-Heer U. (Hg.) Epochenschwellen und Epochenstrukturen im Diskurs der Literatur– und Sprachhistorie. Frankfurt a. M., 1985. S. 11–33.

415

Wohl R. The Generation of 1914. London, 1980. P. 5.

416

Luhmann N. Das Problem der Epochenbildung und die Evolutionstheorie. S. 26.

417

Доклад Лесли Фидлера «Cross the Border, Close the Gap», 1968 (был сделан во Фрайбургском университете и послужил импульсом для знаменитого эссе Фидлера: Fiedler L. Das Zeitalter der neuen Literatur // Christ und Welt. № 37. 13.09.1968 и № 38. 20.09.1968. S. 14–16 (Teil 2). – Примеч. пер.), переиздан в: Postmoderne in der deutschen Literatur / Wittstock U. v. (Hg.) Leipzig, 1994. S. 14–39.

418

Нельзя считать, будто в ГДР не сформировались свои модели поколений. Кристоф Дикманн (р. 1956) написал в эссе под названием «Мое поколение»: «Те, кто был старше тридцати, когда ГДР отошла к Германии, никогда до конца не поймет наших танцев радости» (Dieckmann C. My Generation. Berlin, 1999. S. 2). См. также: Ahbe Th., Gries R., Schüle A. (Hg.) Die DDR aus generationengeschichtlicher Perspektive. Eine Inventur. Leipzig, 2006.

419

Sloterdijk P. Zorn und Zeit.

420

Radisch I. Die Zweite Stunde Null. Generationsbruch in der deutschen Gegenwartsliteratur // Die Zeit. 7.10.1994. № 41. Literaturbeilage 1–3.

421

Mayer K. U. German Survivors of World War II. The Impact on the Life Course of the Collective Experience of Birth Cohorts // Riley M. W. (Hg.) Social Structures and Human Lives. Newbury Park, 1988. P. 229–246; Mayer K. U. Lebensverlauf // Schäfers B., Zapf W. (Hg.) Handwörterbuch zur Gesellschaft Deutschlands, 2. Auflage. Opladen, 2001. S. 446–460.

422

Schelsky H. Die skeptische Generation. Eine Soziologie der deutschen Jugend. Düsseldorf; Köln, 1963. S. 54.

423

Исследования «Поколения 14-го»: Wohl R. The Generation of 1914; Herbert U. Best. Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft 1903–1989. Bonn, 1996; Honold A. Verlorene Generation. Die Suggestivität eines Deutungsmusters zwischen Fin de Siècle und Erstem Weltkrieg // Weigel S. et al. (Hg.) Generation. Zur Genealogie des Konzepts – Konzepte von Genealogie. München, 2005. S. 31–57.

424

Kittsteiner H. D. Die Generationen der «Heroischen Moderne». Zur kollektiven Verständigung über eine Grundaufgabe // Jureit U., Wildt M. (Hg.) Generationen. S. 216.

425

Wildt M. Generation des Unbedingten. Das Führungskorps des Reichssicherheitshauptamtes. Hamburg, 2002.

426

Национал-социализм, инсценировавший себя в качестве молодежного движения и расcчитывавший на протестный потенциал молодежи, старался создать отчуждение между подрастающим поколением и родителями, чтобы включить молодежь в новые формы социальной общности. Молодое поколение с готовностью покидало тесный мирок семьи, чтобы войти в большую и прекрасную семью нации. Такие авторы, как Петер Хэртлинг (Härtling P. Nachgetragene Liebe. Darmstadt, 1980.) и Гюнтер Грасс (Grass G. Beim Häuten der Zwiebel. Göttingen, 2006), подробно описывают в своих автобиографиях, как срабатывала эта модель.

427

Moses D. Die 45er.

428

Например, Фольфганг Изер; см. об этом: Assmann A. No Importance of Being Earnest? Literary Theory as Play Theory // Grabes H. (Hg.) Literature and Philosophy (REAL 13). Tübingen, 1997. P. 175–184.

429

Благодарю двух моих слушательниц, которые присутствовали на выступлении в Эссене и подарили мне свою книгу об эвакуации детей из городов в сельскую местность во время войны: Krüger H., Eippel E. Die KLV – ein unvergessliches Erlebnis. Schülerinnen der Luisenschule in Essen erleben die Kinderlandverschickung. Essen, 2001.

430

Bode S. Die vergessene Generation: Die Kriegskinder brechen ihr Schweigen. Stuttgart, 2004; Bode S. Die deutsche Krankheit – German Angst. Stuttgart, 2006; Stargardt N. Witnesses of War. Children’s Lives under the Nazis. London, 2005.

431

Matussek M. Wir Deutschen. Warum uns die anderen gern haben können. Frankfurt a. M., 2006. S. 24.

432

Mohr R. Zaungäste. Die Generation, die nach der Revolte kam. Frankfurt a. M., 1992.

433

Schüle C. Deutschlandvermessung. München, 2006. S. 28.

434

Hartz IV – последний из четырех законов, нацеленных на реформирование рынка труда в ФРГ; назван по имени руководителя специальной комиссии Петера Харца. – Примеч. пер.

435

Шюле демонстративно отмежевывается от подверженного инфляции поколенческого дискурса, который каждые два года провозглашает появление нового поколения. Он заменяет слово «поколение» понятием «когорта», которое означает для него примерно то же, что социолог Карл Мангейм называл в двадцатых годах «статусом поколения», а именно положение определенной возрастной группы ровесников в ходе истории.

436

1985 г. знаменует собой не только начало постмодерна, но и зарождение новой мемориальной культуры. В 1985 г. состоялось посещение кладбища Битбург канцлером Колем и президентом Рейганом, в 1986-м разгорелся «спор историков»; эти события послужили предпосылками для инициативных проектов поворотных решений в сфере исторической политики, которые упрочили интерпретативную власть «шестидесятников».

437

В скобках указаны страницы немецкого издания.

438

Simon J. Denn wir sind anders. Die Geschichte des Felix S. Berlin, 2002. S. 25, 47.

439

Так звучит высказывание Беньямина фон Штукард-Барре, опубликованное на задней сторонке обложки известной книги Флориана Иллиеса, посвященной теме поколений. Томас Анц предложил распространить действие этого призыва на научные конференции, статьи и сборники (Anz Th. Diskursive Effekte von Generationenkonstruktionen in der Literatur und Kulturkritik. Ms. (рукопись), 1994, 1–11, здесь – 11; Idem. Epochenumbruch und Generationenwechsel? Zur Konjunktur von Generationenkonstrukten seit 1989 // Fischer G., Roberts D. (Hg.) Schreiben nach der Wende. Ein Jahrzehnt deutscher Literatur 1989–1999. Tübingen, 2001. S. 31–40.

440

«На то, что именуется настоящим, на это вечно мимолетное сейчас-сейчас-сейчас неизменно падает тень, отбрасываемая прошлым, поэтому столь тяжело дается продвижение вперед, в так называемое будущее» (Грасс Г. Луковица памяти. С. 188–189).

441

Sloterdijk P. Zur Welt kommen – zur Sprache kommen. Frankfurter Vorlesungen. Frankfurt a. M., 1988. S. 42.

442

Шиллер объясняет в своей лекции новое понятие «история», понимая под ним «всемирную историю»: «Человек изменяется и уходит со сцены; вместе с ним изменяются или исчезают его воззрения. Лишь одна история остается неизменно на сцене – бессмертная гражданка всех времен и народов». Шиллер заимствовал образ цепи, связывающей поколения, у Гердера, который, однако, имел в виду не историю, а язык. Шиллер перенес этот образ из контекста национальной культуры в контекст всемирной истории (Шиллер Ф. В чем состоит изучение мировой истории и какова цель этого изучения. Вступительная лекция / Пер. с нем. Е. Ф. Книппович // Фридрих Шиллер. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 4. М., 1956. С. 27, 28).

443

Sloterdijk P. Zur Welt kommen – zur Sprache kommen. S. 45, 48. Примечательно, что Слотердайк рассматривает ситуацию поколения с точки зрения новорожденного младенца; речь идет о материнском лоне и утрате доверия. На травму бесприютности он отвечает уходом в радикальный индивидуализм, застрахованный от разочарований. Философский ответ, который формулируется в дальнейших работах Слотердайка, оборачивается новой метафизикой материнского лона, пузырей, субструктур мира и идентичности.

444

Emerson R. W. The Collected Works of Ralph Waldo Emerson. Band IV / Wilson D. E. v. (Hg.) Cambridge, 2003. P. 8. См. также: Friedl H. Ralph Waldo Emerson und die Erosion der Metaphysik // Subversive Romantik. Kapp V. et al. (Hg.) Berlin, 2004. S. 53–78.

445

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1990. С. 178.

446

У Леопольд есть фрагмент, где она втайне воображает себя сыном в противовес отцу, который видит в ней только женские качества милой девочки (Leupold D. Nach den Kriegen. Roman eines Lebens. München, 2004. S. 102).

447

Сходство с Ваквицем (Wackwitz St. Ein unsichtbares Land. Ein Familienroman. Frankfurt a. M., 2003) состоит лишь в одном: оба отца занимаются литературой. Впрочем, дочь упрекает отца в том, что он делает это исключительно из честолюбия и позерства, вместо того чтобы считать литературное творчество средством самопознания (Leupold D. Nach den Kriegen. S. 214).

448

Leupold D. Nach den Kriegen (далее страницы указаны в скобках).

449

Леопольд цитирует Кристофера Браунинга, который считает «оскорбленный национализм» одной из причин и особенностей немецкой истории насилия, уточняя при этом, что речь идет о гротескной несоразмерности обиды и мести (Leupold D. Nach den Kriegen. S. 136).

450

Молчание, пишет Леопольд, «помогало нам обоим» (Ibid. S. 157). Она могла сохранить положительный образ своего отца, а отцу не было необходимости оправдывать свою идеологическую раздвоенность, из-за которой еще до окончания экономического кризиса он присоединился к нацистам, а после войны отрекся от национализма и консерватизма, «так и не осудив совершенных злодеяний» (157). Отец «не стал в ФРГ реакционером, ибо национализм был близок ему лишь до тех пор, пока был выгоден» (218).

451

Ср.: Ricoeur P. Gedächtnis, Geschichte, Vergessen. München, 2004. S. 187.

452

Еще одним примером служит Гюнтер Грасс. Когда в августе 2006 г. он сделал свое автобиографическое признание, у него невольно вырвались слова из далекого прошлого. Грасс дал волю своей ненависти по отношению к мрачной эре Аденауэра, которая, по его мнению, была даже хуже, чем времена нацизма; он неожиданно противопоставил проникнутое духом молодежного движения свободную народную общность нацистов косному мирку мелкобуржуазной семьи, а еще он уверял, что впервые в жизни столкнулся с расизмом, увидев его в среде солдат американских оккупационных войск. Речь здесь идет не о том, чтобы указать на эти высказывания, противоречащие политкорректности, а о феномене неосознанной сохранности глубинных слоев памяти и идентичности в менталитете.

453

Беньямин В. Маски времени. Эссе о культуре и литературе / Под ред. А. Белобратова. М., 2004. С. 181.

454

Фрейд З. Семейный роман невротиков (1909) // Фрейд З. Художник и фантазирование. М., 1995. С. 135–137.

455

«Вероятно, это была та молчаливая и глубочайшая депрессия ветеранов мировой войны, которую я уже ребенком чувствовал у моего деда, хотя тогда я и не мог объяснить, почему он был таким печальным, таким холодным, таким бесчувственным и таким странным» (Wackwitz St. Ein unsichtbares Land. Ein Familienroman. Frankfurt a. M., 2003. S. 106; далее страницы указаны в скобках).

456

Welzer H. «Opa war kein Nazi». Nationalismus und Holocaust im Familiengedächtnis. Frankfurt a. M., 2002.

457

См. ее текст, опубликованный в: FAZ. 23.9.2006. № 222. S. 39.

458

Выбранные ею фрагменты записей служат наглядными примерами для анализа национал-социализма; сюда же следует добавить многочисленные точные наблюдения и замечания, например о том, что понятия «искупление» и «коллективная ответственность» представляют собой категории возмездия и относятся к ситуации, когда расстрелу подвергаются гражданские лица противника за нападение партизан на немецких солдат (Leupold D. Nach den Kriegen. S. 143).

459

Ibid. S. 138.

460

Ibid. S. 198.

461

Conrad S. Globalisierung und Nation im Deutschen Kaiserreich. München, 2006. S. 29. Затертую донельзя формулу «нация как воображаемое сообщество» Конрад убедительно объясняет с помощью нового примера. По его мнению, «воображаемое сообщество» немцев, живущих за пределами Германии, использовалось, чтобы создать представление о существовании национального сообщества вне территориальных границ, с помощью чего немцы могли бы вообразить себя как единую нацию. Эта состоящая из зарубежных немцев квазинация, будучи de facto рассеянной по свету и не имея тесных внутренних связей, была бы одновременно интегральной частью воображаемого национального целого (Conrad S. Globalisierung und Nation im Deutschen Kaiserreich. S. 234).

462

Ibid. S. 30.

463

Schulze H. Gibt es überhaupt eine deutsche Geschichte? Berlin, 1989. S. 10.

464

Lübbe H. Der Fortschritt und das Museum. S. 18.

465

Эта формулировка прозвучала в 1997 г. на коллоквиуме «Время отбора и культура памятования», который состоялся в Доме истории и был посвящен 70-летию Оскара Шнайдера.

466

Rossi A. Die Architektur der Stadt. Skizze zu einer grundlegenden Theorie des Urbanen. Düsseldorf, 1973. О понятии «convertible city» см.: Grüntuch А., Ernst А. (Hg.) Convertible city. Formen der Verdichtung und Entgrenzung. Deutscher Pavillon der 10. Internationalen Architekturbiennale Venedig, 2006.

467

Реберг руководит в Дрезденском техническом университете проектом «Образы власти», см. его вступительную речь в: Raulff H. Mythos Dresden. Eine kulturhistorische Revue (8. April – 31. Dezember 2006, eine Ausstellung des Deutschen Hygiene-Museum). Köln; Weimar; Wien, 2006.

468

Бруно Флиерль, работавший архитектором в ГДР до воссоединения Германии, описывает, как планомерно реализовывались идеалы социализма и как расчищалось место для новых градостроительных проектов, что вело порой к сносу целых кварталов старого городского центра вместе с его храмами, см.: Flierl В. Stadtgestaltung in der ehemaligen DDR als Staatspolitik // Marcuse P., Staufenbiel F. (Hg.) Wohnen und Stadtpolitik im Umbruch. Berlin, 1991. Благодарю Йоханну Борнкамм, которая предоставила мне свои рукописи о восстановлении Фрауэнкирхе (Frauenkirche) и о планах застройки дрезденского Нового рынка (Neumarkt). Эти материалы значительно помогли мне при написании данной главы.

469

Petsch W., Petsch J. Bundesrepublik eine neue Heimat? Städtebau und Architektur nach’45. Berlin (West), 1983. S. 45, 47, 48; Durth W. Deutsche Architekten. Biographische Verflechtungen 1900–1970. München, 1992.

470

Reichhardt H. J., Schäche W. Von Berlin nach Germania. Über die Zerstörung der «Reichshauptstadt» durch Albert Speers Neugestaltungsplanungen. Berlin, 2001. S. 46–48.

471

Цит. по: Geist J. F., Küvers K. Das Berliner Mietshaus, 3. Band: 1945–1989. München, 1989. S. 236.

472

Цит. по: Beyme K. v. Kulturpolitik und nationale Identität. Studien zur Kulturpolitik zwischen staatlicher Steuerung und gesellschaftlicher Autonomie. Opladen, 1998. S. 211.

473

См. отчет правительства ФРГ за 1953 г.: Deutschland im Wiederaufbau. Tätigkeitsbericht der Bundesregierung für das Jahr 1953, 8. Согласно данным переписи, в 1950 г. в ФРГ насчитывалось около 8 млн беженцев и депортированных. Их доля в населении страны составляла 16,5 %, в регионах с преобладанием аграрного сектора она колебалась от 33 % (Шлезвиг-Гольштейн) до 21 % (Бавария). Обеспечение этих людей жильем было важнейшей задачей послевоенного времени. Государственные программы поддержки добровольных переселенцев и индивидуально организованных переездов помогали обустроиться на новом месте. Средства для этого выделялись из ресурсов Плана Маршалла, из финансов, предусмотренных программой социально-жилищного строительства, законом «Об экстренной помощи», законом «О компенсации ущерба, причиненного войной». Это дополнялось и большими индивидуальными усилиями по строительству собственных домов и квартир (cм. интернет-портал Немецкого исторического музея: http://www.dhm.de/ausstellungen/flucht-vertreibung/gliederung.html).

474

Petsch W., Petsch J. Bundesrepublik eine neue Heimat? S. 56.

475

Ibid. S. 57.

476

Beyme K. v. Kulturpolitik und nationale Identität. S. 153.

477

Petsch W., Petsch J. Bundesrepublik eine neue Heimat? S. 184; см. также: Mitscherlich A., Mitscherlich M. Die Unwirtlichkeit unserer Städte. Frankfurt, 1965; или: Kleeberg M. Ein Garten im Norden. Berlin, 1998. S. 28: «Я ненавидел в Германии ее безобразие. Ненавидел больше, чем ее темное прошлое, чем всех ее фанатиков; меня отпугивало безобразие ее городов, ее земли».

478

Treichel H.-U. Der Entwurf des Autors. Frankfurter Poetikvorlesungen. Frankfurt a. M., 2000. S. 24.

479

Эти сведения содержатся в официальном документе, который заполнили мои родители, подавая в конце 1950-х гг. заявление о розыске. См.: Ibid. S. 25. Anmerkungen 201.

480

Treichel H.-U. Der Verlorene. Frankfurt a. M., 1998. S. 45 (далее в скобках дается указание на страницу немецкого издания).

481

Новостройки Бонна обошлись на первом этапе всего в 36 млн немецких марок (см.: Beyme K. v. Kulturpolitik und nationale Identität. S. 211).

482

Denkmalbereiche. Chancen und Perspektiven. Vortragstexte der Tagung am 13. September 2000 im Haus der Geschichte Bonn, Mitteilungen aus dem Rheinischen Amt für Denkmalpflege. Heft 12. Köln, 2001. S. 27 (дальнейшие цитаты оттуда же: S. 27, 30).

483

Schwippert H. Das Bonner Bundeshaus (1951) // Neue Bauwelt. 2001. Heft 17. S. 65–72, здесь – 70.

484

Petsch W., Petsch J. Bundesrepublik eine neue Heimat? S. 70.

485

Miłosz C. Wilna // Grass G. et al. (Hg.) Die Zukunft der Erinnerung. Göttingen, 2001. S. 43–56, здесь – 53–55.

486

Bogdanovic B. Die Stadt und der Tod. Essays. Klagenfurt; Salzburg, 1993. S. 42–44.

487

Reichhardt H., Schäche J. W. Von Berlin nach Germania. Über die Zerstörung der «Reichshauptstadt» durch Albert Speers Neugestaltungsplanungen. Berlin, 2001. S. 34.

488

Simon D. Verordnetes Vergessen // Smith G., Margalit A. (Hg.) Amnestie, oder Die Politik der Erinnerung. Frankfurt a. M., 1997. S. 21–36, здесь – 25.

489

«taz», она же «Tageszeitung» – главная газета для публики, симпатизирующей «Зеленым», издается с 1977 г. – Примеч. пер.

490

Я не стану излагать эту тему подробнее, так как ей посвящена мною отдельная книга: Assmann A. Der lange Schatten der Vergangenheit.

491

Ohler N. Mitte. Berlin, 2001. S. 36.

492

См. информацию на интернет-портале Немецкого исторического музея https://www.dhm.de/.

493

Fischer M. Rekonstruktion in der Denkmalpflege – Überlegungen – Definitionen – Erfahrungsberichte. Deutsches Nationalkomittee für Denkmalschutz. 1997. Band. 57. S. 7, 11.

494

Участие в восстановлении Фрауэнкирхе стало для Европейского союза одной из крупнейших гражданских инициатив в сфере культуры, см.: http://www.frauenkirche-dresden.de.

495

Buttlar A. v. Kunstdenkmal versus Geschichtszeugnis // Deutsches Nationalkomitee für Denkmalschutz (Hg.). Denkmalkultur zwischen Erinnerung und Zukunft. Bonn, 2004. S. 32–35.

496

Намек на название самого популярного немецкого военного марша. В действительности главный материал этого выпуска назывался «Подлинная слава Пруссии». – Примеч. пер.

497

Beyme K. v. Kulturpolitik und nationale Identität. S. 49–51.

498

Ibid. S. 500.

499

Cм. недавние работы: Hull I. V. Absolute Destruction. Military Culture and the Practices of War in Imperial Germany. Ithaca, 2005; Clark C. Preußen. Aufstieg und Niedergang 1600–1947. München, 2007.

500

Beyme K. v. Kulturpolitik und nationale Identität. S. 49–51.

501

Восстановление не всегда является полным. В случае с Городским дворцом «экспертная комиссия незначительным большинством голосов приняла решение о восстановлении исторического фасада с трех сторон; бундестаг поддержал это решение. В отличие от Варшавы речь, таким образом, не идет о полном восстановлении Городского дворца (http://www.dhm.de/ausstellungen/flucht-vertreibung/gliederung.html).

502

Lübbe H. Zeit-Verhältnisse.

503

На Бернауэрштрассе создан мемориал Берлинской стены. В Часовне примирения, которая находится на этой же улице, регулярно проходят церковные службы с поминанием погибших у Берлинской стены.

504

Simon J. Denn wir sind anders. S. 47.

505

Buttlar A. v. Bewahren – Erhalten – Ersetzen? // Vortrag im Rahmen der Jahrestagung der AG Kommunale Denkmalpflege des Deutschen Städtetages, 2000.

506

Beyme K. v. Kulturpolitik und nationale Identität. S. 196.

507

Мария Гессен (Gessen M. Auf den Flohmärkten der Geschichte // Der Tagesspiegel. 17.4.1999. № 3) говорит в этой связи об «опасности фальсификации»: «Я приехала из города полного фальсификаций. Главную улицу Москвы искусственно расширили, отодвинув прилегающие дома. Замечательный памятник своевольно перенесли на другую сторону улицы; город заполнен зданиями, которые являются подделками далекого прошлого».

508

Berlin erhält sein Stadtschloss zurück // FAZ. 5.7.2007. № 153. S. 1.

509

Выставка «Пруссия – попытка подведения итогов», посвященная 500-летней истории Пруссии, демонстрировалась в 1981 г. в берлинском здании Мартин-Гропиус-Бау.

510

См.: Kocka J. Die deutsche Geschichte soll ins Museum // Geschichte und Gesellschaft 1985. № 11. S. 59–66. Немецкий исторический музей обязуется в своей программе (24 июня 1987 г.) вести просветительскую и научную работу по изучению совместной истории немцев и европейцев. Учредительный документ о создании музея был подписан федеральным канцлером Гельмутом Колем и правящим бургомистром Берлина Эберхардом Дипгеном 28 октября 1987 г. в здании Рейхстага в рамках празднования 750-летия Берлина. Но политические события опередили планы по строительству музея. В день воссоединения Германии 3 октября 1990 г. федеральное правительство передало новому музею коллекцию и земельный участок бывшего Музея немецкой истории, который был закрыт в сентябре 1990 г. последним правительством ГДР. Немецкий исторический музей разместился в цейхгаузе, построенном в 1695 г. старейшем здании на Унтер-ден-Линден. В сентябре 1991 г. там уже состоялись первые выставки.

511

Korff G., Roth M. (Hg.) Das historische Museum. Labor, Schaubühne, Identitätsfabrik. Frankfurt a. M., 1990. S. 11.

512

Цит. по: Borst A. Barbarossas Erwachen. Zur Geschichte der deutschen Identität // Marquard O., Stierle K. (Hg.) Identität. Poetik und Hermeneutik VIII. München, 1979. S. 17–60, здесь – 19. Арно Борст пишет: «Если принимать эти слова всерьез, то из них следует, что историческая идентичность возникает только на основе такого исторического сознания, которое признает различие времен». Похоже, тогда эти слова всерьез не принимались. Судя по всему, устроители выставки стремились показать не столько различие эпох, сколько интегративный потенциал истории.

513

Эттингер Г. Траурная речь, произнесенная 11 апреля 2007 года во Фрайбурге (Oettinger G. Trauerrede am 11. April 2007 in Freiburg // Spiegel-online. 12.04.2007).

514

Borst A. Barbarossas Erwachen.

515

Томас Ниппеди выступал против новой критической историографии, связанной с именами представителей молодого поколения ученых, и ратовал за историю, не поддающуюся диктату требований, предъявляемых актуальным моментом и насущными интересами (Nipperdey Th. Über Relevanz // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1972. № 23. S. 577–596).

516

Burlage M. G. Große historische Ausstellungen in der Bundesrepublik Deutschland 1960–2000. Münster, 2005. S. 76.

517

Ibid. S. 35.

518

Ibid. S. 303.

519

Heer H. Vom Verschwinden der Täter. Der Vernichtungskrieg fand statt, aber keiner war dabei. Berlin, 2004; Beier-de Haan R. Erinnerte Geschichte – Inszenierte Geschichte. Frankfurt a. M., 2005. S. 151.

520

Магдебургская выставка была посвящена Средневековью от Оттона Великого до Максимилиана Первого, т. е. периоду с 962 до примерно 1500 г. Берлинская выставка (18 мая – 27 августа 2006) отображала Историю Германской империи Нового времени с 1495 по 1806 г.

521

Интервью с Хайнрихом Аугустом Винклером «Первая держава Европы» (Erste Macht Europas: Interview mit Heinrich August Winkler // Der Spiegel. 7.8.2006. № 32. S. 56 f.).

522

Читательское письмо Вольфганга Клауса из Келькхайма (Leserbrief von Wolfgang Claus, Kelkheim «Wo bleibt die deutsche Kaiserkrone?» // FAZ. 18.9.2006).

523

На выставке «Центра против изгнаний» можно было проследить индивидуальные судьбы 160 человек.

524

Эту выставку, которая насчитывала около 1500 экспонатов, посетили 140 000 человек. См. интернет-портал Немецкого исторического музея: http://www.dhm.de/ausstellungen/flucht-vertreibung/gliederung.html.

525

Erzwungene Wege. Flucht und Vertreibung im Europa des 20. Jahrhunderts // Katalog zur Ausstellung des Zentrums gegen Vertreibung im Kronprinzenpalais in Berlin vom 11.8. bis 29.10.2006. S. 19.

526

Wefing H. Ihr sollt Zeugnis ablegen // FAZ. 19.5.2006.

527

2 февраля 2005 г. представители правительств Польши, Германии, Словакии и Венгрии заявили в Варшавском замке о своем намерении создать Европейскую сеть памяти и солидарности.

528

Erzwungene Wege. S. 21.

529

Woolf V. A Room of One’s Own (1928). London, 2004. P. 18.

530

Beier-de Haan R. Erinnerte Geschichte – Inszenierte Geschichte. S. 179.

531

Переход от текстуально-нарративной к визуально-пространственной аранжировке экспозиции Готфрид Корфф наглядно описал на примере выставки, посвященной истории Пруссии; он сам являлся куратором этой выставки (Korff G. Museumsdinge – Deponieren – Exponieren. Weimar; Wien, 2002. S. 377–381).

532

Kansteiner W. Die Radikalisierung des deutschen Gedächtnisses im Zeitalter seiner kommerziellen Reproduktion: Hitler und das «Dritte Reich» in den Fernsehdokumentationen von Guido Knopp // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 2003. № 51. Heft 7. S. 626–648. Гвидо Кнопп – немецкий журналист и писатель, автор популярных историко-документальных телефильмов о Третьем рейхе и национал-социализме. – Примеч. пер.

533

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни / Пер. с нем. и англ. В. Бибихина. СПб., 2000. С. 123.

534

Korff G. Bildwelt Ausstellung. Die Darstellung von Geschichte im Museum // Borsdrof U., Grütter Th. (Hg.) Orte der Erinnerung. Denkmal, Gedenkstätte, Museum. Frankfurt a. M., 1999. S. 319–335, здесь – 330.

535

Pomian K. Der Ursprung des Museums. Vom Sammeln. Berlin, 1988.

536

Барт Р. Система моды. Статьи по семиотике культуры / Пер. с фр. С. Зенкина. М., 2003. С. 234.

537

Леви-Стросc К. Первобытное мышление / Пер. c фр. А. Островского. М., 1999. С. 304.

538

Работающий в русле марксистской традиции историк Рафаэль Самуэль провел широкое микроисторическое исследование народных представлений и устойчивых аффектов с привлечением богатого фактического материала: Samuel R. Theatres of Memory: Past and Present in Contemporary Culture. London, 1996.

539

Gessen M. Auf den Flohmärkten der Geschichte // Der Tagesspiegel. 17.4.1999. № 3.

540

Беньямин В. Тезисы о философии истории // Учение о подобии. Медиаэстетические произведения / Сост. И. Чубаров, И. Болдырев. М., 2012. С. 241.

541

Beier-de Haan R. Erinnerte Geschichte – Inszenierte Geschichte. Frankfurt a. M., 2005. S. 15.

542

Ibid. S. 195, 208.

543

Matussek M. Wir Deutschen. S. 166.

544

Assmann A. Lichtstrahlen in die Black Box. Bernd Eichingers «Der Untergang» // Das Böse im Blick. Die Gegenwart des Nationalsozialismus im Film. München, 2007. S. 45–55.

545

Три продюсера соперничали за право вести съемки в здании суда. В конце концов продюсер фильма «Чтец» решил воссоздать в Бабельсберге точную копию этого здания, чтобы спокойно работать, не сталкиваясь на каждом шагу со съемочными коллективами фильмов о Штауффенберге и «Фракции Красной армии».

546

Donnersmarck F. H. v. Deutschlands Hoffnung heißt Tom Cruise // FAZ. 3.7.2007.

547

Attie S. Finstere Medine. Projektionen im Scheunenviertel. Berlin, 1991.

548

Софи Калле о своем проекте «The Detachment – Удаление»: http://www.bundestag.de/bau_kunst/kunstwerke/calle/index.html.

549

Звание «культурная столица» привлекает туристов. Примером служит Веймар, избранный культурной столицей Европы в 1999 г. В этом году количество ночевок увеличилось здесь на 56,3 %. Годом позже произошло снижение почти на 22 %, затем еще на 3,9 %. Впрочем, как отмечает исследование, насчитывающее 600 страниц, свое влияние на данные показатели оказал еще ряд факторов.

550

Цитата из письма бургомистра Хайнца-Дитера Айзермана от 22.12.2006.

551

Der Deutschen Reich. Aufstieg und Fall einer fragilen Großmacht – vor 200 Jahren endete das Heilige Römische Reich Deutscher Nation // Der Spiegel. 2006. № 32.

552

Lebert S. Ein Dorf und der Tod // Die Zeit. 3.7.2007. № 19 (http://www.zeit.de/2007/19/KZ-Gusen; http://audioweg.gusen.org/).

553

Приведу пример рекламного объявления: «Костюмирование шествия нуждается в исторически грамотной логистике. Используйте наши исторические знания и практический опыт для того, чтобы оптимально осуществить ваш замысел в визуальном и экономическом отношении. Мы предоставим вам логистический план, видеокассеты, фотографии, книги и бесплатную картотеку художников».

554

Schulte G. Napoleon kommt aus Amerika // Die Welt. 28.10.2006. № 39.

555

В настоящее время эта художественная акция запечатлена в виде книги и DVD.

556

Reber S. Wo die Uschi mit dem Rainer // Tagesspiegel. 28.1.2007; Korff G. Bildwelt Ausstellung. 46-й съезд историков, состоявшийся в 2006 г., был посвящен теме «Образы истории».

557

Langewiesche D. Die Geschichtsschreibung und ihr Publikum. Zum Verhältnis von Geschichtswissenschaft und Geschichtsmarkt // Hein D., Hildebrand K., Schulz A. (Hg.) Historie und Leben. Der Historiker als Wissenschaftler und Zeitgenosse. München, 2006. S. 311–326. Научная историография, по словам Лангевише, «является лишь одним из оферентов на рынке истории». В своей работе он описывает рынок истории времен кайзеровской Германии, на котором в отличие от нынешней ситуации в качестве носителя информации доминировала книга. Он показывает, что к 1900 г. на книжном рынке появилось огромное количество исторических сочинений, которые конкурировали с академическим историческим нарративом протестантско-национального толка. Рынок, на котором соперничали разные социальные группы, обращающиеся к истории, был более динамичен и открыт, чем профессиональный дискурс историков (Ibid. S. 313).

558

«Дом уже не весь в ее власти, вздыхала она. Он принадлежит времени, истории, вышел из подчинения живых» (Вулф В. Орландо / Пер. с англ. Е. Суриц. СПб., 2000. С. 205).

559

Meier C. Das Verschwinden der Gegenwart.

560

Byatt A. S. A Whistling Woman. London, 2002. S. 49. Благодарю Мару Камбиахи за указание на эту публикацию.

561

Matussek M. Wir Deutschen. S. 161; Schulze H. Gibt es überhaupt eine deutsche Geschichte?

562

Deutsch K. W. Der Nationalismus und seine Alternativen. München, 1972. S. 9.

563

Развернутая аргументация отказа от национальной идентичности есть у Нитхамера, родившегося в 1939 г. (Niethammer L. Kollektive Identität).

564

См. мою статью «Освобожденные от самих себя»: Assmann A. Befreit von uns selbst // Tagesspiegel. 7.5.2005. S. 23.

565

Koselleck R. Wozu noch Historie? Vortrag auf dem Deutschen Historikertag in Köln, 1970 // Hardtwig W. (Hg.) Über das Studium der Geschichte. München, 1990. S. 347–365, здесь – 349, 350.

566

Nipperdey Th. Über Relevanz. S. 577.

567

Цит. по: Hockerts H. G. Zugänge zur Zeitgeschichte. S. 39.

568

Kocka J. Die deutsche Geschichte soll ins Museum.

569

Glaser H. Ausstellung und Forschung am Beispiel kulturhistorischer Präsentationen der letzten Jahre betrachtet // Flashar H., Lobkowicz N., Pöggeler O. (Hg.) Geisteswissenschaft als Aufgabe. Kulturpolitische Perspektiven und Aspekte. Berlin; New York, 1978. S. 86–98, здесь – 89.

570

Meier C. Das Verschwinden der Gegenwart. S. 128.

571

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. С. 179.

572

Beyme K. v. Kulturpolitik und nationale Identität. S. 218.

573

Ibid. S. 86.

574

Schulze H., цит. по: Matussek M. Wir Deutschen. S. 162.

575

Ibid. S. 165.

576

Stürmer M. Geschichte in geschichtslosem Land // FAZ. 25.4.1986, переиздано в: Augstein R. et al. (Hg.) Historikerstreit: Die Dokumentation der Kontroverse um die Einzigartigkeit der nationalsozialistischen Judenvernichtung. München; Zürich, 1987.

577

Der Spiegel. 2007. № 4. S. 47.

578

В скобках дается указание на страницы немецкого текста.

579

Borst A. Barbarossas Erwachen. S. 19.

Content

Алейда Ассман
Забвение истории – одержимость историей

Предисловие к русскому изданию

Формы забвения

Предисловие

Скрещение памятования и забвения

Техники забвения

Стирание

Прикрытие

Сокрытие

Умолчание

Переписывание (палимпсест)

Игнорирование

Нейтрализация

Отрицание

Утрата

Подходы к проблеме и работы предшественников

Семь форм забвения

Автоматическое забвение: материальное, биологическое, техническое

Сберегающее забвение – вхождение в архив

Селективное забвение – фокусировка и значение рамок памяти

Карающее (damnatio memoriae) и репрессивное забвение

Охранительное и совиновное забвение для защиты преступников

Конструктивное забвение – tabula rasa на службе новых начал в политике и биографиях

Терапевтическое забвение – оставить бремя прошлого позади

Резюме

Семь примеров

(Не)видимость памятников: Музиль, Алёша и Карл Люгер

Музиль

Алёша

Карл Люгер

Забыть Ленина – об исчезновении памятников и исторических дат

Памятники Ленину

От межнационального Советского Союза к российской нации

Ленинленд

Лёвен, Сараево, Пальмира – вандализм и разрушение материального культурного наследия

Забытая Первая мировая война

Библиотека Лёвена

Сараево

Пальмира

В тени Холокоста – Армения, гереро и нама: геноциды в начале ХХ века

На полпути между памятованием и забвением: терминологические споры и дипломатическое лавирование

Армянский геноцид: травма и память

От геноцида к мнемоциду

Армянский геноцид как часть немецкой истории

Уничтожение племен гереро и нама – первый геноцид ХХ века

Настоящее и будущее колониального прошлого

Накба и Холокост – палестинские места памяти в Израиле

Пространство и забвение

Земля и три нарратива

«Зохрот»: памятование в виде экскурсий по городу

Забыть или помнить

Удаление краеугольного камня: случай Ханса Роберта Яусса и университета Констанц

Фаза первая: коммуникативное замалчивание с 1960-х до 1980-х годов

Фаза вторая: нарушение молчания в 1980-е и 1990-е годы

Фаза третья: удаление краеугольного камня (2015–2016)

Право на забвение

Проблемы и стратегии забвения

От забвения к памятованию

Новая структура времени?

Хранить и помнить

Заключение

1998 – между историей и памятью

Введение

История в памяти

Воспоминание как возбудитель

Превращение настоящего в прошлое

История памяти

Три формы памяти

Коммуникативная память: индивидуум и поколение

Коллективная память: победители и побежденные, жертвы и преступники

Культурная память: институты, медиа, интерпретации

Ключевые слова дискуссии

Финальная черта

Нормализация

Позитивный и негативный национализм

Моральная дубина

Инструментализация

Ритуализация

Вина и совесть

Стыд, позор, бесчестие

Стыд и вина – две культуры?

1945 – Слепое пятно немецкой мемориальной истории

Час ноль – освобождение или поражение?

Новый человек – маска или характер?

Коллективная вина – немецкая травма?

Томас Манн: «Наш позор предстал теперь глазам всего мира»

Карл Ясперс: «Это ваша вина!»

Эрих Кёстнер: «О чем нельзя молчать и невозможно говорить»

Ойген Когон: «Голос совести не проснулся»

Ханс Шнайдер/Шверте: «Это потрясло меня до глубины души»

Поворотные моменты немецкой мемориальной истории

История в памяти От индивидуального опыта к публичному инсценированию

Предисловие

Введение. немецкая история – долгая или короткая?

История как прогресс и история как память

Бореровский идеал новой национальной истории

Три измерения мемориальной культуры

Воплощенная история – о динамике поколений

Поколения – «водяной кирпич»

Поколение 45-го года

Хельмут Шельски – портрет скептического поколения

Сцепления между скептическим поколением и поколением 68-го года

Прощание с военным поколением – публичные уроки истории

Расставание с «шестидесятниками»: поколенческие идентичности и эпохальные переломы

Малый бревиарий поколений: обзор семи поколений ХХ века

Резюме

История в семейной памяти: личный взгляд на мировую историю

Начало и конец, разрыв и преемственность

От «отцовской литературы» к семейному роману

Дагмар Леопольд: «После войн»

Штефан Ваквиц: «Невидимая земля»

Резюме

История в публичном пространстве: архитектура как носитель памяти

Послевоенное восстановление и «Новая родина»

Бонн – музеализация временной столицы

Берлин – город как палимпсест

Борьба за новый центр

Восстановление и реконструкция

Пруссия как национальный символ

Дебаты о берлинском Городском дворце

Резюме

Инсценирование истории: музеи и медиальные презентации

Выставки и музеи

Возвращение (региональной) истории: Баден-Вюртемберг под знаком Гогенштауфенов

От региональной к европейской истории: Священная Римская империя германской нации

Национальная история в европейских рамках: бегство и изгнание

Три основные формы исторической репрезентации: нарратив, экспонирование, инсценирование

Магия вещей

О статусе экспонатов

Ретрокультура и волны ностальгии

Инсценирование истории

Немецкая история в (голливудских) кинофильмах

Арены истории: инсценирования на местах исторических событий

Два берлинских арт-проекта Шимона Атти и Софи Калле

Проект «Без границ» пограничного Хельмштедта

Айпод в качестве гида: психологический фильм в Йене – Каспеде и Гузене

«Живая история»: инсценирование истории как перформанс

Перспективы: переизобретение нации

Примечания