Джон Дж. Сондерс

История монгольских завоеваний. Великая империя кочевников от основания до упадка

JOHN J. SAUNDERS

THE HISTORY OF THE MONGOL CONQUESTS

Оформление художника Я.А. Галеевой

Предисловие

Монгольские завоевания XIII века ввергли мир в хаос. Они охватили территорию от Германии до Кореи, уничтожили королевства и империи и оставили большую часть Старого Света потрясенной и навсегда изменившейся. Тем не менее литературы на эту тему на удивление немного. Существует лишь несколько исследований (в отличие от популярных романтических биографий) Чингисхана. Возможно, из числа романтизированных биографий следует исключить книгу Гарольда Лэмба «Чингисхан. Властелин мира». Живой журналистский стиль автора не всем пришелся по вкусу, однако Лэмб много ездил по Востоку, являлся человеком невероятной эрудиции и предприимчивости, и в его труде нет серьезных ошибок. Книга выдержала много переизданий и переведена на разные иностранные языки.

Ни на одном западном языке нет научного жизнеописания его знаменитого внука Хубилай-хана, которого обессмертили произведения Марко Поло и Кольриджа, и даже самые лучшие труды по общей истории Средневековья лишь вкратце упоминают об этих грандиозных событиях. Причинами столь непонятного пренебрежения, вероятно, являются масштабность предмета и обескураживающие лингвистические проблемы. В целом первоисточники не являются не поддающимися обработке. Но они существуют на таком количестве языков, что справиться с ними всеми может только лингвистический гений. Тот, кто возьмет на себя труд написать историю завоеваний, которая полностью соответствовала бы стандартам современной исторической науки, должен в совершенстве владеть китайским, монгольским, японским, русским, персидским, арабским, армянским и грузинским языками, а также латынью и несколькими тюркскими языками. Подобного Меццофанти (который, как известно, владел 30 языками и 50 диалектами) найти трудно. Однако за последние 200 лет или около того некоторые ученые активно разрабатывали небольшие участки этого обширного поля. Они публиковали критические статьи, переводы, комментарии и научные аннотации, создав таким образом существенную базу точных знаний.

Почетными пионерами в этой области были французы, в первую очередь французские миссионеры-иезуиты в Пекине, которые, по сути, познакомили Китай и Европу в эпоху Просвещения. Отец Антуан Гобиль в 1739 году опубликовал первую достоверную западную биографию Чингисхана (Histoire de Gentchiscan), основанную на китайских источниках. А первая книга о Чингисхане – Histoire de and Genghiscan — вышла в Париже незадолго до этого, в 1710 году, и была составлена на основе персидских источников, трудов Джувейни и Рашида. Ее автором был Пти де ла Круа, переводчик с восточных языков при дворе Людовика XIV.

Отметим также Histoire generate de la Chine, написанную отцом Жозефом де Майя. Этот труд в тринадцати томах, увидевший свет в Париже между 1777 и 1785 годами, по сути, является переводом T’ung Chien Kang Mu, самого полного собрания китайских исторических записей, которое собиралось много лет. Эта ценная публикация дала современным европейским авторам, таким как Вольтер и Гиббон, информацию о восточной стороне монгольских завоеваний. А тот факт, что она в 1969 году была переиздана, указывает, что ее ценность сохранилась.

В посленаполеоновскую эпоху французский синолог Абель-Ремюза исследовал отношения между монгольскими ханами и западными королями. А самый ранний общий обзор монгольской истории был составлен Мураджей д’Оссоном (1780–1855), выходцем из семьи дипломатов и ученых армянского происхождения, который завершил свою карьеру шведским посланником в Берлине. Он впервые использовал богатейшие персидско-арабские источники. Его Histoire des Mongols, охватывающая период от Чингисхана до Тамерлана, была опубликована в четырех томах в 1824 году. Она произвела впечатление на многих, в том числе на Гете, который с большим уважением упомянул о ней в беседах с Эккерманом 12 октября 1825 года. Работа была всеобъемлющей и острой, впоследствии почти не потребовала исправлений и по сей день остается лучшим произведением на эту тему в Европе. Второе издание, расширенное и дополненное, датируется 1834 годом, третье – 1852-м.

Труд д’Оссона стимулировал дальнейшие исследования. Это был век Ранке и критической оценки источников. Повествования великих францисканцев Плано Карпини и Рубрука, которые путешествовали по Азии в 1240-х и 1250-х годах – на пике монгольских завоеваний, – были полностью опубликованы в 1839 году на латыни. Неутомимый австрийский востоковед барон Йозеф фон Хаммер, обладавший бесконечным трудолюбием, но не критичностью, написал первое подробное исследование Золотой Орды на Руси (1840) и ильханов Персии (1841–1843). Французский специалист Этьен Катрмер перевел часть «Истории» Рашид ад-Дина, включающую правление Хулагу (Histoire des Mongols de la Perse, 1836) и часть масштабной истории Египта Макризи, касающуюся ранних мамлюков (Histoire des sultans mamelouks 1837–1845), чей конфликт с монголами в Персии был чрезвычайно важным в мировой истории. Немецкий ученый Франц фон Эрдман создал весьма критичное, хотя и тяжеловесное жизнеописание Чингисхана (Temudschin der Unerschütterliche, 1862), основанное по большей части на трудах персидского историка Рашид ад-Дина. Англия не спешила внести вклад в изучение истории монгольских завоеваний, однако между 1876 и 1888 годами сэр Генри Говард (1842–1932) издал свою четырехтомную «Историю монголов», одну из самых неудачных работ в исторической литературе. Говард был человек трудолюбивый и энергичный и живо интересовался азиатской древностью. Однако он не был экспертом ни в одном из азиатских языков, и его труд является масштабным и неудобоваримым набором фактов из источников, полученных не из первых рук. Автор даже не пытался проявить какую-либо критическую разборчивость.

Еще до конца XIX века русские, которые при последних царях присоединили к своей империи одно за другим ханства Центральной Азии, продемонстрировали впечатляющий прорыв в области исторических исследований. «Туркестан в эпоху монгольского нашествия» Бартольда (1900) – это классический труд. Почти все, что писал автор, проливало новый свет на подъем и упадок кочевых империй Внутренней Азии. Владимирцев рассмотрел сложные, но жизненно важные вопросы социального и экономического фона завоеваний. Переводы на английский язык его жизнеописания Чингисхана (1930) и на французский – «Общественного строя монголов» (1948) познакомили с его историческими исследованиями Запад. Дебаты, начало которым положили эти два выдающихся историка, в сущности, до сих пор не завершены. Правда, впоследствии внимание русских ученых сосредоточилось на археологических раскопках в Туркестане, Монголии и Сибири и на изучении искусства кочевников. Все это помогло нам взглянуть по-новому на жизнь и культуру, торговлю и контакты пастушеских тюрко-монгольских племен, которые оставили очень мало – если оставили вообще – письменных свидетельств. В целом история Центральной Азии возникает из безвестности, но очень медленно.

Тем не менее далеко не все письменные свидетельства, которыми мы располагаем о монгольской эре, изучены и опубликованы. Наш основной источник сведений о Чингисхане, «Тайная история монголов», до сих пор вызывает споры. Специалисты даже не пришли к общему мнению относительно приблизительной даты. Существуют неполные переводы на разные языки. Первый полный перевод был выполнен на немецкий язык Эрихом Хэнишем и опубликован в 1948 году. Последующие европейские и русские издания в той или иной степени опирались на него. Полный перевод на английский язык выполнил Ф. Кливз. Классическим изданием для российской науки стал перевод, выполненный С.А. Козиным. Что касается персидских историков завоеваний, перевод Джувейни доступен в превосходном переводе Бойля, но только отдельные фрагменты всеобщей истории Рашид ад-Дина были опубликованы на европейских языках, в основном русском и немецком. Некоторые армянские, грузинские и египетские арабские хроники доступны на французском и английском языках. Описания латинских путешественников много раз переиздавались и дополнялись, и нельзя не отметить волнующий рассказ Марко Поло, библиотеку средневековых знаний об Азии, снабженный полным научным аппаратом и многочисленными аннотациями в книге Юла и Кордье. Этот труд не превзошла даже более поздняя работа Муля и Пеллио.

Следует отдать должное Полю Пеллио (1878–1945) – самому усердному и эрудированному труженику в области азиатских древностей. Внушающие глубокое уважение лингвистические знания Пеллио в сочетании с проницательностью и безошибочными суждениями осветили даже самые темные уголки средневековой азиатской истории. Почти все, что до него считалось сумбурным и неопределенным, он сделал четким и ясным. Даже его случайные ошибки в некоторых случаях оказались более поучительными, чем истины других авторов. Он не писал общих обзоров, а оставил нам богатое собрание статей, очерков, заметок и критических рецензий, которые позволяют осветить путь всем, кто идет после него. Из этих последователей я не могу не назвать двух выдающихся немцев – Отто Франке, в чьем пятитомнике Geschichte der chinesischen Reiches (1930–1952) четко прослеживается история средневекового Китая до прихода династии Минь в 1368 году, и Бертольда Шпулера. Последний с такой же тевтонской глубиной написал историю Золотой Орды и ильханов, которая вытеснила составленный веком раньше труд фон Хаммера. Монгольское вторжение в Европу в 1237–1242 годах подробно рассматривалось учеными всех народов, которым довелось пережить монгольское иго. Но те, кто не знает русского, польского, чешского или мадьярского языка, не имеют возможности получить пользу от этих исследований, в которых, боюсь, патриотизм берет верх над строгой академической беспристрастностью.

Я отлично понимаю, что заниматься предметом такого масштаба и такой природы весьма рискованно. Думаю, многие сочтут, что браться за это – безрассудство. Но когда я убедился, что в английской литературе практически нет книг о монгольских завоеваниях, которые являются важной страницей в мировой истории, и в последние годы специалистами было выполнено немало интересных работ, так и не дошедших до образованной публики, почувствовал, что такая попытка будет оправданной. Нам нужно нечто, выполненное в стиле книги Рене Груссе «Империя степей», где он продемонстрировал мастерское владение искусством популяризации. Поскольку никто не может утверждать, что обладает глубокими знаниями по всей средневековой азиатской истории, я не боялся привлекать на помощь узких специалистов. Не могу не выразить свою глубочайшую признательность профессору из Манчестера Джону Эндрю Бойлу, переводчику Джувейни, который терпеливо прочитал часть рукописи, касающуюся персидской и турецкой истории и филологии, и внес исправления. Профессор Оуэн Латтимор проанализировал и высказал критические замечания относительно того, что я написал о евразийских кочевниках. В лице доктора Игоря де Рачевилца из Австралийской национальной библиотеки я нашел ценного и щедрого гида по хитросплетению лабиринтов сложностей и запутанностей монгольского Китая. Он также восполнил некоторые пробелы, вызванные моим полным невежеством относительно Японии. Сэр Джерард Клосон прояснил для меня неясные моменты турецкой древности. Профессор Вернадский из Йеля любезно ответил на мои вопросы относительно Золотой Орды. Доктор Боден, преподававший монгольский язык в Лондонской школе восточных и африканских исследований, утверждая, что он лишь в общих чертах знаком со средневековой Монголией, тем не менее дал мне чрезвычайно полезные советы. Не могу обойтись без традиционной оговорки: ни один из этих маститых ученых никоим образом не отвечает за ошибочное изложение фактов или неточность перевода, которые могли ускользнуть от их внимания. Во всех ошибках виновато только мое невежество.

В той мере, в какой современным специалистам, в последнее время пересматривавшим и переоценивавшим литературу о монгольских завоеваниях, удалось достичь консенсуса, они отвергли старую теорию о массовых разрушениях и подчеркнули более позитивные и конструктивные достижения последних строителей великих кочевых империй. Эдвард Гранвил Браун, писавший в мире и покое поздневикторианской эдвардианской Англии, видел в монгольских нашествиях «катастрофу, изменившую облик мира. Она привела в движение силы, действующие до сих пор, и принесла больше страданий человечеству, чем любое другое событие в мировой истории». Вильгельм Бартольд, писавший в год русской революции, возразил ему. Он заявил, что «результатом монгольских завоеваний было намного меньше разрушений, чем принято считать». Такая точка зрения сейчас принимается большинством историков. На поколение, пережившее мировые войны и революции, так же как и геноцид во всем его уродливом размахе, большее впечатление производит восстанавливающая сила человеческих сообществ, чем разрушительная сила армий, которыми командуют фанатики-нигилисты. Тем не менее, оценивая результаты, мы не можем не удивляться военным достижениям монголов. Наши предки, склонные к теологии, не могли найти другого объяснения и искренне верили, что ужасные «татары» посланы Богом в наказание за людские грехи. Светский век, хотя и тяготеет к более рациональным оценкам, все же – и это вполне простительно – продолжает говорить о «монгольском чуде».

Генеалогические таблицы

Великие ханы

Ильханы Персии

Монгольские императоры Китая

Примечание. Все монгольские правители Китая имели китайские тронные имена, которые здесь не указаны.

Ханы Золотой Орды

(включены только самые известные)

Глава 1

Евразийское кочевничество

В географическом отношении обширный Азиатский континент подразделяется на четыре зоны: 1) тайга – северные леса; 2) степи; 3) пустыни и 4) речные долины юга (Хуанхэ и Янцзы, Ганг и Инд, Евфрат и Тигр, на плодородных почвах которых появились и развились великие цивилизации (китайская, шумерско-вавилонская, индийская).

Северные леса располагаются на высоком расчлененном плоскогорье, спускающемся к Северному Ледовитому океану. Его перерезают могучие реки – Обь, Енисей, Лена и Амур. Лена берет начало в небольшом озерце, расположенном рядом с озером Байкал. В этой зоне лесов склоны гор заросли соснами, на равнинах растет кустарник и трава. Дождей здесь выпадает много, однако климат резкий и суровый. В районе Якутска почва постоянно промерзает до глубины 130 метров. Только немногочисленное население охотников и рыболовов выдерживало эти суровые условия. Самоеды – финно-угорское племя, которое может иметь некоторую примесь монгольской крови, было оттеснено сюда из южных степей более сильными племенами и не сыграло заметной роли в истории. В противоположность этому, тунгусы, заселившие Восточную Сибирь и бассейн Амура, временами выходили из лесов и занимались скотоводством и разведением лошадей в регионе между Кореей и горами Хинган. Под разными названиями (сиенпи, чин, маньчжуры) они угрожали китайской империи и покоряли ее.

Родной дом кочевников

Зона пустынь – это унылая местность, которая тянется от Гоби, между Маньчжурией и Великой стеной, через Такла-Макан в бассейне Тарима до Кызылкума, что к юго-востоку от Аральского моря, Гарагума (Каракумы), что к востоку от Каспийского моря и Большой Соляной пустыни Персии. (Заметим, что в монгольском языке гоби – не название, а имя нарицательное, обозначающее участок твердой глины с вкраплениями гравия, в отличие от степей и песчаных пустынь.) В этих местах ни одна из рек не достигает моря. Они теряются в песках или впадают в соляные озера, как Тарим в Лобнор. Гоби – безрадостная пустыня, где есть только песок и камни. Долгое время люди верили, что там живут только демоны, издающие громогласные завывания. Громкие звуки, которые там действительно можно слышать, скорее всего, исходят все же не от демонов, а от перемещающихся под напором ветра песчаных дюн. Растительность – низкорослые тростники. Климат резко континентальный. Зимой и весной бушуют ледяные песчаные бури, дожди бывают редко, но даже после короткого дождя пустыня расцветает. Такла-Макан меньше Гоби. Летом здесь бывают удушающие пылевые бури, так что пересечь пустыню можно только зимой. Даште-Кевир – Персидская пустыня – шириной около 1300 километров состоит не столь из песка, сколь из высохших соляных озер. Там довольно много оазисов, и потому ее пересечение является чрезвычайно опасным, скорее из-за бандитских набегов, чем из-за нехватки воды.

Зона степей – дом пастухов-кочевников – тянется с перерывами через Евразийский континент от Маньчжурии до Венгрии. Согласно классификации древнегреческого географа Птолемея, степи различают следующим образом: Scythia intra Imaum и Scythia extra Imaum, где Imaus — Гималайская горная система, которой Памир является продолжением. (Речь идет о горных и луговых степях.) «Крыша мира» – Памир – поднимается в небо до высоты более 7000 метров и имеет широкие, напоминающие каньоны равнины между пиками. К востоку располагается горная система Тянь-Шань – Небесные горы, и Алтынтаг. Эти горы вместе с их продолжением Куньлунь окружают бассейн Тарима. К северу Тянь-Шань отделяется Джунгарской впадиной от Алтая – Золотых гор, за которыми раскинулись степи Монголии. Заметим, что, по утверждению многих авторов, название Джунгария произошло от джунгар, которые образовывали левое крыло монгольской армии (джун – левый, тар – рука), захвативших этот регион – бассейн реки Или; название относится примерно к XVI веку. К западу от Памира или, точнее, от Тянь-Шаня местность постепенно понижается к равнинам, по которым текут Волга, Дон и Днепр. По обеим сторонам обширной зоны степей горные хребты пересекают открытые пастбища. В Восточной Азии – Хинганская горная система, а в Европе – Карпаты.

Настоящая степь – это пастбище без деревьев, травянистая равнина между горами, не приспособленная для земледелия, если только не устроено дорогостоящее орошение, но прекрасно подходящая для скотоводства. На пастбищах растет отличная трава. Почва варьируется от каменистой до соляной и суглинков. Климат хотя и суровый и в высокогорьях зимой очень холодно (на Алтае температура ниже нуля бывает до 200 дней в году), чрезвычайно сухой и потому легко переносится, а здешние пастухи славятся своим долголетием. Пастбища Монголии и Киргизии намного обширнее, однако сердцем степей всегда считались пастбища вдоль северных предгорий Тянь-Шаня и южных предгорий Алтая. Через низкие проходы между этими двумя горными цепями конные кочевники с дней скифов до эпохи монголов снова и снова проникали из Азии в Европу.

Кочевое скотоводство не является промежуточной стадией на эволюционном пути от охоты к земледелию. Это в высшей степени специализированный образ жизни, включающий одомашнивание и контроль над самыми разными животными и использование больших участков земли, где редко выпадают дожди, таким образом, чтобы обеспечить выживание людей и животных. Кочевник (его греческое название означает «погонщик скота») пользуется свободой на открытых территориях, считает себя властелином огромных пространств, постоянно перебирается с места на место и зачастую презирает земледельца, который привязан к земле, которую обрабатывает, и обречен на жизнь, полную напряженного физического труда. Мясо животных обеспечивает кочевника едой, их шкуры – одеждой и крышей над головой. Тем не менее он является пленником, а иногда и жертвой времен года, и суровая зима может оказаться для него роковой. Во все века кочевое общество, хотя и предпочитало торговлю грабежам, часто обладало более или менее развитыми хищническими инстинктами. Борьба за лучшие пастбища вызывала вражду между племенами, а стремление к роскоши – товарам, которые не производила их простая экономика, – гнала кочевников из степей и подталкивала к грабежам полей и городов их оседлых и более цивилизованных соседей.

В этой извечной борьбе кочевники имели бесценное преимущество – они уже успели одомашнить лошадей. Эта революционная инновация была заслугой, вероятнее всего, скифов южнорусских степей и имела место в начале первого тысячелетия до н. э. Операция состояла из двух стадий, которые, несомненно, разделял длительный период времени. Сначала дикая лошадь была одомашнена, так что могла тащить легкую повозку или военную колесницу. Военные колесницы, которые тащили лошади, – в них колесо со спицами заменило сплошное колесо, изобретенное шумерами, – появились у индо-европейских кочевников около 1000 года до н. э. Китайцы стали ими пользоваться вскоре после этого, о чем свидетельствуют останки лошадей в захоронениях династий Шан и Чжоу. Впоследствии появились новые породы лошадей, имеющие достаточно крепкий хребет, чтобы выдержать вес всадника в бою. Эта перемена, скорее всего, имела место между 400 и 200 годами до н. э. Скорость, с которой кочевник мог перемещаться верхом, дала ему на 2000 лет господство над евразийскими степями и сделала его существенной угрозой для оседлых сообществ юга. Главным оружием кочевника был лук, сделанный из рога (дерево являлось недостижимой роскошью в безлесных степях). Лучник довольно быстро научился стрелять из него, сидя верхом на лошади, а изобретение стремени (возможно, изначально китайское) позволило ему стрелять во врага, двигаясь от него. Стремя не могли изобрести задолго до начала христианской эры. И металлическое стремя не было изобретением кочевников. Слово изначально означало «подняться», поставив одну ногу в петлю из ремня или каната. Появление стремени привело к укорачиванию седла между передней и задней лукой. Таким образом, всадник смог поворачиваться и стрелять в стороны и назад, не сваливаясь с коня. В китайской литературе стремя впервые упоминается в 477 году.

У кочевника не было постоянного дома. Покрытый шкурами шатер, в котором он жил, легко разбирался, сворачивался, грузился на повозку и перевозился на новое место, где так же легко собирался и устанавливался. Верность кочевника не имела территориальной базы и отдавалась своему клану и лидеру. Согласно степной терминологии, от шести до десяти шатров – юрт составляли лагерь, то есть дом, несколько лагерей – клан, несколько кланов – племя (урук, ил, улус). Должность лидера не была наследственной. Им становился военный вождь, отвага которого проверялась в многочисленных набегах. Правда, нечто большее, чем умение виртуозно владеть оружием, требовалось от человека, который должен был объединить большое племя, состоящее из нескольких разрозненных групп, направлять сезонные миграции больших отар и стад сотен семейств и осуществлять гармоничное распределение пастбищ. Качество лидерства было не всегда одинаково высоким. Слабый лидер, которого люди презирали, мог только беспомощно наблюдать за распадом своей конфедерации. В то же время сильный лидер мог подчинить себе дальние кланы и сплотить большой народ. Кочевые империи возвышались и исчезали с непостижимой быстротой. Однако основные черты кочевых скотоводческих сообществ степей веками оставались неизменными. Описание, данное Геродотом скифам V века до н. э., с небольшими изменениями вполне применимо к монголам XIII века н. э., какими их изобразили Джованни Плано Карпини и Гильом де Робрук. Неспособные к социальному и экономическому прогрессу, кочевники веками двигались по одному и тому же кругу. Животные давали им еду и питье, что дополнялось некоторыми овощами, выращивание которых не составляло труда. Занятие добычей ископаемых или каким-нибудь производством повлияло бы на их свободные сезонные миграции. Из всех ремесел они долгое время знали только кузнечное. Если же они испытывали потребность в тех или иных металлических или просто обработанных предметах, их легко можно было купить или украсть у соседей.

Религией кочевников было простое поклонение природе. Для людей, жизнь которых проходила в открытых степях, небо и небесные тела были предметами благоговейного страха и почитания. Тенгри – старое тюркское имя, означающее вечный голубой небосвод, – являлся для них почти личным божеством, от которого происходит вся сила. Для некоторых кочевников Тенгри, святой покровитель, находился в прямой связи со своим народом, для других такой контакт обеспечивался только при посредстве шамана. Тот, впадая в экстатический транс, поднимался на небеса и узнавал волю божества. Шаманизм возник у жителей северных лесов и распространился на юг в степи, где существовал уже при советской власти, враждебной всем предрассудкам и религиям. Из-за бедности и отсутствия подходящих материалов религия кочевников существовала без алтарей и храмов, однако жертвы приносились на специальных пирамидах, сложенных из камней, а горы, с которых можно было беспрепятственно видеть небо, считались священными. Самой распространенной жертвой божеству была лошадь – наиболее ценное имущество. Когда мужчина умирал, его коня убивали и хоронили вместе с ним, чтобы он мог ездить на нем в следующем мире, а над захоронением часто насаживали на колья выпотрошенных лошадей, предположительно в честь бога Тенгри. Об этом пишет в своих трудах Бойль. Широко распространенная легенда, которую китайцы относят к 150 году до н. э., повествует о существовании где-то в Центральной Азии божественной породы «небесных лошадей», которые потеют кровью и их не может поймать ни один земной человек. К горам, где они жили, люди приводили своих кобыл, чтобы их оплодотворили небесные жеребцы и жеребята унаследовали их особенности. Об этом можно прочитать у Артура Уэйли.

Культура кочевников, по понятным причинам, была бедной. Хотя со временем некоторые их диалекты могли развиться до создания письменности, кочевники почти не оставили письменных свидетельств. Орхонские надписи VIII века, выполненные на древнетюркском языке, и «Тайная история монголов», датированная XIII веком, – единственные исторические документы неграмотной расы, скудные анналы которой собирались их цивилизованными врагами. Но в области искусства их достижения более примечательны. Они вырезали из кости, рога или твердого дерева самые разные предметы: миски и чаши, таблички и тарелки, броши и браслеты, украшая их анималистическими или геометрическими узорами. Их изображения львов и тигров, лошадей и оленей, орлов и соколов демонстрируют завидное мастерство и точность. Традиционные для кочевников виды изобразительного искусства рассеялись, благодаря завоеваниям или влиянию по большой части Старого Света от Китая до Британии. Так, среди предметов, найденных в англосаксонской погребальной лодке XVII века в Суффолке, был кошелек с изображением хищной птицы, выполненной в стиле кочевников.

Языки евразийских кочевников делятся на четыре группы:

1. Иранские или индоевропейские, родственные более позднему персидскому. На них когда-то говорили на востоке – до оазисов бассейна Тарима и Лобнора и, возможно, даже в Кансу. Согдианский и тохарианский – его формы, которые были выкопаны из засыпанных песком руин Туркестана. Скифы и сарматы говорили на языках этой же группы.

2. Тюркский – агглютинативный язык, вероятно возникший в Алтайском регионе, – намного старше, чем его название, которое прослеживается не дальше чем до VI века. В 500—1500 годах тюркоговорящие народы двигались на запад, постепенно вытесняя иранский язык по всей центральной части Азии. А завоевания сельджуков и османов принесли тюркский язык в Азербайджан, Анатолию и на юго-восток Европы. В Восточной Азии тюркский язык уцелел только среди якутов бассейна Лены – самых северных пользователей этого языка.

3. Монгольский – древний язык, вероятно возникший в лесах, расположенных к северо-востоку от озера Байкал. Но хотя завоевания Чингисхана познакомили с ним жителей обширных территорий, он так никогда и не вытеснил тюркский – основной язык сердца Азии.

4. Тунгусские языки – группа диалектов, на которых говорили в восточной части Сибири, бассейне Амура и Маньчжурии. Но только один из них – маньчжурский – имел письменность. Нет необходимости акцентировать внимание на том, что речь и раса не всегда имеют одинаковые границы во времени и пространстве. Учитывая постоянные перемещения кочевников, подчиненное племя могло в тот или иной момент принять язык завоевателей, или, наоборот, завоеватели могли принять язык завоеванных племен. Так люди монгольской крови становились тюркоговорящими, и племена иранской группы начинали говорить на тюркском языке. В некоторых случаях малочисленность свидетельств вообще не позволяет нам установить язык и расу людей, становившихся временными хозяевами степей. Несмотря на постоянные исследования филологов, до сих пор не установлено органичной связи между тюркским, монгольским и протоалтайским языком, от которого они оба могли произойти.

Глава 2

Тюркская репетиция монгольских завоеваний

Первыми кочевниками, построившими внушительную империю в Азии, были тюрки, и их обширные завоевания вполне уместно сравнить с монгольскими, имевшими место семью веками позже. Хуину контролировали только Монголию и прилегающие к ней регионы. Скифы и сарматы были хозяевами только русских равнин. Гунны Аттилы правили на территории от Дуная до Волги, эфталиты, они же белые гунны, – от Аральского моря до Гиндукуша. Но декретам тюркского кагана подчинялись на всех евразийских степях от Великой Китайской стены до Черного моря. Далее я намерен обсудить, как эти люди стремительно поднялись от рабства к империи, особые обстоятельства, позволившие им одержать верх, разделив своих соседей и врагов, диких и цивилизованных. Я расскажу, как их собственные ссоры и междоусобицы подорвали хрупкую структуру империи и привели ее к краху и какое наследство они оставили своим преемникам.

Первая Тюркская империя, около 600 г.

В V веке христианской эры пастбища, расположенные к северу от Гоби, были заселены людьми, которых китайцы знали как жуань-жуань (жужане). Их самоназвание не сохранилось, а китайское название весьма правдоподобно объясняется как образованное от глагола «извиваться», потому что китайские чиновники уподобляли их извивающимся гадам. Возможно, они имели монгольское происхождение и говорили на монгольском языке, а их вожди определенно первыми приняли королевские титулы хан и каган (причем хан – сокращение от каган, а вовсе не более низкий титул, как считалось раньше), которым впоследствии было суждено украсить половину азиатских тронов. Они воевали – варвары без этого не могли обойтись – с китайцами, чьи провинции к северу от Желтой реки управлялись, что было отнюдь не редкостью, китаизированными принцами варварского происхождения Тоба или Топа, правившими под китайским династическим именем Вэй. Среди их рабов или зависимых людей был клан кузнецов, которых китайские анналисты называли T’ou-kiue или T’u chüeh и считали их потомками хунну. Их самоназвание – тюрки. Слово объясняется по-разному – как абстрактное существительное, означающие «сила», и как конкретное существительное, означающее «шлем» – по форме холма в Алтайском хребте, который был их первым местом обитания. Правда, обе эти этимологии отвергает Клосон, предлагая отложить поиск смыслов до того момента, когда у нас появится больше знаний о древних тюрках. Тюркские кузнецы снабжали жуань-жуаней оружием, но при необходимости могли и сами использовать его для защиты своих прав. Ближе к 546 году жуань-жуаням, уже ослабленным и разобщенным бесконечными ссорами внутри правящей династии, угрожало восстание подчиненного племени. Тюрки преданно сражались за своего сюзерена. Восстание было подавлено, и тюркский вождь Бумин (он же Бумын, первый лидер этой расы, упомянутый в истории) захотел получить в качестве награды за преданность руку дочери кагана. Такую дерзость раба посчитали оскорблением, и он получил высокомерный отказ. Бумин поклялся отомстить. То, в чем ему отказали жуань-жуани, было с готовностью предложено ему тоба (топа), которые уже давно ждали возможности уничтожить своих опасных врагов. Объединенные силы тоба и тюрок напали на жуань-жуаней. Их власть была сломлена, каган совершил самоубийство, а титул и империю присвоил его бывший раб. Бумин, безусловно, стал лидером по заслугам, но его личность весьма туманна, и он недолго наслаждался своим триумфом. Жуань-жуани были уничтожены в 551 году; Бумин умер в 552 или 553 году, и приобретенные им территории были разделены между его сыном Муканом (Муханом), который правил в Монголии, имея титул каган, и его братом Истеми, получившим пастбища в низовье Иртыша и долинах Юлдуза, Или, Чу и Талас и титул ябгу. Заметим, что ябгу – древний титул, возможно иранского происхождения, встречающийся на монетах Кушанского царства.

Судя по китайским записям, новые хозяева степей не слишком отличались от своих предшественников. Племенным тотемом тюрок был волк, отца их расы, как Ромула и Рема, вскормила волчица, и голова волка из золота устанавливалась на верхушке шеста их штандартов. Избранного кагана девять раз обносили вокруг лагеря на ковре из шкур, и на каждом круге он принимал клятвы верности своих людей. Вход его шатра был обращен на восток, из уважения к той части неба, где встает солнце, и он ежегодно посещал священный холм, чтобы совершить жертвоприношение духам предков. Собирая войска для военных действий или скот в качестве налогов, тюрки вырезали требуемое количество на дощечке, к которой добавляли, как знак подлинности, стрелу с золотистым зубцом, запечатанную восковой печатью. Когда умирал мужчина, его родственники убивали по овце или лошади каждый, объезжали семь раз вокруг шатра, в котором находится тело, стеная и нанося себе порезы на лице ножами – имитация кровавых слез на похоронах Аттилы. Тюрки были рады погибнуть в бою и стыдились смерти от болезни.

Быстрота, с которой тюрки заняли место жужан, может отчасти объясняться предрассудками кочевников, свято веровавших в то, что военная победа – знак божественного одобрения и следует немедленно покоряться тому, кто пользуется благосклонностью богов. Новость о тюркских успехах разлетелась по всей Азии. Друзья, союзники и рабы жужан разбежались, и остатки конфедерации ушли на запад за Урал в Европу, где под именем аваров обосновались на равнинах Венгрии и жили там, пока их не уничтожил Карл Великий в конце VIII века. Собственно говоря, идентичность аваров и жужан с абсолютной точностью не установлена. Вопрос осложняется разницей, на которой настаивает Менандр, между истинными аварами, оставшимися в Азии, и псевдоаварами, вторгшимися в Европу. Достижения Бумина были значительными, и он долгое время глубоко почитался своим народом, но он всего лишь несколько месяцев правил объединенной конфедерацией, а после его смерти клановые традиции взяли верх над политической целесообразностью. Новая империя разделилась на восточное и западное ханства (каганаты). Исчезновение единства в конце концов стало роковым, но некоторое время его маскировали дружественные отношения и изворотливость сына и брата Бумина, которые очень быстро научились использовать вражду цивилизованных государств, с которыми у них теперь появился контакт.

На востоке китайские беспорядки практически гарантировали продолжение тюркского правления: после падения династии Хань в III веке эта великая страна не знала мира и единства. Китайские династии, правившие к югу от Янцзы и Хуанхэ, находились в состоянии постоянной войны с двумя царствами Тоба на севере, которые фигурируют в династических анналах как Восточная и Западная Вэй. На западе тюрки, двигаясь за Аральское море к реке Оксус (Амударья), столкнулись с эфталитами – белыми гуннами, с 430 года владевшими греческим царством Бактрия и восточными марками иранского мира, возврат которых был постоянной целью персидской политики. Истеми, ябгу запада, обошелся с эфталитами так же, как его брат с жужанами. Он предложил союз Персии, где в то время правил могущественный Хосров Нуширван (Ануширван). Его дружба и дочь были приняты с радостью. В период между 563 и 567 годами была организована совместная кампания, и эфталиты, оказавшиеся между двух огней, были разбиты. Победители разделили трофеи: Хосров получил давно утраченную провинцию Хорасан, а Истеми аннексировал Согдиану, богатую и плодородную землю за Оксусом, через которую везли шелк из Китая на западные рынки.

После 2000 лет господства кочевников лишь немногие из пастушеских царей Азии оставались безразличными к экономическим преимуществам. Даже самый дикий варвар быстро начинал понимать, что лучше взимать налоги, чем грабить купцов и производителей, а патрулирование дорог, подавление бандитизма и поддержка торговли – самый верный метод обеспечения процветания государства или племени. Китайский шелк долгое время пользовался большим спросом на западе, и дороги через оазисы Центральной Азии веками являлись главной артерией мировой торговли. Но до того, как ценный груз выгружался в Александрии, Антиохии или Константинополе, он должен был проследовать через территорию Персии, извечного врага Рима. В процессе постоянных войн между двумя великими державами торговые эмбарго нередко останавливали поток. Во время правления Юстиниана была сделана попытка начать производство шелка в Греции, чтобы сделать империю независимой от поставок с Дальнего Востока, но только римские торговые дома не желали отказываться от импорта более качественных продуктов из Китая. Появление тюрок в Западной Азии открыло новые и чрезвычайно благоприятные перспективы. Согдиец Маннах, имевший, можно предположить, финансовые интересы в торговле шелком, предложил Истеми установить прямой контакт с римлянами и лично возглавить посольство в Константинополь. Предложение было принято, миссия отправлена, послы в 568 году добрались до имперской столицы и получили аудиенцию у Юстина II, племянника великого Юстиниана. Так византийский мир получил первое впечатление о народе, который девятью веками позже провозгласит тюркский суверенитет над городом великого Константина.

Китайцы, находившиеся на восточном конце степной страны, и греки-византийцы, располагавшиеся на ее западном конце, являются нашими главными источниками информации. От них нам известно об образе жизни и законах, войнах и истории неграмотных племен, которые они презирали и которых боялись. Сведения от послов Юстина и его преемников приподнимают завесу над неведомыми тюрками и подробно описывают обычаи их двора и мотивы политических решений.

Императору Юстину Маннах привез предложение дружбы и союзнических отношений от своего сюзерена Истеми.

Он доложил о крахе эфталитов и представил общие интересы двух суверенов, как заключающиеся в поддержании непрерывного торгового обмена. Византийцы заинтересовались. Они могли подозревать, что с исчезновением эфталитов отношения между тюрками и персами станут напряженными, и объединение с государством, которое может вскоре вступить в конфликт с Хосровом, было бы надежной политикой. Земарх из Киликии был отправлен для сопровождения Маниаха в обратный путь и передачи приветствия своего имперского хозяина тюркскому ябгу. Отчет этого проницательного и наблюдательного дипломата, сохраненный для нас Менандром, является ценным изображением образа жизни ранних тюрок. Византийские авторы скрывают имя Истеми под такими исковерканными формами, как Дизабул и Сизибул, причем второй и третий слоги этих имен почти наверняка являются искажением титула ябгу. После длительного и нелегкого путешествия они прибыли к границе Согдианы, где тюрки предложили им железо для продажи, и проследовали ко двору Истеми у подножия горы Эктаг – Актаг – Белая гора. Это скорее Тянь-Шань, чем Алтай. Согласно Шаванну, лагерь – орда – ябгу, вероятно, располагался в долине Текеса, притока реки Или. Пройдя между двумя кострами, чтобы нейтрализовать коварные планы злых духов, они были препровождены к Истеми, которого обнаружили в шатре, увешанном расшитыми золотом шелками, сидящим на золотом стуле с двумя колесами. Он принял их любезно, устроил в их честь несколько пиров – как принято у варваров, и с детской гордостью продемонстрировал свои сокровища, расположенные в соседних шатрах. Среди них был трон, который поддерживали четыре золотых павлина, серебряные блюда и прочая утварь, погруженная на повозки. Византийские ожидания оправдались. Тюрки и персы находились на грани войны, и Истеми предложил Земарху сопровождать его в предстоящей военной кампании. В Таласе ожидал посол Хосрова. За ужином тюрок усадил императорского посла рядом с собой и вел с ним самые дружелюбные беседы, а представителя шаха намеренно игнорировал. Тем самым он обозначил свою политику и предпочтения. Византийско-тюркский договор о союзе был ратифицирован. Земарх с тюркским эскортом вернулся через Амту, Яик (Урал) и Волгу, избежал засады персов при переправе через Кубань и после остановки у вождя аланов на Кавказе благополучно прибыл в порт Трабзон, откуда отплыл в Константинополь.

Все же Земарх мог получить несколько тревожные впечатления о военной мощи новых суверенов степей, и, если Истеми рассказал ему, что духи предков предупредили его, что настало время тюркам завоевать весь мир, византийское правительство могло посчитать своим долгом принятие некоторых мер предосторожности. Все же угроза была слишком велика. Заметим, что об амбициях тюрок писали не современные византийские историки, а Михаил Сириец, автор XII века. Беглые жужане или авары добрались до равнин Северного Причерноморья и попросили защиты и дружбы Константинополя. Византийцы, верные своей традиции настраивать одну варварскую орду против другой, удовлетворили их просьбу. Тюрки были раздражены. В 575 году умер Истеми, и император Тиберий, управлявший от имени душевнобольного Юстина II, отправил миссию под руководством своего сына Валентина, чтобы поздравить сына и преемника покойного Тарду. Последний упрекнул византийцев в предательстве и обещал отомстить. «У тебя столько же языков, сколько у меня пальцев, – заявил он, – языков обмана и вероломства». Он послал армию, чтобы оттеснить аваров дальше на запад и захватить византийские поселения в Крыму. Отряд тюркской кавалерии, действовавшей из Кубанской долины, в 567 году пересек Керченский пролив, захватил город Босфор – древний Пантикапей, и в 580 году появился под стенами Херсонеса, самоуправляемого греческого города, руины которого до сих пор видны в нескольких милях от современного Севастополя. Персидская война остановила дальнейшую агрессию в Европе. В 590 году тюрки оставили Крым, и восемь лет спустя Тарду, не принявший титул кагана и взявший под контроль восточное ханство, уладил ссору с Византией и в послании императору Маврикию поздравил его вполне по-дружески и назвал себя хозяином семи рас и семи климатических зон в мире.

Хвастовство оказалось тщетным, и очень скоро тюркское господство пошло на убыль. За пятьдесят лет тюрки овладели евразийской степью и стали разговаривать на равных с суверенами цивилизованного мира, но, в отличие от монголов более позднего времени, они столкнулись с вызовами, на которые могли дать лишь слабые и неадекватные ответы. Упадок и крах их власти можно объяснить следующим стечением обстоятельств:

1. Бумин, их основатель, умер раньше, чем успел объединить территории, которые покорил, и роковое средство – раздел своего наследства – уничтожило единство и согласие нации. Формальный разрыв между восточными и западными тюрками имел место в 584 году, когда Тарду захватил титул кагана и вассал стал претендовать на власть.

2. Единство Китая было восстановлено почти тогда же, когда его утратили тюрки. При новой местной династии Суй, которая взошла на трон дракона в 589 году, возродилась традиционная политика китайского чиновничества; варварам, кочевавшим за стеной, то противостояли силой оружия, то заманивали богатствами и должностями в лоно цивилизации, и их домашних врагов либо подкупали, либо уговаривали отказаться от лидерства. Когда Тарду попытался захватить восточное ханство, племя толосов, или телешей (предки уйгуров), подняло восстание и в 603 году свергли его, после чего его собственное ханство распалось на части.

3. Преждевременное падение династии Суй могло оживить надежды тюрок, но Суй сменилась династией Тан, которая правила почти 300 лет (618–907) и подняла Поднебесную на новые высоты славы. Ли Шиминь, сын основателя династии, был великолепным солдатом, о подвигах которого рассказали хронисты. Во время стычки с тюрками внезапно начался сильный ливень с ураганом, стрелы варваров намокли и раздулись, и ими стало тяжело стрелять. «Друзья! – воскликнул принц. – Вся степь превратилась в одно большое озеро. Наступает ночь. Скоро стемнеет. Мы должны атаковать немедленно. Тюрок стоит бояться, только когда они могут выпускать свои стрелы. Давайте обрушимся на них с мечами и пиками и отбросим их раньше, чем они сумеют наладить оборону». Его люди откликнулись, и тюрки были отброшены в Монголию. Двумя годами позже (626) Ли Шиминь взошел на трон под именем Ли Тайцзун. Он энергично продолжал войну. Каган Сели попал к нему в плен. Тюркские лидеры признали власть Сына Неба, и более пятидесяти лет (630–682) восточный ханат был зависимым от Китая. «Сыновья тюркской знати, – сказано в орхонской надписи, – стали рабами китайского народа, и ее невинные дочери были обращены в рабство. Благородные, отказавшись от своих тюркских титулов, приняли титулы Китая и выразили покорность китайскому кагану, посвятив свои труды и силу его службе в течение пятидесяти лет». Тень династии Тан пала на Азию. Четыре города-оазиса – «царства» бассейна Тарима – Кашгар, Хотан, Яркенд и Куча – получили китайские гарнизоны. Китайское оружие, принесенное на запад до самого Памира, казалось готовым объять западную часть тюркской нации, если бы в Западной Азии не появилась новая сила – арабы.

4. Проект тюрко-византийского сотрудничества так и не был реализован, а поражение и смерть Тарду в 603 году оставили деморализованных западных тюрок не в том состоянии, чтобы они могли получить выгоду от последней великой дуэли между византийцами и персами, которая тянулась с 603 до 628 года. Эта борьба принесла крах Сасанидам и обеспечила арабам легкий доступ на иранское плато. Арабы вторглись в Персию в 633 году. Последний сасанидский шах был убит возле Мерва в 651 году, и армии халифа переправились через Оксус в 667 году. Впервые между арабами и тюрками начался вооруженный конфликт. Если бы тюрки были сильным и единым народом, они могли бы изгнать арабов из Трансоксианы и захватить ценные фрагменты исчезнувшей персидской монархии. Но их весьма свободная конфедерация раскололась еще в 638 году на две группы, из пяти племен каждая. Их разделяла река Чу. Вождь одного из племен, тюргешей, узурпировал титул кагана и устроил свой лагерь – орду – в районе Суяба, что недалеко от современного Токмака, к западу от озера Иссык-Куль. Пример успешного восстания оказался заразительным. Теперь каждый город или регион управлялся собственным ябгу и как минимум один – хатун, царицей. Арабы пришли в раздробленный и отчужденный мир, и вскоре новые противники – халифы и династия Тан – встретились на Памире.

Китайцы проникли вглубь владений западных тюрок еще в 656 году. Хаган был разбит в сражении к западу от Иссык-Куля, и территория получила статус имперского протектората. Тем не менее в течение нескольких лет тюрки востока и запада вернули свои богатства и стали наслаждаться последней эрой успеха и блеска. В 665 году западные тюрки восстали против назначенных китайцами ханов. В 670 году обитатели Тибета вторглись в бассейн Тарима и нарушили китайские связи с западом. В 682 году восточное ханство вернуло независимость, о чем подробно рассказано на известных орхонских монументах, возведенных веком позже при новом кагане по имени Кутлуг – «счастливчик». Его соратник Тоньюкук, которого соплеменники считали мудрейшим из тюрок, получил образование в столице китайской империи Тан. Гробница, два столба и шестьдесят четыре строки надписей, найденные в районе Урги (Улан-Батор) в 1897 году, увековечивают память тюркского государственного деятеля, умершего в 730 году в возрасте более 70 лет. В правящем доме Тан началась вражда после смерти Тай-цзуна. В 690 году трон был захвачен его бывшей наложницей, знаменитой императрицей By, которая с помощью уйгуров вытеснила тибетцев из оазисов Тарима, но не сумела сокрушить тюрок. Те за двадцать пять лет правления брата и преемника Кутлуга, которого звали Мо-чо (691–716), стали сущим бичом Китая. (Понятно, что Мо-чо – китайская транскрипция; правителя звали Капкан.) В 699 году этот способный и амбициозный принц был признан своими западными соплеменниками как верховный каган, и единство нации на короткое время было восстановлено. Он погиб в 716 году, попав в засаду на реке Тола в Монголии, и его племянники Кюльтегин и Бильге, судя по всему бывшие соправителями, были последними эффективными каганами древних тюрок. Отметим, что имя Бильге в китайской транскрипции было Мо-лш-льен, а на памятниках он фигурирует как Бильге-каган – «мудрый каган». Покоренные племена восстали против братьев. Престарелый Тонью-кук отговорил Бильге от вторжения в Китай, где тогда правил Сюань-цзун (712–756). Он настоял, что нет смысла без необходимости увеличивать число своих врагов, и, возможно, в 722 году договорился о мире с династией Тан. Кюльтегин умер в 731 году, и его брат возвел на берегу озера Кочо-Цайдам в долине Орхона погребальный комплекс с записью панегирика, которая является старейшим образцом тюркского письма и ценным памятником тюркской древности. Такое свидетельство культурного роста вроде бы предрекало тюркам цивилизованное будущее, однако, когда Бильге в 734 году был отравлен, его ханство распалось. Три мятежных племени – уйгуры, басмилы (басмылы) и карлуки – разделили между собой территории. Последние представители дома Бумина бежали в Китай, и титул кагана присвоил вождь уйгуров, которые правили в Монголии почти целый век (744–840).

Почти в то же самое время пришел конец господству тюрок на западе. Амбиции тюргешей давно подрывали устои западного ханства. А все тюркские племена оказались между китайцами и арабами, соперниками за господство в Центральной Азии. Арабы переправились через Оксус в 667 году. Их продвижение, задержанное гражданскими войнами в халифате, возобновилось в начале VIII века. Его возглавил Кутайба ибн Муслим, который за десять лет (705–715) захватил всю Трансоксиану, проник в Фергану и угрожал Кашгару. Об этом подробно пишет Гамильтон Гибб. Тюрки, раздробленные и ослабевшие, попросили китайцев о помощи, но династия Тан была занята разборками с агрессивными тибетцами, захватившими регион Гильгит, расположенный в Гиндукуше, и только в 747 году Сюань-цзун отправил корейского генерала Гао Сяньчжи, чтобы восстановить китайскую власть на всем протяжении Шелкового пути и остановить наступление арабов. Тюрки оказались не более чем зрителями мощного столкновения двух могучих противоборствующих сил. В районе Таласа на Памире (Талас (Тараз) располагался возле современного города Джамбул в Казахстане) летним днем 751 года арабы с помощью карлуков уничтожили силы Гао Сяньчжи, и китайцы навсегда отказались от претензий на землю, впоследствии ставшую Западным Туркестаном. Таким образом, через два века после свержения жужан Бумином тюркская конфедерация распалась, и в степях осталось множество племен, которые все еще говорили на тюркских диалектах, но быстро забывали о великих днях каганов.

В общем контексте мировой истории эпизод с первой тюркской империей имеет большую важность.

Тюрки показали, что хорошо организованная конфедерация кочевых племен может захватить контроль над практически всей евразийской степью от Монголии до Украины. Средства, с помощью которых они это сделали, остались нам неведомыми. Их успех не был связан с использованием новых военных техник, да и лидера масштаба Аттилы или Чингисхана у них не было. Вероятно, они создали политическую и военную систему, которая была выше, чем у хун-ну, сяньби, эфталитов и жужан, чье господство в степях было более ограниченным и эфемерным.

Тюрки были первыми варварами, создавшими настолько обширную империю, что она граничила в разных местах с четырьмя великими цивилизованными государствами: Китаем, Индией, Персией и Византией. Их отношения с этими государствами были иногда дружественными, иногда враждебными, но и в мирное, и в военное время поток торговли и идей, который тек через сердце Азии, был намного глубже, чем в другие века. Под покровительством каганов число купцов и миссионеров на дорогах постоянно увеличивалось. Через тюркский канал несторианцы (первые несторианские миссионеры прибыли в Китай в 636 году и были приняты Тай-цзуном, вторым императором династии Тан), манихейцы и буддисты попадали из Западной в Восточную Азию. Любопытно, что в обратном направлении религиозного движения не было.

Контакты с грамотными народами стимулировали тюрок, и они быстро научились писать. Возможно, китайские идеограммы были за пределами их необходимости и возможностей, но они позаимствовали своего рода рунический алфавит у некоего иранского сообщества в Центральной Азии, возможно у согдийцев. Согдийцы – ираноговорящие зороастрийцы, жившие в Трансоксиане. Они создали торговые колонии в долине Чу и, если верить Пеллио, на востоке до самого Лобнора. Профессор Э. Пуллейбланк приводит свидетельства их присутствия в Монголии в дни тюркского господства там. Надписи вырезались на прочных камнях нанятыми китайскими ремесленниками. В надписях фиксировались деяния выдающихся каганов и их советников. Заметим, что каганы четко обозначали границы своих завоеваний: «Я лишь немного не дошел до Тибета», предостерегали свой народ против китайцев, «которые говорят гладко, словно льется молоко», и требовали, чтобы люди избегали ловушек и соблазнов цивилизованной городской жизни. В одной из надписей сказано: «О, тюркский народ, для вас будет смерть, если вы скажете, давайте устроимся на юге, не в лесах, а на равнине». Эти надгробные плиты, более скромные и реалистичные, чем обычно бывают подобные памятники, были найдены на берегах рек Орхон, Енисей и в других местах в Монголии. Они дают нам самые древние известные примеры тюркского языка. Енисейские надписи, короткие и без дат, были обнаружены в 1721 году на территории современных Хакасии и Тувы. Великие Орхонские стелы, раскопанные в 1889 году, состоят из трех датированных памятников Бильге-кагану, его брату, отчиму и Тоньюкуку. Онгинский камень, найденный в 1891 году у притока реки Онгин, был поставлен в 723–724 годах безымянным сыном, пожелавшим увековечить память безымянного отца. С этого времени азиатские кочевники перестали быть полностью неграмотными, и искусство письма начало медленно проникать на обширные пространства между Китаем и Персией.

При тюркском правлении в Азии была принята не только письменность, но и новая система летоисчисления. В некоем неведомом месте и в неизвестное время, возможно в начале христианской эры, возник лунно-солнечный календарь, основанный на двенадцатилетнем цикле. В нем каждый год назывался по названию животного (мышь или крыса, бык, тигр или пантера, заяц, дракон или крокодил, змея, лошадь, овца или коза, обезьяна, курица, собака, свинья или кабан), всегда в одном и том же порядке. Известно, что в VI веке он использовался в Китае. Некоторые авторы склонны считать его изобретением кочевников, а не китайцев. Его изобретение приписывается аварам, индийцам и тибетцам. Самый ранний пример его использования можно видеть в письме, написанном в 564 году регенту Северной Чжоу его матерью. Та напомнила сыну, что он родился в год Змеи, а его братья – в годы Крысы и Зайца соответственно. Тюрки его тоже приняли, пример можно найти в Орхонской надписи. «В год Собаки, десятую луну, двадцать шестой день, мой отец каган покинул этот мир». Вместе с распространением тюркской власти календарь распространился на запад, за Алтай к Уралу.

Поскольку тюрки создали величайшую азиатскую империю раньше, чем это сделали монголы, сравнение между этими двумя великими агломерациями власти кочевников может оказаться весьма полезным. Они обе поднялись очень быстро, воспользовавшись преимуществами, которые им давали беспорядки у соседей и врагов. В обоих случаях Китай был слаб и раздроблен. Тюрки использовали вражду между Византией и Персией, монголы – политическую анархию на Руси и конфликт между хорезмским шахом и халифом. И те и другие стремились к всемирной монархии. Заявлению Истеми византийскому послу Земарху о том, что тюрки получили мандат свыше на завоевание всего мира, вторит письмо великого хана Гуюка Иннокентию IV (1246), где сказано, что, являясь наместником Бога, он имеет право претендовать на мировое господство. Кстати, еще Аттила мнил себя всеобщим правителем. И тюрки, и монголы доказали, что армия легкой кавалерии, хорошо обученных конных лучников, может легко одержать верх над плохо оснащенными и недисциплинированными крестьянами, временными солдатами, набранными с ферм. Именно они долгое время составляли оборонительные силы цивилизованных государств. Но на этом сравнение заканчивается. Невозможно отрицать, что достижения монголов были намного внушительнее. Какими бы ни были достоинства Бумина, он – смутная фигура, во всем уступавшая могущественному Чингисхану. Ни один тюркский каган не достиг калибра Угэдэя, Гуюка, Мунке или Хубилая. Хотя тюрки часто совершали набеги на Китай, Трансоксиану и Крым, они ни разу не подчинили себе цивилизованную страну, а монголы навязали свое иго Китаю и Персии и правили от Сирии до Кореи и от России до Аннама (Вьетнама). Тюрки беспокоили, не нанося серьезного ущерба государствам, с которыми имели дело. Монголы потрясли мир. Они громили империи, стирали с лица земли города и убили больше людей, чем любые завоеватели до них. Ранние тюрки не были особенно жестокими, и их экспансия не сопровождалась ужасными бойнями, которые устраивали монголы. Их операции обычно ограничивались открытыми степными пространствами, и они редко захватывали города. Монголы, судя по всему, намеренно взяли на вооружение политику террора, чтобы заставлять укрепленные города сдаваться.

Глава 3

От тюрок до монголов (750-1200)

Распад империи тюрков отделяет от подъема империи Чингисхана период в четыре с половиной века, во время которого ни одно из племен и ни одна из конфедераций не господствовали в степи. Этот период характеризовался местным и временным господством уйгуров в Монголии, их вытеснением в бассейн Тарима, откуда их влияние глубоко проникло в тюрко-монгольский мир, беспорядками в Китае после падения империи Тан (907) и разделением империи на враждующие территории тангутов, хитанов, Цзинь и Сун. Также в этот период шло распространение ислама на земли западных тюрок, имел место крах арабо-персидского барьера против тюркской экспансии после свержения династии Саманидов в 999 году и вход каракитаев (черных киданей) в мусульманскую Трансоксиану, что стало предвестником вторжения язычников-монголов в те же регионы веком позже.

Уйгуры – говорят, что их название означает «объединяться, держаться вместе», – в 744 году заменили восточных тюрок в Монголии. Их каган жил в Орду-Балыке (лагерном городе), в верхнем течении Орхона, возле места обитания древних хунну и будущего Каракорума монголов. Он был преданным союзником и другом Тан, и это обстоятельство привело к его обращению, вместе со своим народом, в веру Мани. Об этом говорится в надписи на трех языках – китайском, тюркском и согдийском – на стеле, установленной в его столице около 820 года. Когда вспыхнуло восстание в городе Лоян, в провинции Хэнань, император Тан потребовал помощи своего вассала, который уже помогал ему против тибетцев. Армия уйгуров вместе с императорской армией овладела непокорным городом (757). Каган был награжден почетными титулами и отрезами шелка, однако восстание возобновилось, и новый каган после недолгих колебаний снова направился к Лояну, который опять был взят и разграблен (762). В этом городе он познакомился с манихейскими миссионерами. Он внимательно и с симпатией выслушал их рассказы о своей вере, после чего увез их с собой в Монголию, и данный ему титул «порождение Мани», указанный в надписи, свидетельствует о его приверженности синкретической религии Ирака. Уйгуры были первыми тюрками, принявшими религию цивилизованного мира. Манихейские священнослужители приобрели большое влияние в советах, и китайские анналисты утверждают, что каганы не принимали никаких решений, не проконсультировавшись с ними.

Распространение манихейской веры в сердце Азии – странная глава в истории организованной религии. Пророк Мани после долгой деятельности в Персии и Индии в 276 году умер в тюрьме на шестидесятом году жизни. Он был помещен туда сасанидским шахом и священнослужителями-зороастрийцами. Однако его учение быстро распространилось на восток и запад. Его дуалистическая теология, которая приписывает одинаковую силу и статус во вселенной хорошему и плохому божеству, могла удовлетворить умы тех, кому было трудно примирить существование всесильного Творца и многообразного зла. Кроме того, культ света, позаимствованный у гностиков, легко сливался у азиатских пастухов с культом Тенгри, их особого божества неба. В месте своего зарождения распространение этой привлекательной и многогранной религии сдерживалось упорным сопротивлением трех ее противников. Зороастрийская государственная церковь Персии стремилась сокрушить опасную ересь, угрожавшую власти и привилегиям своих жрецов. Христиане после победы в Римской империи во время правления Константина использовали гражданскую власть, чтобы подавить веру, которая считала Иисуса пантеистическим сиянием (порождением) света. В VII веке, когда ислам распространился на востоке, мусульмане отказали последователям Мани в терпимости, которую они проявляли к христианам и иудеям, и безжалостные преследования вытеснили их на восток за границы халифата вдоль торговых путей Центральной Азии в провинции и города более терпимого Китая.

Центральная Азия при Чингисхане

Когда уйгуры приняли религию Мани, они поднялись над варварским уровнем тюркского племени. Манихейские писания – любопытная смесь молитв, пророчеств, трактатов и эпистол – были составлены на арамейском или сирийском языке. Те же документы использовались, чтобы облечь в письменную форму уйгурский диалект. От древних рун орхонских надписей окончательно отказались, и возникла тюркская литература, фрагменты которой были обнаружены в процессе раскопок начала прошлого века в засыпанных песком руинах Турфана. Документы создавались на шелке, коже и бумаге, используя красивую каллиграфию. Книги иллюстрировались и тщательно переплетались. Обучение простого народа шло при посредстве искусства. На фресках изображались священнослужители в белых одеждах, священное дерево и даже сам пророк Мани. Обращенные в новую веру каганы использовали свою дружбу с Китаем, чтобы побудить суверенов Тан разрешить проповеди новой веры и возведение храмов в основных городах империи. Следы манихейства были обнаружены в провинции Фуцзянь в XVII веке. Об истории китайского манихейства писали многие. Община, которую Марко Поло обнаружил в провинции Цзайтунь и никто не мог понять, по каким законам там жили люди, несомненно, была манихейской.

Возможно, уйгуры стали грамотными людьми и даже начали обрабатывать землю. Представляется, что они отказались от чисто пастушеской жизни именно под влиянием новой религии, поскольку Мани требовал, чтобы избранные жили на фруктах и соках. Правда, остальным разрешалось потреблять мясо. При этом уйгуры не стали сильнее и в 840 году были изгнаны из своих монгольских поселений киргизами, примитивной расой сибирских тюрок из долины Енисея. Мигрируя в южном направлении, одна группа примерно в 860 году вошла в Западный Ганьсу и осталась там до тех пор, пока провинцию не завоевали тангуты в 1028 году. Более крупные и удачливые группы поселились в оазисах к северу от реки Тарим. Их главные колонии китайцы называли Као-чан, а тюрки – Хотчо. Археолог Альберт фон Лекок при раскопках в районе Хотчо обнаружил богатейшую коллекцию манихейских манускриптов и фресок. Некоторые из тюркских писаний были выполнены древним орхонским руническим письмом. Они располагались примерно в 30 километрах от современного Турфана. Бешбалык (Пять городов) являлся бывшим китайским административным центром. Китайцы, завоевав в конце VII века территорию, в 702 году разделили его на административные районы и гарнизоны, один из которых получил впоследствии тюркское название Бешбалык. Он имел большое значение до XIV века, но впоследствии пришел в упадок; русские раскопали его в 1908 году. В 791 году попал в руки тибетцев. Потом его завоевало тюркское племя, правители которого носили титул идикут (идыкут) – святое величество. Представляется, что уйгурские принцы называли себя и каган, и идикут. В тех местах до сих пор есть место, которое носит название Идикут-Шари – город идикута. И город, и титул были аннексированы уйгурами. Этот район остался центром уйгурской власти до дней Чингисхана. В руинах вокруг Турфана откопали удивительное количество изображений и манускриптов. Большинство из них датированы IX и X веками и указывают на присутствие в регионе не только манихейцев, но также буддистов и несториан. Китайский посол Вэн Ен-те, путешествовавший по царству уйгуров в 982 году, составил благожелательное, даже лестное впечатление об их богатстве и благосостоянии. Он писал, что люди там честные и умные, знакомые с обработкой металлов, бедных кормят за счет общества. В библиотеках много китайских книг. Там пятьдесят буддистских монастырей и храм Мани с «персидскими священнослужителями». Люди доживают до глубокой старости. Уйгуры, захватив контроль над большим участком Шелкового пути, существенно обогатились, да и уровень их культуры тоже повысился. Манихейцы познакомили их с мирными искусствами; представители других вер, к которым уйгуры проявляли доброжелательную терпимость, тоже внесли свой вклад. В итоге уйгурская литература обогатилась переводами молитв и проповедей и такими произведениями, как жизнеописание Сюаньцзана, прославленного буддистского паломника VII века. Сюаньцзан прошел через Турфан в 630 году на пути в Индию. В конце концов эти грамотные тюрки стали образовательными и воспитательными факторами тюрко-монгольского мира.

Пока уйгуры процветали, другие тюрки, жившие на северных границах Китая, были потрясены и ослаблены беспорядками, последовавшими за падением династии Тан, – это событие в той или иной степени отразилось на всей Азии. После славного 300-летнего правления силы и возможности этой династии истощились. Она не смогла защитить бедняков и удержать в узде богачей. Крестьяне, основа каждого китайского режима, озлобились. С 878 года и далее сельские восстания сотрясали государство. В 880 году крестьянская армия, которую возглавил бывший мандарин Хуан Чао, изгнала императора из столицы. Дойдя до крайности, тот обратился за помощью к тюркам-шато, боковой ветви западных тюрок, которые бежали от тибетцев со своих земель у озера Байкал и обосновались в районе Ордоса. Шато – небольшая тюркская группа, куда входило не более трех племен, а их вооруженные силы составляли 10 тысяч человек. Они подражали системе управления Тан. Будучи номинально буддистами, они поклонялись Тенгри и следовали многим древним тюркским ритуалам, включая использование стрел в качестве верительных грамот и футбола для отдыха. Их молодой лидер Ли Туан, преданный и храбрый солдат, взял город и был вознагражден за это должностью в императорском правительстве. Но династия Тан уже отжила свой век, и в течение следующих шестидесяти лет соперничающие группы китаизированных тюрок боролись за трон. Их мятежные лидеры принимали имена прошлых династий, чтобы запутать или умиротворить китайцев, и огромная империя погрузилась в гражданскую войну. Генерал или бандит (в такие времена эти слова зачастую являются синонимами) в 907 году сверг последнего императора Тан и объявил себя сувереном из Поздней Лян. В 923 году шато под командованием сына Ли Гуана изгнали его и основали династию Поздняя Тан – в честь своих прежних суверенов. В 936 году на трон взошел третий претендент из Поздней Чин (Цзинь). Четвертый просуществовал на троне только четыре года (947–951), даже приняв почетное имя Поздней Хань. А Поздняя Чжоу завершила период Пяти династий, который был весьма сумбурным. Немецкий синолог Вольфганг Эберхард изображает его временем больших социальных перемен и мобильности. В этот период в провинциях появился новый класс мелкой сельской аристократии, а образование распространилось на купцов и ремесленников. В 960 году династия Сун установила контроль над значительной частью Китая и правила уменьшившимся царством более 300 лет (960—1279). Но даже эта династия не смогла восстановить объединенные владения Тан. Северные провинции были оккупированы киданями, народом, который правил из Пекина под именем Ляо. Но их собственное имя, арабо-персидской формой которого является Китай, постепенно было перенесено иностранцами на всю страну и до сих пор является ее русским названием.

В китайских анналах кидани впервые появляются в начале V века. Говорилось, что они скитались к северу от Великой стены в регионах Жэхэ и Ляотан. Возможно, это племя говорило на монгольском языке, и хотя они беспокоили Китай на протяжении всей эры династии Тан, но не предпринимали серьезных попыток обосноваться к югу от Великой стены, пока хаос, последовавший за падением династии, не стал для них слишком сильным искушением. В начале X века весьма способный вождь, которого китайцы называют Абаоцзи, а остальные – Абуга, объединил свой народ, слегка окрасил его китайской культурой и ввел в своем клане «должность» хана Елюя – это имя было принято, как имя Цезаря в Риме, в качестве почетного титула всеми его преемниками. В 924 году он повел своих воинов в Монголию, вытеснил киргизов на запад в долину верховьев Енисея и предложил уйгурам восстановление владения их исконными землями. Предложение было отвергнуто, и больше ни один тюрок никогда не правил в Монголии. Далее Абаоцзи повел своих воинов на восток в государство Бохай (Северная Корея) и на чжурчжэней, тунгусский народ Маньчжурии, который стал его вассалом. Он умер в 926 году после неудачной попытки захватить Хобей (Хэбэй), и его вдова, весьма решительная женщина, на курултае посадила двух своих сыновей на коней и заявила знати: «Хватайте уздечку того, кого считаете более достойным». Вдова всячески помогала Дэгуану, сыну, которого выбрала знать, и, в случае возникновения трудностей в государственных делах, регулярно консультировалась с духом покойного супруга. Елюй Дэгуан обещал поддержку киданей претенденту, принявшему имя Цзин. Поддержка была дана, и за нее было истребовано вознаграждение: часть провинций Хэбэй и Шаньси, а также город Пекин (тогда его называли Yen-chu) были переданы этим слегка китаизированным варварам, которые, таким образом, обосновались к югу от Великой стены. Теперь расположение киданей было удобным и позволяло им вмешиваться во внутренние проблемы Китая. Но их временный захват Кайфына, древней императорской столицы, в 947 году спровоцировал бурную национальную реакцию, которая в 960 году привела на трон династию Сун, которая стала центром китайского сопротивления варварам до времен монголов.

Суны могли бы вытеснить киданей за Великую стену, если бы не присутствие другого конкурента – Си Ся в Шэньси и Ордосе. Это государство было основано около 990 года тангутами, народом тибетской расы, которые признавали киданей своими сюзеренами, а китайцев – врагами. Суны дважды безуспешно пытались вернуть Пекин. Их внимание отвлекалось угрозой со стороны Си Ся. В начале XI века кидани перешли в наступление, двинулись к Желтой реке и осадили Кайфын. Китайцы оказали отчаянное сопротивление, и со временем кидани с радостью согласились на подписание мирного договора (1004), который навек устанавливал границу между двумя государствами, прошедшую через Хэбэй и Шэньси. У киданей не было ни сил, ни, вероятно, желания занимать весь Китай. Их устраивало, чтобы династия Сун правила на юге, пока они сохраняли контроль над северными степями. В Китае они так и не ассимилировались. Основная масса народа продолжала заниматься скотоводством, племя оставалось основой социальной организации, и они почти не поддерживали контактов с местными крестьянами и ремесленниками, которых презирали. Кидани создали собственное письмо, но его характер оставался тайной, пока в Монголии в 1922 году не были обнаружены две надписи 1100 года. Их интересы и амбиции лежали за пределами собственно Китая, в первую очередь в бассейне Тарима и на Алтае. Однако их попытки экспансии в этом направлении оказались роковыми для их правления. Их кавалерия достигла озера Иссык-Куль, однако они были отброшены от стен Баласагуна, что в долине Чу. Баласагун, согдийское творение, в X и XI веках был резиденцией Караханидов, а в XII – каракитаев. Во времена монголов он пришел в упадок и был разрушен. Его точное местонахождение неизвестно. Представляется, что он находился неподалеку от Кашгара. Пренебрежение киданей к их китайским территориям в конце концов было наказано разгромом и изгнанием новым врагом – чжурчжэнями из Маньчжурии.

Чжурчжэни, предки современных маньчжуров, были лесным тунгусским народом, чье примитивное варварство не было смягчено контактами с Китаем. Посол Сун, посетивший их в 1124 году на их исконной территории – лесистой уссурийской долине, что на северо-востоке Маньчжурии, изобразил их вождя полулежавшим на сиденье из тигровых шкур и наблюдающим за движениями танцовщиц. Суны, так и не примирившиеся с утратой северных провинций, проводили традиционную политику натравливания одних варваров на других. Они настроили чжурчжэней против киданей, но результат многократно превзошел самые смелые мечты династии. Кидани были разбиты, их последний правитель попал в плен. Маньчжурия и Жэхэ стали центром нового варварского государства, которое чжурчжэни назвали Цзинь – Золотое царство и которое со временем приобрело фасад Китая. Говорят, что вождь чжурчжэней сказал о Ляо: «Железо ржавеет, а золото всегда сохраняет свою чистоту». Суны, рассчитывавшие овладеть всем Китаем, заменили одного врага на другого, еще худшего. Пришельцы быстро рассорились со своими прежними союзниками. Более агрессивные, чем их предшественники, они двинулись на юг к Желтой реке и Янцзы. Кайфын пал в 1126 году. Император Сун и его наследник были взяты в плен и уведены в Маньчжурию. Новый император не смог удержать Нанкин, Ханчжоу и Нинбо – все они были утрачены к ИЗО году. Но продвижению кавалерии захватчиков сильно мешала сложная сеть каналов и рек в густонаселенном районе эстуария Янцзы, и потому она в конце концов отступила. Суны вернули Ханчжоу, который с тех пор стал их столицей, и начали контрнаступление, в результате которого вновь обрели большие участки территории между двумя великими реками. Мирный договор, подписанный в 1138 году, передавал Цзинь провинции Хэбэй, Шаньдун, Шаньси, Шэньси и Хэнань. Таким образом, Суны не только не смогли вернуть Пекин и север, которые оставались в руках варваров еще два тысячелетия, но даже были вынуждены сдать Цзинь больше китайских территорий, чем кидани контролировали, будучи в зените славы. Китай оказался разделенным на три государства: Сун – на юге, Цзинь на севере и Си Ся на северо-востоке, и все они в конце концов были сметены монгольской лавиной.

Кидани и Цзинь успешно прорвались через барьер китайской цивилизации. Западные тюрки в то же самое время преодолели барьеры арабо-персидской цивилизации в Трансоксиане. Восточные подходы к халифату охранялись сначала арабами, потом персами, которые испытали подъем при Саманидах, правивших в Бухаре с 875 до 999 года. Их власть распространилась на обширные территории от южных берегов Персии до Кашгара. Истово верующие Саманиды всеми силами старались обратить в свою веру кочевников за рекой Оксус. В 960 году сельджукский клан огузов (токуз-огуз – конфедерация из девяти кланов, живших между Аральским и Каспийским морями), раскинувший свои шатры возле Дженда, на Яксарте, принял ислам. Процесс был столь же быстрым, как обращение франков в христианство при Хлодвиге пятью веками ранее. Заметим, что Дженд, изначальный центр власти сельджуков, описывается географами XI и XII веков как один из величайших мусульманских центров Туркестана, а Аральское море называется ими морем Дженда.

Не веря в лояльность местных войск, Саманиды, следуя примеру халифа Мутазима, привлекли войска из тюркских рабов, и этих выносливых варваров легко было склонить к вмешательству в династическую борьбу своих нанимателей с целью захвата политической власти. В 962 году тюркский командир захватил крепость Газни в Афганистане и создал независимое государство. Это событие изменило историю Азии. Государством с 998 по 1030 год управлял знаменитый Махмуд Газневи, военачальник, который силой оружия принес ислам в самое сердце Индостана. Его удары также были направлены против бывших хозяев. Саманиды были уничтожены в 999 году. Их падение стало победой Турана над Ираном, и тюркская военная власть теперь стала господствующей в мусульманской Западной Азии.

В агрессии против Саманидов Газневидам помогал другой тюркский народ, который современные ученые нарекли каханидами, на основании того, что их первый вождь, Сатук, правил под именем или титулом Богра Карахан. Как и сельджуки, караханиды, вероятно, были боковой ветвью огузов, но подробности об их вождях, завоеваниях и принятии ислама неизвестны. Отсутствие этой информации представляется весьма прискорбным, потому что именно караханиды навсегда изменили характер Центральной Азии. До них эта территория была иранской, и на ней жили люди разных религий. После них она стала тюркской и по большей части мусульманской. С тех пор ей хорошо подходило название Туркестан. Караханиды впервые появились в этих местах в середине IX века. Сатук умер в 955 году, и тюркский народ – 200 тысяч шатров, – в 960 году принявший ислам, уже мог быть караханидами. Несмотря на то что они контролировали рынки в оазисах бассейна Тарима, они нередко бросали завистливые взгляды на богатую урбанизированную провинцию Трансоксиана, которую удерживали Саманиды. Причем хитрые варвары умело использовали недовольных из числа подданных Саманидов. Богра-хан Гарун, внук Сатука, переправился через Оксус и захватил Бухару в 992 году. Но окончательный разгром Саманидов мог быть достигнут только союзом Караханидов и Газневидов. Покоренные территории были разделены между союзниками, и границей между ними стал Оксус. Это дало Хорасан Махмуду, а Трансоксиану с богатыми городами Бухара и Самарканд – караханидам. Как и принято у союзников, они вскоре поссорились, но попытка караханидов аннексировать Хорасан была отбита Махмудом, который в битве при Балхе в 1008 году вселил ужас в сердца врагов с помощью боевых индийских слонов. Газневид постарался развить успех и в 1017 году занял Хорезм, плодородную землю садов и хлопковых полей, расположенную к югу от Аральского моря.

После смерти Махмуда в 1030 году последовал подъем сельджуков, которые в течение нескольких лет под командованием таких выдающихся лидеров, как Тогрул-бек, Альп-Арслан и Малик-шах, создали величайшую Сельджукскую империю. А поражение ими сына Махмуда – Масуда – при Данданкане, неподалеку от Мерва, в 1040 году отдало им в руки Хорасан и Хорезм. В 1055 году Тогрул был призван на помощь халифу Аббасидов в Багдад и получил титул царя востока и запада. Его преемник Альп-Арслан уничтожил византийскую армию при Манцикерте – в Армении в 1071 году – и открыл Малую Азию для сельджуков. При Малик-шахе (1072–1092) Сельджукская империя включала практически всю мусульманскую Азию. Газневиды сохранили некоторые фрагменты своей империи, в основном в Индии, но караханиды стали вассалами сельджуков. Их владения были разделены на западную и восточную части, обе раздирались междоусобицами. Когда Малик-шах переправился через Оксус и захватил Бухару и Самарканд, у них не осталось выбора. Пришлось покориться и поклясться в верности завоевателю. К 1092 году власть сельджуков распространилась от Средиземного моря до Кашгара. Однако после смерти Малик-шаха империя распалась. Провинции стали наделами членов правящей семьи, а султан правил неким свободным союзом государств. Санджар, последний великий сельджук, за сорок лет своего правления (1117–1157) напрямую правил только Персией. Но он был ответствен за оборону Трансоксианы, которой все еще правили караханиды, пусть и не слишком эффективно. Эту обязанность, однако, он не смог выполнить, и Трансоксиана во время его правления перешла к язычникам каракитаям. Впервые мусульманская земля была отдана язычникам.

Господствуя в Северном Китае, кидани, вероятно руководствуясь торговыми интересами, медленно двигались в западном направлении к бассейну Тарима с его торговыми оазисами. Когда чжурчжэни вытеснили их из Пекина, наиболее предприимчивые из их лидеров мигрировали в том же направлении и прибыли в Кашгарию в 1128 году. Одна из групп беженцев под руководством Елюй Даши осела к югу от озера Балхаш. Местный вождь-караханид, правивший в Баласагуне, призвал их на помощь против карлуков. И как не раз бывало прежде, спасители навязали свою волю спасенным. Елюй Даши, приняв титул гурхан, основал на востоке Туркестана государство каракитаев. Центр их власти располагался в регионе Кашгара и Иссык-Куля. Его правление было централизованным абсолютизмом в подражание китайской административной практике. Никакие фьефы или другие владения не подрывали государство и не отвлекали власти. Влияние Китая подтверждает тот факт, что все принцы династии нам известны только под китайскими именами. Китайцы включили гурханов в число своих императоров и назвали династию Западная Ляо. Это единственный случай в истории сохранения императорского титула враждебной линией после изгнания из Китая. Гурхан исповедовал буддизм. Правда, Ибн аль-Атир утверждал, что он манихеец. Гурхан терпимо относился к христианству – несторианству и, возможно, втайне исполнял обряды шаманизма. Каракитаи не преследовали ислам, а, предположительно, считали все мировые религии равными, как впоследствии монголы. Превратив в вассалов восточных караханидов, он вторгся в Трансоксиану, перепуганные принцы которой попросили помощи своего сельджукского сюзерена Санджара. Но в сентябре 1141 года султан был решительно отброшен в битве на Катванской равнине. Бухара и Самарканд достались завоевателям. Хорезм был вынужден подчиниться, и Оксус стал западной границей государства каракитаев. Продвижение ислама в Центральную Азию было остановлено. Тюркская власть получила серьезный удар. Мусульманскую землю заняли и осквернили неверные, мечети были заменены буддистскими храмами и несторианскими церквями. Новость об этой тяжелой потере мусульман распространилась на запад и дошла до латинского христианства. Христианские крестоносные армии готовились покинуть Эдессу. У них затеплилась надежда, что в Азии появился новый союзник против сарацин. Так Гурхан, язычник-буддист, трансформировался в пресвитера Иоанна, богатого и могущественного христианского правителя, который, согласно легенде, дошел до Тигра, намереваясь привести подкрепление франкам Иерусалима.

О пресвитере Иоанне впервые услышали в Европе в 1145 году, когда сирийский епископ, прибывший в Италию, рассказал в Витербо германскому хронисту Оттону Фрейзинскому, что правитель-несторианин по имени Иоанн разгромил царей Персии и проследовал к Тигру на помощь иерусалимской церкви. Но он не смог переправиться через реку и вернулся. Здесь, безусловно, имеется в виду поражение Санджара в 1141 году. Также нет оснований сомневаться, что в окружении гурхана были несториане. Оттон, судя по всему, был впечатлен рассказом. В 1165 году по Европе циркулировало письмо, якобы от пресвитера Иоанна, адресованное византийскому императору Мануилу Комнину. Настоящий автор его неизвестен, но легенда распространилась и укрепилась. Сохранилось более сотни манускриптов этого письма! В 1177 году папа Александр III послал письмо из Венеции «царю индийцев», но адресатом, который нигде не назван пресвитером, вероятнее всего, был Негус из Абиссинии.

Надежды христиан рухнули. Эдесса пала, и от латинских территорий в Леванте осталась лишь узкая полоска на сирийском побережье. А мусульмане оплакивали потерю Трансоксианы. Законы священной войны требовали, чтобы они сражались с неверными и вернули землю исламу. В течение нескольких лет не появилось ни одного активного поборника веры, но в середине XII века правоверные увидели таких мстителей в лице хорезмшахов, которые накануне монгольских завоеваний создали в Западной Азии недолговечное государство. Шахи возвышались из правителей городов и областей в цари. Основателем династии стал слуга сельджуков. Являясь наместниками богатых провинций, шахи имели приверженцев из числа солдат и чиновников. Шах Атсыз, первый из них, завоевавший известность и репутацию, периодически объявлял себя то вассалом, то независимым правителем, по мере того, как менялось положение его номинального хозяина султана Санджара. Он умер в 1156 году, султан – в следующем году, и преемник Атсыза Арслан (1156–1172) пожелал заполнить вакуум, созданный смертью последнего великого сельджука. Титул шах, который они приняли, наследственный или удерживаемый, подразумевал претензию на суверенитет над землями Древнего Ирана. Но на практике все они были вассалами каракитаев. Будучи людьми осторожными, шахи не могли отказаться от лояльности варварам, пока им угрожали карлуки, тюркское племя кочевников, обитавших в степях, к северу от Каспия, и гуриды, которые из своих горных цитаделей в Афганистане правили долиной Инда и Восточной Персией. Тем не менее, благодаря ловкой дипломатии и успешной войне, шахи сумели значительно упрочить свое положение. Шах Текеш (1172–1200) навязал свою власть Хорасану. Он сражался с каракитаями и покорил их. Он разгромил и убил последнего сельджука при Рее в 1194 году. Продвижение власти Хорезма в Западную Персию встревожило халифа Насира, который на протяжении всего своего долгого правления, продлившегося более сорока лет (1180–1223), старался восстановить светское господство Аббасидов над Ираком и Хузестаном. Он предложил Текешу уйти. Текеш потребовал, чтобы халиф сдал ему Хузестан и довольствовался чисто духовным господством над мусульманской умой. Спор не был доведен до конца. В 1200 году Текеш умер, оставив свое государство и свои амбиции сыну Мухаммеду, которому пришлось за двадцать лет испытать более радикальные перемены, чем большинству принцев его ранга в истории Азии.

Вначале Мухаммед направил свои усилия на устранение власти Гуридов, которая стояла между хорезмийцами и покорением Персии и Ирака. С помощью гурхана он уничтожил их армии при Балхе в 1204 году, а захват Герата в 1206 году позволил ему продвинуться в горы Афгана против гуридов. Индийские владения врага были покорены и переданы в управление его сыну Джелал ад-Дину, а после падения Газни, старой столицы Махмуда, в 1215 году был свергнут последний султан из Гуридов. Махмуд почувствовал себя достаточно сильным, чтобы открыто пренебречь своими каракитайскими хозяевами, и пожелал, с помощью местных мусульманских принцев, вернуть исламу утраченные земли Трансоксианы. Но успехом он был обязан не так своей отваге, как подъему монголов на восточных границах владений гурхана. Чингисхан покорил найманов, вождь которых, Кучлук, бежал к каракитаям, где явно намеревался занять место гурхана. Последний не имел возможностей защитить Трансоксиану, куда вторглись хорезмийцы, но местные мусульмане нашли правление своих собратьев по религии более суровым, чем язычников. Самарканд взбунтовался против шаха в 1212 году и был наказан трехдневным разграблением и массовыми убийствами. Кучлук, ставший фактическим хозяином государства каракитаев, начал совершать набеги на границы территории Мухаммеда. Операции против тюрок-кипчаков в степях тоже были необходимы, и летом 1216 года Мухаммед оказался в конфликте с самими монголами, которые преследовали разгромленных меркитов в стране кипчаков. Столкновение было вялым.

Монголы, которыми командовал сын Чингисхана Джучи, сделали вид, что не ссорились с мусульманами, и под покровом ночи ушли. Год или два Мухаммед правил, не имея соперников в Западной Азии: правители и атабеки фрагментов сгинувшей сельджукской империи почитали его. Персия подчинилась его военачальникам, и его имя произносилось по пятницам в хутбе далекого Омана. Только халиф отказался уступить требованиям завоевателя, которые, по сути, являлись повторением тех, что выдвигал отец Мухаммеда Текеш: Насир должен отказаться от светской власти в пользу шаха и согласиться с положением, которое занимали его предшественники при Бундах и сельджуках. Мухаммед решился на радикальные меры. На основании документов, найденных в Газни в 1215 году, он обвинил халифа в подстрекательстве гуридов против него и высокомерно поинтересовался у своих теологических советников, имеет ли принц, столь отважно сражавшийся за веру, право свергнуть такого недостойного имама. Те дали утвердительный ответ – а кто бы рискнул с ним спорить? Шах немедленно объявил халифа свергнутым, объявил Алида предводителем правоверных и повел армии на Багдад. Но его наступление зимой 1217/18 года было остановлено сильными снежными буранами. Большой отряд был разбит племенами в курдских горах. После столь неудачного начала и унизительного отпора кампания была отложена до следующего года. К этому времени Мухаммед уже ввязался в конфликт с грозным Чингисханом и его государство оказалось на грани краха. Багдад был спасен, Насир сохранил свой трон и преданность мусульманского мира, и существование халифата было продлено еще на сорок лет.

За четыре века после краха первой тюркской империи облик Азии существенно изменился. Разные ветви тюркской расы распространились по Западной Азии за счет иранских народов, чей язык и культура исчезли из региона, теперь получившего название Туркестан. Два цивилизованных государства (Тан в Китае и государство Саманидов в Трансоксиане) пали, и в образовавшуюся брешь хлынули варвары. Тем не менее высокая культура Китая и Персии, как правило, была чрезвычайно привлекательна для сынов степей, и продолжение ее существования было гарантировано. Тюрки до самого Алтая и Кашгара приняли ислам и, в некоторой степени, науки и искусства арабов и персов, а китаи (кидани) и цзинь быстро скопировали платье, манеры и отношения мандаринов Срединного царства. Однако многочисленные вторжения нанесли ущерб цивилизации, если не уничтожили ее вообще. Влияние пастухов-скотоводов на оседлое аграрное общество, которое они презирали, едва ли можно было назвать благоприятным. Структура политической организации ухудшилась. Таким образом, быстрый успех монголов отчасти объяснялся полным отсутствием на обширных пространствах между Желтой рекой и русскими равнинами сильного, централизованного и цивилизованного государства, способного их остановить.

Глава 4

Чингисхан

Монголия, навсегда прославившаяся как страна Чингисхана, после изгнания в VIII веке уйгуров была населена практически только одними племенами, говорящими по-монгольски и имеющими примитивные манеры. Они вели жизнь охотников и скотоводов. Собственно говоря, иного выбора у них не было, поскольку земля там была совершенно непригодной для земледелия и использования недр. Климат высокогорья суровый и континентальный. В году, состоящем из двух сезонов, только три месяца можно по праву назвать летом. От июня до августа степь становится зеленым ковром, покрытым цветами. Их росту способствуют сильные дожди. В сентябре уже холодно, а в октябре выпадает снег. К ноябрю реки и озера замерзают, и до следующего мая выпадает много снега, а ветер бывает таким сильным, что выдувает всадника из седла. Высота и разреженная атмосфера может вызывать головокружение и утомляемость, а нехватка кислорода нередко заставляет кочевника воздержаться от попыток развести огонь. Монотонный пейзаж степи известен всем: всюду, насколько хватает глаз, видна только ровная пустыня. Иногда на ней встречаются только овраги или каменистые холмы, но деревьев нет. За пределами степи располагаются высокие горные хребты. На горных склонах растут сосны и лиственницы, во впадинах раскидывают свои ветви кедры, а в самом низу, вдоль рек, встречаются тополи и ивы.

Монголию описывали многие авторы, но лишь очень немногие сумели превзойти точные наблюдения двух путешественников XIX века. Французский миссионер Гук исследовал Тартарию и Тибет, и его описания открыли Азию европейцам. Пржевальский, офицер русской армии, совершил научное путешествие по Азии в 1870–1873 годах.

Исконные обитатели этой неприветливой земли уже давно исчезли, когда в китайских анналах впервые встретилось название «монголы». Это было при династии Тан, когда анналисты упоминали о племени Монту или Монгра. Монгольский язык, как и тюркский, старше, чем название расы. Возможно, авары и эфталиты говорили по-монгольски. Истинные монголы, несомненно, пришли из тайги – сибирских лесов, где водятся такие покрытые мехом животные, как медведь и рысь, лиса и белка. Легенды об их расе, воплощенные в знаменитой «Тайной истории», созданной в эпоху завоеваний (предположительно в середине XIII века), прослеживают их происхождение от союза самки оленя и волка, которые встретились и спарились у истоков реки Онон, рядом со священной горой Бурхан-Халдун, где живет небесный бог Кок-Тенгри. Первым человеком – прародителем монголов считается Добун Мудрый, который женился на Алан Гоа, женщине из племени лесных жителей, обитавших вдоль западного побережья озера Байкал. Она родила ему двух сыновей, а после его смерти – еще трех, как она сказала старшим, благодаря чудесному зачатию от Тенгри. Бог вошел в ее шатер с солнечным лучом, погладил ее живот, и луч света проник внутрь – в ее лоно. Монгольские сказители всячески воспевали этих побочных детей Тенгри, явившихся воплощением наличия интимной связи между божеством и его народом, завоевания которого впоследствии велись по указанию и в честь вечного бога неба. Когда национальная сага переходит от легенды к истории, она связывает деяния монголов с беспорядками, последовавшими за падением Тан и подъемом Цзинь и чжурчжэней. Монгольский вождь умер, оставив вдову и семь сыновей. Номолун, чрезвычайно энергичная вдова, время от времени управлявшая племенем, подняла штандарт – тук, – украшенный хвостами яков, и вступила в бой с жалаирами, племенем, которое было вытеснено из долины

Керулена и теперь посягало на монгольскую территорию. В этой войне она сама и шесть ее сыновей погибли, седьмой, Начин, выжил вместе с племянником Кайду, тогда еще младенцем, которого спрятали под кучей хвороста, пока враг не уйдет. Когда Кайду вырос, дядя признал его вождем. Он прославился как отважный воин и был первым монголом, получившим от китайцев в 1150 году титул хана. Его внук Кабул был приглашен в Пекин правительством Цзинь, которое считало его ценным союзником против чжурчжэней. Его осыпали дарами и признали правителем монголов. Преемником Кабула стал Амбакай, другой внук Кайду. В его время монголы впервые вступили в конфликт с татарами, людьми родственного племени, название которых оказалось навеки связанным с ними.

Название татар впервые было обнаружено в орхонской надписи 734 года. В ней, согласно Томсену, упоминается две группы: «тридцать татар» и «девять татар». Название появляется в китайских текстах 842 года в форме «Та-та». Возможно, это общий термин, обозначающий племена, говорящие на монгольском языке до тех пор, пока завоевания Чингисхана не привели к его замене названием завоевателей. Тем не менее монголов повсеместно называли татарами, и, когда монголы ворвались в Европу, этому в немалой степени способствовало смешение названия «татары» с Тартаром – адом из древнегреческой мифологии. И то верно: откуда еще могли появиться эти дикие орды? Так появилось название «тартары» – с двумя «р». Впоследствии название «татары» ошибочно применялось к некоторым тюркским народам в Российской империи – например, волжские татары, крымские татары и т. д. Татары, судя по всему, монгологоворящий народ, живший вблизи озера Буйр (Буюр) – Нур, куда впадает река Халка, и озера Кулун. Земля вокруг озер, если не заболочена, является полупустыней, но растительности становится больше по мере приближения к подножию Хингана. Высокая трава сменяется рощами берез и ясеней, и горы, поднимающиеся до высоты 2000 метров, покрыты лиственными лесами. О ранних татарах ничего не известно, но к началу XI века они уже были союзниками

Цзинь против чжурчжэней. Поэтому пекинское правительство было недовольно, обнаружив, что они воюют с монголами. Появилась возможность преподать последним суровый урок. Амбакай, возможно искренне, хотел заключить мир с татарами. Примирение двух народов должен был скрепить брачный союз. Но когда монгольский князь вез свою дочь в лагерь татар, он подвергся нападению татар из другого клана, был взят в плен и передан Цзинь. Те предали его ужасной смерти. Его народ поклялся отомстить, но это удалось лишь спустя пятьдесят лет, когда армии Чингисхана вошли в Пекин. Кутула, другой сын Кабула, был избран преемником Амбакая. «Тайная история» представляет его эдаким монгольским Гераклом с мощными, как медвежьи лапы, руками и голосом, который громовыми раскатами звучал в горных ущельях. Там же сказано, что он мог съесть целого барана и одним глотком осушить огромный кувшин кумыса. Он сражался с татарами с большим энтузиазмом, хотя и не слишком успешно. Однажды, убегая от врага, он прыгнул в болото и спрятался в камышах, так что была видна только его лошадь. Преследователи, увидев животное без человека, с презрением воскликнули: «Что за монгол без коня?» – и удалились. Кутула вылез из болота и вытащил свою лошадь за гриву. Его племянник Есугей взял в плен татарского вождя по имени Тэмуджин. Это весьма тривиальное событие едва ли было бы достойно упоминания, если бы имя пленника не было передано по монгольскому обычаю сыну захватчика, как раз в это время появившемуся на свет. Правда, новорожденный Тэмуджин прославился под другим именем – Чингисхан. Татарская война шла своим чередом. Цзинь помогали своим союзникам или вассалам. Монгольская племенная конфедерация распалась. Кутула умер побежденным. Его нация оказалась настолько деморализованной, что новый хан не был назначен.

Его судьба была решена в те мрачные дни монгольской истории. Есугей так и не поднялся выше вождя мелкого клана. Однако у него появился друг, который впоследствии стал бесценным союзником его дома. Согласно экзогамным традициям своей расы, он взял жену из племени унгират, или конгират, кочевого народа, жившего на берегах озера Буюр. Он похитил жену у вождя меркитов, который только что на ней женился. Меркиты, тюрко-монгольский народ, обитали в бассейне Селенги, к востоку от озера Байкал. У него было немного сторонников, но все же достаточно, чтобы его поддержки искал Тогрил (Тогрул), вождь кераитов (кереитов). Кераиты, обитавшие в верховьях Онона, с 1000 года были несторианами, о чем свидетельствует единственный автор – Бар-Эбрей. Почти наверняка они были тюрками. Их титулы тюркские, да и Тогрил – не монгольское имя. Договор, который два вождя составили в лесу на берегу реки Тул, может считаться первым из союзов, заключенных Чингисханом с тюрками евразийских степей. «В знак службы, которую ты сослужил мне, – объявил Тогрил, – моя благодарность будет проявлена к твоим детям и внукам, да будут тому свидетелями земля и небо». Из детей Есугея первый родился, вероятно, в 1667 году, в год Свиньи, на берегу реки Онон. И поскольку, согласно традициям, при рождении героев всегда происходят чудеса, легенда утверждает, что, появившись на свет, младенец сжимал в правой руке сгусток крови. Еще трех сыновей родила Есугею его жена Оэлун и двух сыновей – наложница. Вообще-то говоря, точная дата рождения Тэмуджина неизвестна. Согласно одной традиции, он родился в год Свиньи, а значит, принимая во внимание двенадцатилетний цикл, в 1155 или 1167 году. Персидский историк Рашид ад-Дин, признанный авторитет, имевший доступ к монгольским записям ильханов, приводит дату – 1162 год, и в Монголии восьмисотлетие Чингисхана отмечалось в 1962 году. Лично я придерживаюсь мнения Пеллио, который после тщательного анализа решил вопрос в пользу года Свиньи, то есть 1167 года.

Монголы привыкли искать жен для своих сыновей за пределами племени, и о помолвках договаривались очень рано. Когда Тэмуджину было девять лет, отец решил выбрать ему жену из племени унгират – этот клан славился красотой своих женщин. Вождь предложил ему свою дочь Бортэ. Этой десятилетней девочке было суждено стать матерью императоров. Во время периода помолвки мальчик оставался в племени будущего тестя. Есугей, доверив сына унгиратам, стал собираться домой. На обратном пути он встретил неких татар, которые узнали в нем старого врага. Не зная, кто они, Есугей попросил у них попить. Мстительные татары подмешали в питье медленно действующий яд. Спустя три дня Есугей добрался до дома уже смертельно больным. Слишком поздно догадавшись, что произошло, он попросил друга вернуться к унгиратам за Тэмуджином и сразу после этого умер.

О жизни Тэмуджина в Европе писали с начала XVIII века. Востоковед Людовика IV Пти де ла Круа на основании персидских и арабских источников в 1710 году явил европейцам биографию великого Чингисхана. Французский миссионер иезуит Антуан Гобиль перевел соответствующую часть монгольской династической истории и тоже написал биографию Чингисхана. Затем последовал перерыв длиной в столетие, по окончании которого появились труды о Чингисхане Ф. Эрдмана и Р. Дугласа. В XX веке великому завоевателю внимания уделялось намного больше.

Тэмуджин вернулся к своему народу, однако своевольные монголы отказались подчиняться столь юному вождю, и клан тайджиутов, заявивший претензии на освободившееся ханство, показал пример – взбунтовался. Вдова Есугея смело пыталась изменить ситуацию и обеспечить верность людей ее сыну, но с ней не согласились вдовы Амбакая. В конечном итоге ее изгнали из племени вместе с семью детьми. Им не на кого было рассчитывать, и, вероятнее всего, их ожидала гибель. Месяцами – нет, годами – маленькая группа отчаянно пыталась выжить. Женщина с детьми скиталась по верховьям Онона. Они питались ягодами, дикими яблоками и рыбой, если ее удавалось поймать. Пройдя такую суровую школу выживания, Тэмуджин стал настоящим мужчиной. Он подружился с Джамухой, своим ровесником из другого клана, которому предстояло некоторое время идти по жизни рядом с ним. Отпрыски Оэлун, оказавшись в отчаянных обстоятельствах, были склонны к жестоким ссорам. В одной из них Тэмуджин убил своего сводного брата Бектера, которого обвинил в краже мелких птичек, которых они поймали. По прошествии времени вождь тай-джиутов, сын Амбакая, с удивлением узнал, что Тэмуджин не сгинул, и организовал масштабные поиски опасного конкурента. Преследуемый по пятам юноша скрылся в лесу, но голод заставил его через девять дней появиться, и его сразу схватили. Странно, но его пощадили, однако надели на шею деревянный воротник – колодку и таскали под охраной из одного лагеря в другой. Как-то ночью во время племенного пиршества он сумел бежать, прыгнул в воду и затаился – деревянный воротник удерживал его на воде. Потом юноша из другого племени помог ему избавиться от деревяшки. Тэмуджин вернулся к семье. Мать и братья продолжали вести жалкое существование, но Тэмуджин, пережив весьма неприятные приключения, уверовал в свои силы, и, когда у них украли лошадей (что могло оказаться для семейства роковым), он продемонстрировал большое мужество и силу и вернул украденное. Слухи о деяниях смелого и предприимчивого юноши распространились повсюду. Именно такие качества люди хотят видеть в вожде или хане. И когда Тэмуджин решил потребовать невесту, унгариты не стали возражать, и его брак с Бортэ дал ему положение в общине. Окрыленный этим скромным успехом, он сделал шаг, наглядно показавший его политическую проницательность. Отыскав вождя кераитов Тогрила, Тэмуджин напомнил ему, что тот – названый брат его отца Есугея, и подарил ему ценную соболью накидку, которая была частью приданого Бортэ. Напоминание и подарок произвели нужное впечатление. Тогрил обнял молодого человека и торжественно взял его под свою защиту. С таким могущественным союзником у Тэмуджина больше не было трудностей в вербовке сторонников.

Он приобрел могущественного союзника в удачный момент. Его лагерь подвергся внезапному нападению группы меркитов, которые выкрали Бортэ, возможно в порядке мести за похищение Есугеем Оэлун много лет назад. Меркиты, сильная конфедерация трех племен, могли отправить на поле боя 40 тысяч всадников. Тэмуджин сразу обратился к

Тогрилу. Кераиты, которых было, вероятно, около 20 тысяч человек, пришли к нему на помощь. Джамуха привел своих приверженцев, чтобы поддержать своего айда, и объединенные силы направились в долину реки Хилок, где жили меркиты. Враг был разбит, и Бортэ освобождена. Это произошло в местечке неподалеку от Улан-Удэ, в современной Бурятии. Только возвращенная невеста оказалась беременной, и, кто являлся отцом ее первенца, Тэмуджин или вождь меркитов, было неизвестно. Джучи, родившийся на обратном пути в монгольский лагерь, всегда признавался сыном Тэмуджина. Однако представляется, что его потомки, правившие Золотой Ордой на Руси, были исключены из числа претендентов на пост великого хана, как будто законность их рождения была под вопросом.

Следовало ожидать, что победная кампания против меркитов, первая военная кампания, в которой участвовал Тэмуджин, укрепит союз между ним и его названым братом Джамухой. Сразу после ее завершения это действительно произошло. Но через год или около того дружба омрачилась завистью и подозрениями. Как член старой правящей семьи, Тэмуджин мог претендовать на ханство, но пока высшая власть принадлежала Джамухе. Монгольский хронист повествует, как однажды весной, когда два лидера свернули лагерь и скакали перед своими табунами и отарами, Джамуха заметил, что, если лагерь на склоне холма, это удобно коневодам, а если у реки – пастухам. Тэмуджин не ответил, но Бортэ предупредила его, что Джамуха пытается разделить племя, чтобы обеспечить для себя преимущество. Тогда Тэмуджин решил отделиться от своего коллеги, и в «Тайной истории» назван клан, последовавший за ним, и те, что остались с Джамухой. На этой личной вражде два русских исследователя, Владимирцев и Бартольд, построили теорию социального конфликта, изобразив Тэмуджина главой коневодческой аристократии, а Джамуху – сторонником демократичных овцеводов. Бартольд в 1896 году выдвинул идею, что ссора между Чингисханом и Джамухой была классовым конфликтом между аристократией кочевников и рядовыми членами племени. Владимирцев, хотя и не полностью согласился с этой идеей, утверждал, что в начале XII века старое клановое общество развалилось и его сменило «феодальное кочевничество». С такой трактовкой не согласились другие востоковеды во главе с Л. Крадером, который справедливо указал на полное отсутствие взаимоотношений господин – раб у монголов. Впоследствии русские ученые от нее отказались.

Ни одно кочевое племя не основано на системе полного равенства. Военнопленные всегда порабощались, а сильные и предприимчивые люди со временем становились лидерами, руководителями наемного и рабского труда. Но разница между аристократом и простолюдином, или, как говорили монголы, между черной и белой костью, никогда не имела экономической подоплеки. Принадлежность к правящему классу нойонов (гражданский или военный вождь, светский правитель, командир) зависела от военного опыта и доблести, так же как от происхождения. То, что пастухи занимали на социальной лестнице более низкую ступеньку, чем коневоды, не доказано. Тот факт, что племенные пастбища были общественной, а не личной собственностью, не подразумевает систему примитивного социализма. Частная собственность в виде лошадей и овец могла накапливаться вождями, и это никого не возмущало. Такие вожди могли возвышаться, и за ними шли люди до тех пор, пока они доказывали свою способность вести племя на войну и к добыче.

В борьбе за лидерство у монголов Тэмуджин имел двойное преимущество – рождения и военной доблести. Шаманы говорили о знаках и видениях: белый бык шел за его повозкой и ревел: «Земля и небо решили, что улус будет принадлежать Тэмуджину». Вожди кланов решили, что ханство, давно пребывавшее в состоянии неопределенности, должно быть возрождено и отдано сыну Есугея. На общем собрании племени Тэмуджину предложили трон, который он принял и стал Чингисханом. Этому известному титулу давалось много объяснений. Представляется, что впервые он был дан на собрании племени в 1194 году и подтвержден на национальном курултае в 1206 году. По мнению Пеллио, титул произошел от тюркского слова «тенгис» – океан, и подразумевает власть, широкую, как море, окружающее землю. Таким образом, его можно перевести как «океанский» или «всеобщий» хан. Правильная монгольская форма слова – Чингис, более привычное европейское искажение Гентис или Дженгис пришло к нам из арабского языка, в котором нет буквы «ч».

Хан по традиции был скорее боевым командиром, чем абсолютным монархом, но Чингисхана не интересовала ограниченная власть. Его первым шагом стало создание отряда телохранителей – нохоров (нукеров). Это слово имело значение «свободный воин, рыцарь». Изначально оно значило «товарищ, спутник» – свободный воин, который свободно перемещается по земле, предлагая свои услуги то одному господину, то другому, не являясь ни подданным, ни наемником. Нукеры были преданы лично Чингисхану и ответственны только перед ним. Разрыв с Джамухой привел сначала только к столкновению между кланами, в котором Чингисхан одержал верх, воспользовавшись жестокостью и некомпетентностью своего конкурента, который оттолкнул от себя людей, заживо сварив в семидесяти котлах взятых им пленных. Неприятности его благодетеля Тогрила тоже укрепили позиции Чингисхана. Вождь кераитов был свергнут своими же мятежными соплеменниками. После долгих скитаний по пустыне Гоби он попросил помощи Чингисхана, который около 1177 года восстановил его на троне. Династия Цзинь в Пекине была раздражена дерзостью татар и призвала на помощь Тогрила и Чингисхана. Их помощь была успешной, и Тогрил, как старший принц, получил титул Ван, или царь. Теперь он назывался Ван-хан (или Он-хан) и, будучи христианином, вполне мог быть идентифицирован на Западе как пресвитер Иоанн.

Восходя к вершинам военной славы, Чингисхан довольствовался положением верного подчиненного Ван-хана. Их совместные кампании против соседних племен велись на огромных пространствах степей от Азии до Хингана. Однако их самым опасным противником был завистливый и злобный Джамуха, который собрал в коалицию все недовольные и нетерпимые племена округи – меркитов и найманов, татар и тайджиутов и даже племя жены Чингисхана унгиратов, против двух сильных союзников, нацелившихся на господство над всей кочевнической Азией. Не все монголы были верны Чингисхану, но его холодная уверенность и военное мастерство преодолели все преграды. Жестокие сражения велись, невзирая на дожди и снег суровой монгольской зимы. Племена коалиции, перемещение которых, вероятно, было нескоординированным, были разбиты и рассеяны. Татары понесли суровое наказание за убийство Есугея – в 1202 году у подножия Хингана имело место массовое убийство. Чингисхан и Ван-хан получили возможность править без конкурентов.

Взаимная верность этих двух лидеров была поколеблена поведением Ван-хана – престарелого, слабого и нерешительного принца, который не единожды выказывал по отношению к своему партнеру неблагодарность, не говоря уже о предательстве, недостойном анда. Чингисхан сдерживал ярость, пока его не уязвил отказ сына Ван-хана отдать свою дочь Джучи. Это была незаслуженная отповедь и унижение. Вскоре произошел разрыв. Соперники приготовились бороться за главенство. Ван-хан предложил командование своей армией Джамухе, который отверг эту честь. Первые столкновения были нерешительными, но силы Чингисхана оказались в меньшинстве, и, отправив письменную претензию своему бывшему покровителю, в котором он называл его «хан, мой отец», Чингисхан в 1203 году увел своих людей на восток к озеру или реке Балджуна, точное положение которой неясно. Среди тех, кто посетил Чингисхана там, был мусульманский купец по имени Хасан, торговавший собольими и беличьими шкурками. Это был первый мирный контакт великого завоевателя с исламом, который еще не проник в его страну.

У озера Балджуна людей Чингисхана постоянно теснили превосходящие силы врага. Они были вынуждены прятаться и пить воду, выжатую из мокрого ила, но сохранили верность своему лидеру. Впоследствии, когда Чингисхан стал хозяином Азии, все те, кто были с ним у Балджуни, были удостоены самых высоких почестей. Время было на его стороне. Коалиция, созданная против него сыном Ван-хана, распалась. Все больше племен переходили на сторону Чингисхана. Достаточно укрепив свои силы, он спланировал и организовал внезапное нападение на кераитов, которое закончилось полной победой и бегством Ван-хана в страну найманов, где он был убит пограничной стражей. Народ кераитов утратил независимость и был распределен по нескольким монгольским образованиям. Эта политика впоследствии применялась в более широких масштабах и была рассчитана на уменьшение опасности мести и предательства со стороны побежденных врагов.

После падения кераитов одни только найманы могли оспаривать его господствующее положение в степях. Его враги, включая меркитов и вездесущего Джамуху, нашли убежище в лагерях найманов. К ним присоединились онгуты, тюркский народ, принявший несторианскую веру, действовавший как стражи подходов к Цзинь к северу от провинции Шаньси. Чтобы приготовиться к решающему сражению, Чингисхан весной 1204 года созвал курултай, выработавший план кампании. Осеннее сражение, состоявшееся там, где впоследствии вырос Каракорум, закрепило главенствующее положение монголов. После ожесточенной битвы найманы были разбиты, их правитель умер от ран, его сын Кучлуг бежал на запад к каракитаям, а Джамуха, настроивший сначала кераитов, а потом найманов против своего бывшего анда, был схвачен и казнен. Остатки меркитов были подчинены Субэдэем, который позже стал самым блестящим военачальником Чингисхана, и вошли в монгольскую армию. Чингисхан, теперь правивший безраздельно от Алтая до Хингана, был объявлен верховным ханом «всех, кто живет в шатрах из шкур». Соответствующий курултай состоялся в 1206 году на берегах Онона. С этого времени идет отсчет имперского правления Чингисхана.

Власть Чингисхана теперь прочно основывалась на его военной доблести, которую никто не мог подвергнуть сомнению, его происхождении из рода монгольских ханов и его непобедимости, которую люди считали надежным признаком одобрения его действий небесами. Чингисхан обладал полным набором благочестия и предрассудков, свойственным кочевнику. Его поклонение богам и духам было типовым, он никогда не начинал военную кампанию, не обратившись к Тенгри, одобрение которого было непременным условием. Но поскольку даже самый могущественный принц не мог узнать волю небес без посредничества шамана, в руках этих примитивных священнослужителей сосредоточилась очень большая власть. На курултае 1206 года шаман Кокчу, отец которого давал советы Есугею и женился на его вдове, взлетел на небеса на сером коне и, вернувшись, объявил собравшимся, что Тенгри сделал Чингисхана своим представителем на земле. Божественная поддержка, исходившая из такого надежного источника, оказалась весьма кстати. Но Кокчу поступил неразумно, пожелав управлять Чингисханом, получив высокий пост в новом монгольском правительстве. Трудно сказать, знал ли Чингисхан о его интригах, но Бортэ вовремя предупредила мужа. Новый хан, убедившись, что у него появился новый опасный враг, принял срочные безжалостные меры. Когда Кокчу вышел из шатра Чингисхана, стража схватила его и сломала хребет. Это был обычный способ казни для монголов, не желавших проливать человеческую кровь на землю. Судьба шамана испугала людей, вероятно уменьшив фанатичное почитание, которым эти колдуны всегда были окружены, и утвердила автократию Чингисхана, которого больше никогда не отвлекали конфликты между церковью и государством.

Когда Монголия была у его ног и все тюрко-монгольские народы покорились его правлению, Чингисхан нацелился на оседлые сообщества, жившие за степями, пустыней и Великой стеной. В отличие от ранних завоевателей-варваров, его целью было именно завоевание, а не примитивный грабеж. Из трех царств, на которые был разделен Китай, самым слабым было Си Ся. В нем жили тибетцы по расе и буддисты по религии. Чингисхан, хотя еще не умел осаждать укрепленные города, настолько полно разорил окрестности, что заставил противника пойти на переговоры и признать его верховную власть. Поражение тангутов дало ему контроль над связями Китая с западом и позволило напасть на своих главных врагов, Цзинь, с запада и севера. Разрыв с дзинями, традиционными врагами монголов, был естественным развитием событий. Чингисхан получил посольство из Пекина, уведомившее его о восхождении на престол нового суверена, которому он должен был поклониться перед послами. Вместо этого Чингисхан воскликнул: «Разве такой глупец достоин трона? Почему я должен унижаться перед ним?» И он стал готовиться к войне. Но предварительно он обратился к Богу с просьбой признать справедливость его дела и необходимость отомстить за кровь дяди Амбакая. Как обычно, он не тронулся с места, пока не убедился, что политическая и дипломатическая ситуация достаточно благоприятна. Онгуты, тюрки, охранявшие границы империи Цзинь с севера, теперь были на его стороне, и можно было не сомневаться, что они откроют монголам путь в сердце Китая. Кидани – племя монгольской группы – были рады воспользоваться возможностью отомстить захватчикам Пекина. Кампания против Цзинь приняла характер национальной или расовой войны, в которой тюрко-монгольские народы севера объединились против тунгусских оккупантов северных провинций Китая.

Борьба началась в 1211 году, продолжалась двадцать три года и завершилась только в 1234 году, после смерти Чингисхана, ликвидацией режима Цзинь. Она началась с серии набегов вглубь страны к югу от Великой стены. Затем был разработан систематизированный план кампании. Три армии начали наступление в Хэбэй и Ляонин. Когда угроза нависла над Пекином, двор Цзиней перебрался на юг в Кайфын. Такое дезертирство, несомненно, лишило мужества защитников. Чингисхан к этому времени сформировал отряд инженеров, опытных в осадном деле. Пекин был плотно окружен. Правитель совершил самоубийство, в стенах были проделаны бреши, и монгольская армия ворвалась в северную столицу. Это было в 1215 году. Заметим, что Пекин в то время был лишь небольшим пограничным городом. Монголы разграбили и сожгли дворцы и общественные здания, убили многих жителей. Амбакай был отмщен, и первая из многих столиц цивилизованного мира пала под натиском диких кочевников, которые боялись и ненавидели образ жизни, непонятный для них. О массовых убийствах «Тайная история» благоразумно умалчивает. Она была составлена во время правления Хубилая, который пытался загладить преступления своего деда, приняв китайские манеры и культуру. После этого военный пыл пошел на убыль. Чингисхан отправился на запад, ведя кампании против каракитаев и хорезмийцев, Цзини вернули себе некоторые утраченные территории, и конфликт выродился в затяжную и вялую осадную войну, в которой больше отличились инженеры иностранного происхождения, чем исконно монгольские лучники.

Завоевание Китая прервали события в Центральной Азии, которым Чингисхан не мог не уделить должного внимания, чтобы не утратить свои позиции. Кучлук, бывший правитель найманов, нашел убежище у каракитаев, китаизированной монгольской аристократии, навязанной мусульманским тюркским народам Алтайских степей, которая создала свой центр в Баласагуне, к западу от озера Иссык-Куль. При последнем из их елюев, гурхане Чилуку (1178–1211), их власть уменьшилась, а вассалы, уйгуры и карлуки, отвергли их господство и обратили свои взоры на восходящую звезду Чингисхана. Кучлук, коварный и некомпетентный принц, сверг своего благодетеля гурхана, который умер в плену в 1213 году. Однако его правление вызвало возмущение подданных. Он спровоцировал восстание в Кашгарии, где преследовал мусульман, в Хотане казнил главного имама, обвинив его в неверности, а принц Или был умерщвлен за то, что перешел на сторону Чингисхана. Монгольский хан никак не мог игнорировать подрывную деятельность своего старого врага, теперь управлявшего большим царством, а обращения его угнетенных подданных ускорили интервенцию. Джэбэ был послан с 20-тысячной армией против Кучлука. Баласагун пал, не оказав сопротивления. Мусульмане повсюду приветствовали монголов как освободителей. Кучлук бежал на Памир, где был убит в 1218 году, и бывшие владения каракитаев присоединились к монгольской империи. Кучлук умер в Сарыкуле (желтое озеро), регионе, названном в честь озера, которое дает начало рекам Памира. Так утверждает Рашид ад-Дин. Согласно Джувейни, он встретил свой конец в Бадахшане. Падение государства каракитаев приблизило границу владений Чингисхана к владениям шаха Мухаммеда, высокомерного и амбициозного правителя Хорезма. Вождь монголов изначально не имел относительно этого государства никаких враждебных намерений. Он даже направил посольство к Мухаммеду, предложив организовать взаимовыгодную торговлю. Однако хитрые и умные действия Чингисхана были широко известны, и хорезмийцы заподозрили, что под обличьем мирных купцов будут скрываться лазутчики. Монгольская миссия, якобы имевшая только торговые цели, достигла пограничного поста Утрар на Сырдарье в 1218 году. Хорезмийский правитель, убежденный, что ее цель – выяснить военные силы государства, захватил все товары и казнил всех членов миссии, среди которых был высокопоставленный монгольский дипломат. Чингисхан потребовал возмещения ущерба, получил отказ и объявил войну. Так впервые монгольская военная машина была приведена в действие против мусульманского государства. Заметим, что монголы называли мусульман sarts. Это тюркское слово, означающее «торговцы», кочевники применяли ко всем представителям персидско-мусульманской культуры, которые прибывали к ним, как правило, с деловыми целями. Поскольку торговцы прибывали в основном из исламских стран, постепенно им стали именовать всех мусульман. Пролились реки крови, прежде чем исламу удалось укротить и обратить диких язычников.

В этой ужасной войне, в которой, вероятно, погибло больше людей, чем в любом другом конфликте такой продолжительности (около трех лет), преимущества снова оказались на стороне монголов. Грубое насилие в Утраре, где был убит посол, позволило Чингисхану выглядеть не агрессором, а мстителем. Его новый враг оказался могущественным только внешне. Хорезмийское государство было свободной и непрочной структурой. Тюркский правящий класс был непопулярен, персидское население открыто презирало его. Армия набиралась из наемников, верность которых исчезала после первого же поражения. Люди были обложены тяжелыми налогами, верующих беспокоила ссора с халифом, а султан, тщеславный, легкомысленный и некомпетентный, не был ни государственным деятелем, ни солдатом. Он, конечно, страстно желал править, как великие сельджуки, самые значительные суверены ислама, но явно не годился для этой роли. Именно на его совести ужасные бедствия, обрушившиеся на городские центры Восточного Ирана. Холодный и намеренный геноцид, который практиковали монголы, не имевший равных в истории, за исключением разве что древних ассирийцев и современных нацистов, возможно, основывался на смешанных мотивах – военное преимущество и суеверные страхи. Монголы не привыкли воевать в густонаселенных землях. Хотя они уже приобрели немалый опыт в осадной войне, подавление укрепленных городов было делом дорогостоящим и трудоемким. Кочевники, привыкшие к бескрайним степным просторам, презирали обитателей городов, чувствовали себя несвободными в стенах. Терроризируя народ убийствами, они желали ускорить сдачу очередного города и покорение всего региона. Но и о своих материальных интересах они не забывали. Из тысяч беззащитных горожан, погибших от их рук, они предварительно выбирали полезных для себя людей – ремесленников, мастеровых, инженеров. Их монголы увозили с собой и заставляли работать. Хотя их стремление к разрушению было сильным, они, как правило, через некоторое время позволяли вновь отстраивать города. Ведь руины не приносят дохода, а процветающая торговля и производство – очевидные источники богатства.

Чингисхан готовился к новому конфликту, как всегда, хладнокровно. В конце 1219 года в верховьях Иртыша была собрана армия, в которую вошли уйгуры и карлуки, составлявшие вспомогательные войска монголов. Общая численность армии – около 200 тысяч человек. Хорезмийская армия была больше, но Мухаммед не верил в ее преданность и не желал вступать в открытые сражения. Вместо этого он распределил людей по гарнизонам крупных городов империи, считая, что монголы не умеют осаждать и захватывать крепости. Мусульмане, по утверждению Бартольда, демонстрировали героизм, однако дисциплина и организация были на стороне монголов. Противостояние началось с осады Утрара, возмутительной сцены, которая ускорила войну. Два сына Чингисхана, Чагатай и Угэдэй, руководили этой операцией. Другой отряд, под командованием Джучи, спустился вниз по Сырдарье, чтобы осадить Ходженд (Худжанд). А сам Чингисхан со своим младшим сыном Толуем отправились к Бухаре, самому богатому и густонаселенному городу Трансоксианы. Тюркский гарнизон предпринял попытку вырваться, горожане сдались (февраль 1220 года), город был разграблен, однако сожжение мечетей и дворцов могло быть ненамеренным, да и массовых убийств не было. Персидский историк Джувейни рассказывает, что Чингисхан поднялся на кафедру главной мечети и произнес политическую проповедь – предупреждение испуганной толпе. В ней он заявил, что является бичом Божьим, посланным, чтобы покарать их за грехи. Бартольд считает, что никакой проповеди в Бухаре не было, поскольку о ней не упоминает Ибн аль-Атир. Аргументы, основанные на отсутствии информации, всегда являются рискованными. История не представляется неправдоподобной.

Из Бухары Чингисхан проследовал в Самарканд, где к нему присоединились Чагатай и Угэдэй, которые взяли Утрар и покарали вероломного правителя города, залив ему в глотку расплавленное золото. Пленных, взятых в Бухаре, гнали перед воинами в боевом порядке, чтобы создать впечатление большой армии. Через пять дней (март 1220 года) Самарканд капитулировал. Жителям приказали покинуть город, который легче было грабить в их отсутствие. Тюркский гарнизон был умерщвлен, а ремесленники и мастеровые числом более 30 тысяч человек уведены в Монголию. Священнослужителей пощадили. Но убийств было много, и, когда горожанам позволили вернуться, только четвертая часть жилищ была заселена. Перепуганный разрушительной лавиной, обрушившейся на его государство, султан Мухаммед бежал на запад в надежде собрать новую армию в персидском Ираке, несмотря на попытки его отважного сына Джелал ад-Дина переубедить отца. Юноша утверждал, что такое поведение будет трусливым дезертирством в глазах страдающего народа. Чингисхан приказал своим командирам Джэбэ и Субэдэю гнать несчастного суверена из города в город, из провинции в провинцию. Монгольская кавалерия преследовала его в Тусе (где Субэдэй сжег гробницу Гарун ар-Рашида), Рее и Хамадане, где контакт был потерян. Беглец сумел добраться до каспийского побережья в Абаскуме, возле которого находится небольшой островок, на котором он в декабре 1220 года нашел убежище и смерть. Преследователи, несомненно, были вдохновлены успешным продвижением по деморализованному и почти беззащитному государству. Если верить персидскому историку XV века Мирхонду, монголам существенно помог раскол внутри ислама. Историк предполагает, что их попросили суннитские мусульмане очистить от еретиков-шиитов город Кум, который находился у них на пути. Монголы продолжали рваться вперед. Они совершили то, чему не было прецедента раньше и что практически никому не удалось повторить впоследствии. Направляясь на север в Азербайджан, богатые пастбища которого всегда привлекали кочевников, они ворвались в христианское грузинское царство, армия которого была разгромлена в феврале 1221 года у Тифлиса. И первая новость о монголах достигла Западной Европы в 1224 году в письме царицы Грузии Русудан папе Гонорию IV. Монголы разрушили город Марата, древнюю столицу Азербайджана. Этот город находился на плодородных, хорошо орошаемых склонах, в нескольких милях от Тебриза. Монголы, как это уже вошло у них в привычку, заставили пленных идти перед армией и, захватив город, убили население. Через некоторое время они вернулись и добили тех людей, которые успели спрятаться и после ухода врага выбрались из укрытий.

После этого они подавили восстание в Хамадане, полностью уничтожив город и всех его жителей. Далее их путь лежал к перевалам Дербента. Этот город средневековые арабы и персы называли Баб-аль-Абваб, Вата врат. Врата – это перевалы через Кавказ у западной оконечности Каспия. Дербент был городом, крепостью, гаванью и горным проходом. Пройдя через перевалы, они вышли к степям, расположенным к северу от Кавказа, где их встретила коалиция из аланов, черкесов и кипчаков, желавших преградить им путь на русские равнины. Аланы – древний иранский народ, живший на Северном Кавказе. В X веке они были обращены в христианство византийскими миссионерами и во время монгольского нашествия принадлежали к православной церкви. Черкесы – иберо-кавказский народ, живший на Кубани. Во время монгольского нашествия они тоже были христианами. Кипчаки, они же куманы и половцы, – племенная конфедерация, долгое время обитавшая в степях Северного Причерноморья. Они были кочевниками, неграмотными и нецивилизованными. Умело использовав разговоры о тюркско-монгольской солидарности, они отделили кипчаков от союза, который затем легко разбили. Русские князья, которые трудолюбиво собрали плохо организованную разношерстную армию, были разбиты в мае 1223 года в сражении на реке Калка, небольшой речушке, впадающей в Азовское море. Разграбив Судак, генуэзскую торговую колонию в Крыму, монголы двинулись вверх по Волге на волжских булгар и тюрок-канглы. Обойдя северные берега Каспия, они соединились с главными силами армии Чингисхана в степях за Яксартом. Этот потрясающий рейд, в процессе которого было разгромлено двадцать народов и совершен полный оборот вокруг Каспия, не имел непосредственных политических последствий, но создал прецедент для вторжения в Восточную Европу двадцатью годами позже.

Тем временем Чингисхан продолжал методично разрушать Хорезмийское государство. Прежде чем двинуться к югу от Оксуса в Хорасан, он решил покорить колыбель шахов, плодородный регион к югу от Аральского моря, центром обороны которого был город-крепость Гургандж. Географ Якут в 1219 году утверждал, что никогда не видел более могучего и красивого города. Годом позже он был полностью разрушен, правда, возможно, не так монголами, как наводнениями, вызванными разрушениями плотин.

Три сына Чингисхана, Джучи, Чагатай и Угэдэй, занялись осадой Гурганджа, и монголы, которым не хватило камней для осадных машин, вырубили целые рощи тутовых деревьев, вымочили стволы в воде, чтобы сделать их тверже, и использовали их в осадных машинах для разрушения стен. Осада продолжалась семь месяцев (октябрь 1220 – апрель 1221 года). Нападавшие понесли тяжелые потери, за которые, вероятнее всего, отчасти ответственна ссора между Джучи и Чагатаем, вынудившая Чингисхана вмешаться и подчинить их обоих Угэдэю. Когда Гургандж наконец пал, монголы увели в рабство женщин и детей, угнали ремесленников числом, как утверждают, 10 тысяч человек и убили всех остальных. Они сломали плотины и затопили город. Позже на его месте был построен новый город, получивший название Ургенч. Плотины не ремонтировали (возможно, никто не знал, как это сделать), и Оксус, русло которого изменилось, в течение трехсот лет впадал в Каспий.

Еще до падения Гурганджа Чингисхан с главными силами армии переправился через Оксус и вторгся в богатую и многонаселенную провинцию Хорасан. Главные силы хорезмийцев были практически разгромлены; обороняли остатки царства только гарнизоны городов. Массовые убийства, сопровождавшие продвижение монголов через Восточную Персию, несомненно, имели целью ускорить капитуляцию городов и избавить атакующих от долгих и монотонных осад. Не то чтобы немедленная капитуляция избавляла гражданское население от уничтожения. Если монголов провоцировали некие особые обстоятельства, такие как, например, смерть в бою одного из лидеров, население городов платило за это жизнями. Термез – первый захваченный и уничтоженный город к югу от Оксуса. Хронисты рассказывают мрачную историю о том, как женщина, надеясь спасти свою жизнь, сказала, что проглотила жемчужину. Безжалостные монголы вскрыли ей живот и достали драгоценность. Чингисхан приказал, чтобы все трупы также потрошили, на случай, если подобная идея пришла в голову кому-то еще. Следующим был взят Балх и остался цел. В феврале 1221 года пал Мерв. Его взял Толуй, по утверждению Ибн аль-Атира убивший 700 тысяч человек. Только восьми ремесленникам сохранили жизнь. Гробница Санджара была разрушена и сожжена, а небольшой тюркский клан, который пас свои отары на пастбищах у Мерва, бежал на запад через Ирак в Малую Азию, где его приютили сельджукские принцы. Они стали предками турок-османов. Следующей целью стал Ни-шапур. Годом раньше, когда Субэдэй и Джэбэ преследовали шаха, зять Чингисхана Токучар был убит стрелой, пущенной лучником с городской стены. Поэтому город не мог рассчитывать на пощаду и не получил ее. Он был взят Толуем в апреле 1221 года, и последовавшая кровавая бойня стала беспрецедентной даже для монгольских анналов. И руководила бойней вдова Токучара. Из голов мужчин, женщин и детей сложили отдельные пирамиды, а на улицах убивали даже кошек и собак. Нишапур, древний город, названный в честь короля Шапура, по мнению Якута, был первым городом Хорасана. Впоследствии он был вновь отстроен, но больше не обрел былую важность.

Конфликт религий в монгольской Азии

Герат, жители которого открыли ворота монголам, захватчики пощадили, но Бамиан – на Гиндукуше, где убили любимого внука Чингисхана, разделил судьбу Мерва. Бамиан был процветающим буддистским центром. Утверждают, что в его монастырях жила тысяча монахов. Две колоссальные статуи Будды были вырезаны из скал, на которых стоял город, неизменно вызывая удивление путешественников. Чингисхан запретил людям жить в этом городе. Он получил новое название – Мобалык, «проклятый город», и оставался необитаемым даже во времена Джувейни – сорока годами позже.

Сын Мухаммеда Джелал ад-Дин прорвался через монгольские линии и добрался до Газни, где отчаянно старался собрать новые армии. Ему помешал всеобщий ужас, испытываемый людьми перед монголами, и яростные ссоры тюрков и гуридов, от поддержки которых он зависел. Царство гуридов было уничтожено шахом Мухаммедом в 1215 году. Гуриды, в основном персы и афганцы, проявлявшие враждебность к тюркам, не желали помогать его сыну, и монголы, как всегда, использовали эти разногласия себе на пользу.

Джелал ад-Дину удалось разбить подразделение монгольской армии в районе Парвана (Парван – название города и прохода через Гиндукуш), что недалеко от Кабула в Афганистане. Это событие вызвало много несбыточных надежд и осенью 1221 года привело к нескольким роковым восстаниям против монгольского правления в Мерве, Герате и других городах. Эта неудача, единственная выпавшая на долю монголов за всю кампанию, вывела на сцену Чингисхана. Он осмотрел место, упрекнул своих командиров за тактические ошибки и выступил против Джелала, который удалился на восток к берегам Инда. Здесь имело место сражение, завершившее кампанию. Джелал и его люди совершали чудеса отваги, но монгольская организация и дисциплина оказались эффективнее. Присутствие Чингисхана стоило небольшой армии. Когда стало ясно, что поражение неизбежно, юный принц направил своего коня в реку и добрался до противоположного берега, и все это под восхищенным взглядом самого Чингисхана. Никто не преследовал его на территории Индии. Монгольские разведчики пробрались до Мултана, но индийская жара оказалась непереносимой для этих сынов прохладных степей. Они повернули назад, чтобы покарать мятежников, которые осмелились подняться против монголов в окрестностях Парвана. Герат сровняли с землей после недели кровавых убийств, и те несколько тысяч человек, которые уцелели в Мерве, тоже были преданы мечу. Над всей землей повис трупный смрад. Герат был крупным центром торговли в Средние века и снова возродился при Тимуре и его преемниках. Он был захвачен после восстания военачальником Элджигидеем, который, являясь монгольским правителем Персии, впоследствии написал письмо Людовику IX Французскому, предлагая ему союз между монголами и христианами против ислама.

Чингисхан не делал попыток укрепить монгольское правление в Хорасане или вторгнуться в персидский Ирак, так же как подготовиться к возможному возвращению из Индии Джелал ад-Дина, который мог пожелать восстановить отцовское царство. Возможно, Чингисхан чувствовал, что ужасающая жестокость монголов поставила жителей региона на колени на многие годы. Кроме того, он мог считать неразумным свое долгое отсутствие в Монголии и Китае, где его помощники все еще продолжали войну с Цзинь. Когда после битвы на Инде военные операции прекратились, он отбыл на пастбища, что к югу от Гиндукуша, где в мае 1222 года принял даосского мудреца Чан-чуня, которого пригласил к себе, чтобы обсудить проблемы философского камня и бессмертия. Мудрец получил приглашение завоевателя у себя дома в Шаньдуне в 1219 году. Ему понадобилось три года, чтобы добраться до лагеря Чингисхана у подножия Гиндукуша. Чан-чунь умер в том же году и месяце, что Чингисхан, – в августе 1227 года.

Смягченный, вероятно, философскими беседами, завоеватель вернулся в Трансоксиану осенью 1222 года и в Бухаре потребовал, чтобы к нему привели ученых докторов, чтобы те объяснили ему, что это за вера – ислам. Он слушал с интересом, одобрил ритуалы и догмы религии Мухаммеда, за исключением одного: ему не понравилось ежегодное паломничество в Мекку. При этом он заметил, что весь мир, а не какое-то одно сооружение является домом Бога. Нельзя не признать, что это любопытное высказывание для неграмотного язычника, чей бог – Тенгри – само голубое небо. В Самарканде, где он провел зиму 1223 года, он приказал имамам молиться в мечетях за него, вместо хорезмского принца, и освободил имамов и кади от всех налогов. Это освобождение было подтверждено его преемниками и впоследствии стало правилом для служителей всех религий. Весной 1223 года он переправился через Яксарт и провел год или два в безделье, охотясь на животных, а не на людей, в степях Западного Туркестана, где принял Джэ-бэ и Субэдэя, которые вернулись, совершив путешествие вокруг Каспийского моря. Весной 1225 года он решил вернуться в Монголию.

Отдохнув от кровопролития, завоеватель, перед которым трепетала вся Азия, вернувшись домой после шестилетнего отсутствия, нашел новое поле для военной деятельности. В Китае было еще далеко до покорения Цзинь: Мухали, монгольский полководец, умер, не доведя завоевания до конца. Тангутское царство Си Ся оказалось непокорным вассалом. Когда Чингисхан потребовал у них войска для хорезмийской войны, тангутский чиновник презрительно заметил, что, даже если у монгольского лидера не хватает солдат, он не имеет никакого права требовать их у суверенной державы. За такое оскорбление нельзя было не отомстить, и в конце 1226 года Чингисхан осадил Нинся, тангутскую столицу. На открытых пространствах он демонстрировал то же варварство, которое превратило Персию в покойницкую, и в китайской истории с прискорбием упоминаются поля, усыпанные костями. Последние месяцы жизни Чингисхана, которому теперь было около шестидесяти, были омрачены неприятностями со старшим сыном Джучи, который остался на территории кипчаков, и хронисты прозрачно намекают на заговоры против отца. В феврале 1227 года Джучи внезапно умер в возрасте сорока лет или около того, и право на трон перешло к Угэдэю, второму и самому любимому сыну Чингисхана. Чингисхан ненадолго пережил своего первенца. Он умер 25 августа 1227 года в провинции Ганьсу. Дата смерти завоевателя взята из китайской династической истории. Причина неизвестна. Но за несколько месяцев до этого Чингисхан получил травму, упав с лошади. Это могло ускорить его конец. Тангутская столица Нинся пала только после его смерти, и, согласно его желанию, все население города было убито. Тело завоевателя было перенесено на священную гору Буркан-Калдун, что в истоках рек Онон и Керулен в Монголии, и захоронено в тайном месте. Там в 1229 году было проведено большое жертвоприношение, в процессе которого сорок рабынь и столько же коней были отправлены к хозяину, чтобы служить ему в следующем мире. Подобные жертвоприношения выполняли скифы. О них писал еще Геродот.

О внешности Чингисхана нам известно от персидского историка Джузджани, который пишет, что это «человек высокого роста, сильный телом, с редкой седой бородой, с кошачьими глазами, в которых светится решимость и проницательность, гений и понимание, внушающий благоговение, мясник, справедливый и непоколебимый, сокрушитель врагов, неустрашимый, кровожадный и жестокий». Это любопытное перечисление физических и моральных качеств типично для смешения страха, ненависти и восхищения, которые исламский мир испытывал к «проклятому монголу», нанесшему ему такие ужасные раны. Сегодня, когда нас разделяет более семи веков, мы можем относиться объективнее к этому Александру варварства, кочевнику, выступившему против цивилизации, но в лучшие моменты поднимавшемуся над простой жаждой разрушения. Рассмотрим его достижения, сначала в военной области, потом в административной.

Достижения Чингисхана как военачальника проявлялись не во внедрении удивительных инноваций, а в адаптации и усовершенствовании существующих практик. Войско было организовано по азиатской десятеричной системе: аналоги современных дивизий состояли из 10 тысяч человек, бригад – из 1000 человек, рот – из 100 и взводов – из 10 человек. Такая десятеричная система была знакома тюркам и монголам и была связана со старой племенной и клановой организацией, иными словами, в подразделениях находились люди одного племени, клана и т. д. Чингисхан сломал этот порядок и создал подразделения, в которые входили разные племена, кланы и расы. Его армия состояла в основном из кавалерии и корпуса инженеров. Пехота едва ли когда-нибудь использовалась: воина-кочевника без коня представить было невозможно. Тяжелая кавалерия носила доспехи, была вооружена мечами и копьями. Легкая кавалерия доспехов не имела, а ее оружием были лук и метательное копье. Лук был самым смертоносным и точным оружием монголов. Он был очень тяжел, сила натяжения составляла 72 килограмма, стрелы летели на расстояние от 200 до 300 метров. Каждый лучник нес два или три лука, три колчана стрел и напильник, чтобы заострять наконечники стрел, которые при соответствующей обработке пробивали доспехи. Монгольский солдат был одет так, чтобы легко переносить холод степей. Зимой он носил меховую шапку, шубу и удобные кожаные сапоги. Основу его пищи составляла простокваша (свернувшееся молоко) и кумыс (ферментированное молоко кобылы), а также просо. Кроме оружия, у монгольского воина был при себе неприкосновенный запас, котелок и водонепроницаемый мешок со сменой одежды для переправы через болота и реки. Снаряжение нередко проверялось, и, если чего-то не хватало или было в ненадлежащем состоянии, воина сурово наказывали.

Монгольский боевой порядок – две шеренги тяжеловооруженной кавалерии впереди, за ними – три ряда легковооруженных конных лучников. Лучники, выдвинувшись вперед через интервалы в передних рядах, обрушивали на противника смертоносный град стрел и отходили, после чего на деморализованного противника наступала тяжелая кавалерия. Монгольская лошадь была маленькой, выносливой, хорошо обученной и дисциплинированной. Она могла бежать со скоростью 16 километров в час. Короткое, но прочное стремя позволяло всаднику вести огонь с большой точностью на скаку. Чингисхан, как все выдающиеся вожди кочевников, отлично понимал значение средневекового эквивалента механизированных войск, но только он довел его функционирование до совершенства. Когда еще не было пороха, стены укрепленных городов разрушались камнями, выброшенными гигантскими катапультами, а разные воспламеняющиеся вещества, обычно включающие нефть и селитру, использовались, чтобы поджечь оборонительные сооружения. По приказу Чингисхана его командиры выбирали из числа ремесленников весь мастеровой люд – всех, кто обладал теми или иными техническими знаниями, – и включали в инженерный корпус армии. Пленные, жизни которых не имели никакой цены, использовались, чтобы заполнить рвы и установить осадные машины и боевые тараны. Сколько их было убито огнем со стен, значения не имело.

Не последней составляющей успеха Чингисхана была его забота о поддержании коммуникаций в обширной империи и отличная разведывательная служба. На территории империи появились многочисленные ямы – почтовые станции, в каждой из которых был запас еды, питья, лошадей и т. д. Послы и курьеры, приезжая на такую станцию, показывали проездные документы и получали еду, отдых и свежих лошадей, чтобы продолжать путешествие. Чингисхан никогда не начинал кампанию, если не обладал полной информацией относительно размера армии противника, ее силы, ресурсов и морального духа. Лазутчики часто следовали с торговыми караванами и передавали все, что им удавалось узнать, в лагерь хана. Даже по всем признакам мирные торговые миссии принимались с тревогой и подозрительностью иностранными принцами, и караван, члены которого были убиты в Утраре в 1219 году, вполне мог иметь тайных агентов, которые должны были выяснить состояние оборонительных сооружений Хорезма.

Чингисхан был адептом психологической войны самого ужасного вида. Он намеренно создавал репутацию беспощадного террора, чтобы запугать целые народы (что зачастую и получалось) и заставить их сдаться без сопротивления. Есть что-то неописуемо омерзительное в той хладнокровной дикости, с которой монголы проводили массовые убийства. Жители обреченного города должны были собраться на равнине за стенами города, и каждому монгольскому воину было велено убить, используя боевой топор, определенное количество людей – десять, двадцать, пятьдесят. В качестве доказательства того, что приказ выполнен, от воина нередко требовали отрезать ухо у каждой жертвы, сложить уши в мешки и принести своим командирам для подсчета. Через несколько дней после убийства жителей солдат посылали в разрушенный город на поиски спрятавшихся. Их вытаскивали из укрытий и тоже убивали. Современные критики предлагают разные объяснения этой кровавой политики: кочевники боялись и ненавидели окруженные стенами города и, захватывая их, оказывались во власти безумной страсти к разрушению; или убийства имели целью предотвращение восстаний в тылу монгольской армии. Возможно, Чингисхан и его преемники, убежденные в своей божественной миссии стать властелинами мира, считали любое сопротивление непростительным преступлением против Бога и хана. Однако, вероятнее всего, террор был возведен в систему управления, чтобы распространять панику и деморализовать врагов до того, как будет сделан первый выстрел. Ужас перед монголами вызывал полный паралич разума и воли у людей. Об этом пишет Ибн аль-Атир. Монгольский солдат взял в плен человека, но не имел оружия, чтобы его убить. Тогда он велел ему лечь на землю и ждать, после чего удалился за мечом. Вернувшись, он нашел пленника на том же месте и убил его.

Победы Чингисхана настолько впечатляли, что их изучали современные военные стратеги. Возможно, именно ему Гитлер обязан своей стратегией блицкрига, проникновения в глубь обороны противника и окружения целых армий во время войны с Россией в 1941 году. Все это напоминает стратегию и тактику монголов. Но во многих отношениях монголы оказались умнее нацистов. Гитлер плохо изучил силу и ресурсы противника и спровоцировал создание мировой коалиции против себя. Враги Чингисхана никогда не могли объединиться против него. Он тщательно контролировал внутренние коммуникации Центральной Азии, и его враги не могли связаться друг с другом, и Китай, к примеру, не мог позвать в союзники Персию или Русь.

Чингисхан не только создал империю. Он настолько хорошо организовал ее, что она продолжала расширяться еще пятьдесят лет после его смерти. Совершенно очевидно, он был не только выдающимся полководцем, но также великолепным управленцем, что представляется удивительным, учитывая его биографию. Он был неграмотным кочевником, который презирал земледелие, ненавидел города и рассматривал цивилизованные районы только как источники добычи. Свободная жизнь в бескрайних степях – это единственная жизнь, которую он знал и которой желал. Крестьян и рабочих он откровенно презирал, считал, что их труд подходит только рабам. Монголы были удалены от центров цивилизованной жизни, и их почти не коснулось культурное или религиозное влияние городов Восточной и Южной Азии. У них не было постоянных жилищ, городов и деревень, письменности и производства. С грамотным командиром они легко подчиняли себе другие кочевые и полукочевые племена (до них это делали гунны и тюрки). Но как неграмотный варварский народ сумел завоевать и удержать древние цивилизованные государства? Чингисхан был достаточно умен, чтобы видеть ценность вещей, находящихся за пределами его обычного жизненного опыта. Как и Петр Великий много веков спустя, он осознавал отсталость своего народа, и, хотя его не интересовала цивилизованная повседневная жизнь, ему не были безразличны технические ноу-хау обороны, возможности увеличить военную эффективность и поднять доходы с покоренных земель. В этом монголы помочь ему не могли, поэтому он брал на службу советников и помощников из более продвинутых обществ. Он был полностью лишен расовых предрассудков. Его министрами и командирами были представители двадцати разных обществ. Он концентрировал военный и административный опыт, обогащавший и усиливавший его империю.

Его первым шагом стало создание монгольской письменности. Как и большинство варваров, его впечатлило искусство письма, казавшееся ему волшебством. Он восхищался возможностью читать и трактовать эти странные значки и решил, что у его собственного языка тоже должна быть письменность. Тогда его законы и декреты будут записаны. Среди пленных, захваченных Чингисханом в ранних кампаниях, был уйгур по имени Тататунга, который был секретарем местного вождя. Хан проявил интерес к его документам и печатям и попросил научить монгольских принцев записывать слова на своем языке с использованием уйгурского алфавита. Это было сделано за несколько лет до смерти Чингисхана. Старейший памятник монгольской письменности – камень, на котором выгравирована надпись из пяти строчек на монгольском языке уйгурским алфавитом. Она датируется 1220 годом. С этого времени монгольская канцелярия записывала все свои эдикты шрифтом, который тюрки распространили по всей Центральной Азии.

Еще более полезным в роли советника был елюй Чуцай, член, как и предполагает его титул, императорской династии Ляо, которому было двадцать пять лет в 1215 году, когда Пекин был взят монголами. Его выдающиеся таланты привлекли к нему внимание завоевателя, который взял его на службу и держал при себе на протяжении всей Западной кампании 1219–1225 годов. Типичный ученый-мандарин, он приобрел большое влияние на Чингисхана и научил его правильной организации гражданской службы. Чуцай, безусловно, понимал, что, служа монголам, он может лучше защитить своих соотечественников от всяческих перегибов. Однажды, когда была покорена очередная китайская провинция, один из полководцев Чингисхана заметил, что китайские крестьяне не имеют ценности как солдаты, поэтому их можно убить, а поля превратить в пастбища для монгольских коней. Чуцай, услышав это, понял, что бесполезно взывать к гуманизму хана, чтобы предотвратить угрожающую его соотечественникам бойню. На Чингисхана могут произвести впечатление только практические материальные аргументы. Он сказал, проявив чудеса осторожности и красноречия, что, если бы ему позволили организовать провинцию, как он уже делал это раньше, налоги и сборы будут давать ежегодно 500 тысяч унций серебра, 80 тысяч штук шелка и 400 тысяч мешков зерна. Чингисхан решил, что это прекрасная идея. Чуцаю было поручено возродить прежнюю административную и налоговую систему. И больше никто не слышал о превращении обработанных полей в пастбища. Население было спасено. Именно Чуцай организовал систему ям, создал школу для чиновников, составил государственный бюджет, усовершенствовал налоговую систему, подавил бандитизм, организовал сооружение зернохранилищ и возродил в широких масштабах старый китайский инструмент – бумажные деньги. Короче говоря, он использовал традиционные инструменты китайской правительственной администрации для расширения Монгольской империи, и Чингисхан, судя по всему, давал ему свободу действий.

Еще две черты характеризовали Чингисхана как мудрого государственного деятеля: политика религиозной терпимости и поощрение международной торговли.

В его время монголы оставались в стороне от всех высших религий. Они были шаманистами, как и все степные народы раньше, почитали бога Тенгри – «вечные небеса» и не имели храмов и организованных культов. Они приносили в жертву животных, в основном лошадей, на каменных алтарях, и с почтением относились к шаманам, святым людям, чья главная задача заключалась в поддержании контактов с духами предков, чтобы с их стороны не было никакого вреда племени. Чингисхан был твердо убежден, что монголы – народ, избранный Богом, который поручил им покорить мир. Все монгольские обращения делались от имени Тенгри и хана, а победы благочестиво приписывались не себе, а божеству. Вместе с тем он не проявлял желания навязать свою веру другим. Наоборот, он даровал полную свободу всем религиям – христианам, мусульманам, иудеям, буддистам. Все они получали свободу поклоняться кому угодно и пропагандировать свою веру среди монголов, но не посягая на свободу других. Никогда еще азиаты не пользовались в такой полной мере свободой совести, никогда в этих местах не было такого количества рьяных миссионеров, рвущихся продвинуть свою веру. Вероятно, поэтому служители всех конкурирующих религий были склонны проповедовать лояльность к монголам, что способствовало укреплению их правления.

Чингисхан хорошо понимал значение международной торговли, которая, во-первых, приносила хорошие доходы, а во-вторых, связывала в единую сеть разные регионы, завоеванные монгольским мечом. Монголы до начала завоеваний торговали мало. Они покупали оружие, ткани и металлические предметы у китайцев, которым, в свою очередь, продавали меха и шкуры. Но империя росла, и в конце концов Чингисхан узнал от людей вроде Чуцая, что торговля может приносить очень большие доходы в казну. После этого стало делаться все, чтобы стимулировать ее развитие. Дороги стали патрулироваться, были созданы почтовые станции, караванам выделялся вооруженный эскорт, воры и разбойники сурово карались. Крестьян, обрабатывающих поля в плодородных оазисах Центральной Азии, теперь охраняли от исконного бича всех мирных тружеников – набегов кочевников. Монгольская военная сила, так же как монгольский террор, сделала азиатские дороги безопаснее, чем когда-либо. Группы торговцев, которые устанавливали партнерство с принцем, обеспечивающим капитал, получали широкие права и привилегии, включая освобождение от прямого налогообложения. Ортак – партнер – это член ассоциации мусульманских торговцев. Лишь очень немногие немусульмане участвовали в азиатской торговле. Они совершали путешествия по всему континенту, от Китая до Персии и далее. Эти люди, должно быть, благословляли Рах Mongolica, мир и безопасность, которые завоеватели принесли на землю, всегда раздираемую войнами и вторжениями. Когда регион был покорен, Чингисхан постарался поставить его экономику на новую основу. Разрушенные города стали восстанавливать, а торговцы возобновили операции под защитой монгольской армии. Показательной является карьера Махмуда Ялавача, мусульманского купца из Хорезма, который был членом посольства, направленного Чингисханом султану Мухаммеду в 1217 году для организации торговых отношений. После монгольских завоеваний он стал правителем Трансоксианы. Впоследствии на этом государственном посту его сменил сын. Влиятельные денежные люди в течение долгого времени были опорами Монгольской империи.

Чингисхан желал быть законодателем для своих людей. В какой-то момент после принятия им высшего ханского титула он обнародовал кодекс, известный как Яса (Великая Яса). Полный текст документа до нас не дошел, но нам довольно много известно о нем, на основании отрывков, приведенных хронистами, чтобы составить впечатление о его масштабе и духе. В основном о нем писали персы Джувейни и Рашид, а также египтянин Макризи. Причем последние двое утверждают, что Яса была обнародована после свержения Ван-хана в 1206 году. Яса – любопытная смесь просвещения и предрассудков. Она узаконивала религиозную терпимость, освобождала служителей всех религий от налогов, запрещала купаться и мочиться в текущей воде (текущие ручьи и реки считались живыми, священными, и их нельзя было загрязнять). Она устанавливала смертную казнь за дезертирство и шпионскую деятельность, воровство и адюльтер и т. д. Копии кодекса, выполненные с помощью уйгурского письма, делались на больших листах пергамента и хранились в сокровищницах монгольских принцев, чтобы в них можно было заглянуть при необходимости. Принцы в своих владениях имели право обнародовать собственные декреты, но они не должны были противоречить Великой Ясе. Благодаря суеверному убеждению, что Яса содержит секрет монгольских успехов, Яса распространилась очень широко и была принята, правда в слегка измененной форме, даже в Египте.

Как администратор и законодатель Чингисхан поднялся намного выше, чем любой другой лидер кочевников в истории. И его слава основана на достижениях в этих областях, так же как и в военной. За реки пролитой им крови прощение невозможно. Разрушение жизни простых людей в Восточном Иране было намного хуже всего того, что творил Аттила в Европе. Поэтому в трудах мусульманских хронистов он – воплощение зла, проклятый хан. Тем не менее этот человек, ни во что не ставивший человеческую жизнь, не был лишен хороших качеств. Он был хладнокровен и разумен, предан и верен друзьям, заботился о тех, кто от него зависел, не забывал людей, некогда сослуживших ему службу. Так, когда вождь онгутов Алакуштегин был убит за поддержку монголов против найманов, Чингисхан взял его семью под защиту и отдал в жены его сыну свою дочь. Он ненавидел предателей и, бывало, вознаграждал тех, кто до последнего хранил верность врагам. Чингисхан был восприимчив к новым идеям, понимал некоторые достоинства цивилизации (отсюда уважение, которое он всегда испытывал к уйгурам и киданям, самым цивилизованным представителям тюрко-монгольских народов), и его распоряжения продвигали причудливое смешение культур, подобного которому в Азии раньше не было.

Глава 5

Нашествие монголов на Европу

Согласно обычаям монголов, контролируемая ими земля принадлежала семье, из которой они выбирали хана, а не отдельному хозяину. Они не были знакомы с идеей территориального государства, так же как с идеей майората. Младший сын, как правило, наследовал родительские владения, а политическое лидерство передавалось ближайшему родственнику мужского пола покойного хана. Только качества претендента должны были оценить члены курултая, собравшиеся для выборов.

От первой и любимой жены Бортэ у Чингисхана было четыре сына: Джучи, Угэдэй, Чагатай и Толуй. По поводу законности рождения Джучи существовали сомнения. Он родился после того, как его мать освободили из плена меркитов, и «Тайная история» предполагает, что отцом Джучи мог быть вождь меркитов. Вероятно, по этой причине отношения Джучи с отцом никогда не были сердечными. Юношей он принимал участие в китайских войнах. Он сражался в Западной кампании против хорезмийцев, но при осаде Гурганджа поссорился с братьями Чагатаем и Угэдэем и стал мешать операциям. Вмешался их разозленный отец и поручил верховное командование Угэдэю, но Джучи тем не менее расширил свои владения, которые теперь простирались от Иртыша до Волги. Туда он и удалился после попытки смягчить Чингисхана подарком – 20 тысяч серых коней. Однако отношения между ними только ухудшились. Ходили слухи, что Джучи возмутило разорение выделенных ему земель и он замыслил убить отца во время охоты. Эта история присутствует только у Джузджани. Рашид утверждает, что Джучи получил приказ покорить земли, на которые совершали набеги Джэбэ и Субэдэй, но не сделал этого. Рассерженный Чингисхан выслал против него Чагатая и Угэдэя, но как раз в это время пришла весть о смерти Джучи. Таким образом, представляется определенным, что открытое столкновение между Чингисханом и Джучи предотвратила смерть последнего в возрасте сорока трех лет. Сам Чингисхан умер шестью месяцами позже, но перед этим санкционировал раздел владений Джучи между его сыновьями Ордой и Бату (Батыем), которые стали основателями династий: Орда – ханов Белой Орды, а Батый – Золотой Орды.

Монгольское нашествие на Европу в 1237–1242 гг.

Чагатай, второй сын, тоже служил под началом отца в Китае и на западе. Во время последней военной кампании Чингисхана он остался командовать войсками в Монголии, а после смерти отца удалился в свои владения, которые включали страну уйгуров, бывшую территорию каракитаев и Трансоксиану. Он пользовался большим уважением, поскольку теперь был старшим сыном завоевателя и авторитетом по Ясе. С ним консультировались по вопросам племенных законов и традиций, и он председательствовал на курултае, который в 1229 году избрал ханом Угэдэя. Мусульманские хронисты с прискорбием пишут о его непримиримой враждебности к исламу и утверждают, что он жестоко наказывал мусульман, которые убивали своих животных и выполняли омовения, согласно священному закону. Эти ритуалы противоречили положениям Ясы. Он уволил Махмуда Ялавача, мусульманского правителя Трансоксианы, после восстания 1239 года в Бухаре, но был вынужден восстановить его в должности по требованию Угэдэя, заявившего, что чиновники такого ранга ответственны только перед ним, а не перед местным ханом. Заметим, что Махмуд был не только чиновником, но и купцом. Бартольд считает его одним из членов монгольского посольства в Хорезм в 1217–1218 годах. Предположительно он был мусульманским тюрком, поскольку Ялавач по-тюркски «посол». Чагатай умер вскоре после Угэдэя – в 1241 или 1242 году, и ханство, сохранившее его имя, существовало в Центральной Азии до времен Тимура. Столицей ханства был город Алмалык. На протяжении 130 лет им правили тридцать потомков Чагатая. Революции, свержения, убийства и узурпации следовали друг за другом с частотой, необычной даже для азиатских правительств. Принцы династии Чагатая правили в Кашгаре до 1678 года, когда калмыки положили конец династии.

Угэдэй, выбранный великим ханом в 1229 году, стал мировой фигурой, коей и пребывал до своей смерти в 1241 году. Его младший сын Толуй получил родительские земли в долинах Онона и Керулена. Вместе с братом он участвовал в возобновленном наступлении на династию Цзинь в 1231 году. Через год он умер, как утверждают хронисты, часто ссылавшиеся на невоздержанность монгольских принцев, от пьянства. Его имя после смерти стало табу. Он упоминается только как «великий вождь». Толуй и кераитская принцесса Сорхахтани, несторианская христианка и племянница Ван-хана, стали родителями двух великих ханов, Мунке и Хубилая, а также Хулагу, покорителя Багдада. Вытеснение дома Угэдэя домом Толуя стало главной политической революцией в монгольской истории.

После смерти Чингисхана народ на два года остался без верховного правителя. В это время проходили погребальные церемонии, траурные мероприятия и медленный сбор монгольской знати на курултай, который должен был пройти на берегах Керулена, где обычно выбирали монгольских ханов. Военные операции приостановились, и Толуй был регентом до тех пор, пока не прошли выборы. Избрание Угэдэя было, по сути, обычной формальностью. Незадолго до смерти Чингисхан высказал желание, чтобы его преемником стал третий сын. Ни один курултай не мог проигнорировать желание великого Чингисхана. Новый великий хан был лишен кипучей энергии отца. Он предпочитал наслаждаться своим положением главы великой империи, а не расширять ее. Поэтому он создал более или менее постоянный двор в Каракоруме, городе, расположенном возле древнего центра хунну. В 1235 году вокруг города была возведена стена, и на пятьдесят лет он стал «сердцем» мировой монархии. Город Каракорум, несомненно, получил свое название от гор Каракорум. По крайней мере, так утверждают Джевейни и Рашид. Джузджани описывает его как холодное место, где не растут даже деревья. Каракорум был покинут в 1289 году и забыт на шесть веков. Некоторые авторы утверждают, что место было выбрано еще Чингисханом, но Угэдэй первый в нем поселился.

Даже самый бездеятельный и апатичный монгольский суверен не мог оставаться полностью безразличным к целям и амбициям великого Чингисхана, которые оказались нереализованными. Требовалась большая армия. Народы земли должны были покориться живому представителю Тенгри. И пока эти самые народы еще не покорились – или они не знали об этой своей обязанности, монголы не имели права убрать мечи в ножны. Правление Угэдэя (1229–1241) продвинуло границы этого кочевого империализма в трех направлениях: против империи Цзинь в Северном Китае; против остатков хорезмийской власти в Персии; через евразийские степи на Руси в Польшу и Венгрию.

Когда Чингисхан двинул основные силы монгольской армии на запад в масштабной кампании против шаха Хорезма, династия Цзинь смогла перевести дух, мобилизовать ресурсы и вернуть некоторые утраченные земли в Шэньси и Хэнане. Когда завоеватель вернулся, ему оставалось жить уже недолго, но, согласно преданию, он разработал сложный стратегический план уничтожения династии Цзинь, который должны были исполнить его потомки. Как только Угэдэй укрепил свои позиции, он в 1231 году возобновил войну с Китаем, и грозная армия под командованием его самого, Толуя и блестящего военачальника Субэдэя, выполнив масштабный окружающий маневр, вторглась в провинцию Хэнань одновременно в трех местах. После смерти Толуя в 1232 году Угэдэй приказал Субэдэю осадить Кайфын, столицу Дзинь. Город пал в мае 1233 года. Ай-цзун, император из династии Цзинь, бежал из города в город, пока наконец не добрался до Цайджоу, где, осознав бесполезность дальнейшего сопротивления, весной 1234 года совершил самоубийство. После двадцатилетней борьбы империя Цзинь прекратила свое существование. Можно предположить, что этот чужой режим пользовался лишь ограниченной поддержкой китайских подданных. Династия Сун опиралась на более прочный фундамент. Теперь она оставалась единственным китайским национальным государством. Но его лидеры, безусловно хорошие солдаты, были несведущими в политике и не могли постичь безграничные амбиции монголов. Падение Цзинь позволило Сун атаковать, но династия увидела возможность только вернуть части Северного Китая, давно отданные варварам. Контингенты Сун помогали в войне против Цзинь, и правительство Сун, спеша занять бывшие территории Цзинь, захватило города Кайфын и Лоян, не позаботившись о получении согласия монголов. Подобную дерзость нельзя было оставлять безнаказанной, и на курултае в Каракоруме в 1235 году Угэ-дэй объявил войну Сун и поручил своим сыновьям Кутану (Годану) и Кучу покорить нового, более опасного врага.

Борьба, начавшаяся в 1235 году, завершилась только сорока пятью годами позже в 1279 году, во время правления Хубилая. Столь долгий промежуток времени указывает на трудности, с которыми пришлось столкнуться монголам, желавшим во что бы то ни стало подавить сопротивление китайского народа. Династия Сун была намного более грозным противником, чем Цзинь, у которой не было корней в Китае. Вместе с тем южная династия могла считать себя наследницей Хань и Тан и хранительницей конфуцианской культуры, которую следовало защищать от неграмотных дикарей, обосновавшихся на севере. Сун яростно защищалась, пока сами монголы, как и другие захватчики, не оценили по достоинству китайскую цивилизацию, а значит, их больше нельзя было считать недостойными править в Срединном царстве. Процесс начался еще при Чингисхане и продолжился при Угэдэе, который предусмотрительно оставил в должности проницательного советника своего отца – Чу-цая. Когда Угэдэй похвастался военной мощью империи, Чуцай смело ответил: «Империя была завоевана на спине коня. Но ею нельзя управлять из седла». Так он обеспечил себе разрешение применять традиционные методы китайской администрации на территориях, отнятых у Цзинь. Была организована канцелярия, в которой стали работать опытные китайские чиновники. Открылись школы, где могли получить образование не только китайцы, но и монголы, желавшие сделать карьеру на государственной службе. Кроме Чуцая монголам помогал Чжэнь-хай, несторианин-кераит, которого Плано Карпини называл «канцлером» Угэдэя. Не было ни одного эдикта в Северном Китае без того, чтобы Чжэнь-хай не добавил свою версию, написанную официальным уйгурским алфавитом. Судя по документам, Чжэнь-хай занимал высокий пост и имел большое влияние. При захвате Кайфына Чуцай был рядом, предотвратил разрушение города и спас его бесценные литературные и художественные сокровища. Усилия этого укротителя варваров вполне могли умерить ненависть китайцев к монголам и увеличить число тех, кто вовремя отказался от преданности Сун и перешел на сторону режима, становившегося все более китаизированным. При Хубилае он уже мог сойти за китайскую династию.

Следствием уничтожения Цзинь стала монгольская оккупация Кореи, уединенного полуострова, который большую часть своей истории находился под властью хозяев из Северного Китая. Монголы называли Корею Соланга – это название встречается в ряде латинских и персидских источников. Значение слова «соланга» неизвестно, но «солога» у монголов означает «ласка, горностай». Корейцы были известны как охотники на пушного зверя.

В 1218 году, преследуя киданей на реке Ялу, монголы вторглись на корейскую территорию. Но серьезное вторжение имело место только как часть последней большой кампании против Цзинь. В 1231 году страна была преобразована в вассальное государство, но в следующем году она восстала против даругов – чиновников, в задачи которых входило поддержание общественного порядка, сбор налогов и набор местных войск, назначенных Угэдэем. Монголы были убиты, однако наказание было быстрым и заслуженным. В 1236 году государство было снова занято, а его правитель бежал на остров, что неподалеку от побережья. Захват Кореи мало что добавил к монгольскому могуществу, но он познакомил монголов с существованием Японии, однако они даже не пытались захватить островное государство до Хубилая.

После возвращения Чингисхана из Западной кампании иранский мир погрузился в анархию. Города Хорасана были разрушены, Трансоксиана, где ущерб был не столь значительным, частично восстановилась. Больше других пострадала Восточная Персия – ее некогда процветающей культурной жизни был нанесен ощутимый удар. Южные провинции Фарс и Кирман успели вовремя покориться и уцелели. Халиф все еще правил – или, по крайней мере, царствовал – в Багдаде. Ирак-Аджами – персидским Ираком – управляли местные принцы-атабеки, а в Малой Азии сельджукские султаны воевали с греками Никеи и латинянами Константинополя. Когда Джелал ад-Дин, законный шах Хорезма, полагая, что пик монгольского нашествия миновал, в 1224 году вернулся из индийской ссылки, его с облегчением и надеждой приняли мусульманские подданные, с тоской вспоминавшие его смелость и любезность, которые были совершенно не похожи на малодушие его отца. Этот человек мог сделать попытку объединить силы ислама и восстановить государство. Но только блестящий рыцарь был начисто лишен не только политического опыта, но даже здравого смысла. Он умел только драться. Джелал ад-Дин не принял никаких мер предосторожности против практически неизбежного возвращения монголов и, даже не подумав о необходимости создать военную коалицию против них, напал на христианские царства к югу от Кавказа, а также рассорился с мусульманскими принцами, султаном Дамаска из Айюбидов и султаном сельджуков. Передав Ирак-Аджами в качестве фьефа своему брату, он собрал новую армию на северо-западе своих прежних владений, в 1225 году захватил Азербайджан и Тебриз, вторгся в Грузию и в 1226 году разграбил Тифлис. Следуя с боями по Армянскому нагорью, он вступил в бой с сирийскими Айюбидами в районе Ахлата, на западном побережье озера Ван, и спровоцировал объединение против себя Айюбидов и Сельджуков. Когда он стал угрожать границам Румского султаната, против него выступил Кейкубад и разбил агрессора при Арзиньяне, что в верховьях Западного Евфрата. Это было в 1230 году. В это время Угэдэй решил возобновить войну на западе, и зимой 1230/31 года новая монгольская армия из 30 тысяч человек под командованием Чормагана подошла со стороны Хорасана. Насмерть перепуганный Джелал ад-Дин бежал на юг в район Диярбакыра, где был убит при неясных обстоятельствах курдским крестьянином. Говорят, что Джелал остановил наступление монголов у Исфахана, но через три года враг вернулся и внезапно напал на лагерь Джелала, когда тот спал. Точное место его смерти неизвестно. Это некая деревушка в районе Майяфарикина. В его гибель долго не верили, и вскоре появилось несколько претендентов, утверждающих, что именно они являются последними шахами Хорезма. Остатки царства Джелала захлестнула монгольская волна, и почти тридцать лет, до появления Бейбарса, ислам в Западной Азии оставался без лидера.

Когда монголы вернулись в Персию, они направились прямо к богатейшим пастбищам Азербайджана и окрестностей, а также Аррана и Мухана, которые впоследствии стали центром могущества ильханов. С этих обширных равнин они могли угрожать мусульманским государствам Ирака, Сирии и Анатолии, а также христианским царствам Кавказа. Монголы оказались на границе двух вер, к обеим проявляя полное безразличие. Однако церковные хронисты Востока утверждали, что мусульмане Персии заставляли монголов преследовать христиан. Однако разрушительные действия армий Чингисхана в Грузии и Армении в 1235 и 1236 годах могли иметь целью сохранение открытыми связей с северными степями. Именно оттуда в 1236–1237 годах должно было начаться движение на Европу. Единство Грузинского царства было поколеблено. Знать подстрекали бунтовать против короны. А корону оспаривали два претендента, причем оба носили имя Давид. Всеобщая неразбериха облегчала монголам работу. В 1239 году был разграблен город Ани, древняя столица Армении. Его население было убито. Все эти прискорбные события приняли вид антихристианской кампании. Самые восприимчивые из христианских принцев понимали, что, во избежание дальнейших неприятностей, необходимо подчинение новым хозяевам мира. Грузинское посольство прибыло в Каракорум в 1240 году. Оно пожаловалось Угэдэю на несправедливость его военачальников. Симеон, несторианский священнослужитель, обратившийся к хану с жалобой на нарушение религиозной свободы, предписанной Великой Ясой, в 1241 году был направлен обратно в Армению с предупреждением местным монгольским командирам, которым следовало защищать церкви от гонений и причинения вреда. Симеон был великим строителем церквей и имел при себе печать великого хана. Он и его люди пользовались полной свободой, и монголы относились к ним с большим уважением. Возможно, успех Симеона подтолкнул царя Хатума к проведению политики сотрудничества с монголами.

Царь Хатум из Малой Армении был человеком широких взглядов. Он задумал союз восточных христиан с монголами против ислама. Этот дерзкий план стал более выполнимым, когда Чормаган в 1241 году был заменен нойоном Байджу, который желал продвинуть владения хана в Малую Азию, разрушив сельджукский султанат. Так монгольская агрессия оказалась направленной снова против мусульманского государства. Армии Байджу двинулись на запад. Эрзерум пал в 1242 году. Кей-Хосров потерпел позорное поражение при Косе-Даге (июнь 1243 года), был вынужден заключить мир и объявить себя вассалом великого хана. Однако монгольские коммуникации оказались опасно растянутыми. И Байджу воздержался от продолжения движения на запад к Эгейскому морю. Большинство сельджукских территорий остались невредимыми и успешно защитили земли Византии, теперь разделенные между греками Никеи и франкскими крестоносцами, которые с 1204 года владели Константинополем.

Воины Хатума были мудрыми и сдержанными. Тяжелый опыт показал, что только быстрое и безусловное подчинение монголам могло спасти народ от кровавой бойни. Но надежды и планы армянского царя были более масштабными. Судя по информации из Каракорума, росло влияние несторианских священнослужителей на двор великого хана. Действия некоторых монгольских лидеров, таких как Чага-тай, можно было трактовать как вызванные сильной враждебностью к исламу. Заметим, что мусульманские подданные ненавидели Чагатая, потому что, будучи хранителем Ясы, он жестоко наказывал любые нарушения закона, особенно те, что касались ритуальных омовений и убийства животных. Тем не менее он использовал у себя на службе мусульманских чиновников. В общем, Хатум понимал, что обращение мировой кочевой империи в христианскую веру – мираж, который теперь виделся многим, – может существенно повредить влиянию мусульман и евангелизировать всю Азию. Падение хорезмийского государства стало тяжелым ударом для ислама и открыло Центральную Азию для западного проникновения. Христиане Европы и Ближнего Востока получили возможность установить контакт с тюркскими христианскими народами Азии. Христианско-монгольский союз против ислама не был невозможным. Правда, в этот самый момент монгольское движение через Персию в Ирак и Анатолию, которое угрожало поглотить Багдад и Каир, было остановлено. Новое пугающее наступление началось на западном конце евразийских степей. Оно привело завоевателей мира вглубь Европы и уничтожило так много христианских государств, что христианская религия могла погибнуть даже раньше мусульманской.

Когда Чингиз дал своему старшему сыну земли Запада, границы владений Джучи были нечетко обозначены. Его старший сын Орда получил регион Западной Сибири, а младший – Батый – территорию за Волгой, всю, где ступали копыта монгольских коней. Но эти владения были скорее потенциальными, чем реальными. Набеги Джэбэ и Субэдэя на русские земли не произвели большого влияния, несмотря на победу монголов при Калке в 1223 году. Батыю предстояло сначала завоевать территорию, а уж потом ею править. Эта территория включала русские степи Северного Причерноморья, их отдельное продолжение – венгерский Альфельд, а также западные государства, о которых монголы, не знавшие европейской географии, имели лишь самое смутное представление. Обеспечение для Батыя этого наследия стало общей задачей всего монгольского руководства. На курултае 1235 года, собранном сразу после окончательного покорения империи Цзинь, была спланирована западная кампания. Были мобилизованы армии, собрано продовольствие, намечены коммуникации. Каждый взрослый член правящей семьи получил должность и свою конкретную задачу. Бату-Батыю было поручено формальное командование; его братья Орда, Берке, Шинкур и Шибан служили под его началом. Сыновьям Угэдэя Гуюку и Кадану были назначены посты, так же как сыну Толуя – Мунке, сыну Чагатая Байдару и внуку Бури. Армия, в которой в тот момент служили два будущих великих хана, насчитывала 150 тысяч человек. В вопросах глобальной стратегии принцы, вероятно, полагались на мастерство и опыт ветерана – Субэдэя, одно только присутствие которого считалось гарантией победы. Весной 1236 года орда начала кампанию, которая впоследствии довела ее из Сибири до Адриатического моря.

Первым встреченным врагом (а любой народ, не сдавшийся сразу, считался врагом) стало Булгарское царство на Средней Волге. Волжские булгары были соплеменниками дунайских булгар, которые мигрировали на земли, до сих пор носящие их имя, в середине VII века. Волжские булгары долгое время были вассалами хазар и получили независимость после уничтожения их русскими воинами в 965 году. Булгары – кочевники-тюрки – занимали выгодное стратегическое положение на основном пути международной торговли. Они поставляли меха и рабов на рынки Трансоксианы, получая в обмен оружие, всевозможные товары и мусульманскую религию. Точная дата их обращения в ислам неизвестна, но это определенно было до 921 года, когда Ибн-Фадлан сообщил халифу Муктадиру о результатах своей миссии к этому самому северному мусульманскому народу. Их местоположение в высоких широтах, где зимние дни короткие, а ночи длинные, ставило перед каноническим правом трудные вопросы, связанные с пятью ежедневными молитвами и постом в месяц Рамадан. Булгары жили в шатрах и разводили скот, но доходы от торговли подняли их выше уровня варваров. Они начали заниматься земледелием и чеканить серебряные монеты, подражая дирхемам Саманидов. А их укрепленная крепость, построенная в месте соединения Волги и Камы, в нескольких милях от современной Казани, выросла в большой город Булгар, где были красивые дворцы, мечети и общественные бани. Согласно гипотезе русских археологов, в нем жило около 50 тысяч человек. Представляется, что процветанию булгар мешала социальная и расовая разобщенность. Финны, славяне и аланы задыхались под гнетом булгарского правящего класса, и первые же удары монголов поколебали государство. Булгар был взят и разграблен Субэдэем, у которого имелся личный мотив для проявления жестокости. Во время кампании 1223 года его отряд попал в засаду булгар и понес большие потери. Царство стало вассальным государством, а сразу после его падения были покорены башкиры, жившие на склонах Урала. Их земли были исконным домом мадьяр и назывались географами того века Великой Венгрией.

Замечу, что я не претендую на решение запутанного вопроса отношений между башкирами и венграми. Башкиры всегда жили в предгорьях Урала, к северу от киргизских степей (сейчас – республика Башкортостан). Ее жители – тюркоговорящие мусульмане. Ислам проник к ним еще до монголов от булгар. Древняя традиция утверждает, что мадьяры, мигрировавшие в Венгрию в IX веке, были ответвлением башкирской расы. Мусульманские авторы неизменно называли венгров «башкуртами». Европейские путешественники, такие как Гильом де Робрук, писали о Великой или Старой Венгрии, «стране Паскатир». А Матфей Парижский указывает, что Венгрия Магна – одно из первых государств, покоренных монголами, когда они вырвались из Азии. Но все же мадьярский язык принадлежит к финно-угорской группе, хотя в нем и присутствует существенная примесь тюркского, и это филологическое несоответствие пока еще никто не объяснил.

Пока Субэдэй сокрушал булгар, Мунке, командовавший левым флангом монголов, был направлен против кипчаков Нижней Волги, языческого тюркского народа, который византийцы и венгры называли куманами, а русские – половцами. Разделенные на несколько племен, они образовывали весьма многочисленную конфедерацию, и титул хана кипчаков впоследствии перешел к Золотой Орде, которую основал Батый. Его база была на территории этого народа. Отважный вождь кипчаков Бачман доставлял монголам множество проблем. Он не дался им в руки и укрылся в лесах, росших на берегах Волги. Мунке долго преследовал его во главе флотилии из двухсот лодок. В конце концов монголам удалось схватить Бачмана. Ему было приказано пасть ниц перед ханом, на что вождь гордо ответил: «Я сам был царем и не боюсь смерти. Я не верблюд, чтобы преклонять колени». По приказу Мунке его умертвили. Народ покорился завоевателям, однако часть кипчаков продолжала сопротивляться, и их покорил только Берке в 1238 году. После этого оставшиеся 40 тысяч «шатров», ведомые Кутаном, мигрировали за реку и горы на равнины Венгрии, где стали христианами и получили убежище. Этот благородный акт в конце концов стал роковым для венгерского царства.

Еще до конца 1237 года завоеватели, оставив за собой руины Булгара, переправились через Волгу и вторглись в Европу. За свою тысячелетнюю историю Русь не единожды подвергалась нападениям с запада, но шведов, германцев и иже с ними всякий рад встречал отважный народ и сильное централизованное государство. Единственный раз, когда атака была с востока, Русь не устояла, и ее неспособность противостоять дикой ярости монголов, которые причинили ей большой ущерб, можно приписать только необычайной фрагментации политической власти, которая рассеяла силу и энергию по десяткам враждующих между собой мелких княжеств. Именно эта фрагментация не позволила Руси, даже перед лицом страшной опасности, сконцентрировать военные силы. Уроки битвы при Калке, состоявшейся четырнадцатью годами раньше, были забыты, и новое, намного более грозное нашествие обнаружило русских князей такими же разобщенными и неорганизованными, как раньше. Рязанское княжество было первым на пути монголов. Два брата, Юрий и Роман, правили соответственно в городах Рязань и Коломна. Они подверглись нападению и были разбиты. Врозь. Рязань была взята в декабре 1237 года. Юрий и весь его народ погибли. Та же судьба постигла Романа в Коломне. По словам неизвестного хрониста, в городе «не осталось открытых глаз, чтобы оплакать мертвых». Быстро продвигаясь в центр Руси, Батый нанес удар по Владимиро-Суздальскому княжеству, правитель которого имел титул великого князя. Два города были взяты и уничтожены в феврале 1238 года. Княжеская семья погибла. Многие жители были заживо сожжены в церквях, в которых прятались. После этого монголы провели курултай и решили разделиться. Одна армия нанесла поражение и убила великого князя Владимирского на реке Сити в марте 1238 года, а Батый повел другую армию на север через Валдай к Новгороду и балтийскому побережью. Приближение из Азии ужасного врага вызвало панику в Северной Европе. Богатый торговый город Новгород стал поспешно укреплять оборонительные сооружения, а рыболовный флот, обычно доходивший через Северное море до Англии, остался дома, чем вызвал избыток сельди на английских рынках. По крайней мере, так утверждает Матфей Парижский. Этот монах-хронист удивительно хорошо информирован о монголах и собрал большое количество писем и прочих документов, касающихся монгольского нашествия.

Здесь наступление монголов было остановлено, правда, не человеком, а природой. Движению Батыя к озеру Ильмень помешало сопротивление Торжка, который в течение двух недель противостоял осаде, а когда оно возобновилось, весенняя оттепель и бурное таяние снегов вызвало подъем уровня воды в реках, и вся территория вокруг Новгорода в одночасье превратилась в вязкое болото. В 100 километрах от Новгорода монголы остановились и, опасаясь наводнения, решили вернуться на лето на южные пастбища. На обратном пути они задержались у Козельска, что к югу от Калуги. Небольшой городок в течение семи недель оказывал упорное сопротивление осаде, но в конце сезона военных кампаний орды Батыя все же расположились в степях Дона. Их потери в живой силе – и людей, и коней – безусловно, были очень большими. Пришлось набирать новых рекрутов и захватывать новых коней у куманов и других племен. Требовалось время для отдыха и переоснащения, и 1239 год прошел без военных операций. Имели место лишь незначительные стычки с черкесами и другими племенами юга Руси.

Когда военные действия возобновились, Батый повел свою армию в направлении среднего течения Днепра, где находился культурный центр Киевской Руси. Города Чернигов и Переяслав были уничтожены, после чего Мунке был поручен захват великого города Киева. Обычные предложения сдаться были проигнорированы, а послы, доставившие эти предложения, – убиты. Теперь страшная месть монголов была неизбежной. Хронисты пишут о «тучах татар», приближающихся к городу, и утверждают, что грохот повозок, рев скота, ржание лошадей и дикие военные выкрики создавали такой ужасный шум, что люди, разговаривавшие в стенах города, не слышали друг друга. После яростной битвы монголы разрушили оборонительные сооружения. Толпа насмерть перепуганных горожан ворвалась в собор, надеясь найти там спасение, но здание под их напором рухнуло. 6 декабря 1240 года город был взят, и остальные его жители убиты. Киев монголы сровняли с землей. Его прекрасные византийские храмы были разрушены, художественные сокровища уничтожены. Даже мощи святых и князей были выкопаны и сожжены. Уцелевшие русские бежали на запад в Польшу и Венгрию. В глазах монголов этот факт оправдывал вторжение. Венгры, по их мнению, были виновны в том, что предоставили убежище куманам. «Я слышал, – писал хан Батый королю Беле, – что ты принял куманов, наших вассалов, под свою защиту. Считаю, что ты не должен укрывать их, и уж тем более настраивать их против меня. Учти, им, живущим в шатрах и не имеющим домов, гораздо легче бежать, чем вам, живущим в домах, в окруженных стенами городах. Как ты сумеешь бежать от меня?» Угрожающее послание было доставлено королю англичанином, находившимся на службе у монголов.

На самом деле монголам нужны были пастбища, а значит, им было необходимо занять венгерскую пушту – богатые венгерские прерии, которые вполне можно сделать базой для покорения всей Западной Европы. В точности так же Азербайджан стал отправной точкой для покорения Ирака и Северной Персии.

Кампания против Венгрии, скрупулезно спланированная и выполненная, являлась истинным шедевром военного искусства. Здесь видна мастерская рука Субэдэя, военного гения такого же ранга, как сам Чингисхан. Поскольку монгольские солдаты привыкли к холодному климату и были хорошо оснащены, чтобы сражаться зимой в условиях снегопадов, Субэдэй предпочитал зимние кампании, когда все передвижения облегчались замерзанием рек. Отсутствие карт, без которых не мыслит свою деятельность современный командир, компенсировалось тщательным сбором информации от лазутчиков и дезертиров, которые сообщали о состоянии дорог, расстояниях до ближайших городов, присутствии вражеских отрядов и моральном духе в лагере защитников. Армии, которые Субэдэй повел в Европу, не были огромными, но дисциплина и организация в них находилась, как всегда, на высшем уровне. Феодальный запад этим похвастаться не мог. Как и везде, где побывали, монголы умело пользовались ссорами и ошибками противников. Копией политического хаоса на Руси стала ситуация в Польше, разделенной на четыре враждующих между собой княжества. Болеслав IV, номинальный король Польши, управлял провинциями Краков и Сандомир. Конрад Мазовецкий, Генрих Благочестивый Силезский и Мечислав, князь Опольский разделили остальную часть страны между собой. Желание последней троицы сохранить свои владения и влияние помешали им скооперироваться с Болеславом, и монголы, как это неоднократно бывало ранее, перебили их по очереди. В Венгрии попытки Белы IV укрепить корону Святого Стефана были сведены на нет отчаянным сопротивлением местных магнатов, светских и церковных, считавших, что пусть лучше погибнет монархия, чем они лишатся своих феодальных привилегий. Единство королевства было еще сильнее подорвано появлением куманов, варваров-кочевников, которых ненавидели и крестьянство, и городское население. Но даже с учетом всех благоприятных обстоятельств нельзя не удивляться великолепным успехам монголов, достигнутых так далеко от своей базы, к тому же в землях, чья география и ресурсы им были совершенно незнакомы.

В начале 1241 года монголы вторглись в Польшу из Волыни и напали на Люблин. Мотив Субэдэя очевиден – он хотел надежно укрепить правый фланг для вторжения в Венгрию. Перейдя Вислу по льду, они разграбили Сандомир. Отряд под командованием Байдара (Пета у польских хронистов) и Кадана отбросили польские силы под командованием Болеслава у Хмельника (18 марта 1241 года); разбитый принц бежал в Моравию. Краков, покинутый жителями, был занят и сожжен в Вербное (Пальмовое) воскресенье. Мосты через Одер были разрушены, но монголы перешли реку в районе Ратибора по мосту из лодок и нанесли удар в северном направлении к Блеслау, столице Силезии. Цитадель устояла, или, как писали благочестивые современники, молитвы доминиканского приора вызвали свет с небес, который ослепил монголов. Обойдя Бреслау, они двинулись к Лигницу (Легнице), где силезский герцог Генрих с помощью Великого магистра Тевтонского ордена собрал 20-тысячную армию, чтобы преградить врагу путь на территорию Священной Римской империи. На равнине, прилегающей к стенам города, где впоследствии выросла деревушка Валыптадт, «место битвы», 9 апреля 1241 года было уничтожено рыцарство Европы. Это сделали язычники – азиатские кочевники. Герцог Генрих бежал с поля боя, был схвачен и убит. Девять мешков ушей, собранных победителями, являлись убедительным доказательством тяжелых потерь европейцев. Цитадель Лигниц, как и цитадель Бреслау, устояла, несмотря на то что нападавшие подняли на копье голову герцога Генриха, желая устрашить осажденных. Но Моравия была разорена, и несколько городков и монастырей монголы сровняли с землей. Те, кому посчастливилось спастись от дикой жестокости монголов, прятались в лесах и пещерах. Монголы прошли Моравию за месяц, но этого времени было достаточно для рождения легенды о том, что они были отброшены Ярославом из Штернберка из города Оломоуц, где Пета (Байдар) был убит. Возможно, эта история основана на событиях совсем другой кампании 1253 года. В любом случае Байдар был жив в 1246 году, когда присутствовал на инаугурации Гуюка.

Подавив организованное сопротивление, армии Байдара и Кадана двинулись на юг через Карпаты на соединение с главными силами Батыя и Субэдэя в Венгрии.

Они проникли в это обреченное государство по крайней мере с четырех направлений. Байдар перешел Карпаты с севера (хотя если он выиграл сражение в Силезии 9 апреля, то едва ли мог успеть уже через два дня прибыть к Мохи), Батый вторгся из Галиции, Гуюк – из Молдавии в Трансильванию и Саксонию, а великий Субэдэй, продвигаясь на юг к Дунаю до Оршовы, прошел через перевал Мехедия. Из этих гигантских клещей венгры не могли вырваться, даже если бы их позиции не было ослаблены народным восстанием против куманов, которые, согласно народной молве, пригласили монголов в страну. Кутан и его вожди были убиты, а его народ пробился через Венгрию к Дунаю, чтобы попросить убежища в Болгарии. Поскольку главная угроза исходила с севера, Бела сконцентрировал главные силы в Пеште, отправил семью в Австрию и направился в самое сердце Мохи, к поросшим виноградниками склонам горы Токай. Там протекала река Шайо, приток Тисы. Король был неопытным командиром. Его армию раздирала зависть и недовольство. Когда завязался бой у моста, лагерь Белы подвергся нападению Субэдэя, который ночью переправился со своими людьми через реку, никем не замеченный. Венгры были застигнуты врасплох и оказались разбиты. Бела сумел спастись, но почти все его командиры, а также два архиепископа были убиты. Его отважный брат Коломан умер от ран. Всего потери венгров составили около 65 тысяч человек. Пешт был захвачен и сожжен. Монголы, в полном соответствии со своей обычной практикой, приостановили операции на лето и расположились лагерем на венгерской равнине, заставив крестьян собирать для них урожай, а ремесленников – пополнять арсенал.

Согласно китайскому жизнеописанию Субэдэя, ему пришлось вдохновлять и поддерживать утратившего присутствие духа Батыя, который, удрученный тяжелыми потерями у моста, предложил отступить. «Принц, – сказал Субэдэй, – ты можешь отступить, если хочешь. Но лично я исполнен решимости не возвращаться, пока не достигну Дуная».

Двойная катастрофа Лигница и Мохи – ужасные поражения разделяло всего два или три дня – ошеломила Европу. Быстрое разрушение двух великих христианских королевств, казалось, предрекало полное разрушение всего латинского католического христианства. Защита христианского мира была возложена на плечи императора Фридриха II, его светского главы, но этот странный неверующий принц, заклятый враг папы и его окружения, жил в королевстве Сицилия и доверил управление Германией своему сыну Конраду. Создавалось впечатление, что он больше желает сокрушить папство, чем монголов. Его деятельность ограничилась отправкой из Фаэнцы в июле 1241 года циркулярного письма европейским монархам. В нем он извещал о падении Киева, вторжении в Венгрию и растущей угрозе для Германии (в том же месяце монгольский отряд совершил набег в Австрию). В письме Фридрих требовал, чтобы каждый монарх выделил людей и средства для общей защиты. Текст письма приводит Матфей Парижский.

Историк Альберик утверждает, что еще раньше «царь татар» (Батый?) написал Фридриху письмо, в котором потребовал, чтобы тот приехал и занял пост при его дворе. Текст письма не сохранился.

Христианскому миру нечего было ждать от своего духовного главы. Папе Григорию IX в ответ на отчаянные просьбы Белы (Бела обратился за помощью к австрийскому герцогу, но тот заломил слишком высокую цену; тогда он бежал в Хорватию и написал папе, императору и Людовику IX; в ответ Фридрих обвинил папу в неспособности помочь) хватило времени только на то, чтобы написать одно письмо с призывом к сотрудничеству, после чего в августе 1241 года он умер. Его преемник Целестин IV умер через несколько недель, а Иннокентий IV был избран только в июне 1243 года, когда враг уже покинул Европу. Монголы в Европе произвели такое же впечатление, как везде. К ним относились как к нелюдям, ужасным выходцам из ада. Согласно Матфею Парижскому, королева Бланка спросила своего сына Людовика IX, что делать. Тот ответил: «Если нападут на нас те, кого мы называем тартарами, то или мы низвергнем их в места тартарейские, или они сами отправят нас на небо». Среди слухов, циркулировавших по Европе, примечателен один. В нем говорилось, что монголы – потомки потерянных колен Израилевых, а значит, им помогают евреи. Люди считали, что евреи тайно поставляют им оружие через германскую границу, пряча «контрабанду» в емкости с вином. Кроме того, их представляли племенами Гог и Магог, которые Александр Великий запер за каспийскими (то есть Кавказскими) горами, а теперь они вырвались на свободу. Доминиканский миссионер Рикольде де Монтекроче уверяет, что название «монгол» произошло от слова «магог» и тартары не выносят упоминания имени Александра.

Рассказы многочисленных беженцев отнюдь не успокаивали. Европейцы были охвачены страхом. Трюки и военные уловки монголов представлялись неистощимыми. В Венгрии было замечено следующее: монголы сажали на коней кукол, одетых как солдаты, тем самым зрительно увеличивая численность армии. В Мохи они захватили большую королевскую печать и стали выпускать фальшивые обращения от имени короля, чтобы запутать народ и не позволить объединиться для обороны.

С приближением зимы монголы стали проявлять активность. Их противники так и не успели передохнуть, помириться друг с другом и укрепить оборону. В день Рождества Батый со своей ордой перешел Дунай по льду и тридцать катапульт начали обстреливать стены Грана, который тогда был административной и духовной столицей королевства.

(В Гране родился святой Стефан, здесь была резиденция примаса и, как правило, двора, здесь же собирались советы; монголы сожгли город, но, как это часто бывало, не смогли взять крепость, и весеннее таяние снега заставило их уйти.) Кадан отправился в погоню за Белой, бежавшим на юго-запад – через Хорватию в Далмацию, которая была переполнена беженцами. После короткой остановки в Спалато (Сплит) он отправился на корабле в островной город Трау (Трогир). Заметим, что есть забавная параллель между преследованием Белы и погоней за Мухаммад-шахом двадцатью годами раньше. В обоих случаях беглец нашел убежище на острове, однако хорезмиец вскоре умер, а король Бела прожил еще достаточно долго, чтобы вернуть и восстановить свое разрушенное королевство.

Взяв Буду, тогда незначительное поселение, и потерпев неудачу с монастырем Святого Мартина в районе Рааба, Кадан проследовал вдоль берега озера Балатон и через Хорватию. Он не осмелился напасть на Спалато или Трау, но уничтожил Каттаро (Котор) и проник в Албанию, не дойдя несколько миль до Скутари (Шкодер). Это была южная граница монгольских завоеваний в Европе.

Конечные цели монгольских лидеров остаются неясными. Возможно, они считали Венгрию, западную оконечность евразийских степей, местом своего назначения и не собирались двигаться дальше. Представляется, что они намеревались осесть в Венгрии, как это сделали гунны восемью веками раньше. В 1241 году они стали чеканить монеты – единственные обнаруженные монеты этого периода. Но если бы монголы начали вторжение в Германию и Италию, трудно предположить, что силы разобщенной и дезорганизованной Европы могли дать им достойный отпор. Опять же, сильно растянутые коммуникации, вероятно, затрудняли снабжение армии, а земли, которые они сами же разорили, прокормить их не могли. К тому времени, как Венгрия пала к их ногам, разногласия между монгольскими принцами стали угрожать их завоеваниям. Господствующее положение и, вероятнее всего, высокомерие Батыя вызвали недовольство. Он разругался с внуком Чагатая Бури, и в эту ссору оказался втянутым Гуюк. Согласно «Тайной истории», ссора возникла из-за порядка престолонаследия во время пышного застолья. Гуюк пригрозил, что побьет Батыя палками. Это всего лишь одно проявление застарелой вражды между домами Джучи и Угэдэя, результатом которой в конечном счете стал дворцовый переворот 1251 года и распад монгольской империи. Многочисленные жалобы были посланы в Каракорум, и Угэдэй вызвал обоих своих подчиненных. Мунке, хотя и оставался в хороших отношениях с Батыем, по неизвестной причине тоже покинул армию и вернулся в Монголию. Эти досадные споры, должно быть, серьезно встревожили Батыя, когда он в начале 1242 года узнал, что 11 декабря 1241 года Угэдэй умер. Предстояла борьба за трон, и, если он перейдет к Гуюку, положение Батыя станет ненадежным. Он решил прервать кампанию, покинуть Венгрию и собрать свои армии в месте, где их присутствие окажет влияние на выборы великого хана. В качестве последнего акта утонченной жестокости он издал декрет, по которому все пленные, захваченные монголами, должны были быть освобождены и вернуться домой. Но они только тронулись в путь, когда их снова схватили и убили. Весной и летом 1242 года по всей Венгрии и Далмации собирались разные контингенты. Завоеватели снова перешли Карпаты в Молдавию и Валахию, прошли по степям Северного Причерноморья и зимой 1242/43 года добрались до своего старого лагеря на Нижней Волге. Террор завершился, но память о нем осталась. Европа была спасена, однако не собственными усилиями, а событиями в далекой Монголии.

Сегодня, когда нас от этих событий отделяет больше семи столетий, историки не перестают удивляться этой необычной кампании. Если принять во внимание географический размах, планирование и координацию действий многих армий, невероятную пунктуальность монголов, блестящую организацию снабжения армии и мастерство, с которым азиатские армии действовали на незнакомой им европейской территории, нельзя не признать, что монгольские лидеры были истинными мастерами военного искусства.

Подобных им военачальников мир не видел ни до них, ни после. Давно миновало время, когда триумф монголов приписывали многократному численному преимуществу над любыми противниками. Теперь мы понимаем, что численное превосходство бесполезно без тщательной организации. Да и не доказано, что монгольские армии были более многочисленными, чем армии христианских государств. Сделаем еще два замечания.

1. Реакция Европы на монгольское вторжение показывает, что даже самая страшная опасность не может заставить злейших врагов отбросить разногласия и объединиться против этой опасности, если каждая сторона уверена, что может извлечь преимущества из поражения других. Пока монголы продвигались по Руси, шведы высадились в устье Невы в попытке преградить Новгороду доступ к морю. Их вытеснил Александр Невский, дядя которого погиб в битве на реке Сити. Кстати, Александр получил свое известное прозвище Невский после Невского сражения. В апреле 1242 года он отразил второе нападение шведов на льду озера Пейпус.

Когда король Бела оказался в отчаянном положении после катастрофы в Мохи, герцог Фридрих Австрийский, которого тот попросил о помощи, воспользовался его бедственным положением, чтобы захватить некоторые западные земли венгерской короны. Император объяснил свое бездействие в тот момент, когда монгольское вторжение угрожало Германии и Италии, враждебностью папы. Ходили слухи, что папа поощрял монголов к нападению на двух своих главных врагов, Фридриха II и никейского императора Иоанна Ватаца, который угрожал латинской империи Константинополя. Об этих слухах сообщил Матфей Парижский в связи с первой монгольской миссией к папе Иннокентию IV в 1248 году. Возможно, они были необоснованны, но указывают на то, что общественное мнение того периода считало возможным. Ранее папа обвинил Фридриха в том, что тот «сам замыслил вторжение тартар». Если бы монгольское наступление не прервалось в 1242 году, представляется в высшей степени маловероятным, что европейские державы смогли бы объединиться перед лицом общей угрозы. Латинский христианский мир, скорее всего, ожидала судьба Китая и Персии, и масштабное уничтожение жизни и культуры сделало бы невозможным последующее возрождение науки и искусства.

2. Остановка мощной атаки зачастую бывает вызвана не доблестью и единством тех, кто подвергся нападению, а разногласиями в лагере агрессора. Спасение Европы стало следствием не так смерти Угэдэя, как расширяющейся бреши между семействами Угэдэя и Батыя. Когда Угэдэй умер и на его место стал претендовать Гуюк, Батый понял, что больше никогда не сможет рассчитывать на объединение всех монгольских принцев против Европы. И он стал проводить политику укрепления своих позиций в русских и кипчакских степях, и на Нижней Волге появился новый город Сарай – центр улуса, ставшего известным как Золотая Орда.

Глава 6

Христианский ответ

Волна ужаса и смертей, прокатившаяся по Восточной Европе в судьбоносные годы, 1237–1242, убедила христиан в одном: свирепые «тартары» – это не люди пресвитера Иоанна. Христианский мир Запада рассчитывал на сотрудничество с ними в борьбе против ислама. С беспрецедентной дикостью монголы обрушивались на христиан и мусульман без разбора. Не приходилось сомневаться, что они – безбожные язычники, посланные для наказания грешников. Хотя, возможно, Бог желал, чтобы они узнали свет Евангелия и стали инструментом для обращения в христианство языческого мира. Когда первый шок от вторжения пошел на убыль и Батый обосновался на Волге, у Европы появилось время подумать и решить, какие меры следует принять в случае возобновления наступления. Трон великого хана в тот момент был вакантным, но, когда он будет занят, наступление вполне могло возобновиться, став еще масштабнее. В 1243 году трон Святого Петра занял Иннокентий IV, обладавший самым государственным умом из всех пап. Он возглавил христианскую церковь, которая укрепилась основанием францисканского и доминиканского ордена и оживилась миссионерской деятельностью, которая была редкостью раньше и оставалась непревзойденной до времен иезуитов. По мнению Иннокентия, величайшую опасность для церкви представляла непримиримая враждебность к папству императора Фридриха и, конечно, монгольская угроза. Чтобы преодолеть кризисную ситуацию, он собрал в июне 1245 года собор в Лионе – во Франции, поскольку почти всю Италию контролировал император. В повестке дня собора эти два пункта были первыми.

Распад Монгольской империи после смерти Мунке в 1259 г.

Еще до официального открытия собора папа решил принять самые решительные меры, даже послал дипломатическую миссию к лидерам монголов, которая должна была выразить протест по поводу зверств, творимых монголами в Восточной Европе, и одновременно потребовать, чтобы они приняли крещение. В качестве главы миссии Иннокентий выбрал Джованни Плано Карпини (Пьян-дель-Карпине – деревушка близ Перуджи, где он родился), энергичного и крепкого престарелого монаха, лет шестидесяти или немного более, прежнего спутника святого Франциска, который провел несколько лет в Германии, Польше и Богемии, показав себя человеком в высшей степени достойным. Снабженный папскими письмами, адресованными «царю народа тартар» (по имени он не был назван, поскольку нового хана еще не избрали), Карпини с двумя или тремя спутниками покинул Лион в Пасхальное воскресенье – 16 апреля 1245 года, направился в Кёльн и оттуда через Германию. В Бреслау к ним присоединился другой монах, Бенидикт, и вместе они вошли на территорию, разоренную монголами тремя или четырьмя годами ранее. Теперь они поддерживали контакт с людьми, не понаслышке знавшими, кто такие «тартары». Эти люди могли дать им полезные советы и снабдить информацией. Князь Конрад в Кракове дал им шкурки бобра, которые могли оказаться полезными, чтобы обеспечить сотрудничество монгольских чиновников. На Руси их принял великий князь Василий, который проигнорировал переданное ими требование папы, чтобы он присоединился к римской церкви, и отправил их в Киев, куда они прибыли на санях, полумертвые от холода и усталости, в начале 1246 года. Следы монгольского нашествия 1240–1241 годов были отчетливо видны: кости жертв до сих пор устилали землю. Теперь миссия папы была на самом краю цивилизованной Европы. А 23 февраля, через три недели после отъезда из Киева, они достигли первых монгольских постов. «Вооруженные тартары набросились на нас, спрашивая, что мы за люди». Удовлетворенные «верительными грамотами», стражники пропустили миссию на свою территорию, и послы направились по берегу Днепра в лагерь племянника Батыя, которого звали Урумчи. Именно он был главой региона. В его присутствии послы должны были преклонить колени и поведать о цели своего визита. Затем послы проследовали по льду Днепра, перешли Азовское море, Дон и 4 апреля прибыли в столицу Батыя Сарай – через год после отправления из Лиона. Там они были вынуждены выполнить монгольские обряды – пройти между двух огней, чтобы очиститься от дурных мыслей и намерений, и поклониться золотому изображению Чингисхана. «Пройти сквозь огонь» – древний тюрко-монгольский обычай. Огонь отводил яды и прочее зло, которое могли принести чужеземцы. Византийскому послу Земарху пришлось пройти подобный обряд очищения, когда он посетил тюркского хана на Алтае в 568 году.

Батый принял их в красивом полотняном шатре, украденном у короля Белы. Русский толмач перевел письмо папы на монгольский язык. Выслушав его, Батый распорядился выделить людей и лошадей, чтобы послы отправились в Каракорум. Если они поторопятся, то попадут туда как раз во время великого курултая, где будет избран новый суверен.

После смерти Угэдэя в декабре 1241 года в монгольской империи не было главы. Согласно монгольской практике, регентство взяла на себя Дорогене, вдова умершего великого хана. Дорогене была или из найманов, или из меркитов – в источниках нет единого мнения по этому поводу. Вероятно, она была несторианской христианкой и умерла вскоре после избрания Гуюка. Она желала во что бы то ни стало посадить на трон своего сына Гуюка. Ее поддерживал Чагатай, последний оставшийся в живых сын завоевателя, но он умер в 1242 году. Гуюк не был популярной фигурой среди монгольских принцев, которые считали, что Угэдэй хотел видеть своим преемником своего внука Ширемуна, сына Кучу, а Батый, занимавший более высокое положение, как сын старшего сына Чингисхана, был его заклятым врагом. Дорогене потребовалось четыре года регентства, чтобы устранить всех критиков и противников и обеспечить

Гуюка сторонниками. Чуцая, мудрого советника Чингисхана и Угэдэя, сменил Абд ар-Рахман, мусульманский торговец, взявшийся удвоить сбор налогов в Северном Китае. Потрясенный уходом от его благоразумных административных методов, опозоренный министр умер в 1244 году в возрасте пятидесяти пяти лет. Махмуд Ялавач, правитель Трансоксианы, избежал изгнания, своевременно сбежав во владения Батыя. А правитель Восточной Персии, уйгур по имени Коргуз, был не только смещен с должности, но и казнен. Регентша находилась под влиянием женщины по имени Фатима, персидской рабыни, захваченной при разграблении Туса в 1220 году. Ее не любили из-за низкого статуса, чужеземных привычек и политического влияния. Дорогене удалось добиться своего, и после долгих интриг она все же сумела созвать великий курултай. Он собрался у озера Кукунор, в нескольких милях от Каракорума, весной 1246 года. Обширная равнина была вся покрыта шатрами, не только монгольских принцев, знати и чиновников, но и делегаций со всего света. Христианская Русь была представлена великим князем Ярославом, сельджукский Рум – султаном Кылыч-Арсланом IV, Армения – правителем Смбатом. Из Египта прибыл брат султана, багдадский халиф прислал своего посла, а из Грузии прибыли два претендента на царский трон. Нашими знаниями об этом знаменательном событии мы обязаны участником самого низкого ранга. Миссия Карпини покинула Сарай 8 апреля, чтобы совершить тяжелое путешествие по бескрайней степи, продуваемой всеми ветрами. Им приходилось обматывать ноги – кто чем мог, чтобы защитить их от жесткой травы, как это до сих пор делают ковбои и пастухи. Желая соблюдать Великий пост даже в таких странных и пугающих землях, они питались вареным просом с солью и пили воду, растопив снег в котелке. Несмотря на голод и усталость, равно как и скорость передвижения (5000 километров от лагеря Батыя до места проведения курултая они преодолели за сто дней), путешественники перешли Урал, проследовали через бывшие территории каракитаев и найманов и 22 июля прибыли в Сира-Орду. Сира-Орда (желтый или золотой лагерь) находился в половине дня пути от Каракорума. Его Карпини со спутниками не увидели. Подготовка к курултаю шла полным ходом, уже был назначен день, но сильный град, выпавший 15 августа, вынудил шаманов перенести церемонию на 24-е. В тот день был единогласно избран Гуюк-хан. Его сначала подняли на меховой шкуре – мех имел особое символическое значение для монголов, после чего усадили на трон, где он принимал воздаваемые ему почести от вассальных принцев и послов. Никем не замеченные монахи, затерявшись в толпе, внимательно следили за происходящим. Согласно их сообщению, новому монарху было лет сорок-сорок пять, он был среднего роста, мрачный и очень серьезный. Никто не видел, чтобы он смеялся. Вслед за выборами прошли недельные пиршества. Должно быть, изголодавшиеся во время поста Карпини и его спутники вдоволь насладились жареным мясом и вином. При выполнении своей миссии они столкнулись с существенными препятствиями. В отличие от более опытных просителей при монгольском дворе они приехали без подарков. Возмущенные таким нарушением этикета монголы не пустили их к хану, и им пришлось ждать до ноября. Только тогда переводчики зачитали папские письма. Хан выразил недовольство тем, что папа требует от него принятия крещения и критикует массовые убийства в Польше и Венгрии. Потому он продиктовал короткий и жесткий ответ, который наглядно демонстрирует монгольские понятия о политической теории и гражданском праве, частично позаимствованные у китайцев. Нам было известно только общее содержание документа до тех пор, пока в 1920-х годах в архивах Ватикана не был обнаружен оригинал. На жалобу папы относительно плохого обращения с христианскими народами он ответил, возможно с искренним недоумением: «Я не понимаю твоих слов. Вечный Бог (Тенгри) уничтожил этих людей, потому что они не были верны ни Чингисхану, ни кагану, которые оба были посланы, чтобы сообщить им приказ Бога». А на требование принять крещение он ответствовал: «Ты, который есть великий папа, вместе со всеми принцами, приходи лично, чтобы служить мне. И я буду считать вас покорившимися». А конец послания был и вовсе угрожающим. «Если вы не исполните приказ Бога и воспротивитесь моим приказам, я буду знать, что все вы мои враги. Бог знает, что я знаю».

Отсюда следует, что монгольские лидеры считали себя назначенными Богом, который и поручил им покорить мир. Им должны покориться все нации, а непокорные будут уничтожены. Хан – представитель Тенгри на земле, божество неба, и отказ ему подчиниться – кощунство и богохульство. Яса – божественный кодекс, по которому все должны жить. Монгольская империя – не простое государство, не одно из многих других. Это высшая и всеобщая монархия, и все земли за пределами ее границ – потенциальные вассалы. Посольства иностранных государств – акты официального подчинения, а подарки – дань. Так было в китайской практике вплоть до конца XVIII века. Установить нормальные дипломатические отношения с Каракорумом было невозможно. Монголы с особой подозрительностью относились к лидерам, таким как папа или халиф, которые, по их мнению, были соперниками великого хана. Только монголы обладают властью, данной им свыше, их задача – править всей землей и устанавливать мир. Их победы – это победы Бога, они никогда не хвастаются военной силой и только замечают: «Бог знает, что случится».

Карпини, конечно, был недоволен резким ответом хана, но его опыт был все же не столь тревожным, как миссия Асцелина, доминиканского монаха из Ломбардии, которого Иннокентий одновременно послал к монголам Персии, вероятно с поручением доставить папские письма командиру первой монгольской армии, которую ему доведется встретить. Совершив путешествие через Малую Азию, миссия в августе 1247 года добралась до резиденции Байджу, правителя Персии, который расположился в замке Сисиан в Армении. Байджу был возмущен отказом послов пасть ниц перед ним и еще сильнее – их неосторожным замечанием, что римский папа – самый важный человек в мире. «Разве вы не знаете, – спросили их, – что хан – сын небес?» Байджу собирался приказать, чтобы с них заживо содрали кожу, но вмешалась его жена. После длительной задержки миссию отослали обратно с ответами, составленными на монгольском языке и переведенными сначала на персидский, а потом на латынь. По тону и содержанию этот ответ был очень похож на ответ Гуюка. «По приказу божественного хана Байджу посылает тебе этот ответ. Да будет тебе известно, а, папа, что твои послы прибыли и доставили твои письма. Они разговаривали высокомерно, по твоему приказу или нет, нам неизвестно. Ты жалуешься, что мы убили много людей, но мы исполняли приказ Бога и того, кто есть хозяин мира. Тот, кто нам покоряется, остается на своей земле. Того, кто нам сопротивляется, мы уничтожаем. Знай, папа, что, если ты хочешь сохранить свои владения, ты должен явиться к нам лично и отдать почести тому, кто есть хозяин мира. Если ты этого не сделаешь, мы не знаем, что случится. Это знает только Бог».

Из этих опаснейших миссий европейцы вернулись, имея более четкое представление о силе и методах монголов, правда, не об их намерениях. Хозяев Азии склоняли установить более мирные отношения с суверенами христианского мира. Ансельм был отправлен обратно с двумя монгольскими посланниками, возможно несторианскими христианами. Их беседы с папскими чиновниками породили волну слухов в Европе. Карпини и его спутники совершили часть обратного путешествия с послами египетского султана. Они расстались на персидской границе, с большим трудом пережили ужасную зиму в открытой степи со снегом и буранами и только весной 1247 года снова прибыли в лагерь Батыя. Добравшись до Киева 25 мая, они были встречены как вернувшиеся из царства мертвых. 18 ноября они снова были в Лионе. Их миссия продлилась два с половиной года. Карпини сразу после возвращения составил подробный отчет о путешествии, и спрос на информацию о страшных «тар-тарах» был частично удовлетворен публичными чтениями, прошедшими следующей зимой. Бесстрашные монахи заслужили свой успех. Они вернулись живыми и невредимыми от «тартар», а значит, находились под покровительством Всевышнего. Они стали первыми европейскими исследователями сердца Азии. Смелая инициатива папы оказалась удачной. Страхи и предрассудки европейцев сменила точная информация. Карпини написал два отчета о своем путешествии. В сокращенном варианте они были опубликованы сразу, а их полный текст – только в 1839 году. (Бенедикт тоже написал короткий рассказ о миссии.) Иннокентий вознаградил Карпини епископством Антивари в Далмации, но ссора с епископом Рагузы омрачила его последние годы. Он вернулся в Италию, где умер в 1252 году в возрасте около 70 лет.

Итальянский монах-францисканец Салимбени «интервьюировал» Карпини в Лионе по прибытии. В своей «Хронике» он сообщает нам, что «человек, который вернулся от тартар» обедал во многих аббатствах и монастырях, повествуя о своих приключениях.

Карпини видел собственными глазами мощную военную машину, которая подчинила пол-Европы и Азию. Он объяснил ее работу, раскрыл тайны и рекомендовал своим соотечественникам контрмеры, которые считал действенными. В книге Vinland Map and Tartar Relation после анализа монгольской стратегии и тактики давалась весьма странная рекомендация народам Европы – подражать маккавейским царям, которые высылали перед главными силами армии лучников и устраивали для врага разные засады, хотя, как отмечает редактор, маккавейские книги не являются руководствами по военному делу. Карпини не приуменьшал опасность второго вторжения в Европу, но подчеркивал, что раскол между Гуюком и Батыем может его предотвратить.

Карпини не смог обнаружить в Азии пресвитера Иоанна, равно как и любого другого христианского короля, однако он отрапортовал о росте христианского влияния при монгольском дворе и вероятности обращения великого хана.

Во все века монархи варваров были восприимчивы к привлекательности высших религий, чьи священные книги и впечатляющие церемонии производили неизгладимое впечатление на практичные, но необразованные умы. Преданность национальным традициям и примеру великого Чингисхана, вероятно, удерживала ханов от самовольного ухода от шаманизма своих предков и поклонения Тенгри. Под прикрытием всеобщей терпимости, предписанной завоевателем, они могли изучать верования и участвовать в ритуалах буддистов, мусульман и христиан, не принимая ни одну из этих вер. Подъем христианских или частично христианских тюркских народов, таких как найманы и уйгуры, к власти и влиянию в монгольском мире, дал несторианским священнослужителям возможность возобновить евангелизацию Восточной Азии и оказывать влияние на монгольских лидеров, в первую очередь при посредстве женщин-христианок, попадавших в гаремы ханов. Матерью Гуюка была христианка из найманов или кераитов. Великий хан, который был обязан троном ее неустанным трудам, вполне мог испытывать заинтересованное любопытство к ее религии. Несторианские священнослужители сообщили миссии Карпини на курултае, что он собирается принять крещение. Двумя годами позже монгольские послы, встретившие Людовика IX Французского на Кипре, заверили набожного короля, что Гуюк принял крещение в праздник Крещения в 1248 году. Согласно Жуанвилю, церемонию предположительно выполнил несторианин Малахия, но Матфей Парижский утверждает, что это был бенедиктинец Петр. Его обращение подтверждают не только христианские хронисты, такие как Бар Эбрей, но и мусульманские хронисты, у которых не было оснований преувеличивать события, столь неблагоприятное для интересов ислама. Факт, что хан Гуюк симпатизировал вере своей матери, можно считать установленным. То, что он принял крещение, – возможно. А то, что он всерьез считал себя христианином и отказался от поклонения Тенгри, представляется в высшей степени сомнительным. Новость, хотя и принятая с изрядной долей скептицизма, вызвала большие надежды у христиан Востока и Запада. Их еще больше усилили восторженные сообщения, вроде того, что написал в письме родственнику Смбат Армянский, о быстром распространении христианской веры среди тартар. Гуюк принял его в 1248 году и обещал помощь против сельджуков Рума. Новые миссии направились в Азию – одну из них возглавил Гильом де Робрук, а царь Армении Хетум возобновил попытки создать христианско-монгольский фронт против ислама.

Какими бы ни были истинные верования Гуюка, его правление было слишком коротким, чтобы претворить в жизнь какую бы то ни было последовательную гражданскую или военную политику. В домашней администрации он радикально сменил персонал. Абд ар-Рахман, обвиненный в вымогательстве и злоупотреблениях в Китае, предстал перед судом и был казнен. Его сменил Махмуд Ялавач. Чинкай был восстановлен в должности. Более гибкий Элджигидей сменил сурового Байджу на должности командира в Западной Азии. Фаворитка матери Гуюка Фатима, обвиненная в убийстве путем колдовства его брата Годана (Кутана), была завернута в шкуры и брошена в реку. Внук Чагатая лишился своего ханства в пользу младшего сына. Дела вассальных государств были улажены деспотическим декретом: Кылыч-Арслан IV был назначен султаном Рума вместо своего старшего брата Кей-Кавуса. Споры о порядке престолонаследия в Грузии были решены разделом королевства на две части – по одной на каждого претендента. Своей главной задачей Гуюк считал приведение остальных государств на земле под влияние Бога и хана. Его штандарт с девятью хвостами яков был поднят над его шатром в знак объявления войны китайской империи Сун и другим государствам, которые еще не покорились. Принцы крови должны были снарядить двух человек из десяти в новую армию. Как подразумевал тон его ответа папе, Гуюк, независимо от того, был он христианином или нет, собирался возобновить войну с Европой, однако на этом фронте ничего нельзя было предпринять, пока не прояснятся его отношения с Батыем.

Инаугурацию Гуюка посетила целая орда родственников, вассалов и зависимых людей. Но не Батый. Он сослался на плохое здоровье, но только новый хан, суровый и подозрительный, помнил об их ссорах во время Венгерской кампании и опасался, что Батый, даже если он не претендовал на верховную власть, мог рассчитывать на приобретение большого влияния и, в конце концов, на отлучение дома Угэдэя от власти. Гуюк был не слишком популярной личностью.

Он чувствовал шаткость своего положения и уже успел казнить своего дядю, младшего брата Чингисхана, по обвинению в измене. Чтобы проверить лояльность Батыя, он потребовал встречи с ним в согласованном месте в долине Или, то есть в личных владениях Гуюка. Не осмелившись отказаться, Батый выехал из Сарая, но по дороге между Или и озером Иссык-Куль получил сообщение от вдовы Толуя Сорхахтани. Она предупреждала, чтобы Батый не ехал дальше, потому что Гуюк хочет арестовать его и казнить. Сам Гуюк проделал путь в западном направлении до места, расположенного в неделе пути от Бешбалыка. Там он заболел и в апреле 1248 года умер от подагры и алкоголизма в возрасте сорока двух лет. Место, где умер Гуюк, точно не известно. Джувейни считает, что это случилось на подходах к верховьям Урунгу. Дата взята из официальной истории Юань ши. Батый был спасен, Европа – избавлена от нового нападения, а престол великого хана снова стал вакантным. Движение монголов к мировому господству остановилось.

Ранняя смерть Гуюка оказалась роковой для дома Угэ-дэя. В соответствии с установившейся практикой его вдова Огул-Гаймыш приняла регентство до сбора очередного курултая, но ни ее опыт, ни положение не могли сравниться с опытом и положением Дорогене после смерти Угэдэя шестью годами раньше. В семье Угэдэя не было очевидного претендента на трон. Ее враг Батый пользовался известностью и влиянием, как старший принц империи, и его союз с Сорхахтани, которая всячески продвигала своего старшего сына Мунке, обеспечил практически непреодолимое давление на семью Угэдэя. Огул-Гаймыш могла надеяться убедить выборщиков избрать племянника Гуюка Сиремуна – считалось, что сам Угэдэй отдавал ему предпочтение. Она обосновалась в улусе покойного супруга в Центральной Азии, прилегавшем к владениям Чагатая, семья которого была готова поддержать ее. Здесь в 1250 году, действуя как верховная правительница государства, она приняла миссию короля Людовика Французского, которую возглавлял монах-доминиканец Андре де Лонжюмо. Как это было принято у монголов, она посчитала подарки данью и высокомерно потребовала от короля более явно выраженной покорности, если он, конечно, хочет избежать захвата и разрушения своего королевства. Возмущенный и оскорбленный дерзостью монголов, король пожалел, что отправил миссию. Впрочем, власть регентши оказалась недолгой. Батый собрал курултай в Алакмаке, что к северу от озера Иссык-Куль. Представители семей Угэдэя и Чагатая отказались приехать на основании того, что такие собрания должны производиться только на священной земле Монголии. Также они отказались утвердить избрание Мунке – выборы прошли в их отсутствие. Батый предложил своему брату Берке собрать вторую встречу, на этот раз в районе Онона – Керулена, то есть на монгольской земле. Оппозиция продолжала упорствовать, не прислала делегатов, но в конце концов 1 июля 1251 года Мунке стал великим ханом.

Когда наследники Угэдэя осознали всю степень своего политического поражения, они предприняли ряд неуклюжих и неэффективных шагов, чтобы компенсировать удар, которым они были отстранены от власти в пользу дома Толуя. В окружении вооруженного эскорта они прибыли в Каракорум, якобы чтобы отдать почести новому хану, а на самом деле чтобы застать его врасплох, схватить и уничтожить. Заговор был раскрыт – Мунке успели предупредить. Заговорщиков арестовали, разоружили, и было проведено большое расследование, завершившееся серией судебных процессов. Кадак и Чинкай, старые проверенные советники Угэдэя, были названы зачинщиками заговора и казнены. Но обвиняемые принцы, которых возглавила вдова Гуюка, бывшая регентша Огул-Гаймыш – ее Мунке ненавидел, – предстали перед специальным судом. В беседе с братом Робруком хан говорил, что эта женщина злобнее любой ведьмы. Ее судили не за измену, а за колдовство. Осужденная, она была зашита в мешок и брошена в реку. Сиремун, вероятно намеченный в преемники Мунке, был спасен вмешательством Хубилая, который добился его перевода в армию в Китае, но по приказу хана его в конце концов умертвили и там. Внук Чагатая Бури был отдан мести Батыя, которого он жестоко оскорбил во время Европейской кампании. Кроме того, сын Чагатая Есу-Мункэ был казнен и заменен внуком – Кара-Хулагу, которого сместил Гуюк. Когда Кара-Хулагу умер, правление взяла на себя его вдова Ургина. Годан, сын, и Кайду, внук Угэдэя, вовремя покорились и остались живы при условии, что они удалятся в улус своих предков в долине реки Эмиль. Нет никаких сомнений в том, что впоследствии Хубилай сожалел об этом акте милосердия, поскольку Кайду стал претендентом на трон после смерти Мунке. Ответвления заговора проникли в Персию. Элджигидей, которого Гуюк назначил вместо Байджу, был казнен, и его сыновья, обвиненные вместе с ним, тоже – им забили глотки камнями. Эти жестокости укрепили трон Мунке, власть которого поддерживал Батый, в награду получивший независимость и ставший кем-то вроде соправителя над западными регионами империи.

После возвращения Батыя на Волгу и оставления его западных завоеваний его внимание сосредоточилось на политических изменениях в Каракоруме. Сам он не стремился занять пост великого хана. Ему нравилась роль «создателя королей» и независимая власть. Ему подчинялся обширный регион. Кипчакские степи были центром его улуса. На западе зона его влияния тянулась до Болгарии, на востоке – до Хорезма. Крым и Северный Кавказ также были под его юрисдикцией. Жившие по соседству вассалы, сельджуки и грузины, искали его защиты, хотя он и не являлся их номинальным сувереном, и над постоянно враждующими между собой русскими князьями его власть была настолько полной, что его вполне можно считать первым русским царем. Венгрия была покинута без особых сожалений, хотя, безусловно, монголы надеялись через некоторое время ее вернуть. А в прочности своей власти над Русью они нисколько не сомневались. Сразу после возвращения из Венгрии Батый отправил своего брата Синкура, чтобы сокрушить восстание башкир, булгар и финнов на Верхней Каме. Кампания Синкура против этих мятежников завела монголов далеко на север, туда, где не было ночи и где жили люди со светлыми волосами и голубыми глазами. Норвежский король Хокон II предоставил убежище паросситам, пермякам или финнам, когда – точно не известно. Предание о том, что эти люди питались паром (паросситы – паром сытые), произошло от обычной практики этих людей предлагать пар от готовящейся еды душам предков.

Хотя у Батыя не было постоянных гарнизонов на севере Руси, он заставил Новгород платить дань. После 1254 года серия переписей установила, сколько русские должны платить налогов и выделять солдат, и разные судьбы двух русских князей стали уроком всем вассалам монголов. Даниил Галицкий, гибкий и осторожный правитель, старался успокоить хозяина. Он одел войско в монгольскую форму, посетил Батыя в лагере как проситель и, выпив кумыса с ханом, объявил о своей преданности законам и обычаям завоевателей. Михаил Черниговский, упорный и несгибаемый человек, согласился пройти между двух очищающих огней, но наотрез отказался пасть ниц перед образом Чингисхана и был казнен. Лояльность Михаила в любом случае представлялась сомнительной, поскольку он был беженцем на Западе, а его сын женился на венгерской принцессе. Ссора между Батыем и Гуюком могла пробудить у русских надежды на независимость. Восточные князья, Ярослав и его сын Александр Невский, связывали с великим ханом расчеты на ослабление давления на них его врага. Ярослав, великий князь Владимирский, посетил инаугурацию Гуюка и был отравлен в Монголии. Его сын Александр Невский в 1247 году отдал почести Гуюку и был назначен им князем Киевским. Западные князья, в первую очередь Даниил, ждал военной помощи с запада. Избрание Мунке и фактический раздел империи между ним и Батыем уничтожили надежду использовать Сарай против Каракорума. Теперь русскими делами занимался только Батый, точнее, его сын Сартак, и, когда Даниил, которого Карпини уговорил принять господство папы, подчинился Риму и Иннокентий IV признал его царем, тот с горечью отметил, что получил корону, хотя ожидал армию.

Батый продолжал терроризировать Европу, и попытки папы Иннокентия и короля Людовика укротить варваров не имели успеха. Но зато появились признаки укрепления положения христиан-несториан при монгольском дворе. Сем-бат из Армении в 1247 году был весьма любезно принят Гуюком, как посланец его брата Хетума, давно считавшего себя преданным вассалом хана. На обратном пути Сембат в апреле 1248 года отправил из Самарканда письмо Генриху Кипрскому, в котором утверждал, что «тартары» созрели для обращения, а сын Батыя Сартак уже принял крещение. Смерть Гуюка в 1248 году и дерзкий ответ Огул-Гаймыш послу Андре де Лонжюмо в 1250 году слегка умерили пыл французского короля. Тем не менее катастрофический итог его крестового похода в Египет, во время которого он сам попал в плен к мусульманам, и, возможно, подсказка или пример царя Армении Хетума заставили его возобновить попытку привлечь монголов на свою сторону против сарацин. Он решил установить контакт с Сартаком и через него повлиять на высшее руководство в Каракоруме. Для этой цели Людовик выбрал Гильома де Робрука, фламандского францисканца, которому была поручена не официальная дипломатическая, а своего рода исследовательская миссия. Он должен был выступать обычным распространителем веры. Такая предосторожность позволяла избежать унизительного отпора и одновременно беспрепятственно собирать информацию, которая позволила бы христианским князьям судить о намерениях монголов и определить, какая степень поддержки может потребоваться для будущего крестового похода против ислама. Брат Гильом был брошен в ту же воду, что и Карпини. Смелый, умный и наблюдательный человек, он впоследствии составил простой, прямой и яркий рассказ о своем путешествии, давший нам незабываемую картину монгольской Азии в середине XIII века. Его рассказ, во многих отношениях превосходящий Карпини, намного менее известен. Он цитировался некоторыми авторами, но полный текст был опубликован только в 1839 году вместе с рассказом Карпини.

Робрук отправился в путь в 1253 году с тремя спутниками. Они выехали из Акры. Там Людовик, уже освобожденный из сарацинского плена, находился вместе со своим двором. Они добрались морем до Константинополя, 21 мая добрались до Судака, а когда они вышли на равнины, раскинувшиеся к северу от Крыма, у людей создалось впечатление, что они оказались в другом мире. Путники были вынуждены терпеть грубость и вымогательства монгольских чиновников, потом их ограбили собственные проводники, но в конце концов они переправились через Дон и 31 июля достигли лагеря Сартака. Представленные несторианским священнослужителем, они были хорошо приняты. Сартак попросил их благословения, заверил, что король Людовик – величайший правитель из всех франков, осмотрел Библию, распятие, церковное облачение, королевские письма. Путники получили приказ ехать к Батыю, причем их предупредили, чтобы в присутствии хана его не называли христианином. «Он не христианин, а монгол». Робрук объяснил, что христианство им представляется названием расы и монголы настолько горды, что хотя и верят в Христа (в какой-то степени), но не желают называться христианами, считая, что их собственное название выше. Путники переправились через Волгу, убедились, что Каспий – внутреннее море, и поплыли по реке в лагерь хана, вид которого вселил в них страх. Он был как огромный город, протянувшийся на большое расстояние, окруженный со всех сторон. Батый дал им аудиенцию, сидя на золотой кушетке. Рядом расположилась одна из его жен. Он подробно расспросил гостей, но никак не комментировал их ответы. Он угостил их кумысом и предложил ехать дальше – к Мунке. Запасшись теплой одеждой, они тронулись в путь 14 сентября, переправились через реку Крал, сильно страдая от холода и голода, проехали мимо озер Балхаш и через страну уйгуров, где встретили многих несторианских священнослужителей и провели двенадцать дней в Каялыге (современном Казахстане) и к Рождеству добрались до лагеря Мунке, что к северу от Алтая. 4 января 1254 года их принял великий хан, который сидел на кушетке в шатре, покрытом золотыми тканями. Путники увидели, что Мунке – мужчина среднего роста с приплюснутым носом в возрасте сорока пяти лет. Когда они сказали, что их прислал Батый, великий хан воскликнул: «Так же как солнце посылает свои лучи во всех направлениях, так же моя власть и власть Батыя распространяется везде». Это подтверждает тот факт, что монгольская империя являлась, по сути, диархией. Кроме того, аудиенция была затруднена: переводчик был пьян, а сам Мунке, будучи навеселе, ударил Робрука. Христианские симпатии Мунке были очевидны: при дворе было много несторианских священнослужителей, и в лагере была христианская церковь, в которой Мунке иногда посещал службы вместе с женой. Но хотя армянский монах клятвенно заверил Робрука, что хан примет крещение во время праздника Крещения, двумя днями позже ничего подобного не произошло, и вместо этого путники получили возможность наблюдать, как Мунке выполняет древний ритуал с костями овцы.

С приближением весны двор стал готовиться к переезду на север в Каракорум. Монахи сопровождали его и прибыли в монгольскую столицу в Пальмовое воскресенье. Столица не произвела впечатления на Робрука. Это место было не больше, чем Сен-Дени, небольшая деревушка за пределами Парижа, и оно было разделено на две части, мусульманскую и китайскую. Терпимость ханов проявилась в двенадцати храмах, двух мечетях и одной церкви. Таким образом, Робрук дал первое европейское описание монгольской столицы. В Каракоруме было много европейских пленных и иностранных послов. Робрук заметил женщину из лотарингского города Меца по имени Пакетта, которая была замужем за русским, парижского ювелира Вильгельма Буше, англичанина Базиля. Все они были взяты в плен в Венгрии в 1241 году. Среди пленных были также люди халифа, султана Рума и султана Индии. Словом, люди всех возможных рас и вер собрались в центре монгольской империи. Тем не менее монахи надеялись, с помощью Болтая – самого могущественного человека в империи при Мунке, обратить в христианскую веру хозяина империи. Самое большее, что им удалось, – принять участие в теологических дебатах, устроенных для него, в которых христиане, мусульмане и буддисты излагали основные принципы своей веры.

В частной беседе Мунке заверил, что монголы веруют в одного Бога, но только как на руке пять пальцев, так и к небу есть несколько дорог. Великий хан не пожелал продолжить дискуссию о христианстве и довольствовался тем, что предложил монахам взять с собой письмо к королю Людовику. Его тон оказался лишь немного менее надменным и дерзким, чем тон ответа Гуюка папе Иннокентию. «Такова воля вечного неба, которую мы сообщаем. Это вам сказанное. Если ты хочешь покориться, пришли своих послов. Тогда я буду знать, хочешь ли ты мира или войны с нами. Когда по воле великого неба весь мир от восхода до заката будет в мире и радости, тогда станет ясно, что мы будем делать. Если ты не хочешь нам покориться и думаешь, что твоя страна далеко, горы высоки, а море широко, и если в этой уверенности ты поведешь против нас армию, мы знаем, что станем делать. Тот, кто делает трудные вещи простыми, а далекие вещи близкими, Он знает». (В отличие от письма Гуюка, которого теперь обнаружен оригинал, оригинала письма Мунке нет.) С таким разочаровывающим ответом монахи отбыли восвояси. Они вернулись к Батыю, в разгар зимы перешли Кавказские горы, миновали территорию султана Рума, принявшего их в Конье на Пасху 1255 года, прошли Малую Армению, переправились морем на Кипр, а потом в Триполи. В Сирию они прибыли в августе: все путешествие заняло два с половиной года.

Достижения этой трудной и опасной экспедиции были значительнее, чем ее результаты, которые разочаровали. Есть весьма существенная разница между миссиями Карпини и Робрука. Первая была папским дипломатическим посольством, вторая имела чисто религиозную цель. Ее участники-монахи стремились нести христианскую веру монголам. Они искренне верили, что один из монгольских лидеров уже принял крещение. Карпини действовал, находясь под мощным влиянием разорения монголами Восточной Европы, которое тогда еще было свежо в памяти. Он старался разобраться в источниках военной мощи монголов и вернулся с практическими советами, как справиться с вторым нашествием. Когда в Монголию отправился Робрук, память о страданиях Руси, Польши и Венгрии двенадцатью годами раньше уже стала угасать. Батый не вернулся, и уверенность Европы возродилась. Монахи короля Людовика весьма скептически относились к рассказам об обращении ханов. По их мнению, несториане создали много шума из ничего. Все рассказы об обращении Сартака, Мунке и Гуюка основаны лишь на том, что монголы больше уважают христиан, чем другие народы. А на самом деле все они вовсе не христиане. Робрук утверждал, что Сартак не желал называться христианином и даже глумился над христианами. В целом посланцы Людовика больше опасались мусульман, чем монголов. Отчет Робрука завершается оптимистичной оценкой шансов нового крестового похода за обретение Святой земли. Такая перемена отношения, вероятно, была основана на впечатлениях, полученных Робруком при монгольском дворе. Он считал, что монголы вовсе не собираются становиться христианами, но планируют масштабное наступление против ислама, которое может пошатнуть власть существовавших мусульманских государств и восстановить христианские позиции в Западной Азии. Робрук был очень хорошо информирован. Он утверждал, что планируются кампании против ассасинов, халифа, сельджуков Рума и империи Сун.

Уже через несколько месяцев после предоставления аудиенции Робруку Мунке принял армянского царя, который проводил последовательную политику сотрудничества с монголами в надежде, что наступление на ислам поможет азиатскому христианству. По вызову Батыя Хетум в начале 1254 года покинул Сис, столицу и резиденцию царей Малой Армении, построенную у подножия отдельной горы из горной системы Тавр, и тайно пересек владения султана Рума, который, по утверждению историка Киракоса Гандзакеци, ненавидел царя из-за помощи, которую он получил от татар. Он перешел Кавказ к лагерям Батыя и Сартака, «который был христианин по религии». Больше ничего о христианстве Сартака у хрониста не сказано. Дальше он направился очень длинной дорогой за Каспием. Двигаясь более южным путем, чем Карпини и Робрук, он переправился через Иртыш и проследовал мимо страны найманов в Монголию, где 13 сентября преданный вассал был принят великим ханом, который дал ему охранную грамоту и письмо, дающее «вольную» христианским церквям везде. Заверив в своей преданности, Хетум провел пятьдесят дней при дворе и вернулся обратно через Джунгарскую пустыню, Алатау и долину Или. В начале 1255 года, находясь в Таласе, он услышал о приближении Хул ату, брата Мунке, которому было приказано покорить мусульманские государства запада. Перейдя Оксус, царь поспешно вернулся через Хорасан и Азербайджан в Армению. Краткий рассказ о его путешествии оживляют любопытные детали из естественной истории – о диких конях и верблюдах (речь идет о лошадях Пржевальского, живших в степях между озерами Байкал и Балхаш, и двугорбых верблюдах Гоби), ссылках на Будду Шакьямуни и одетых в желтые одежды буддистских монахах. Там есть также фантазии о расе мохнатых собак с человеческими женами. Собакоголовые люди встречаются также у Карпини. Они говорили два слова и лаяли третье. Марко Поло и брат Одорик писали о собакоголовых людях вокруг Индийского океана. Иво Нарбоннский утверждал, что у Батыя в Венгрии был отряд собакоголовых воинов. Возможно, объяснение следует искать в обычае тотемизма и волчьих стаях, охотившихся в северных лесах.

Во время пребывания в Каракоруме и Робрук, и Хетум слышали о планах и наблюдали за приготовлениями к очередной стадии монгольской кампании по завоеванию мира, которая должна была прославить правление Мунке. Споры о престолонаследии на время стихли. Удар 1251 года ознаменовал победу дома Толуя. Новый великий хан, сокрушив заговор против себя, объявил на курултае, что экспедиции будут отправлены на восток и на запад, против Сун в Китае, против ассасинов и халифата – «до самых границ Египта». Столь грандиозные планы завоевания мирового господства, вероятно, никогда раньше не рассматривались. Сам Мунке намеревался участвовать в китайской войне, а западная экспедиция была доверена его младшему брату Хулагу, который, таким образом, стал завоевателем Багдада и основателем династии ильханов Персии. Заметим, что Хулагу – это Алау Марко Поло и Халаон средневековых французских авторов. Его имя не встречается среди командиров большой европейской кампании 1237–1242 годов. Покорение Западной Азии, вероятно, было его первой крупной военной кампанией, которую он вел в возрасте тридцати шести лет или около того. Халиф Мустазим, отвечая на предложение сдаться, назвал Хулагу «молодым человеком, едва начавшим карьеру». Бросок Хулагу от Оксуса почти до самого Нила – один из величайших эпизодов в истории. Он должен был революционизировать политические и религиозные отношения в Западной Азии, однако завершился ничем, когда старые династические распри вспыхнули с новой силой и остановили завоевателей.

Решение восстановить монгольскую власть в Персии было мудрым, поскольку со времени опустошительного броска Чингисхана по Трансоксиане и Хорасану в 1219–1224 годах провинции Восточного Ирана были охвачены анархией. Первый монгольский командир после Чингисхана – Чор-маган – уничтожил остатки хорезмийского царства, а его преемник Байджу, сменивший его в 1242 году, двинулся на запад и сокрушил власть сельджуков Рума при Кёсе-даге в 1243 году. Монгольские силы были ограничены и сосредоточены в Азербайджане и на пастбищах долины Аракса. Принцы Грузии, короли Армении, атабеки Мосула и мелкие династии Фарса и Кирмана сохранили свои позиции, признав себя вассалами великого хана. Халифы Аббасидов все еще правили в Багдаде, а исмаилиты продолжали терроризировать мусульманский мир из своих замков в горах Эльбурц. Регионы, находившиеся под прямым монгольским правлением, Хорасан и Ирак Аджами, еще не успели оправиться после разрушений и убийств времен Чингисхана, и их тяжелое положение усугублялось вымогательствами монгольских чиновников, тирания которых, вероятнее всего, происходила от их невежества, а не природной жестокости. Годы шли, варварство уменьшалось, уровень цивилизации рос. Более компетентные и образованные правители использовали опытных местных управленцев. Крестьяне, торговцы и ремесленники постепенно избавились от худшего угнетения. Коргуз, уйгурский тюрок из Бешбалыка, назначенный правителем Хорасана Угэдэем, сурово карал коррупцию и нечестность и возродил старую персидскую бюрократическую машину. О Коргузе писал Джувейни. Он назначил отца историка сахиб-диваном – министром финансов. В его правление повсюду воцарилась справедливость. Крестьянство стало настолько уверенным в себе, что если армия монголов останавливалась на поле, то ничего у крестьян не требовала. Коргуз отстроил разрушенный город Туе и, хотя сам был буддистом, защищал мусульманское большинство населения, веру которого в конце концов принял. Коргуз называет в 1244 году местного принца по имени Шаме ад-Дин Карт правителем Герата. Это назначение было одобрено Мунке и Хулагу. Шаме, способный и образованный человек, основал династию, которая пережила монголов. Он покровительствовал искусству и письменности и спонсировал возрождение персидской культуры на древней родине Гуридов. У реформатора Коргуза было много врагов, постоянно обвинявших его в плохом руководстве, и во время регентства Дорогене он был казнен. Его преемник Аргун-ага, монгол из ойратов, до этого служивший в канцелярии Угэдэя, к счастью, пошел по его стопам. Он прекратил разбазаривание общественных фондов и убедил Мунке провести новую перепись и восстановить в Персии эффективную и справедливую систему налогообложения, которую Масуд Ялавач давно ввел в Трансоксиане. И все же разделение военной и гражданской власти, характерное для монгольского режима в этих землях в течение двадцати лет, было источником многих бед. Наделение Хулагу верховной властью над обширным вице-королевством подразумевало замену твердых унитарных правительств под руководством местных чиновников.

В погоне за единством нельзя было допустить существование независимых государств. Монголы вознамерились уничтожить и ассасинов и халифа, поскольку слишком много людей отдали им свою верность и почитание, на которые имел право один только великий хан. То, что обе эти обреченные силы были мусульманскими, создало в христианских кругах впечатление, что монголы нацелились на уничтожение ислама, хотя мотивы в каждом случае были политическими, а не религиозными. Так, армянский автор произведения La Flor des Estoires, написанного около 1300 года, ссылается на то, что по настоянию Хетума Мунке принял крещение и послал Хулагу, чтобы тот напал на халифа, «нашего смертельного врага», имея целью вернуть Иерусалим и Святую землю христианам. Полагаю, такой самообман был распространен среди восточных христиан того времени. Относительное дружелюбие, проявленное военачальниками и правителями к христианам, как правило, маскировало конкретные мирские цели и обычно было не более чем терпимым безразличием ко всем верам, чего требовала Великая Яса Чингисхана. Когда монах Симеон прибыл в Персию с приказами от Угэдэя, местные чиновники моментально стали необычайно любезными и даже почтительными к священникам и монахам всех церквей. Байджу проявлял больше враждебности, возможно, просто из-за бестактности Асцелина, но Элджигидей, посланный Гуюком в 1247 году как missus dominicus, заверил Людовика IX, что монголы возьмут всех христиан под свою защиту, и намекнул, что новый крестовый поход на Египет может идти параллельно с нападением монголов на Багдад. Об Элджигидее писал Поль Пеллио в статье «Монголы и папство», в которой приводится текст его письма Людовику IX, доставленного королю на Кипр в декабре 1248 года двумя несторианами. Он не сместил Байджу, но Гуюк дал ему главенство над ним. Он извинился перед Людовиком за грубое обращение с Асцелином и сопровождавшими его братьями, сказав, что Байджу – язычник, окруженный мусульманскими советниками, в то время как он, Элджигидей, уже несколько лет является мусульманином. Верность Элджигидея дому Угэдэя стоила ему жизни. Его обвинили в участии в заговоре против Мунке и казнили в 1251 или 1252 году. После этого к Байджу вернулась вся полнота власти, которой он пользовался до прибытия Хулагу.

Несмотря на более любезный тон монгольского посольства на Кипре в 1248 году, двор в Каракоруме рассматривал каждого чужеземного монарха, приславшего послов, как просителя или вассала, и ответы Огул-Гаймыш и Мунке Людовику IX сформулированы языком самой надменной автократии. Далеко не все монгольское руководство было последовательно антимусульманским. С самых ранних дней монголы использовали мусульманских министров и советников, и ханы, желавшие получить благословение от служителей всех культов, посещали мечети не реже, чем церкви. Скажем, мусульманский историк Джузджани предполагает, что Мунке принял ислам в 1251 году.

Тем не менее характер и состав западной экспедиции Хулагу был таков, чтобы поднять дух и надежды христиан, которые шесть веков изнывали под мусульманским господством. Хотя сам Хулагу был язычником со склонностью к буддизму, его старшей женой была Докуз-хатун, кераитская принцесса, племянница Ван-хана – рьяная несторианская христианка. Это была умная и способная женщина, пользовавшаяся уважением и Мунке, и своего супруга. Мунке советовал Хулагу всегда поступать, как она советует. Она была вдовой Толуя, иными словами, приходилась Хулагу мачехой. У монголов было принято, чтобы сын после смерти отца брал его жен, конечно, за исключением собственной матери. Сердце и кошелек Докуз-хатун всегда были открыты для своих собратьев по вере, и у входа в ее лагерь была сооружена переносная часовня, где ежедневно служили мессу. Самый способный из командиров Хулагу, которого звали Кед-Бука, или Китбука (Кед-Бука означает «хороший бык»), был найманом-христианином, и по мере развития кампании все больше христианских контингентов (тюрки, грузины, аланы, армяне) пополняли армию хана. Несториане, изгнанники, скитавшиеся по Центральной Азии, постепенно возвращались на свои исконные земли. Некоторые из них могли считать войну против ассасинов, халифа и мамлюков крестовым походом против врагов Христа, однако монгольское руководство желало устранить нечестивых врагов Бога и хана.

Кампания была спланирована с обычной монгольской тщательностью. О подготовке к ней много писал Джувейни, который присоединился к экспедиции на территории современного Афганистана, став советником и секретарем Хулагу. Мунке отдал брату двух из каждого десятка воинов в монгольской армии. Тысяча «команд» китайских инженеров была нанята для работы с осадными машинами и огнеметами. Возможно, речь идет не о «командах», а просто о тысяче китайских инженеров. Они отвечали не только за катапульты, но и за «огненные стрелы», машины, приводимые в действие колесом, так что одна тетива натягивала три лука. Вдоль намеченного пути экспедиции были направлены агенты для реквизиции лугов и пастбищ, сбора запасов, в первую очередь муки и вина, отлова диких кобыл, чтобы обеспечить воинов достаточным количеством кумыса. Также в задачу этих людей входила очистка дорог от камней и густых зарослей, ремонт мостов и сбор лодок для переправы через реки. Кед-Бука возглавил авангард армии, который вышел из Каракорума весной 1253 года. После получения финальных инструкций от Мунке Хулагу последовал за ним в октябре. Его продвижение по степям Центральной Азии было медленным, и он разбил лагерь на пастбищах в районе Самарканда только осенью 1255 года. К нему присоединились контингенты от других монгольских принцев, включая Батыя. В Кише его приветствовал Аргун, монгольский правитель Персии, и в день наступления нового, 1256 года могучая армия переправилась через Оксус, на другой стороне которого ее командир принял почести соперничавших султанов Рума, Шаме ад-Дина из Герата и множества эмиров и атабеков. Впервые после Чигис-хана, побывавшего здесь почти сорок лет назад, была так наглядно продемонстрирована мощь монголов. Первыми жертвами были намечены ассасины. Они дрожали за стенами своих замков. Рукн ад-Дин, последний магистр ордена, перепуганный молодой человек, пытался вступить в переговоры и выиграть время. Получив от Хулагу приказ немедленно разобрать все фортификационные сооружения, он всячески старался уклониться. Кед-Бука начал осаду. Рукн ад-Дин в ноябре 1256 года сдался. Ему было приказано сдать Аламут и другие крепости. «Орлиные гнезда» уничтожались одно за другим, а их обитатели безжалостно уничтожались – все, даже младенцы в колыбелях. Периодически возникавшее сопротивление подавлялось, причем не только силой, но и страхом. Секта фанатиков, в течение двух столетий терроризировавшая мусульманский мир, была полностью уничтожена. Великий магистр попросил разрешения отправиться к великому хану. Хулагу позволил. Но когда Рукн ад-Дин прибыл в Каракорум, Мунке отказался его принять и велел убираться. На обратном пути его забили до смерти стражники. Так, утверждает историк, мир был очищен от зла. История уничтожения ордена ассасинов описана Джувейни. После взятия Аламута ему разрешили осмотреть библиотеку. Он тщательно сохранил копии Корана и астрономических трактатов, но сжег все манускрипты, имевшие отношение к ереси и ошибкам исмаилитов. Джувейни считал, что уничтожение ордена и убийство главы исмаилитов – бальзам на раны мусульман, лекарство от разброда в вере. В последнем предложении его истории сказано: «И пусть Господь поступит так же со всеми тиранами».

Ортодоксальные мусульмане могли радоваться краху еретиков, пусть даже если он последовал от рук язычников, но их радость быстро превратилась в тревогу и страх, поскольку монгольские армии двинулись на Багдад, столицу ислама и резиденцию халифа Аббасидов. Каковы бы ни были его личные религиозные пристрастия, Хулагу не чувствовал враждебности к мусульманской вере. Однако существование суверена, такого как халиф, который претендовал на власть над миллионами, было оскорблением Тенгри и великому хану, который не терпел соперников на земле. Когда были выкурены последние ассасины из гнезд в горах Эльбурц, Хулагу в марте 1257 года двинулся на Хамадан, где взял на службу известного астронома Насир ад-Дина Туей. Рожденный в Тусе (отсюда имя) в 1201 году, он умер в Багдаде в 1274 году. Насир ад-Дин был из шиитов-двунадесятников, которые ничего не имели против падения халифата суннитов. Благодаря своим астрономическим знаниям, он снискал расположение Хулагу, который верил в звезды и построил для него знаменитую обсерваторию в Мараге, что в Иранском Азербайджане.

Хулагу упрекнул Байджу за то, что он не продвинул власть монголов дальше в Персию и Ирак. Он направил халифу письмо, в котором отметил, что тот не обеспечил войска для войны против ассасинов, и напомнил о том, как много государств пало под натиском монголов. Также он потребовал, чтобы халиф немедленно разрушил оборонительные сооружения столицы и лично прибыл в лагерь хана. Получателем этого высокомерного послания был человек, вероятно менее всех достойный тридцати семи предводителей правоверных, правивших в Багдаде. Слабый, тщеславный, некомпетентный и трусливый Мустазим никогда не проявлял ни следа государственной мудрости и благородства. А его глупая уверенность в политической и военной мощи, вероятнее всего, намеренно поддерживалась визирем, который рассчитывал с помощью монголов заменить Аббасидов на потомков Али. Его звали Ибн аль-Альками. Джузджани утверждает, что он предал халифа, ослабив оборонительные сооружения Багдада и убедив Мустазима не спасаться вниз по реке в Басру. Он не сумел добиться, чтобы после падения города его назначили правителем, и тремя месяцами позже умер от угрызений совести. Но Ибн ат-Тиктака писал около 1300 года, что визирь тщетно пытался заставить халифа понять всю серьезность положения, но его скупой хозяин не желал тратить средства на оборону Багдада. Оба историка были активными участниками суннитско-шиитской ссоры, и сейчас уже невозможно установить, кто больше достоин доверия. Халиф дал не менее высокомерный ответ: дом Аббаса будет твердо стоять до дня Воскресения, ведь все, кто нападал на Багдад раньше, погибли. Мусульмане с востока и запада служат при его дворе и будут защищать его. У него многотысячное войско, способное «осушить волны моря». В заключение он посоветовал Хулагу, молодому человеку, только начавшему свою карьеру, удалиться в Хорасан. На монгольских послов напала толпа на улицах города, и Хулагу сосредоточил свои силы против обреченного города. Байджу получил приказ идти от Рума через Мосул, чтобы блокировать Багдад с западной стороны. Кед-Бука подходил из Луристана. Контингенты Золотой Орды, которыми командовало три племянника Батыя, приблизились со стороны Курдистана, а сам Хулагу вел главные силы из Хулвана. Армия халифа, насчитывавшая 20 тысяч человек, сдержала первый натиск, но монголы разрушили плотины и затопили вражеский лагерь. Тысячи людей утонули, а уцелевшие вернулись в город, где их рассказы, несомненно, сломили волю защитников. В 1258 году блокирование города было завершено. Начался общий штурм. Недельный обстрел разрушил башню, примыкающую к воротам, что позволило нападавшим ворваться внутрь. Была захвачена вся восточная стена, пресечено отступление вниз по Тигру, и, когда Хулагу отказался разговаривать с послами, Мустазим утратил последнюю надежду. Он решил сдаться. 10 февраля он вышел из города в сопровождении сыновей, министров и знати. Хулагу велел ему отдать приказ о прекращении сопротивления. Когда это было сделано, монголы ворвались в город. Грабежи и убийства длились целую неделю. Данные о количестве убитых разнятся и имеют тенденцию к резкому увеличению по мере удаления историка во времени и пространстве от описываемых им событий. Чан-те, китайский посол, отправленный Мунке к Хулагу в 1259 году, пишет о многих десятках тысяч убитых. Джузджани, живший в Индии, приводит цифру 800 тысяч, а Макризи, египетский историк XIV века, утверждает, что погибло 2 миллиона человек. Население Багдада, всегда значительное, увеличилось из-за притока беженцев, тщетно надеявшихся найти спасение за крепкими городскими стенами.

Несчастный халиф был вынужден неохотно отдать свои сокровища, попутно выслушивая насмешливые упреки в том, что лучше бы он использовал их для укрепления обороны. Его дворец, большая мечеть, гробницы Аббасидов и многие постройки были разрушены и сожжены. Культурное наследие, накапливавшееся в течение пяти веков, было уничтожено. Арабская цивилизация получила сильнейший удар, от которого так никогда и не оправилась окончательно. Самая известная история о падении Багдада повествует, как халиф был заперт в башне, полной серебра и золота, и оставлен голодать посреди богатства. Ее рассказывают армянские историки Григор Акнерци и Хетум монах, а также западные авторы, Жуанвиль и Марко Поло, описана Лонгфелло, но прослеживается только до 1300 года. Ее источник, безусловно, рассказ Насир ад-Дина Туей о беседе между Хулагу и Мустазимом. Хулагу поставил золотой поднос перед Мустазимом и велел ему съесть его. Получив ответ Мустазима, что золото несъедобно, Хулагу спросил, почему тогда он не использовал его для оплаты солдат, которые могли его защитить. Халиф ответил, что такова была воля Бога. «То, что случится с тобой, – сказал Хулагу, – тоже будет волей Бога».

Через десять дней после сдачи города Мустазима отвезли в деревушку за пределами Багдада и там казнили: предположительно, его завернули в ковер и дали затоптать лошадям. Вообще мусульманские авторы на удивление сдержанны, когда речь заходит о смерти Мустазима. Весьма правдоподобной представляется версия Джузджани. По его утверждению, Хулагу опасался, что, если кровь халифа прольется на землю, это вызовет землетрясение, поэтому велел затоптать его. Как утверждает Марко Поло, Хубилай так казнил своего мятежного кузена. Повинуясь этому предрассудку, оттоманские султаны удавливали своих соперников и братьев.

Почти всех мужских представителей его дома постигла та же участь. Что касается других городов его государства, Вазит оказал сопротивление, и его население было убито, Куфа и Басра покорились. Ирак склонился под игом монголов, и, таким образом, была подготовлена дорога для движения на запад к Сирии, Средиземноморью и Египту.

Монголы всегда демонстрировали ловкость и умение использовать ссоры и разногласия между своими врагами. Объявив войну считавшимся непобедимыми ассасинам, они заручились симпатиями суннитского ислама. Уничтожив главу и центр суннитского ислама, они завоевали благодарность шиитов и восточных христиан. Знать шиитов, Насир ад-Дин Туей и прочие, использовалась как монгольские агенты. Алидов заставили поверить, что падение Аббасидов для них выгодно. Монгольская стража, выставленная у гробницы или святилища Али в Наджафе, недалеко от Куфы, могла показаться почтительным уважением завоевателей к первому из имамов. Для восточных церквей падение Багдада явилось божьей карой за пять веков угнетения. И Хулагу стал для них защитником и потенциальным собратом по вере. По пути в Багдад он принял в Тебризе представителей высшей знати Грузии, которая согласилась поставить значительные контингенты войск для участия в кампании. Мужественные горцы, долгое время считавшие ортодоксальных мусульман врагами своей веры и народа, почувствовали вкус к убийствам и разрушениям. «Иберийцы (грузины) устроили большую бойню», – пишет Бар Эюрей. В латинском памфлете XIV века De Modo Sarracero Extripandi сказано, что грузинский принц якобы обезглавил халифа.

Христианские обитатели Багдада, которые предположительно были в основном несторианами, были собраны в церкви вместе с патриархом, и ни один не был ранен, пока мусульмане тысячами умирали на улицах и в своих домах. «Во времена превосходства Багдада, – писал армянский историк, – направил требование халифу, он, словно ненасытный кровосос, питался всем миром. Теперь он наказан за всю пролитую кровь и сотворенное зло. Мера беззакония переполнилась» (Киракос Гандзакеци).

Еще никогда удача не изменяла исламу так полно и окончательно. У него больше не было признанного главы, так же как и центра единства. Жестокие варвары заняли его разграбленную и разрушенную столицу. Ни один мусульманский принц не правил к востоку от Тигра, если не получил позволения монголов и не стал их рабом. Будущее представлялось безрадостным. Хулагу намеревался покорить все земли запада. Даже священным городам Мекка и Медина мог угрожать жестокий и богомерзкий враг. Монголы продвигались вперед, и христиане всех сект подняли головы и приготовились отомстить мусульманским соперникам и угнетателям. Примеру грузин последовали армяне, царь которых проявил благоразумие и несколькими годами раньше отдал себя и свое царство в распоряжение великого хана. Франкские крестоносцы, отчаянно цеплявшиеся за узкий клочок сирийского побережья, надеялись, что монголы вытеснят мусульман из Иерусалима и вернут святые места христианам. Несториане, пользовавшиеся милостивой защитой Докуз-хатун (у Хетума сказано, что она восстанавливала церкви и сносила храмы (sic) сарацин), и христианский военачальник Хулагу Кед-Бука предвидели скорый триумф креста на древней родине христианства и окончательное подчинение остатков мусульман. В глазах восточных христиан следующая стадия монгольского наступления приняла характер крестового похода, и они с нетерпением ждали разрушения немногочисленных сохранившихся центров мусульманской власти и сопротивления.

Когда Хулагу занял Багдад, он оказался хозяином самого большого и богатого города, который монголам когда-либо приходилось занимать. Прежде чем зловоние разлагающихся трупов заставило его искать чистый воздух в сельской местности, он велел открыть базары и убрать трупы с главных улиц. Он выделил один из дворцов халифа несторианскому патриарху и собрал огромное количество сокровищ, часть которых отправил Мунке в Каракорум, а остальное переправил в постройку, специально для этого сооруженную на острове в озере Урмия. Остров и форт на нем назывался Шаха или Шаху. Там похоронены Хулагу и его сын Абака.

Затем Хулагу вернулся в Хамадан, оттуда в Азербайджан, где принял толпу дрожащих от страха просителей – султанов, эмиров и атабеков. Среди них были соперничавшие сельджукские султаны Кей-Кавус и Кылыдж-Арслан IV. Первый, разбитый Байджу при Кёсе-Даге, подарил Хулагу хороший сапог, на котором сельджук изобразил свой портрет, сказав: «Твой слуга надеется, что хан окажет ему честь, поставив на него свою августейшую ногу». Такое унижение польстило хану, который простил ему преступление – сопротивление монголам. Хулагу реорганизовал и оснастил армию, которая, вероятно, к тому времени насчитывала 400 тысяч человек. Царь Хетум направил в армию 16 тысяч армян, а его сын Боэмунд VI Антиохийский и Триполийский – единственный западный контингент, когда-либо сражавшийся под знаменами хана. Мусульманская Сирия, новая цель атаки, была разделена на шесть княжеств, которыми управляли Айюбиды, потомки дома Саладина. Старший из них – Насир Юсуф. Он правил из Алеппо (Халеба) и лелеял надежду восстановить власть Айюбидов в Египте, где с 1250 года воцарились мамлюки. Осенью 1259 года Хулагу начал наступление. Выступив из Азербайджана, он перешел в провинцию Джазира, в Северный Ирак, и осадил древний Мартирополь, эмир которого, Камиль Мухаммед, фанатичный мусульманин, был избран для мести за то, что распял священника-яковита, который путешествовал по его земле с монгольским паспортом. Грузины и армяне принимали деятельное участие в блокаде, результатом которой стал ужасный голод и в конце концов капитуляция. Камиль Мухаммед встретил ужасный конец. Куски его плоти срезали с костей и забивали ему в глотку, в результате чего он умер. А его голову на копье пронесли по сирийским городам, как мрачное назидание другим. Переправившись через Тигр, хан прошел через Насибин, Харран и Эдессу, перешел Евфрат по лодочному мосту и доставил двадцать катапульт к стенам Алеппо, из которого султан Насир бежал в Дамаск. Город пал в январе 1260 года и был наказан за сопротивление уже ставшими обычными массовыми убийствами, которые продолжались шесть дней. Макризи, который, как правило, более колоритен, чем точен, утверждает: на улицах было так много трупов, что монголам приходилось идти по ним. Король Хетум с благодарностью принял часть добычи, а Боэмунд вернул себе несколько замков и регионов, отобранных у него мусульманами. По Сирии распространилась паника. Насир покинул Дамаск и отправился в Египет, а великий город сдался Кед-Буке без боя. Три христианских лидера, Кед-Бука, царь Хетум и граф Боэмунд, совершили триумфальный въезд. Мусульмане были вынуждены склонить головы перед крестом, когда его пронесли в торжественной процессии по улицам, и одна из мусульманских мечетей была превращена в христианскую церковь. Верный политике не давать убегающим врагам ни минуты покоя, Кед-Бука организовал преследование Насира. Его патрули прошли через Самарию и вышли к Газе. Монголы обошли

Иерусалим, в военном отношении незначительный город. Но армяне, приняв желаемое за действительное, утверждали, что он не только был занят Хулагу, но также что Хулагу лично посетил церковь Воскресения. Султан был предан, захвачен в плен и отправлен к Хулагу, который тем временем направил мамлюкам Египта требование сдаться или погибнуть. «Ты слышал, – писал он, – что мы завоевали огромную империю и очистили землю от беспорядков, которые ее загрязняли. Пришла пора тебе бежать, а нам – преследовать. Куда ты побежишь? Какой дорогой сумеешь скрыться от нас? Наши кони быстры, наши стрелы остры, мечи – словно удары молнии. Наши сердца тверды, словно горы, а наши воины многочисленны, как песчинки. Крепости нас не задержат, оружие не остановит. Ваши молитвы, обращенные к небесам, вам не помогут. Предупреждая вас, мы желаем добра. Сегодня вы – единственные враги, против которых мы выступаем». Но к тому времени, как это послание было доставлено, произошло далекое и совершенно неожиданное событие, изменившее ситуацию. Находясь в своем лагере возле Алеппо, Хулагу получил горестную весть о смерти своего брата Мунке. Кампания на западе еще не закончилась, и императорский трон оказался вакантным.

Смерть Угэдэя в 1241 году спасла христианскую Европу. Смерть Мунке в 1259 году спасла мусульманскую Азию. Как и ранее Батый, Хулагу не стремился к верховной власти. Поскольку дети Мунке были юными и неопытными, Хулагу считал, что на трон должен взойти его младший брат Хубилай, который уже отличился в китайских кампаниях. Но другой сын Толуя, Арик-Боке, контролировавший монгольскую территорию, поспешно собрал курултай в Каракоруме и устроил свои выборы великим ханом. Между претендентами начался вооруженный конфликт. Арик-Боке вмешался в дела ханства Чагатая (сместив регентшу Оркину-хатун и признав ханом Алгу, внука Чагатая). Хулагу мог опасаться аналогичного вмешательства в свои владения и счел целесообразным сосредоточить свои главные силы в Азербайджане, оставив в Сирии лишь небольшие силы (по разным источникам, от 10 до 20 тысяч воинов) под командованием

Кед-Буки. Об ослаблении позиций монголов сразу стало известно в Каире. Султан мамлюков Кутуз напомнил своим военачальникам, что защита ислама теперь их дело. Монгольских послов казнили, а их головы выставили на городских воротах. Была объявлена всеобщая мобилизация на борьбу против язычников, и армия вышла из Египта в сторону Палестины. Франкам было послано требование разрешить проход армии через их территории. Бароны встретились в Акре в атмосфере всеобщей неуверенности и неопределенности. Они никак не могли решить, которое из зол больше, мамлюки или монголы. В апреле 1269 года, сразу после падения Дамаска, бароны написали Карлу Анжуйскому, брату Людовика IX. Они выразили тревогу приближением монголов и попросили помощи. Они могли слышать о новом монгольском нашествии в Польшу в 1258 году, которое заставило папу Александра IV начать проповеди нового крестового похода «против тартар».

Таким образом, враги сирийских христиан, сарацины, подверглись сильному давлению, давно предсказанный монголо-христианский союз против ислама, за который так горячо ратовал царь Хетум, мог нанести мусульманам смертельный удар. С другой стороны, монголы были вероломными и кровожадными язычниками. Еще не было забыто страшное разорение Восточной Европы, имевшее место двадцатью годами ранее. Этим надменным империалистам нужны были рабы, а не союзники. А за покорность следовало платить высокую цену. Связь с ними графа Боэмунда не была одобрена и была наказана папским отлучением. Местный конфликт между монгольским патрулем и франкским бароном Жюльеном из Сидона привел к гибели племянника Кед-Буки и разрушению города Сидона и гавани. В конце концов крестоносцы отвергли политику восточных христиан и согласились позволить проход войску Кутуза. Кед-Бука двинул свои уменьшившиеся силы навстречу. При Айн-Джалуте, что недалеко от Назарета, 3 сентября 1260 года мамлюкская армия нанесла монголам сокрушительное поражение. Кед-Бука был убит, и чары Чингисхана, которыми он околдовал весь мир, разрушились навсегда.

Персидские и египетские историки по-разному описывают ход сражения и судьбу Кед-Буки. Персы, писавшие при ильханах, а значит, имевшие промонгольскую направленность, подчеркивают огромное численное превосходство мамлюков, которые превосходили силы монголов в отношении десять к одному. Они утверждают, что Кед-Бука был выбит из седла, схвачен и приведен к Кутузу, который горько упрекнул его за то, что он пролил так много крови невинных людей. Кед-Бука гордо ответствовал, что если он умрет, то, значит, так угодно Богу, а не султану, и Хулагу отомстит за его гибель. «Я не слуга, – сказал он, – и, как ты, не убивал своего хозяина» – ссылка на средства, которые привели Кутуза на трон. После этого он был обезглавлен. Египтяне, естественно занимавшие промамлюкскую позицию, утверждали, что силы были примерно равные и победа была одержана благодаря непревзойденной отваге мамлюков. А Кед-Бука был убит в бою.

Битва при Айн-Джалуте стала поворотным моментом в истории. Монгольское наступление на западе остановилось и больше всерьез не возобновлялось. Египет был спасен и впоследствии стал великой мусульманской державой и хранилищем всего, что осталось от арабской цивилизации. Сразу после победы мусульмане начали большое контрнаступление против монголов и их христианских союзников, и мечта о восстановлении позиции христиан на Ближнем Востоке развеялась навсегда. Через пять дней после битвы Кутуз вошел в Дамаск. В течение месяца монголы ушли от Алеппо, а мамлюки стали всерьез рассматривать возможность восстановления халифата Аббасидов в Багдаде (дядя последнего халифа Аббасидов был признан халифом с титулом аль-Мустансир и послан во главе войска в Ирак в 1261 году, но он потерпел поражение и был убит монголами при Анбаре). Здесь их рвение превосходило возможности. Хотя мамлюки аннексировали Сирию, монголы сохранили твердые позиции в Ираке, и Бейбарс, блестящий солдат, который захватил трон после Айн-Джалута простым способом – убийством султана Кутуза, довольствовался водворением родственника последнего Аббасида марионеточным халифом в Каире. Его основной задачей стало признание законным мамлюкского правления и создание для Египта образа сердца ислама.

Поражение Кед-Буки не столь удивительно, как тот факт, что Хулагу не отомстил за этот болезненный удар, нанесенный хозяевам мира, для которых доселе победа была естественной и неизбежной. Отряд монголов действительно проник в Сирию и повторно разграбил Алеппо. Но он подвергся нападению мамлюков в районе Химса в декабре 1260 года и был отброшен за Евфрат. На самом деле Хулагу не осмелился задействовать в Сирии главные силы армии из-за угрожающей общей ситуации. Публично поддержав Хубилая, он мог опасаться победы Арик-Боке, и этот спор не разрешился в пользу первого до 1262 года. Алгу, протеже Арик-Боке, был растущей за Оксусом потенциальной угрозой для господствующего положения Хулагу в Персии. И самое главное, в 1255 году умер Батый и ему на смену пришел, после короткого правления его сына Сартака, его брат Берке, который принял ислам и был разъярен обращением Хулагу с халифом. Насчет обращения Берке у авторов нет единого мнения. Согласно одному из них, Берке воспитывался как мусульманин. Его отец Джучи обеспечил ребенка с рождения мусульманской няней. Согласно другому, он принял ислам уже взрослым человеком под влиянием шейха – святого человека из Бухары. Берке, несомненно, был ревностным мусульманином до того, как взошел на трон кипчаков. Робрук утверждает, что Батый был недоволен дружбой его брата с мусульманами, и отмечает, что в лагере Берке не ели свинину. Говорят, что плохие отношения Берке и его племянника Сартака, умершего вскоре после того, как стал наследником своего отца Батыя, были вызваны религиозными разногласиями.

Границы владений разных правителей не были точно определены. Берке претендовал на провинции Арран и Азербайджан, которые были захвачены монголами еще при Чингисхане и считались частью наследия Джучи, но были оккупированы Хулагу. Берке мог опасаться снижения статуса своего ханства до вассального, если только Хулагу покорит Сирию и Египет. А после Айн-Джалута с его стороны было простым благоразумием войти в союз с мамлюками. Правителей Египта и Золотой Орды разделяли обширные земли и моря, однако возвращение Константинополя греками при Михаиле Палеологе в июле 1261 года позволило им общаться через этот город, лежавший на морском пути из Александрии в крымские порты. Заметим, что дипломатия Михаила Палеолога была весьма извилистой. Император опасался Хулагу, амбиции которого угрожали греческой империи. Он боялся нападения с запада Карла Анжуйского, желавшего восстановить в Константинополе латинскую империю. Поэтому для него был практически неизбежен союз с мамлюками и Золотой Ордой. Демонстрация силы на его границах, проведенная Берке в 1265 году, ускорила решение. Был произведен обмен посольствами. О переговорах подробно писал Макризи. Бейбарс напомнил Берке, что они являются собратьями по вере – их объединил ислам – и должны при необходимости воевать даже со своими родственниками, по примеру пророка Мухаммеда. Новый марионеточный халиф Аббасидов в Каире благословил союз. Имена Берке и Бейбарса вместе упоминались в молитвах в египетских мечетях. А Хулагу оказался под угрозой масштабного окружающего движения: от Чагатая через кипчакское ханство до царства мамлюков, которое теперь включало Сирию и долину Нила. Победа Хубилая над Арик-Боке в 1262 году не принесла ему никакой выгоды, поскольку Хубилай был далеко и занят войной с Сун.

Смерть Мунке положила конец единству монгольской империи. Впервые вопрос о престолонаследии решался вооруженным конфликтом. Но хотя Хубилай выиграл и стал пятым великим ханом, его прямая власть и даже его интересы были в Китае. Долгая и упорная борьба против Сун не дала окончательных результатов до 1279 года. Тогда Хубилай истратил много усилий, живой силы и средств в последней решающей и катастрофической демонстрации монгольского империализма, тщетной попытке покорить Японию. На дела на западе он не обращал особого внимания, и ханства Чагатая, Золотой Орды и Персии существовали сами по себе, как независимые государства, в которых монгольский правящий класс постепенно сливался с подчиненным населением тюрок и иранцев. Обширная империя, включавшая почти всю Азию и большую часть Европы, не могла управляться одним человеком из одного центра. Каракорум, в течение нескольких лет бывший столицей мира, мало-помалу лишился своего величия и затерялся в бескрайних монгольских степях. В отсутствие единой центральной власти, способной навязать исполнение Ясы Чингисхана, каждый местный хан пытался сохранить свою власть, уважая законы и религии большинства подданных.

В таких обстоятельствах надежда царя Хетума и несториан на восстановление христианства в Азии осталась неисполненной. Битва при Айн-Джалуте повсеместно воодушевила мусульман, которые еще недавно были подавлены ужасами разграбления Багдада, и их оптимизм еще более усилился, когда ссора между Хулагу и Берке в 1262 году переросла в открытую войну. Берке потребовал возвращения войск, которые он выделил для экспедиции Хулагу; торговые отношения были разорваны, и крепнущая приязнь кипчаков и мамлюков наконец подтолкнула Хулагу к выступлению на север через Дербентский проход против своих непокорных соплеменников. На берегах Терека он подвергся внезапному нападению вражеского отряда под командованием племянника Берке Ногая. Много тысяч воинов утонуло, когда под ними провалился лед на реке. Хулагу был вынужден вернуться в Азербайджан, а Берке призвал Аллаха покарать того, кто заставил монголов убивать других монголов. (Битва на Тереке имела место зимой 1263/64 года.) Мамлюки были мотивированы на реванш против латинян и армян, которых считали частично ответственными за вред, причиненный исламу. Антиохия пала перед Бейбарсом в 1268 году. Армения была разграблена. Царь Хетум в 1269 году отрекся от престола, владения крестоносцев в Сирии были взяты, и с падением Акры в 1291 году франкское королевство Иерусалим, созданное почти двумя столетиями раньше Готфридом Бульонским, прекратило свое существование. В 1265 году Хулагу умер в Марате, через несколько месяцев за ним последовала его жена-христианка. Христиане Востока икренне оплакивали уход нового Константина и новой Елены. Их сын и внук разделяли его религиозные симпатии и искали союза с папами и христианскими суверенами Европы. Союз кипчаков и мамлюков оставался твердым и нерушимым. Ислам в Западной Азии обрел новую силу.

Хотя продолжали существовать слабые надежды на обращение «тартар», и даже Поло ожидал, что Хубилай может согласиться на крещение, вопрос был практически решен после Айн-Джалута. Только самые оптимистичные миссионеры могли после этого ожидать, что монгольские лидеры примут политику, столь не соответствующую их интересам. Христианство не располагало ни одной более или менее значимой политической или военной силой в Азии, а несколько тюркских племен и маленькие христианские царства, такие как Грузия или Армения, находились в безнадежном меньшинстве в сравнении с населением Персии и Китая, которые придерживались ислама или буддизма. Их расположением монгольские хозяева очень дорожили. Несторианская церковь сохранила свой проповеднический пыл, а латинские миссионеры, последовавшие за несторианами в глубины Азии в XIII и XIV веках, были не менее бесстрашны. Но если урожай был богатый, то тружеников было мало, и, когда единство монгольской империи, которая облегчала передвижения по континенту, после смерти Мунке оказалось разрушенным, маленькие христианские колонии были отрезаны от своих корней. Они зачахли и погибли в изоляции. Ильханы Персии склонились к мусульманству, а Хубилай и его наследники в Китае отдали предпочтение буддизму, хотя представляется странным, что Золотая Орда не приняла христианство и византийско-славянскую культуру. Но Русь была окраинной по отношению к Орде территорией, и сердце ханства (Нижняя Волга) находилось в регионе, где в ходу были тюркские языки. Он был частично исламизирован еще до нашествия монголов. Но даже если так, Сартак был явно христианином (его обращение лучше подтверждено, чем христианство Гуюка или Мунке). Здесь принятие правящим классом ислама произошло позже, чем в других районах монгольского запада.

Глава 7

Империализм кочевников: монгольское правление в Китае и Персии

Из-за гигантских масштабов завоеваний монголы первыми и единственными из кочевников столкнулись с проблемой управления в ее самой острой форме. У них не было предшествовавшего опыта. В древних оседлых сообществах население получало средства к существованию и богатства, обрабатывая землю. В древней истории о Каине и Авеле упоминается извечный конфликт между пастухом и земледельцем. Всадники степей всегда презирали людей, обрабатывавших землю: первые набеги и вторжения были разрушительными и скоротечными. Даже обширные, хотя и эфемерные тюркские завоевания VI века едва ли выходили за пределы степей, а вторжения сельджуков на персидские и арабские земли в XI веке были смягчены общей религией, которую исповедовали и захватчики, и вторгшиеся враги, и местные жители. Но язычники-монголы вышли далеко за пределы евразийских регионов, где господствовали конные скотоводы. Они вторглись и покорили цивилизованные регионы Китая и Персии, наполовину цивилизованные русские равнины и торговые оазисы Центральной Азии. Войну за мир, как известно, выиграть трудно. Когда монголы подавили последние искры сопротивления, им пришлось решать, как лучше всего сохранить свое правление, использовать богатства и успокоить местное население территорий, которые они заняли. Их реакция на этот вызов была разной по форме и эффективности, и, если не все их лидеры были такими же опытными и успешными, как Хубилай и Китае, их достижения в общем оказались на более высоком уровне, чем можно было ожидать от людей, чьи горизонты были ограничены примитивными обычаями племенного общества.

Переход от завоевания к консолидации имел место вскоре после смерти Мунке в 1259 году. Героический век монгольской экспансии завершился. Битва при Айн-Джалуте в 1260 году навсегда лишила завоевателей мира возможности покорить Египет и Африку. Золотая Орда никогда всерьез не возобновляла наступление на Европу, и, если Хубилай к 1279 году уничтожил власть Сун, его попытки заморских завоеваний на Дальнем Востоке провалились из-за невежества монголов в морской войне. Единство империи распалось, затем последовали внутренние конфликты. Золотая Орда сражалась с ильханами Персии, и Хубилай, пятый и последний из великих ханов, достиг этого положения только после гражданской войны, которая решила не только какой из двух претендентов должен занять императорский трон, но и многое другое.

В конце своего недолгого правления великий хан Мунке, оставив своего младшего брата Арик-Боке (младший сын Толуя от Сорхохтани; в 1260 году ему было сорок четыре года) у власти в Каракоруме, начал кампанию в Китае, в которой его другой брат, Хубилай, был его подчиненным. Летом 1259 года Мунке умер от дизентерии в провинции Сычуань. Хубилай собрал курултай в Жэхэ в июне 1260 года, где его провозгласили великим ханом. Но Арик-Боке заявил, что такое собрание, проведенное не на монгольской территории, не имеет силы. Подстрекаемый Болтаем, несторианским министром Мунке, он тоже собрал курултай и был объявлен великим ханом. Борьба за верховную власть отвлекла империю на четыре года. Кайду, глава дома Угэ-дэя, и Алгу, глава дома Чагатая, поддержали Арик-Боке, однако вопрос решили высшие военачальники Хубилая и сторонники армии в Китае. Арик-Боке сдался и в 1264 году был прощен. И хотя враждебность Кайду не уменьшилась и пережила даже самого Хубилая, трон последнего с тех пор не подвергался серьезным потрясениям. Поскольку противники проводили совершенно разные политические линии, конфликт имел решающие последствия. Арик-Боке выступал за традиционный монгольский консерватизм, который презирал развращенность людей Чингисхана соблазнами цивилизованной роскоши. Хубилай не видел другого будущего для империи, иначе как в партнерстве между монгольским правящим классом и их искушенными и намного более многочисленными подданными. После поражения Арик-Боке Каракорум перестал быть имперской столицей. В 1260 году Хубилай обосновался в Пекине, к 1267 году построил великолепную зимнюю резиденцию, получившую название Тай-ту – «великий двор». Тюрки знали его как Город ханов, Ханбалык и Камбалюк – у Марко Поло и западных путешественников. Описание этого города дано во второй книге Марко Поло, который в первой книге также писал о летней резиденции Хубилая в Шаньту – «Ксанада благословенного» Кольриджа, что в десяти днях пути от Ханбалыка, за стеной. Выбирая Пекин, Хубилай понимал, что город прежде был столицей варварских правителей Северного Китая и что он достаточно близко к краю степей и пустыни, чтобы путешествие в Монголию и обратно было быстрым и легким.

Почти вся долгая жизнь Хубилая прошла в Китае. Еще мальчиком он участвовал в последней кампании его деда. Мунке назначил его командовать военными действиями против Сун, а отстояв свои права на императорский трон, для него было естественным перевести центр империи в китайский город, расположенный под защитой Великой стены. Там ему было легче считать себя сыном небес, а не обычным монгольским ханом. Он был номинальным сувереном обширной территории, которая была покорена монгольским оружием. Золотая Орда признала его главенствующее положение, и преемники Хулагу в Персии, принимая титул ильханов – подчиненных ханов, признавали свой вассальный статус (изначальное значение И — дружелюбный, мирный, покорный; оно также означало племенную группу, государство, сообщество; во времена Хулагу его использовали для обозначения государства, подчиненного великому хану). Печать Хубилая ставилась на их государственных документах, а его представитель жил в Тебризе (титул, но не имя Хубилая было на монетах ильхана до правления Газана). Хубилай научился ценить китайскую культуру, и, если он не сумел выучить сложный язык и письменность (ему требовались переводчики для общения с китайскими учеными), это не мешало ему восхищаться изысканностью городской жизни, красотой китайской архитектуры и упорядоченной стабильностью китайского общества. Оставаясь гордым монголом, он никогда не забывал, что был внуком божественного Чингисхана и потому не должен знать покоя, пока весь мир не покорится Тенгри и хану. Но в нем грубый варварский милитаризм монголов был разбавлен мягкой, изощренной цивилизацией Срединного царства. После поражения Арик-Боке Хубилай посвятил себя делам Китая, и его политика и действия являются поучительным уроком по проблемам, с которыми сталкивается интеллигентный варвар, правящий древним грамотным сообществом.

Главной целью Хубилая было восстановление единства китайского государства, единства, уничтоженного падением Тан. Череда варваров, правивших на севере, завершилась монголами, но китайские территории к югу от Янцзы продолжали подчиняться распоряжениям представителей Сун, которые теперь могли претендовать на роль защитников своей исконной жизни от степняков. В борьбе против Сун Хубилай мог положиться не только на свою армию, которой командовали блестящие военачальники, воспитанные в духе Чингисхана и Субэдэя, но и на вековое соперничество между севером и югом, двумя частями китайского государства, презиравшими друг друга и редко вспоминавшими об общем прошлом и культуре. Китайцы Сун были известны как манзи, манси, манги, то есть варвары. Название было дано, разумеется, северянами, которых и самих на юге называли «северные идиоты».

Баян, самый прославленный военачальник Хубилая, и Аджу, внук Субэдэя, вели осадные войны в долине Янцзы. Взятие городов-близнецов Сянъян и Фаньчэн продлилось пять лет (эта осада вошла в историю и легла в основу многих легенд: два мусульманских инженера из Алеппо построили мощные осадные машины, которые в конце концов выполнили свою задачу, но Марко Поло предполагает, что эти машины были работой его отца и дяди). Но падение столицы империи Сун Ханчжоу в 1276 году было началом конца южного сопротивления. На заключительных этапах войны династия Сун была предана коварным министром. Но наиболее преданные защитники династии удалились в провинции Фуцзянь и Квантуй и, когда операции на материке стали невозможными, нашли убежище вместе с последним императором династии, мальчиком девяти лет, на кораблях, курсировавших вдоль берега у Кантона. Корабли подверглись нападению и были рассеяны. Юный император утонул вместе с сотнями своих сторонников. А Хубилай, «самый могущественный человек со времен Адама», стал править самой многочисленной нацией на земле. Завоевание империи Сун, предоставив в его распоряжение самые богатые китайские провинции и самые процветающие порты, более чем удвоило его могущество и ресурсы. Мелкие землевладельцы удовлетворились заверениями, что их права собственности будут уважаться. Флот, который Хубилай получил, использовался, чтобы покорить острова и далекие царства, которые когда-то платили дать Сыну Неба.

Из этих государств самой близкой и могущественной была Япония, цивилизация которой на самом деле произошла от китайской, но национальная гордость Японии была подкреплена шестью веками политической независимости. Когда островитяне ответили отказом на традиционный призыв сдаться, Хубилай подготовил экспедиционную силу, которая отправилась из Кореи в 1274 году и высадилась на острове Кюсю в проливе Симоносеки. Но воины – в основном корейцы и китайцы – были отброшены местными даймё. Вторая армада была отправлена в 1281 году из южных портов Зайтун и Кинсай. Она состояла из 45 тысяч монголов и 120 тысяч китайцев и корейцев, но флот потерпел крушение, попав в ужасный летний тайфун, и все члены экспедиции погибли – в море или от японских мечей. Вторая экспедиция была мощнее первой, поскольку в нее вошли опытные силы, освободившиеся после окончания войны с Сун в 1279 году. В южном направлении монголы проникли в джунгли или патрулировали берега Индокитая, и довольно много мелких правителей более или менее преданно стали им служить. Марко Поло описал покорение Бирмы и Чампы – государства, существовавшего на территории Вьетнама, которое он, по его словам, посетил. Великий хан не сумел покорить Яву, по его мнению, из-за удаленности острова и навигационных трудностей. Результатом нападения с моря на Чампу, правитель которой наотрез отказался лично прибыть в Ханбалык, стал захват столицы в 1283 году. Вторжение в Тонкин было остановлено в районе Ханоя в 1285 году. Король Аннама покорился в 1288 году, два тайских государства признали главенство великого хана в 1294 году. Но Бирме пришлось выдержать разрушительные действия монгольской армии и разграбление ее столицы Паган, прежде чем ее удалось окончательно поработить уже после смерти Хубилая. Острова Индонезийского архипелага тоже не остались без внимания завоевателей. Армия под командованием китайских военачальников высадилась в 1292 году на Яве. Они захватили столицу, но были изгнаны оттуда храбрым Раден Виджаей, героем и основателем государства Маджапахит. Подумать только, монголы сумели покорить территории от Далмации до Явы! Фантастический размах. За семьдесят лет монголы прошли большую часть земного шара. Но их военные достижения сопровождались растущей гуманностью. Кампании времен Хубилая в целом были избавлены от жестоких массовых убийств мирного населения, которые запятнали имя Чингисхана и его непосредственных преемников.

Возможно, китайцы считали триумф оружия Хубилая достижением китайского императора, а не монгольского хана. Они не были непривычными к варварскому правлению. Захватчики, с уважением относившиеся к китайской культуре, обычно числились среди официальных династий. Династия Хубилая правила в Китае под именем Юань, анналы которой были составлены в дни династии Мин. Девяносто лет (1279–1368 годы) монголы осуществляли суверенную власть в Китае – выполняли волю небес. Их распоряжения выполнялись везде, от Великой стены до Тонкинского залива, и после падения Сун юг перестал быть убежищем для ученых, монахов и чиновников, бегущих от северных варваров. Довольно трудно обобщить влияние монголов на китайское общество. Высшие классы, стандарты которых сформировались под влиянием конфуцианских принципов гармонии, порядка и хорошего вкуса, безусловно, были оскорблены присутствием грубых кочевников, неграмотных и лишенных элементарных манер. Но торговцы выиграли от Pax Mongolia, а крестьянам было все равно, кому платить дань, китайским или монгольским чиновникам. Неприятие образованными людьми монгольского правления объясняет политику расовой сегрегации, которую стали проводить завоеватели. Китайцам запрещалось учить монгольский язык, жениться на монголках, носить оружие. Хубилай и его преемники правили безоружной нацией и всячески охраняли чистоту своей нации, которую в противном случае могли засосать зыбучие пески китайских обычаев. Монголы были не более чем полицейской силой, оккупационной армией, а управление империей требовало обученных, честных и грамотных чиновников, отлаженного бюрократического аппарата. Хубилай не осмеливался заполнять высшие посты учеными мандаринами, выросшими на конфуцианской классике. Правда, традиционные экзамены по конфуцианской классике были приостановлены после монгольского нашествия и возобновились только в 1313 году. Ненависть подобных чиновников к новым хозяевам могла подтолкнуть их к предательству. Глава варваров всегда сомневается в преданности чиновников покоренных им народов. Случай Теодориха и Боэция – всего лишь один из множества примеров, которые иллюстрируют это утверждение. Но поскольку управление невозможно вести без профессионального опыта, которым не обладают и не могут приобрести, они могут или сломать бюрократическую машину, или использовать в ней местные кадры, на лояльность которых они могут рассчитывать. Именно ко второму способу прибег Хубилай. Он набрал способных и грамотных иностранцев в советники, члены правительства и даже главы провинций. Об этом писал Марко Поло, который три года был правителем города Янчжоу, недалеко от Нанкина. Но Пеллио, возможно, был прав, предположив, что Поло был всего лишь рядовым чиновником в городской администрации. Ахмед Фанакати, житель Банаката (Фанакат – у персов, Банакат – у арабов – город недалеко от Яксарта, разрушенный Чингисханом и восстановленный только в 1392 году под названием Шахрухия), приобрел незавидную известность жестокими вымогательствами в бытность министром финансов в течение двадцати лет. Рассказ Марко Поло об этом жестоком тиране подтверждается китайскими источниками. Он был убит в 1282 году, и впоследствии Хубилай сожалел об оказанном ему доверии.

Более почетную службу сослужили два мусульманина из Трансоксианы, Шаме ад-Дин (он родился в Бухаре в 1211 году; еще ребенком он был уведен Чингисханом, работал при Угэдэе и Мунке и умер в 1279 году правителем Юньнаня) и его сын Наср ад-Дин, который был правителем Юньнаня после отца. Они отличился мерами по контролю над рациональным использованием водных ресурсов.

Какими бы ни были чиновники Хубилая и трудности, вызванные незнанием ими китайского языка, современные авторы пишут о процветании, начавшемся после падения Сун и установления мира. Монгольские ямы – почтовая служба – были совмещены с традиционной китайской системой связи и ускорили передачу новостей и перевозку грузов по всей империи. Если верить брату Одорику, император получал в один день информацию с расстояния тридцати дней пути. Завершение строительства большого канала (в Китае чаще приходилось путешествовать по воде, чем по дорогам) обеспечило регулярное снабжение столицы продовольствием и всеми необходимыми товарами из глубинки. Согласно Рашид ад-Дину, канал изначально соединял Ханчжоу и Янцзы. Хубилай продлил его до Ханбалыка, и его длина составила 1200 миль. Были отремонтированы и наполнены общественные зернохранилища, как мера предосторожности против голода в случае неурожая. Провинциальные наместники получили приказ регулярно раздавать рис и просо старикам и больным, и Марко Поло утверждает, что бедняков в Ханбалыке кормили и одевали за счет великого хана. Согласно Марко Поло, ежедневно 20 тысяч мисочек каши распределялись нуждающимся. Но формулировки французского и латинского текста Поло подразумевают, что цифра относится к числу людей, которых кормили.

Порты, гавани и реки Китая были средоточием процветающей торговли. Каждый год 200 тысяч лодок спускалось по Янцзы. Богатые купцы объединялись в гильдии и заключали сделки с использованием бумажных денег, что было не так рискованно, как использование монет. Бумажные деньги появились при династии Тан. Монголов с ними познакомил Чуцай, который убедил Угэдэя организовать ограниченный выпуск денег в 1236 году. Хубилай в 1260 году выпустил банкноты номиналом 10, 100 и 1000, которые, однако, обладали только половиной своей номинальной стоимости серебром. Купюры изготавливали из коры шелковицы. Они имели продолговатую форму и несли на себе имперскую печать красного цвета. Согласно Марко Поло, они имели обращение по всей империи. Попытка ввести такие деньги в Персии в 1294 году оказалась неудачной. Торговля велась в крупных центрах. В Ханбалыке занимались шелком, в Янчжоу – рисом, в Ханчжоу – или Куинсае – сахаром, в Зайтуне – жемчугом и драгоценными камнями. (Заметим, что большой порт Зайтун (Зейтун), из которого семейство Поло отправилось в обратный путь, возможно, идентифицируется с Цюаньчжоу в провинции Фуцзянь.)

Китайский рынок был тесно связан с рынками Индии и Малайи. Китайские торговые суда регулярно ходили на Яву, Цейлон, в Южную Индию. А поскольку две страны управлялись членами одной императорской семьи, Китай и Персия быстро развили взаимовыгодную торговлю. Шелка и фарфоровые изделия выгружались в строящемся порту Ормуз, на берегу Персидского залива, который стал западной границей китайской морской деятельности. Впервые в истории Китай оказался связанным с Европой международными торговыми путями, которые шли из Крыма через Сарай и Утрар в Пекин, из Трабзона через Тебриз и города Персии в Кашгар и Ганьсу и через Алмалык и Бешбалык в Центральной Азии к западным провинциям империи. Это было мирное и выгодное общение, в противовес кровопролитиям периода установления монгольского господства. Франческо Бальдуччи Пеголотти составил руководство для купцов, путешествовавших из Европы в Китай. По его расчетам, путешествие из Таны в Крыму до Ханбалыка занимало 259–294 дня. Он заверил своих читателей, что большая часть этого пути совершенно безопасна.

Из конкурирующих на территории империи религий Хубилай делал выбор с осторожностью. Он отдавал предпочтение буддизму и с благодарностью принял частички мощей его основателя, отправленные в Китай королем Цейлона. Среди реликвий было два зуба Будды, а не один зуб, который португальцы уничтожили в 1560 году, и потом он чудесным образом появился в Канди и Пегу, в Бирме. Он послал людей в Турфан за копиями буддистских писаний. Kanjur, собрание священных буддистских текстов, было составлено и сохранено в Тибете. Хубилай выбрал целую группу переводчиков, чтобы сделать перевод текстов на монгольский язык, но это задание было выполнено только после его смерти. Пагба-лама, тибетский лама, давал ему советы как по вопросам церковной политики, так и более практические. Он составил новый алфавит монгольского языка. Phags-pa — не имя, а титул, означающий «благородный». Алфавит Пагба-ламы из квадратных букв, написанных вертикально, был разработан на основе тибетского. По мнению Пеллио, он позволил передать многие монгольские звуки лучше, чем уйгурский алфавит, однако в монгольском языке уйгурский алфавит продолжал использоваться довольно долго, до тех пор, пока его не сменила кириллица. Благочестивый буддистский историк Сананг Сетчен дал хану почетные буддистские титулы, как дань за его неустанную службу вере. (Сананг Сетчен писал в XVII веке: его труды были переведены на немецкий и английский.) Ламы заставили его отойти от терпимости, которой требовала Яса, организовав уничтожение книг даосистов, а конфуцианцы роптали, недовольные благосклонностью, проявленной к этим клирикам, которых обвиняли в вымогательствах и невоздержанности. Они ездили повсюду, демонстрируя паспорта с золотыми буквами. На чашах весов императорской милости буддистов уравновешивали христиане. Хубилай пошел по стопам Гуюка, Мунке и Хулагу. В столице были открыты церкви, и придворные периодически посещали мессу. Хотя мы имеем все основания сомневаться в утверждении Марко Поло, что Хубилай потребовал от его отца и дяди, чтобы те достали для него священное масло из лампы, которая горит в церкви Воскресения в Иерусалиме, и открыто признавал свою веру в божественность Христа. Он также попросил папу прислать ему сто ученых мужей, способных научить христианской вере. Так говорится в первой книге Поло. Оптимизм этого семейства может сравниться только с оптимизмом несториан дней Гуюка и Мунке. А во второй книге Хубилай якобы намекает, что исповедование им христианства было бы плохо принято его двором и даже поставило бы под угрозу его жизнь. Этот отрывок присутствует только в итальянском тексте Ramusio. Однако назначение христиан на высокие посты подтверждается многими источниками. Так, несторианин по имени Пса, обладавший, как и многие его собратья по вере, некоторыми знаниями медицины и астрономии, был последовательно директором астрономического бюро, ответственным за христианский культ и, наконец, государственным министром. Согласно Сартону, Пса – это, разумеется, арабская форма имени Иисус. Говорят, он в 1284 году вдохновил Хубилая на создание эдикта против мусульманской пропаганды в Китае, а в 1284 году был отправлен в Персию послом к новому иль-хану Аргуну. Его четыре сына, тоже несториане, продолжили служить монголам.

Стража из 30 тысяч христиан-аланов, приверженцев греческой церкви, располагалась в Ханбалыке, и, когда некоторые из них были предательски убиты во время осады в 1275 году, доходы города были направлены ханом на помощь семьям. Это аланское христианское сообщество отправило посольство к папе Бенедикту XII в Авиньон в 1336 году.

Удивительная биография Мар Ябаллаха, составленная автором по имени Раббан бар Саума, говорит о присутствии значительных несторианских общин по обе стороны Китайской стены. Этот сирийский манускрипт, сохраненный несторианами Ирака, был опубликован в 1888 году. Это путевой дневник Раббана бар Саума (сын поста), несторианского священника, рожденного в Пекине, который отправился в паломничество в Иерусалим вместе с монахом по имени Марк, который был назначен католикосом или патриархом в 1282 году под именем Ябаллаха (Бог дал). Ильхан Аргун послал Сауму с миссией к папе и западным королям, которую он выполнил в 1287–1288 годах. Он умер в Багдаде в 1293 году.

Особенно много несториан было среди онгутов, тюркского народа, жившего в провинции Суйюань. Им управляла семья наследственных принцев, имена которых в китайской транскрипции – слегка искаженные имена христианских святых. Онгуты – это унт Марко Поло. Китайцы называли их По Та-та, или белые татары. Их земля – Тендук Марко Поло и Тангут (Тангус) бар Саума. Поло и брат Одорик согласны в том, что это царство пресвитера Иоанна. Христианские реликвии были найдены в древней стране тангутов, включая медали с изображением святого Георгия, считавшегося их покровителем.

При такой конкуренции вер едва ли стоит удивляться подъему буддизма, известного в Китае с ранних христианских времен. Несмотря на гонения при династии Тан, он твердо укрепился как третья религиозная сила, вместе с даосизмом и конфуцианством. На Тибете он всегда был главной верой в своей тантрической форме. Хубилай принял не махаяну, одно из двух основных направлений буддизма, а его вульгаризированную тантрическую форму, изобилующую суевериями и магическими практиками, давно существовавшую на Тибете. Монголы на своей исторической родине в 1576–1577 годах приняли ее же, почерпнув из того же источника. Археология Центральной Азии раскрывает ее влияние на многие тюркские племена Алтая и Тарима. Буддизм посягал на владения индуизма и язычества в Юго-Восточной Азии, а многочисленные буддистские храмы и ступы в Персии ильханов невозможно приписать только монгольскому влиянию. Личные симпатии Хубилая, возможно, были поровну разделены между буддизмом и христианством, но он, должно быть, рассчитал, что, отдав предпочтение буддизму, он приобретет больше достоинств в глазах китайцев, для которых христианская религия и в латинской, и в несторианской форме представлялась чужеродной и привлекала лишь немногих. Хубилай проводил традиционную монгольскую политику терпимости в отношении всех вер, служители которых освобождались от всех налогов. Он допустил только два исключения, запретив литературу даосистов и пропаганду мусульман. Ислам медленно продвигался через сердце Азии, и хотя он никогда не завладевал всем Китаем, но все же довольно прочно закрепился в западных провинциях, особенно в провинции Юньнань. Этот успех, несмотря на холодность Хубилая к этой вере, можно приписать свободе всех культов, согласно Ясе. Обстоятельства, связанные с появлением антимусульманского эдикта, весьма туманны. Считалось, что здесь проявил инициативу христианский советник Хубилая Иса, но это плохо согласуется с количеством высокопоставленных мусульман на службе у хана. Возможно, все дело в старом конфликте между мусульманским законом и Ясой относительно убийства животных в ритуальных целях. При монголах мусульмане были разбросаны по всему Китаю. Ибн Батуту приветствовали его собратья по вере в Зайтуне, Кантоне и других местах. Мусульмане в морских портах Китая, вероятно, были иностранными купцами или иммигрантами, а в далекой горной провинции Юньнань ислам глубоко пустил корни среди местного населения.

В конце своего длительного – более чем тридцатилетнего – правления Хубилай, вероятно, чувствовал себя в равной мере китайцем и монголом. Он объединил китайскую империю, которая наслаждалась внутренним миром после падения Сун. Теперь китайское влияние чувствовалось во всей восточной части Азии. Хубилай вернул под китайское влияние регионы, которые обрели независимость в неразберихе, последовавшей за падением династии Тан, а его щедрая поддержка науки и искусства, разумеется в пределах границ, установленных деспотизмом, выражала его искреннее восхищение китайской культурой. Деяния Хубилая ни в коей мере нельзя было назвать неважными. Как и большинство монгольских лидеров, он глубоко интересовался историей и астрономией, пусть даже не ради самих наук. История ему была нужна для прославления своего дома и своего народа, а астрономия – для астрологических предсказаний. По его настоянию китайские анналы были переведены на монгольский язык и напечатаны (с печатных форм, конечно) в Ханбалыке. Два астронома, перс Джамал ад-Дин и китаец Го Шоуцзин, реформировали календарь, а последний сконструировал ряд полезных астрономических инструментов. Хубилай также подготовил новый уголовный кодекс ив 1273 году спонсировал работы по шелководству и сельскому хозяйству. Правда, все это не примирило китайцев с правлением варваров. Их раздражала невозможность служить в армии и неназначение на высшие должностные посты. Им не нравилась власть, богатство и зачастую невежество чужеземцев, поставленных над ними. Они втайне презирали и даже ненавидели правителей, которые едва говорили на их языке или понимали его. В целом враждебность к монгольским суверенам была сильнее на юге. Традиционная вражда между югом и севером была самой сильной опорой затяжного сопротивления Сун. Чтобы смягчить старые правящие классы, Хубилай и его преемники подтвердили и расширили их социальные привилегии и принесли крестьян в жертву алчности землевладельцев. Тем самым они ослабили режим, лишив его симпатий и поддержки основной массы населения. Отвага монгольских воинов изрядно поуменьшилась в мирные времена. Монголы в Китае сами разделились на тех, кто следовал примеру своих принцев и подражал манерам и традициям китайцев, и тех, кто гордился манерами и традициями степей, выказывая презрение к роскоши и испорченности городской жизни. При жизни Хубилая такие разногласия тщательно скрывались, но при его слабых преемниках стали открытыми. Монгольское правительство в Китае рухнуло через семьдесят лет после смерти Хубилая.

На другом конце Азии монгольская власть силой устанавливалась на цивилизованных землях Персии. Не имея выгодных для обороны естественных границ на востоке, Персия снова и снова подвергалась нападениям орд кочевников из-за Оксуса. Парфяне и эфталиты распространились по большим частям Иранского плато, и во время упадка халифата тюркские племена от газневидов до сельджуков привнесли в арийское царство новый расовый элемент. Богатые пастбища Азербайджана оказались эффективно тюркизированы. Никто из этих захватчиков не произвел столько разрушений, сколько монголы. Разорение, начатое Чингисханом, было завершено Хулагу. Если южные регионы Фарс и Кирман были защищены своей удаленностью и жарким климатом, а провинции Гилян и Табаристан, граничившие с Каспием, горами, лесами и болотами, центральные нагорья пострадали больше всех. Города стирались с лица земли, а население, особенно в Хорасане, в некоторых случаях полностью уничтожалось. Образованный класс Персии был истреблен; ученые, преподаватели, чиновники гибли тысячами в массовых убийствах. Культурная и образовательная жизнь страны остановилась. Крестьян нередко изгоняли с полей всадники, презиравшие обработку земли и искавшие только свободные пастбища для своих животных. Казалось, что Персия больше никогда не возродится после таких сокрушительных ударов.

Однако человеческое общество обладает бесконечной способностью к восстановлению. Для этого ему достаточно небольшого периода мира и стабильности. К тому же даже самый жестокий завоеватель едва ли пожелает править разрушенной страной. Китайская история повторилась в Персии с определенными существенными вариациями. Когда их власть стала твердой и непререкаемой, монгольские принцы стали искать грамотных и опытных управленцев, чтобы восстановить разрушенную экономику и повысить доходы государства. Очарование продвинутой культуры произвело на необученные умы одинаково сильное действие и в Персии, и в Китае. Под покровительством ильханов персидское искусство и литература поднялись на новую высоту блеска и изысканности.

Основным источником современных трудов по истории ильханов Персии является всеобщая история Рашид ад-Дина – Jami ‘al-Tawarikh, лучшее произведение персидской исторической литературы.

Когда Хулагу был отправлен Мунке, чтобы покорить народы Западной Азии, у его улуса не было строго определенных границ. Теоретически он расширял владения великого хана, а вовсе не создавал свое царство. Если бы план завоеваний успел созреть, его семья вполне могла бы править Египтом, Эфиопией и Суданом, а также Персией и Ираком. Но внезапная и неожиданная смерть Мунке и роковое поражение при Айн-Джалуте ограничили его возможности и заперли его на иранском плато и в прилегающих регионах. Даже здесь после потери Сирии ему угрожал союз его мусульманского кузена Берке с мамлюками. Этот союз был скреплен общими интересами, общей верой и общим расовым прошлым, а также враждебностью Алгу, сына Байдара, внука Чагатая, который поддержал Арик-Боке и хотел помешать Хулагу отправить помощь Хубилаю. Битва на Тереке подтвердила могущество и независимость Берке, ранила гордость Хулагу и заставила его сосредоточить свои политические и военные силы на равнинах и пастбищах Азербайджана, подтвердив правильность выбора места для столицы – Мараги, плодородного и хорошо орошаемого участка возле озера Урмия, откуда можно было наблюдать за передвижением кипчаков. Заметим, что некоторые башни Мараги, датируемые временами Хулагу, до сих пор сохранились там. Но лишь руины остались от знаменитой обсерватории Насир ад-Дина Туей.

Тем не менее ухудшение своего положения и крах прежних надежд не подтолкнули его к примирению своих персидских подданных. Разве что он назначил историка Джувени, отпрыска старой и очень известной семьи, правителем Багдада, а его брата – министром финансов. Не скрывая своего презрения к мусульманам, он осыпал милостями христиан и буддистов. В главных городах Персии словно грибы росли церкви и пагоды, что теоретически свидетельствовало об упадке ислама после разрушения халифата.

Хулагу умер в Мараге в феврале 1265 года в возрасте сорока восьми лет. Предположительно он был подвержен эпилептическим припадкам, что, возможно, объясняло вспышки дикой жестокости. Об этом пишет египетский историк Тагрибирди, живший в другое время и в другом месте. Современные хронисты согласны, что его концу предшествовало появление кометы, которое сам Хулагу интерпретировал совершенно правильно. Мусульмане радовались и возносили благодарности Аллаху, который убрал врага веры из этого мира, а христиане горевали – новые Константин и Елена ушли. Их щедрая покровительница Докуз-хатун пережила супруга только на несколько месяцев. Горе христиан описал Степанос Орбелян, который обвинил злобных мусульман в отравлении обоих. По утверждению Вартана, Докуз спрашивала, можно ли отслужить мессу по душе Хулагу. Тот ответил, что это было бы неправильно для язычника. В память о нем были снижены налоги. На похоронах на острове Шаху, что в озере Урмия, монгольского правителя проводили в последний путь рабы и молодые женщины, которых убили рядом с его могилой. Его старший сын Абака унаследовал не так трон, как вице-королевство. Он хотел и получил от Хубилая ярлык, позволявший ему осуществлять юрисдикцию от имени великого хана. Политика Абаки, внутренняя и внешняя, не слишком отличалась от политики его отца. Он шел по пути буддистов и беспристрастно делил благосклонность между христианами всех сект. Он женился на христианке, дочери византийского императора Михаила Палеолога. Он защищал Мар Дынху, патриарха несториан, и, когда тот в 1281 году умер, а ему на смену пришел тюрк-онгут, паломник Марк, став Мар Ябаллаха, Абака лично возложил ему на плечи мантию, усадил на трон и вручил пайцзу, золотую табличку, подтверждавшую его положение. Вынужденный сражаться со своими соплеменниками – монголами, так же как с мамлюками, он был избавлен от одного врага со смертью Берке в 1266 году на марше в Азербайджан. Но чагатайский хан Барак, который сначала выступал против, а потом стал союзником врага Хубилая Кайду, в 1269 году переправился через Оксус и захватил часть Хорасана и Афганистана, несомненно в надежде прервать связь Абаки с великим ханом. Вторжение Барака был отбито в 1270 году возле Герата, и Абака перешел в наступление, вторгся в Трансоксиану и в 1273 году разграбил Бухару. Эта восточная война отвлекала внимание и потому стимулировала агрессию мамлюков из Сирии. Бей-барс, играя роль отважного поборника веры, наносил удары всем врагам ислама, до которых мог дотянуться. В 1268 году он отобрал у крестоносцев Антиохию, разграбил христианскую Армению, плел интриги с регентом сельджукского султаната Рума, чтобы оторвать это государство от монголов. Вторгшись в Малую Азию, он разбил монгольские оккупационные силы Альбистана (апрель 1277 года) и захватил Кесарию в Каппадокии. Абака сражался с мамлюками не только с оружием в руках, но и с помощью дипломатии. Западные державы были огорчены потерей Антиохии. Людовик Святой, последний из крестоносцев, в 1270 году умер в Тунисе, но Эдуард Английский продолжал сражаться в Палестине. Абака отправил посольства в Европу, чтобы возродить старый проект христианско-монгольского союза против ислама. Два посла ильхана представились папе Григорию X на Втором Лионском соборе в 1274 года.

Колесо совершило полный оборот. Тридцатью годами раньше папство неуверенно прощупывало подходы к хозяевам мира, но было с позором отвергнуто, получив ответ, что для монголов приемлемо только рабское подчинение и ничего другого. В те счастливые дни наследникам Чингисхана не нужны были союзники, только покорные зависимые государства. Не сомневаясь в том, что очень скоро весь мир падет к их ногам, они откровенно предупреждали послов иностранных держав, что только своевременная капитуляция может предотвратить катастрофу. Но когда наступление Хулагу в Западную Азию столкнулось с сопротивлением мамлюков Египта, а битва при Айн-Джалуте уничтожила миф о непобедимости монголов, их присмиревшие лидеры сменили тон и согласились вести переговоры на равных с теми, кого совсем недавно с презрением отвергали. Но теперь другая сторона не спешила вступать в переговоры. Христианские нации, вспоминая долгую и мрачную историю монгольской агрессии и вероломства, с большой долей подозрительности относились к их инициативам, которые даже не сопровождались обещаниями принять христианство. Хотя крестоносный дух был еще жив, пап теперь значительно меньше интересовало спасение христианских анклавов в Палестине, чем разборки с Гогенштауфенами в Италии. Самый энергичный западный принц своего времени Карл Анжуйский нацелился на восстановление Латинской империи в Константинополе. А торговые республики Венеция и Генуя, а также испанское королевство Арагон, желая получить экономические преимущества на Средиземном море, не хотели обижать мамлюкские власти Египта, через который в Европу шли предметы роскоши Востока, китайские шелка и индийские специи. Восстановленная греческая империя мало интересовалась судьбой Палестины. Михаила Палеолога обхаживали и мамлюки Египта, и Золота Орда, которые могли поддерживать связи только через его территорию. Византийский император проявил чудеса дипломатии, выдав одну дочь замуж за племянника Берке Ногая, а другую – за сына Хулагу Абаку. Генуэзцы, получившие важные торговые колонии в Кафе и других местах Крыма, вели очень выгодную торговлю рабами между кипчаками и Египтом и были заинтересованы в сохранении хороших отношений с Каиром. По Нимфейскому договору 1261 года Михаил VIII дал торговую монополию на Черном море Генуе и Пизе, исключив Венецию, сторонницу прекратившей свое существование Латинской империи.

Таким образом, Абака уяснил, что единственный союзник, на которого он может рассчитывать, – это старый и проверенный вассал монголов – Малая Армения, престарелый суверен которой Хетум в 1269 году отрекся от престола в пользу своего сына Левона. В 1277 году умер Бей-барс, и Сирия восстала против его преемника Келауна. Абака счел момент благоприятным. В 1280 году монгольская армия выступила на запад и разграбила Алеппо, но второе вторжение, выполненное в следующем году неопытным молодым братом хана Менгу-Тимуром, было остановлено у Хомса, где армия ильхана, хотя и усиленная контингентами армян и грузин, была обращена в бегство мамлюками. Это было в октябре 1281 года. О сражении при Химсе (Хомсе) писали мусульманские (Абул Фида), армянские (Хетум) и сирийские (Бар Эбрей) историки. Грузины и армяне на правом крыле отбросили мамлюков, однако Менгу-Тимур был ранен, и его отступление посеяло панику среди его сторонников. В мечетях Дамаска и Каира звучали благодарности Аллаху. Последний оставшийся оплот франков на побережье Леванта был предоставлен своей судьбе, и монголы навсегда потеряли доступ к Средиземному морю. Спустя пять месяцев после этого у Абаки начался бред, вызванный переизбытком спиртного, и в апреле 1282 года он умер в том же возрасте, что его отец. Его правление было сильным, но суровым, в старых монгольских традициях. Хотя он продолжал политику Хулагу и использовал местных администраторов, как Джувейни, он не шел навстречу национальным и религиозным чувствам людей. Его склонность к буддизму не нравилась персидским мусульманам еще больше, чем пристрастное отношение к несторианским христианам, поскольку в глазах мусульман буддисты были язычниками-идолопоклонниками и не имели права на терпимость. Хотя Абака не сумел изгнать мамлюков из Сирии, он сохранил монгольский контроль над Ираком и сельджуками Рума. Его лояльность и почтительное отношение к великому хану открыли для Персии культурное и торговое общение с Китаем. Его новая столица в Тебризе привлекала торговцев и миссионеров Запада и стала популярным центром на главном международном торговом пути, связавшем Европу с Центральной и Восточной Азией. Брат Одорик, который был там около 1320 года, утверждает, что в мире не было города, лучшего для торговли, и хан получал с Тебриза больше доходов, чем король Людовик Французский со всего королевства.

Абака завещал трон своему сыну Аргуну, но претензии последнего были оспорены его дядей Тагударом (Тегудером), который был воспитан матерью-несторианкой и крещен Николаем в честь правящего папы, еще ребенком признал веру Мухаммеда. Ловко применяя то силу, то хитрость, он отобрал трон у племянника и немедленно объявил о своей приверженности исламу, принял мусульманское имя Ахмед и титул султана. Эта весьма драматическая революция сопровождалась многочисленными рисками. С одной стороны, новый правитель мог рассчитывать на благодарность и преданность мусульманских подданных. Режим иль-ханов оказался бы установленным на более прочном фундаменте, а мамлюки, таким образом, лишались возможности выставлять себя защитниками ислама против тиранов-язычников, убивших халифа. С другой стороны, монгольский правящий класс в целом разделял антимусульманские настроения Хулагу и Абаки, и его отношение, равно как и верность армии, могло подвергнуться слишком тяжелому испытанию таким радикальным изменением политик. А Аргун получал возможность выступить кандидатом от монгольской партии и защитником Ясы. Судьба Ахмеда зависела по большей части от результатов его внешней политики. Он отправил посольство в Каир, чтобы сообщить о своем принятии ислама и потребовать мира, но Келаун дал осторожный уклончивый ответ, несомненно обоснованно сомневаясь в стабильности трона Ахмеда и подозревая, что монгольская знать не пожелает вложить мечи в ножны. На самом деле началась гражданская война. Аргун выступил из своей провинции Хорасан в Ирак Аджами, и, хотя его мятеж поначалу был остановлен, взбунтовались командиры Ахмеда; Аргун объявил смертный приговор своему дяде и взошел на трон. Это было в августе 1284 года.

Правление Аргуна (1284=1291) стало возвращением к пробуддистским и прохристианским настроениям его отца и деда, а мусульмане, снова лишившись власти и благосклонности, стали горько жаловаться на репрессии, более жестокие, чем при Абаке. Новый суверен был не самым одаренным человеком. У него были явно преувеличенные идеи о богатстве своего государства, и он никак не мог понять, почему доходы не текут полноводной рекой в его казну. Высокопоставленные монголы были преступниками по своей природе. Покоренные земли, по их мнению, существовали только для того, чтобы извлекать из них доходы, и они постоянно вымогали средства у крестьян, ремесленников и купцов. Задача сахиб-дивана (министра финансов) была и вовсе незавидной. Если он желал угодить хану, остановив разграбление государства и увеличив его доходы, он навлекал на себя ненависть расхитителей, а если он не возражал против злоупотреблений, которые снижали доходы, он вызывал недовольство принца и подвергал опасности свою жизнь. Только один визирь ильханов умер своей смертью. Самым способным и наименее удачливым был еврей-лекарь, которого возвысил Аргун в 1288 году, дав ему титул Сад ад-Даула – «счастье государства». Он был проницательным администратором, знал монгольский и тюркские языки. Ад-Даула остановил разбазаривание общественных фондов, прекратил незаконные вымогательства, подчинил монгольский военный режим постоянному гражданскому правительству и обеспечил для мусульманских граждан суд по Корану, а не по монгольским обычаям. Тем не менее ни одна из этих реформ не защитила его от народного гнева. Монгольские военачальники и знать ненавидели его за вмешательство в их дела, пуристы жаловались, что он назначает своих родственников и друзей на выгодные посты, а благочестивые мусульмане, которым не нравилось, что ими руководит еврей, обвинили его в заговоре против ислама, который включал переделку мечети в Мекке в буддистский храм. Народная ненависть к Саду ад-Даула отражена в пасквилях и памфлетах, собранных Вассафом, продолжившим историю Джувейни, но совсем другим, напыщенным стилем.

Отказ от политики исламизации Ахмеда мог привести ильханов к новому столкновению с Египтом, если бы Келаун не отвлекался на проблемы со сторонниками семьи Бейбарса, которую он сместил. Атака Ногая, одного из полководцев Золотой Орды, через Дербентский проход в 1288 году была отбита без особого труда. Грузинский царь, участвовавший в предательстве Буки, могущественного тюркского военачальника, был предан смерти. Но в целом на границах было спокойно, и Аргун вернулся к плану вновь обрести Сирию по соглашению с христианскими державами Запада. Его сын от христианской жены, племянницы Докуз-хатун, в 1289 году был крещен Николаем, в честь папы Николая IV. В 1285 году он написал Гонорию IV письмо с предложением совместной атаки на мамлюков, которые будут разбиты «с помощью Бога, папы и великого хана». Известное посольство несторианина Раббана Саума привело монаха из Константинополя в Рим, Париж и Бордо (в Риме Раббан Саума исповедовался перед коллегией кардиналов, в Париже был принят Филиппом Красивым в Сент-Шапель, а в Бордо отслужил мессу и дал причастие Эдуарду I; Святую неделю и Пасху 1288 года он провел в Риме). Но обратно оно доставили Аргуну только письма и наставления, а не армии, на которые он рассчитывал, чтобы изгнать общего врага из Сирии. В последнем обращении к Западу, доставленном генуэзцем Бускарелло де Гизольфи, хан объявил о своем намерении напасть на Дамаск в начале 1291 года и потом захватить Иерусалим, который будет передан франкам. При этом Аргун добавил, что даст 30 тысяч лошадей западной армии, высадившейся в Сирии. Эдуард направил Джеффри де Лэнгли в Персию с ответом. Он обещал сотрудничать с Аргуном против мамлюкского султана (султана Вавилонии). Но только ему помешал шотландский кризис.

План оказался неудачным, как, собственно, и все планы монголо-христианского сотрудничества против ислама. 3 марта 1291 году мамлюки атаковали Акру, последний оплот крестоносцев. Шестью днями позже Аргун умер от болезни. Во время его болезни непопулярный Сад ад-Даула был схвачен придворными, изгнан из дворца и обезглавлен.

Религиозный конфликт продолжал сотрясать государство и нарушать порядок наследования престола. Двадцатилетний сын Аргуна, которого звал Газан, правитель Хорасана, был буддистом, а значит, относился к мусульманам хуже, чем христиане. Монгольские военачальники обошли его вниманием и возвели на трон его дядю Гайхату, младшего сына Абаки. Распущенный и бесхозяйственный Гайхату интересовался только выпивкой и мальчиками, но его мотовство содержало элементы щедрости, а за праздностью иногда скрывалась гуманность. Следует отдать ему должное: этот правитель ни разу не приказал кого-то казнить. Он быстро растранжирил государственную казну, и его финансовые советники, предвидя банкротство, прислушались к совету нойона принца Пулада (Болода), представителя великого хана в Тебризе, о выпуске бумажных денег по образцу Китая. Пул ад, по всей видимости, был китаизированным монголом, образованным и не лишенным талантов человеком. В те годы, когда он жил в Тебризе как представитель Хубилая при дворе ильхана, он активно помогал историку Рашиду. В своих трудах Рашид называет его китайским титулом ch’eng hsiang.

Новые деньги обрушились на удивленный народ в сентябре 1294 года без какой бы то ни было предварительной подготовки или хотя бы предупреждения. Золото и серебро из обращения изъяли. Новые странные деньги – Мао (купюры были скопированы с китайских оригиналов, и на них даже имелись китайские иероглифы, совершенно непонятные персам; принципиальным отличием явилось нанесение на купюры мусульманской формулы веры: «Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его», что было важной инновацией, учитывая, что ханы официально не исповедовали ислам; за порчу купюр предусматривалась смертная казнь), не обеспеченные ресурсами казны, не принимались торговцами. Магазины и рынки закрывались, приостановилось заключение коммерческих сделок. Люди не могли купить еду. В Тебризе начались волнения. Газан не позволил доставку в провинцию Хорасан форм для печатания новых купюр и сохранил старую денежную систему, но в других местах государственную финансовую систему постиг крах. Среди всеобщего недовольства был устроен заговор против Гайхату, во главе которого стал его кузен Байду, которого он жестоко оскорбил во время очередной попойки. Повстанцы отразили наступление войска сторонников режима в районе Хамадана, хана захватили и удавили. Это было в апреле 1295 года. В своей религиозной политике – в той мере, в какой она у него была, – он поддерживал равновесие между христианами и мусульманами, однако Байду, сменивший его на троне, проявлял очевидную холодность к исламу. Он разрешил церкви в своем лагере и носил на шее крест. К этому времени, спустя тридцать лет после смерти Хулагу, выросло новое поколение монголов, более восприимчивое к влиянию веры большинства персидского населения. Все больше завоевателей принимало ислам, и монархия ильханов укрепилась союзом трона и населения. Смерть Хубилая в 1294 году разорвала связи с Китаем. Его преемники не были признаны великими ханами. Их имена больше не чеканились на монетах Персии и кипчаков, и после Байду ни один ильхан не обращался за подтверждением титула в далекий Ханбалык. Так на смену титулу ильхан пришел титул хан, что подразумевало независимость. Его носитель правил милостью Бога, а не великого хана. Тем не менее политические узы с монгольским Китаем не были полностью разорваны. При восхождении на престол хана Олджейту в 1304 году он получил ярлык из Ханбалыка, и правитель Исфахана был послан в Китай, скорее чтобы передать благодарность, чем отдать почести, впрочем, разница невелика.

Навруз, мудрый мусульманский военачальник, посоветовал Газану, если он хочет получить трон отца, отказаться от Будды и принять Аллаха. В июне 1295 года юный принц объявил о своем обращении и принял имя Махмуд. Его примеру последовали многие. Имамы поддержали его против Байду, чье короткое правление завершилось в октябре 1295 года пленом и казнью. Газан принял почести от нации, и с тех пор ни один немусульманин не правил Персией.

Десятилетнее правление Газана (1295–1304) было переломным в истории ильханов. С одной стороны, новый суверен был монголом, хорошо знающим историю своего народа, почитающим память Чингисхана и уважающим преемника Хубилая Тимура – главу дома Толуя, продолжая считать свой улус не отдельным государством, а частью мировой империи, подчиняющейся законам Ясы. С другой стороны, официально приняв ислам, он отказался от традиционной монгольской политики безразличной терпимости и идентифицировал себя и свой дом с одной конкретной верой. Тем самым он сделал шаг к трансформации ханства в национальное персидское государство, в котором монгольский правящий класс должен был со временем раствориться в массе ираноговорящих мусульман. Фанатичная нетерпимость Навруза продвинула государство в этом направлении быстрее, чем хотел молодой хан. Два года этот амбициозный полководец выполнял функции своего рода вице-хана, и его распоряжения выполнялись так же неукоснительно, как если бы они исходили от самого Газана. Главам буддистов было приказано принять ислам, образы Будды и пагоды разрушались, и религия, непонятным образом проникшая в Персию вслед за тюркскими и монгольскими захватчиками и которая никогда не привлекала большого числа сторонников, была подавлена почти без сопротивления. С иудеями и христианами, которые жили на этих землях дольше, справиться было не так легко. Но им было велено носить специальную одежду или пояса, по которым их можно было отличить от мусульман. Мусульманам позволялось преследовать эти непопулярные религиозные меньшинства. Христианские иконы и церковная утварь ломались или сжигались, или их проносили по городским улицам под презрительные вопли толпы. Почтенный Мар Ябаллаха был арестован, брошен в тюрьму и бит дубинками. А в 1297 году беспорядки в Мараге привели к разграблению несторианского собора и дворца патриарха. Тогда было убито несколько священнослужителей. Известный труд «История Мар Ябаллаха» завершается эмоциональным рассказом об «ордах арабов (так), поднявшихся, чтобы отомстить церкви и ее детям». Хотя разрыв Газана с языческим прошлым был подтвержден соответствующим декретом, обязывавшим обращенных монголов носить тюрбан (дата официального принятия тюрбана – мусульманского головного убора – 2 ноября 1297 года), использование которого отделяло правоверных от всех остальных, он не имел желания быть царем секты. Объявив себя ортодоксальным суннитом, он протянул руку дружбы шиитам, и сторонники Али были вознаграждены паломничеством правителя в Кербелу к мавзолею Хусейна. Растущие религиозные беспорядки и ненависть правителя к излишне могущественному подданному наконец положили конец правлению Навруза. 1 марта 1297 года Газан нанес стремительный удар. Подчиненные военачальника при дворе были арестованы и казнены, а их командир бежал в Герат. Однако правитель Картид (Куртид) не пожелал вступать в вооруженный конфликт с ханом. Навруза «сдали», и он был казнен, как это принято у монголов, – был разорван пополам.

Правление Газана, самого одаренного из ильханов, было дельным, но суровым. Он наказывал людей за преступления, невзирая на личности. Есть запись о том, что в одном месяце под топором палача погибло пять принцев крови и тридцать восемь эмиров. Его непрекращающаяся реформаторская деятельность придала государству силы, однако он не достиг бы ничего без помощи и советов опытных чиновников, лучшие из которых, такие как историк Рашид, поддерживали древнюю почетную традицию сохранения честности и беспристрастности на государственной службе. Бездумное одобрение, которое Гайхату дал выпуску бумажных денег, обанкротило государственную казну и нанесло ущерб торговой репутации государства. Газан положил конец этой неудачной авантюре, и в обращение вернулись серебряные монеты. Бизнес начал возрождаться, и новая кадастровая перепись стала основой для более справедливого установления земельного налога. Разграбление государства и угнетение бедных слоев населения сурово подавлялось. Теперь крестьяне были защищены от вымогательства землевладельцев. Почтовым чиновникам запретили реквизировать продовольствие вдоль почтовых маршрутов. Стали создаваться религиозные фонды wakfs для поддержки старых и больных людей. Была сделана попытка согласовать в новом кодексе законов монгольскую Ясу и мусульманский шариат. Историк Рашид, украсивший своим присутствием это правление, – его научные труды поддерживал сам хан, – утверждает, что при этом прекрасном принце монголы, которые раньше только разрушали, стали созидать. Город Тебриз расширился и стал замечательной большой столицей, где были мечети, рынки, бани и медресе. Земли, оставшиеся брошенными и необработанными еще после первых массовых убийств Чингисхана, особенно в Хорасане и Ираке Аджами, были заселены и подняты трудолюбивыми крестьянами, которым обещали в качестве побудительного мотива освобождение от всех налогов и сборов в течение первого года. Рашид изображает Газана идеальным персидским царем, вторым Хосровом и цитирует многие реформаторские эдикты. Восточные историки, особенно если они параллельно являлись оплачиваемыми чиновниками, чрезвычайно склонны к лести, но, даже сделав скидку на это, представляется, что ни один противоправный поступок не ускользал от бдительного ока Газана, который искренне заботился о благосостоянии своего народа.

Внешняя политика Газана была не такой успешной. Принятие им ислама нисколько не уменьшило враждебности мамлюков, режим которых в Египте теперь, по прошествии пятидесяти лет, был проверен временем и военными победами. Мамлюки бдительно охраняли границы Сирии против агрессии ильханов. Война между двумя державами следовала традиционному шаблону. Газан начал наступление от Евфрата и в 1299 году захватил Алеппо. В следующем году его имя стали произносить в khutba в мечети Омейядов Дамаска, и он заверил армянского царя Хетума II, что готов занять святые места Палестины и передать их христианским правителям, если они пошлют армию, чтобы принять их. Но крестоносный пыл в Европе существенно ослаб. После падения Акры в 1291 году франкские воины больше не сражались в Палестине, и посольства ильхана на запад получили отрицательный ответ. Конфликт между монголами и мамлюками продолжался без участия третьей стороны и при Газане усилился из-за личной неприязни. Гордый своей монгольской культурой и родословной от Чингисхана, Газан открыто презирал султанов плебейского происхождения, правивших Египтом, – ведь их отцы были рабами. Хотя он поддерживал традиционную монгольскую защиту христианской Армении и нередко вмешивался, чтобы подтвердить господство его дома над сельджуками Рума, он не смог довести дело до конца и ликвидировать власть мамлюков в Сирии. Монгольские армии, пусть даже сильно разбавленные немонгольскими элементами, еще не полностью утратили свою изначальную свирепость. Они, конечно, больше не убивали мирных жителей в прежних пугающих количествах, но грабили, не думая о приличиях и гуманности. Крестьяне и горожане Сирии боялись их безжалостности и считали мамлюков своими избавителями. После того как Газан уведомил папу, весной 1303 года имело место последнее вторжение монголов в Сирию. Им командовал Кутлук-шах. Монголы потерпели поражение при Мардж-аш-Шаффаре, что недалеко от Дамаска. Письмо Газана папе Бенедикту VIII сохранилось в архивах Ватикана: «Мы готовимся, вы тоже должны подготовить свои войска; сообщите правителям разных народов, и пусть все соберутся в назначенном месте».

Каир встретил победителей как героев. Монгольских пленных провели по улицам – у них на шеях висели головы товарищей, павших на поле боя. Газан, уже больной человек, тяжело перенес поражение. Но состояние здоровья не позволило ему лично возглавить армию, чтобы отомстить за позор. Он умер в мае 1304 года в возрасте всего тридцати трех лет. Цели, с которыми тронулся в путь его прадед Хулагу пятьюдесятью годами раньше, так и остались нереализованными. Нил и Средиземноморье остались недоступными для монголов. Армения была беззащитна перед местью мамлюков, франки ушли из Азии, и сельджукский султанат в Анатолии распался на несколько мелких княжеств, из которых со временем выросла могущественная Османская империя.

Смерти Хубилая в Китае в 1294 году и Газана в Персии в 1304 году ознаменовали конец эры монгольского империализма. Неспособность Хубилая покорить Японию, а Газана – Сирию была окончательной и решающей. Монгольские завоевания больше никогда не возобновлялись. В двух урбанизированных сообществах, которые сохранили наследники Чингисхана, велась последовательная политика консолидации, и успехами она обязана талантам и опыту тех суверенов, которым удалось завоевать скорее положительное отношение, чем популярность среди подданных.

Деспотическое правительство зависит от воли и возможностей деспота. Никто и никогда не может гарантировать появление череды умных и способных принцев. Кстати, иностранный деспот всегда менее приемлем, чем местный. Китаю и Персии, где традиционной формой правления стал бюрократический абсолютизм, меньше повезло в этом отношении, чем Египту мамлюков, где трон переходил не по наследству, а к самому сильному и способному командиру. И в Китае и Персии монгольское правление исчезло в течение столетия, а мамлюке кие султаны Египта правили более 250 лет.

Глава 8

Антимонгольская реакция

Историки считают, что после смерти Хубилая в Китае и Газана в Персии начался распад монгольского правления на этих древних оседлых землях, который в конце концов привел к краху. Энергичные реформаторы периодически замедляли процесс разложения, но такие люди появляются довольно редко, а опыт показывает, что даже решительные автократы нередко оказываются бессильными против мощного сопротивления укоренившихся интересов, которые получают выгоду от злоупотреблений. Если одному правителю удалось добиться прорыва, его, вероятнее всего, ликвидируют его преемники. В любом случае завоеватели-варвары редко задабривают своих подданных. Если они не принимают местную религию, их ненавидят как еретиков или неверных; если они используют иностранцев для управления страной, они лишают себя умения и опыта местных управленцев. Если они стремятся к благосклонности имущих классов, они должны перестать защищать народные массы от эксплуатации. Если они поддерживают мир, военные таланты народа зачахнут, а оружие заржавеет. Если они стремятся править, как цари всех народов и классов, то рискуют, что их отвергнут, как ренегатов, свои же коллеги-варвары, которые продолжают наслаждаться монополией военной власти и командуют нацией рабов.

В Персии, где монгольское правление исчезло раньше, чем в Китае, такие проблемы едва ли признавались, и уж тем более с ними не старались справиться ильханы, за исключением Газана, во время правления которого были наглядно выявлены опасности, которыми чреват путь реформатора. Приняв ислам, он снизил барьер, отделявший основную массу иранского народа от правящего дома, но одновременно он настроил против себя религиозные меньшинства, христиан, иудеев, зороастрийцев и буддистов, которые до этого извлекали выгоду из терпимого безразличия своих хозяев-язычников. Также он вызвал раздражение монголов, сохранивших преданность традиционным монгольским ценностям, которые были категорически против вытеснения священной Ясы Чингисхана мусульманским шариатом. В отличие от их партнеров в Китае ильханы использовали традиционную персидскую бюрократию, но эти чиновники, обученные в традициях абсолютной монархии, восходящей еще к временам Сасанидов, как представлялось предубежденному монгольскому взгляду, нацелились на превращение ильхана в шаха. Это изменение ускорило принятие ислама правящим домом, и начиная с правления Газана постоянно существовало напряжение между монгольской военной аристократией и местными персидскими чиновниками и государственными служащими. Чтобы восстановить разрушенную экономику государства, требовалась прежде всего полная реконструкция городов и ирригационных сооружений, но это нельзя было выполнить без принудительного труда, а значит, на плечи сельского населения взваливалась еще одна тяжелая ноша. Во-вторых, требовался пересмотр всей налоговой системы, которая стала синонимом тирании и вымогательства. В дополнение к древним мусульманским налогам – харадж (земельный налог), ушр (десятина) и джизья (подушный налог с немусульман) – монголы взимали тамгу – налог с торговых сделок, включая проституцию, и куб кур – древний монгольский налог на пастбища, трансформировавшийся в подушный налог с крестьян. Сборщики нередко взимали налог, в десять или даже в двадцать раз превышавший официально установленные суммы, тем самым повышая свои личные доходы. Получивший инструкции от своих персидских советников, таких как Рашид, Газан знал о таких злоупотреблениях и печальной участи мелких земледельцев, но его попытки исправить ситуацию были лишь частично успешными. Его предупреждения эмирам – «если вы оскорбите крестьянина, отберете его быков и зерно и растопчете урожай, что вы будете делать завтра?» – никто не слушал. Возможно, они лишь увеличивали напряжение между монгольским правящим классом и домом Хулагу.

В аграрном обществе, где владельцы больших поместий угнетают многочисленное беспомощное крестьянство, защита земледельцев должна исходить от сильного правительства, желающего держать в узде своих сильных подданных. Если у монарха это не получается, сельские жертвы тирании поднимаются на бунт, и азиатские монархии нередко свергались крестьянскими восстаниями. Персы, более покорная раса, чем китайцы, возможно, долго терпели, не надеясь на успех и понимая, какая сила им противостоит. Среди своих хозяев они числили диких монголо-тюркских воинов, откровенно презиравших земледельцев и обладавших монополией военной власти в государстве. Там сложилась практика выделения офицерам ikta’ — наследственного владения, вроде военного фьефа в феодальной Европе. Держатель икты собирал харадж и другие налоги в обмен на обеспечение определенного количества вооруженных людей. Этот институт появился в X веке и стал особенно популярным во времена сельджуков. Также они считали хозяевами богатых купцов и чиновников, купивших или унаследовавших плодородные земли и стремившихся извлечь из них максимальный доход, и еще кади и прочих мусульманских сановников, получавших вознаграждение, согласно монгольской политике выделения участков земли и освобождения от налогов. Профессор Энн Лэмбтон указывает, что до того, как кади были щедро наделены землей монгольским режимом, они в некоторой степени защищали мелких земледельцев в соответствии с исламским законом, но впоследствии их экономические интересы слились с интересами класса землевладельцев. Когда приходили сборщики налогов, многие крестьяне бежали или прятались и позволяли своим домам постепенно разрушаться. Беглых неплательщиков налогов ловили и били кнутами, и укрывательство беглецов сурово каралось.

В больших городах жили люди, образовывавшие нечто вроде городского патрициата. Он вкладывали деньги в торговые караваны, следовавшие по проторенным путям международной торговли. Также они реинвестировали свои доходы в землю. Таким образом, большой и постоянно увеличивающийся класс землевладельцев, куда входили разные слои населения, присвоил лучшие земли Персии, низведя земледельцев до статуса рабов. Крестьяне были подвержены и другому злу, вызванному окружением кочевников. Те постоянно мигрировали с летних пастбищ на зимние и обратно, по пути разоряя вспаханные поля, грабя зернохранилища. Монгольской армии, больше не имевшей военной добычи, платили деньгами или выделяли ей ту или иную местность, жители которой были вынуждены удовлетворить ее требования, независимо от наличествующих у них ресурсов. Широко распространенное использование рабского труда понизило плату свободным земледельцам. Могущество крупных землевладельцев теснило права сельских общин, которые, согласно древнему обычаю, распределяли пахотные земли между крестьянами и определяли время пахоты, посева и сбора урожая. Сборщиков налогов в деревнях боялись больше, чем полчищ саранчи. А требования продовольствия для проходящих войск и лошадей и других тягловых животных для почтовой службы превращали все большее число крестьян в нищих. «Где сборщик налогов решал остаться, – писал Рашид ад-Дин, – жители сразу оказывались под давлением, потому что его слуги проникали во все дворы и воровали все, что им нравилось. Они стреляли из луков по голубям и курам, нередко попадая в детей. Если они находили что-то съедобное – что можно съесть самому или скормить своим животным, – кому бы это ни принадлежало, они забирали. Каждый год под разными предлогами чиновники уводили несколько тысяч коров, уносили постельные принадлежности, котлы и всевозможную кухонную утварь, принадлежавшую жителям. Они ставили ездовых и вьючных животных в садах, и те за один день вытаптывали сад, создававшийся десятилетия.

В отличие от сельской местности, где большие территории оставались заброшенными еще со времен Чингисхана, города Персии, за исключением провинции Хорасан, к концу XIII века вполне оправились от былых невзгод. Города Хорасана, находившиеся на пути наступления Чингисхана в 1220 году, пострадали сильнее всего. Самые страшные данные о массовых убийствах, достоверные или нет, приводятся для Нишапура (1 миллион 747 тысяч убитых) и Герата (1 миллион 600 тысяч убитых). Мерв был уничтожен трижды, после чего в нем уцелело не более сотни жителей. Балх и столетием позже оставался в руинах – когда мимо проезжал Ибн-Баттута. Рей так никогда и не был восстановлен, а в Тусе осталось не более пятидесяти домов. Когда Угэ-дэй позволил восстановить Герат – это было в 1236 году, – некоторые захваченные ткачи вернулись. Но поскольку крестьян не было, они сами были вынуждены восстановить канал и впрячься в плуг.

Обременительная тамга препятствовала возрождению городской торговли, но караванные станции на основных путях международной торговли процветали, а местный бизнес обогатился и развился благодаря индусам, латинянам (главным образом итальянцам) и китайцам, суда которых в XIII и XIV веках бороздили Индийский океан. В метрополии Тебриз к 1300 году жило 300 тысяч человек, а новая столица Султания, основанная Олджейту в 1304 году, несомненно, перехватила часть грузопотоков, следовавших между Средиземноморским и Черноморским побережьями, и Центральной Азией и Дальним Востоком. Городские купцы и знать организовывали торговые компании, из рядов которых выходили главные городские чиновники, раис, кади, имам и матсиб – глава полиции. Ремесленники формировали гильдии, но истинные гражданские свободы были неведомы на средневековом Востоке. Сборщик налогов даруга и крупный землевладелец малик совместными усилиями старались сгладить тенденции к самоуправлению, которые периодически возникали. Богатый купец и землевладелец, держатель икты и высокопоставленный чиновник вместе представляли собой концентрацию власти и собственности, против которой основная часть народа была беспомощна. Правда, современные хронисты периодически упоминают о заговорах маздакитов, что указывает на рост социальных беспорядков и недовольства, которые могли подорвать и без того не слишком прочное государство ильханов. Заметим, что Маздак – средневековый религиозный реформатор, теологические противники которого обвинили его в ереси. Он был казнен с показательной жестокостью в 520 году великим Сасанидом Хосровом Ануширваном. Считается первым социалистом.

В наследственной абсолютной монархии многое зависит от здоровья и долголетия членов правящей семьи, позиции которой подрывались, если на трон восходили дети или взрослые слабаки. Не все потомки великого Чингисхана унаследовали его физическое здоровье. Их жизни сокращал хронический алкоголизм. Лишь очень немногие из ильханов дожили до сорока лет, а до пятидесяти не дожил никто. Газан, самый умный и способный представитель своей семьи, умер в возрасте тридцати трех лет. Его сменил брат, тоже принявший ислам, и его персидско-мусульманское имя Худабанда, «слуга Бога», было добавлено к монгольскому Олджейту, «счастливый». У него были хорошие намерения, но отсутствовала сила и способности предшественника, политику которого он собрался продолжать. Он оставил в должности Рашид ад-Дина, обменялся посольствами с другими монгольскими правителями, вероятно в надежде восстановить единство империи, возобновил войну против мамлюков и, видя, что шансов на успех почти нет, отправил послов на христианский Запад, чтобы снова потребовать высадки христианской армии на сирийском побережье. Вместе с христианами он намеревался изгнать «сарацин» из святых мест. Он был щедрым, как и его брат, покровителем искусства и литературы и внимательно следил за написанием своим визирем большого исторического труда. Современный историк профессор Тойнби высоко оценил труд Рашида. Олджейту потребовал, чтобы Рашид расширил свой исторический труд, создав историю всех наций, тем более что почти весь мир уже был покорен монголами и были доступны все книги и ученые, чтобы снабдить его нужной информацией. Некий оставшийся неизвестным латинский монах, возможно миссионер из Тебриза, снабдил Рашида материалами для франкского раздела истории. Представляется, что Рашид был первым азиатом, предпринявшим попытку написать историю Западной Европы, хотя кто знает?

Архитекторы, которые проектировали новый город Султания и украшали его красивыми мечетями с высокими куполами и восьмиугольными башнями, вероятно, благословляли щедрость молодого хана, гробница которого, привлекательная даже в разрушенном виде, только одна и уцелела среди множества зданий этой недолговечной столицы. Эдвард Г. Браун, побывавший там в 1887 году, с удивлением услышал имя Олджейту в стихе, рассказанном ему старым крестьянином, который показывал ему разрушенную мечеть.

В военной кампании Олджейту покорил каспийскую провинцию Гилан (Гилян), непроходимые леса и обширные болота которой долгое время надежно защищали ее независимость, и в наказание за неверность его малика Фахр ад-Дин Карта уничтожил княжество Герат. Окрыленный переходом к нему нескольких сирийских эмиров, в 1312 году он переправился через Евфрат и осадил Аль-Рахба, хорошо укрепленный город. Через месяц монголы понесли серьезные потери и снова ушли за реку. Это столкновение не имело бы большого значения, если бы не ознаменовало конец сорокалетней борьбы Хулагу и его преемников за покорение Сирии. Последняя неудача ограничила власть ильханов районом, из которого впоследствии выросло национальное персидское государство, лишила монгольской защиты христианскую Армению, оказавшуюся беззащитной перед мамлюками, оставила сердце Анатолии распущенности тюркской анархии, с которой сумели в конце концов справиться оттоманы. Христианские королевства Запада с безразличием отнеслись к краху их дела на Востоке. Армянский хронист Хетум мог составить в Пуатье новый план нападения монголов и франков на Египет, но крестоносный энтузиазм уже иссяк, и монгольские послы, принятые Эдуардом II в Лэнгли или Нортгемптоне в 1307 году, были последними из долгой череды посредников между Европой и Азией, миссия которых провалилась. Но контакт с ними обеспечил западный интерес к Дальнему Востоку, сохранившийся навсегда. Послы были, как обычно, предположительно несторианскими христианами, которые тщательно скрывали приверженность исламу своего хозяина, поскольку английский король в своем ответе заверил хана, что в их общих интересах уничтожение «омерзительной секты Мухаммеда».

Последние годы Олджейту были омрачены враждой между двумя визирями, Рашид ад-Дином и Али-шахом. Он попытался умерить эту вражду, разделив ханство на две административные единицы: южную – для Рашида, северную – для Али. В 1316 году Олджейту умер в возрасте тридцати шести лет, и его сын Абу-Саид, первый ильхан, известный только по своему мусульманскому имени, взошел на трон в Султанин на тринадцатом году жизни. Этот неопытный юнец сразу оказался впутанным в сеть интриг. Рашид лишился должности. Влиятельный эмир Чобан, в свое время сказавший Рашиду, что он необходим государству, как соль еде, настаивал, чтобы министр потребовал восстановления. Его враги удвоили усилия, направленные на его уничтожение, ив 1318 году величайшему государственному деятелю и ученому своего времени, которому тогда было 73 года, было предъявлено абсурдное обвинение в отравлении Олджейту, и его казнили, согласно монгольскому обычаю, разорвав пополам. Затем его голову пронесли по улицам Тебриза под крики: «Это голова еврея, который оскорбил Бога! Будь он проклят!» То, что Рашид на самом деле происходил из иудеев, установлено Бертольдом Шпулером. Абу-Саид сожалел об этом убийстве и даже заявил, что после смерти Рашида не знал ни минуты покоя.

После падения Рашида фактическим хозяином государства стал Чобан. Он взял в свои руки все дела дворца, и молодой хан, отнюдь не лишенный ума и способностей, всячески противился его опеке. Могущество Чобана было подорвано непреодолимой страстью, которую Абу-Саид испытал к замужней дочери эмира, предательством его сына Тимурташа, объявившего себя независимым правителем в Малой Азии, и острой завистью его коллег-эмиров. Когда хан в 1327 году выступил против него, войска покинули Чобана. Он бежал в Герат, но правитель Картид, помня о судьбе брата, сдал его Абу-Саиду. Эмир был казнен. Его сын бежал в Каир, однако султан мамлюков не желал возобновлять враждебные действия против ильханов и, чтобы доставить удовольствие Абу-Саиду, казнил непрошеного гостя. Если бы Тимурташ пережил смерть Абу-Саида и распад государства ильханов, он мог бы основать новое монгольское княжество в Анатолии, подавить разнузданность тюркских эмиров и замедлить или вообще предотвратить подъем турок-османов.

Пюследние годы правления Абу-Саида были сравнительно мирными. Спокойствие периодически нарушалось лишь вторжениями из кипчакских степей Узбек-хана, хана Золотой Орды. Осенью 1335 года Абу-Саид выступил против него, но заболел и умер, предположительно от яда, подсыпанного ему ревнивой красоткой из гарема. Он не оставил сына, и род Хулагу прекратил свое существование. Появилось великое множество претендентов на трон, но ни имена, ни деяния большинства из них не сохранились в истории. Более тридцати лет продолжалась политическая неразбериха, закончившаяся только в 1369 году восхождением на трон Тимура или Тамерлана, который в том же году вышел из Самарканда на покорение Западной Азии. В этот период монгольская Персия прекратила свое существование, точнее, люди монгольского происхождения перестали управлять народом Ирана. Монголы нанесли жестокие раны Персии, хотя их деяния, пусть даже неописуемо кровавые, не были полностью негативными. Под их суровым влиянием выросло национальное самосознание. Персидский язык сменил арабский, став языком мусульманской культуры к востоку от Тигра, существенное развитие получили искусство и астрономические науки. Страна была открыта влиянию и Китая, и Европы, и под эгидой монголов была составлена первая всеобщая история. От монголов осталось немного постоянных следов – их оккупация длилась только восемьдесят лет: несколько фрагментов башен или минаретов, осколки керамики и бронзовые изделия, миниатюрная живопись, явно демонстрирующая китайское влияние, и отдельные слова, встречающиеся в богатом словаре персидской речи. Герхард Дерфер написал масштабный труд Tukische und Mongolische Elemente im Neupersischen («Тюркские и монгольские элементы в персидском языке»). Интересно, что ученому-филологу потребовалось два тома, чтобы разобраться с тюркскими словами в современной Персии, и только один – с монгольскими. Подозреваю, что монгольская речь в Персии прекратила свое существование еще до конца XIV века. Персы, в свое время склонившиеся под игом греков и парфян, арабов и тюрок, выдержали при иль-ханах более жестокую тиранию, на руинах которой в конце концов сформировалось компактное национальное государство.

В анналах монгольского Китая доминирует гигантская фигура Хубилая, после смерти которого оказалось, что у династии нет больше сил. Ни один из его девяти преемников не оставил заметного следа в истории. Его место занял внук, Тимур-хан (Тимур, Тэмюр – тюрко-монгольское слово, означающее «железный», было обычным компонентом имен преемников Хубилая, и, конечно, его прославил Тимур Ланг – Тимур Хромой – Тамерлан). Выбор был одобрен Баяном, прославленным военачальником, покорившим Сун и умершим вскоре после восхождения своего протеже на трон. Но о личности и делах этого принца мало что известно. Если верить китайским хронистам, он построил дворец или храм в честь Конфуция, восхваляя его мудрость и милосердие. Рашид утверждает, что он пребывал под большим влиянием тибетских лам. Но единственное внешнее событие его двенадцатилетнего правления – это вторжение в 1301 году Кайду, извечного врага его дома, смерть которого, последовавшая вскоре после этого, положила конец старой семейной ссоре между преемниками Угэдэя и Толуя и номинально восстановила единство империи. В неустановленное время Тимур-хан принял францисканского миссионера Джованни Монтекорвино (который родился в 1247 году, но где – точно не известно, поскольку есть три деревни с названием Monte Corvino (Холм Ворона) в Южной Италии, две в провинции Саларно и одна – в провинции Фоджа).

Миссионер покинул Европу в 1291 году с письмами от папы Николая III, адресованными «императору тартар». Совершив долгое путешествие через Индию, он прибыл ко двору Ханбалыка и получил милостивое разрешение проповедовать Евангелие и строить церкви. Дата его прибытия в Китай точно не установлена: указания на время в письмах противоречивы. Он мог добраться до Ханбалыка в 1292 или 1293 году, еще при жизни Хубилая, но, вероятнее всего, это произошло уже при Тимуре. После лишенного каких-либо событий двенадцатилетнего правления Тимур в 1307 году умер в возрасте сорока двух лет. Его племянник Кайшан или Гюлюк, ставший его преемником, продолжал сражаться с семейством Кайду, и в 1308 году ему покорился сын Кайду Чапар. Был еще конкурирующий претендент на трон в лице Ананды, другого внука Хубилая. Это был ревностный мусульманин, знавший Коран наизусть, получи он власть, наверняка старался бы навязать ислам Срединному царству. Ананда потерпел поражение и был убит. Кайшан сохранил семейную благосклонность к христианам. Джованни Монтекорвино, в 1308 году возвышенный папой Клементом V в Авиньоне до архиепископа Ханбалыка, пользовался дружбой и покровительством императора. Однако нам трудно поверить в утверждение францисканца, что он обратил в христианство хана, чье тело было похоронено в монастырской церкви, а когда монахов изгнали из Китая, выкопано и перенесено через всю Азию в Ханбалык. Более правдоподобными представляются китайские утверждения и критика Кайшана за склонность к ламам. Он правил всего четыре года, умер в 1311 году в возрасте тридцати одного года, и ему на смену пришел его брат Буянту, чье имя Аюрбарибада является, несомненно, санскритским и было дано ламами, считавшими Индию и Тибет своим духовным домом.

Правление Буянту (1311–1320) было отмечено небольшим сдвигом монгольской политики к китайской культуре. В 1313 году он возродил после долгого перерыва традиционный экзамен по конфуцианской классике для высших чиновников. Государственные посты были опять открыты для мандаринов. Его сын Шидэбала (монгольское имя Гэгэн) стал его преемником в 1320 году, будучи юношей семнадцати или восемнадцати лет от роду. Он проводил политику уступок национальным чувствам, но если традиционалисты приветствовали его возвращение к обычаям предков, они были недовольны излишней склонностью к буддизму. По его приказанию к западу от Ханбалыка был построен большой буддистский храм и казнены некоторые цензоры, не одобрявшие его действия. Можно предположить, что монгольская партия настроилась против него и потому выдвинула своего хана. В 1323 году в дворцовой революции погиб командующий императорской стражей, и юный император, таким образом стал первым монгольским сувереном, ставшим жертвой убийства. Он не оставил наследников, и трон был захвачен Есун-Тэмуром, правнуком Хубилая. Хроника его недолгого правления (1323–1328) изобилует сведениями о наводнениях, землетрясениях и прочих природных катаклизмах, от которых часто страдал Китай. В течение следующих пяти лет на троне сменилось три принца: Кутила, умерший в 1329 году, в течение года после того, как сменил Есун-Тэмура; младший брат Кушилы То-Тэмур дожил только до 1332 года, и Ирджинипал (Иринчибал, Ринчендпал), которому было всего семь лет, и он умер через два месяца после восхождения на престол. Затем на трон взошел Тогон-Тэмур, старший брат ребенка. Его правление, длившееся тридцать пять лет (1333–1368), было самым долгим после Хубилая, но он был последним представителем рода. Долго копившееся недовольство китайцев правлением варваров в конце концов вылилось в восстание Мин.

Изучая сухие официальные династические анналы, мы можем получить лишь слабое впечатление о социальной напряженности, которая в итоге привела к краху монголов. Крестьянство, «вьючные животные» многих древних сообществ, несло на своих плечах груз непомерных сборов, которые у них требовали бесчувственные и беспечные степняки. В Северном Китае многие крестьянские хозяйства стали пастбищами для монгольских лошадей, а земледельцы в одночасье лишились всего. Большое гражданское строительство, которое вели Хубилай и его преемники во славу династии Юань, велось с использованием принудительного труда. На флоте служили насильно согнанные туда крестьяне. В военных поселениях, существовавших по всей империи как центры монгольской силы, также использовался подневольный труд. Буддистские и другие храмы, сооружение которых финансировалось или спонсировалось государством, с экономической точки зрения представляли собой большие самоокупающиеся поместья, где широко использовался крестьянский труд. Старшие офицеры армии и чиновники награждались наделами земли, которые обрабатывали подневольные крестьяне. Когда монголы стали понимать, как функционирует китайское общество, они лишили мелких землевладельцев, из числа которых набирались, политической власти, закрыв им доступ к высоким чинам на службе, но компенсировали это, отдав им почти полный контроль над сельским населением. Крестьяне, угнетаемые одновременно двумя аристократиями, монгольской и китайской, были лишены защиты государства, которое не желало притеснять ни одну из них. Они погружались в нищету и долги. Самые смелые – или окончательно отчаявшиеся – бежали в горы и леса прибрежных провинций Фуцзянь и Гуандун. А те, кто остался, прислушивались к словам агитаторов, призывавших их восстать и отомстить тиранам.

Обманчивую видимость процветания имел монгольский Китай отчасти благодаря предприимчивости класса торговцев, также привилегированной части общества. Эти люди были освобождены от прямых налогов и могли свободно путешествовать по всей монгольской Азии, как подданные и зачастую агенты великого хана. Они были по большей части иностранцами, говорящими по-персидски мусульманами или говорящими по-итальянски христианами. Да и вообще создается впечатление, что в Китае начала XIV века было не меньше купцов, чем миссионеров. Миссионера Джованни Монтекорвино сопровождал купец Пьетро де Лукалонго. Епископ из Зайтуна упоминает о генуэзских купцах, миссионер Джованни Мариньолли говорит о складе для европейских купцов в Зайтуне, а монах Одорик, описывая размер и богатство Куинсая, обращается за подтверждением к людям, «которых там было много» и которые теперь живут в Венеции. Среди «семи мучеников Алмалыка», казненных в 1339 году, был генуэзский торговец. В 1951 году была установлена мраморная плита в Янчжоу с латинской надписью, посвященной Катерине, дочери некого Доминика Виллиониса. Надпись датирована 1342 года и украшена резным изображением Мадонны с младенцем.

Дороги теперь были относительно спокойными, а вся Азия была открыта для торговой деятельности. Доходы торговцев, безусловно, были велики, но большая часть их богатств утекала из Китая. Растущая нехватка монет, вероятно, объясняет массовый выпуск бумажных денег, приведший к инфляционному кризису XIV века. Китайский торговый флот располагался главным образом на юге, на бывших территориях Сун, и здесь местные судовладельцы и бизнесмены могли беспрепятственно развивать торговые связи с государствами Индокитая.

Анализируя недовольство аграриев, которое в конце концов оказалось роковым для монголов, мы, вероятно, должны подчеркнуть разницу между условиями на севере и юге. Север долго был под влиянием варваров. Власть государства распалась. Монгольская знать захватила самые хорошие земли. Но близость столицы познакомила императоров и их советников с проблемами земледельцев в провинциях, которые можно назвать «домашними». На юге же длительное существование Сун обеспечило также поддержание государственной машины режима. Правительство Пекина, желая умиротворить эти покоренные территории, оставило китайским землевладельцам их поместья и редко становилось между ними и крестьянами. По мере того как слабело монгольское правительство, росло могущество класса землевладельцев. Процесс продолжался до тех пор, пока угнетение сельских масс не привело к серии народных восстаний, подобных тем, что в долгой китайской истории всегда предшествуют смене династии.

Первые восстания имели место в 1325 году. Их возглавили лидеры, выдвинутые бедными слоями населения – крестьянами, рыбаками, мелкими ремесленниками. Это были скорее восстания бедных против богатых, чем патриотический протест против чужеземного господства, и они распространились по городам и деревням центральной части Китая. Правительство не сумело сдержать растущую анархию – не было сильной руки у руля. Опытные воины, проверенные в сражениях, уже умерли, уступив свое место новым солдатам, не имевшим опыта военных действий. Регулярная армия была, как обычно, в невыгодном положении в борьбе с хитрыми партизанами, и нередко бывало, что тысяча человек никак не может выбить с горы или из леса отряд из пятидесяти человек. По мере распространения социальных беспорядков классы собственников были вынуждены позаботиться о своей защите. Они собирали добровольческие силы, чтобы спасти свои дома и земли, и тем самым заслужили благодарность имперских властей, которые в 1352 году снова открыли доступ к высшим государственным постам конфуцианцам. В это время произошла нередкая для Китая катастрофа. Желтая река прорвала дамбы, и потребовалось 170 тысяч человек, чтобы устранить повреждения. Жесткая дисциплина и низкая оплата спровоцировали бунт, и восстание Го Цзы-сина в Хэнани стало предвестником падения режима. Повстанцы изменили позицию. Их восстание, набирая силу, приобрело национальный, а не социальный характер. Эту перемену можно приписать более грамотным действиям мелких землевладельцев, которые сумели отвести народный гнев от себя, направив его на хозяев-варваров. Шатающееся и не слишком разумное правительство сделало неосторожный шаг – решило ужесточить национальные законы, чем так сильно оскорбило национальные чувства, что направило весь пыл восставших против монголов. Го Цзы-син, несомненно, был гениальным социальным революционером, ненавидевшим богатых. Его поддерживали тайные общества, которых всегда было много в Китае, и монахи, люди образованные, а значит, в глазах народа обладавшие полубожественной властью. В 1355 году он умер, а его преемник Чжу Юань-чжан, третий крестьянин, основавший китайскую династию (два других – основатели династии Хан и первой из Пяти династий), расширил социальную базу восстания и привлек к нему мелких землевладельцев, готовых присоединиться к борьбе против чужеземцев.

Сохрани династия хотя бы частицы политического опыта и военной доблести, она могла бы продлить свое существование на много лет, поскольку врагов было много и они были неуживчивы. Мудрый государственный деятель мог бы развести землевладельцев и крестьян и, сделав несколько небольших, но своевременных уступок, объединить вокруг трона умеренные элементы, которым не нравились растущие беспорядки, угрожавшие всем. Между прочим, этими беспорядками вовсю пользовались всякого рода авантюристы, с успехом совмещавшие в себе качества патриотов и бандитов. Но Тогон-Тэмур, к этому времени уже достигший среднего возраста, был глуп, ленив и нерешителен. Его постоянно окружали евнухи и ламы. Он посвящал свое время женщинам, мальчикам и охоте и оставался бездеятельным наблюдателем ухода империи из-под его контроля. Последние дни монгольского правления можно сравнить с окончанием маньчжурского правления в 1911–1912 годах: парализованная администрация, разделенная правящая клика, взрыв национальной ненависти к чужеземцам и народная революция, зародившаяся на юге, распространившаяся по долине Янцзы и в итоге дошедшая до северной столицы. Чжу Юань-чжан был храбрым солдатом и умным политическим манипулятором, который предпочитал убеждение силе. Смесью гуманности и лести он обезоружил подозрительную враждебность мелких землевладельцев и привлек многих из них на свою сторону. Он последовательно избавлялся от соперников и привлекал к себе их сторонников, а захватив в 1356 году Нанкин, он создал постоянное альтернативное правительство, как объединяющий центр для китайской нации. Одновременно он отрезал север от главных источников продовольствия. Но подавление севера могло стать трудной задачей, поскольку там монголы жили со времен Чингисхана, то есть полтора века, и сила их гарнизонов могла быть увеличена подкреплениями из Монголии. С фатализмом, свойственным всем падающим режимам, монгольское правительство Пекина поставило себя под удар попытками дома Угэдэя отомстить дому Толуя. Принц дома Угэдэя двинулся к Великой стене в 1360 году. Он вскоре был убит во время мятежа, командиры армий Тогон-Тэму-ра поссорились между собой, конкуренты Болод-Тэмур и Коко-Тэмур последовательно занимали Пекин, и в целом гражданская война облегчила и сделала постоянным переход юга к династии Мин. Когда летом 1368 года силы Мин двинулись на север, их наступление было почти беспрепятственным. Оборонительные сооружения Пекина были разрушены, император Тогон-Тэмур бежал сначала в летнюю столицу в Шанду, а потом в Кайлу, где, произнеся патетическую речь об исчезнувшем великолепии городов, прекрасных равнин и роскоши своих летних резиденций, он горестно воскликнул: «Что я сделал плохого? Почему лишился своей империи?» Это грустное прощание с утонченными чарами Китая цитируется в Erdeniyin Tobchi, монгольской хронике, составленной в XVII веке Санангом Сеиченом. Тогон-Тэмур умер в 1370 году. Коко-Тэмур еще некоторое время сопротивлялся в Шаньси, и несколько удаленных монгольских гарнизонов удерживали позиции в провинциях. Но эти остатки вскоре были оттеснены в горы Ганьсу. Китай наконец был очищен от последних варваров и объединился под властью династии Мин.

Китайские хронисты, демонстрирующие легкое отношение к этому эпизоду в истории своей страны, приписывают падение монголов их собственной коррумпированности и упадку. Монгольский хронист XVII века Сананг Сетчен, который сохранил – или придумал – жалобу Тогон-Тэму-ра, винит во всем предательство. Беспристрастный критик может легко примирить эти два на первый взгляд противоречивых объяснения и найти правду в каждом. Он также припишет монгольской эре достоинства, которые китайский патриот назовет ошибкой. Во времена чужеземного господства Китай вошел в более близкий контакт с внешним миром, чем в любой другой период своей истории. Тюрки и персы заполняли его рынки, иногда управляли его городами, а европейцы, путешествовавшие по всей Азии, добрались до берегов Тихого океана и стали проповедовать и торговать с народом, который до этого был им смутно известен как таинственный Seres древних. Seres — название Китая у Потолемея, Помплония Мела и латинских поэтов века Августа. Оно произошло от китайского szm — шелк. Seres означает «люди, от которых получают шелк». А название Chin, Thin или Sin — такое же древнее, как «Перипл Эритрейского моря», датированный I веком. Название вполне правдоподобно, связано с династией Цинь, которая правила Китаем в 221–207 годах до н. э. Беззаветная преданность Джованни Монтекассино создала оплот латинского христианства на Дальнем Востоке. Письма Джованни Монтекорвино и другие документы, относящиеся к латинской миссии в Китай в XIV веке, впервые опубликованы ирландским хронистом-францисканцем Люком Уоддингом в Annates Minorum. То, что эти письма путешествовали взад-вперед между Китаем и Европой, многое говорит об эффективности монгольской императорской почты. За несколько лет Монтекассино крестил 10 тысяч «тартар» и обратил Георгия, принца онгутов, из несторианской ереси в католицизм. Он перевел псалтырь на язык «тартар», который мог быть или монгольским, или тюркским. Didici competenter linguam et litteram Tartaricam, – пишет Джованни в первом письме из Ханбалыка, датированном январем 1305 года. Но в предложении, возможно, есть ошибка, и правильное написание – Tarsicam, обычное слово для обозначения христиан в средневековой Азии, происшедшее от персидского tarsa — почитающий, боязливый, иными словами, тот, кто боится Бога. Оно применялось в первую очередь к народу, религии и письменности уйгуров, которые были по большей части христиане. Благородные труды Монтекассино получили достойное вознаграждение. Папа Климент V в 1307 году назначил его архиепископом Ханбалыка. Одинокий первопроходец получил еще семерых францисканских монахов, которые должны были занять должности викарных епископов. Трое из них добрались до Китая. Еще одно архиепископство было создано в Зайтуне. Престол много лет занимал Эндрю из Перуджи. Из всех бесстрашных миссионеров, которые шли длинным и опасным путем по суше и морю туда, где они были нужны, следует особо отметить Одорика Порденоне, который покинул Венецию в 1314 году, прошел через Трабзон и Тебриз в Персию ильханов, в 1322 году отплыл из Басры в Индию, проследовал вдоль побережья Малабара, еще сильнее укрепился в вере, увидев гробницу святого Фомы, и после захода на Цейлон и Яву высадился в Кантоне – городе, размером, как он утверждал, с три Венеции. До места назначения он добрался через десять лет или около того после отправления из Италии. Путешествуя по Китаю из города в город, он повсюду встречал своих коллег – францисканцев. В Ханбалыке, где он жил три с половиной года, он изучил жизнь двора, участвовал в охотничьих экспедициях в лесах, расположенных в двадцати днях пути от столицы, наблюдал за скоростью и пунктуальностью императорской почтовой службы. Великий хан одаривал монахов всевозможными милостями. Покинув Пекин в 1328 году, он решил вернуться обратно по суше. Путешествуя через страну онгутов пресвитера Иоанна, он следовал караванным путем через бассейн Тарима, подошел достаточно близко к Тибету, чтобы собрать информацию о странном теократическом правительстве лам (на самом Тибете он не был), и по степи и морю вернулся в Падую. Это было в 1330 году. Брат Одорик отсутствовал шестнадцать лет. О путешествиях брата Одорика рассказано во второй книге Генри Юла и Анри Кордье. Порденоне – маленький городок во Фриули, на территории Венеции. Книга, в которой дается живое описание Азии XIV века, пользовалась большой популярностью. Юл приводит список из семидесяти шести уцелевших манускриптов с описанием путешествий Одорика, разбросанных по всей Западной Европе.

Джованни Монтекорвино умер в 1328 или 1329 году, вскоре после отъезда Одорика из Китая. Его преемник Николай, назначенный в 1333 году, встретил смерть по пути – где-то в Центральной Азии. Из общины Ханбалыка в 1336 году было направлено письмо папе Бенедикту XII в Авиньон с жалобой на то, что после смерти Джованни у них не было духовного главы. Текст письма приводится у Юла и Кордье.

Оно было короткое, но более вежливое, чем известное письмо Гуюка папе Иннокентию. В письме сказано об отправке посольства хана, призванного установить частый обмен посланниками между ханом и папой. Хан также просит папского благословения и рекомендует ему своих слуг и его сыновей во Христе. Он также выразил желание, чтобы послы привезли ему коней и всяческие редкости. В ответ папа направил в 1339 году в Китай другого францисканца, Джованни де Мариньолли. Он принадлежал к благородной флорентийской семье. Впоследствии Мариньолли стал капелланом императора Карла IV, который предложил ему написать Богемские анналы, опубликованные в Праге в 1764–1768 годах. В этот труд вошел рассказ о его азиатском путешествии, который, однако, не был признан до 1820 года.

Францисканец благополучно проследовал через территории кипчаков и Чагатая (он вез верительные грамоты от папы Бенедикта XII ханам обеих монгольских территорий) и прибыл в Пекин в 1342 году. Получив аудиенцию у Тогон-Тэмура, он подарил хану несколько крупных европейских коней, размеры которых удивили и китайцев, и монголов, привыкших к низкорослым степным лошадям. Когда великий хан увидел прекрасных коней, он возрадовался, сообщает посол, рассказ которого подтверждается китайскими анналами. В них указано, что в 1342 году император получил в подарок лошадей из королевства Фуланг (Франкское королевство). Один из коней был особенно крупным, весь черный, кроме задних ног, которые оказались белыми. Если верить Пеллио, изображение этого благородного животного до недавнего времени хранилось в императорском дворце в Пекине.

Спустя пять лет, в 1347 году, Мариньоли отплыл в обратный путь и прибыл в Авиньон к папе Иннокентию VI в 1353 году. В 1370 году Урбан V назначил епископом Ханбалыка богослова Вильяма де Прато, но, судя по всему, он не добрался до места назначения. Падение монгольской династии двумя годами ранее завершило очередную главу в отношениях Востока и Запада. Усиливающиеся беспорядки в Центральной Азии заблокировали наземные пути между

Европой и Китаем, и латинские миссии на Дальнем Востоке постепенно зачахли. Почти нет свидетельств антихристианских гонений со стороны династии Мин, однако христианская вера оказала незначительное влияние на китайцев. Обращенными становились чаще всего чужеземцы – монголы, тюрки, аланы, которых разметала вместе со своими культами националистическая реакция после успешной революции Мин.

При монголах Китай перестал быть изолированной и привязанной к суше страной. Вырвавшись из своего уединения, китайцы вышли в море. В то же самое время в него стали прибывать, по суше и морю, христиане и мусульмане Запада. Срединное царство было связано с самыми дальними странами. Его осматривали, исследовали и описывали иностранцы, открывшие для удивленной публики существование древней литературы и развитого общества на другом краю света. Ни христианство, ни ислам не сумели завладеть умами и душами мирского, хотя и суеверного народа. Но «франки» Западной Европы были поражены открытием огромного языческого царства, готового, как они считали, к принятию Евангелия. И когда пути через степи оказались закрытыми из-за политических беспорядков и завоеваний Тимура, они отказались с этим смириться и стали искать альтернативные пути морем. Самым удивительным последствием временного монгольского господства в Китае стало пробуждение европейского интереса к этой стране. Именно этот интерес в конце XV века направил искателей вокруг Африки и привел в Пекин Риччи и иезуитов. Это было спустя два столетия после исчезновения миссий, основанных Монтекорвино и францисканцами в Ханбалыке Великого хана.

Глава 9

Кипчакское ханство и Чагатайский улус

В оседлых царствах Персии и Китая монголы в первое же столетие были сокрушены, по крайней мере отчасти, трудностями управления, с которыми ранее не сталкивались. В ханстве кипчаков и Чагатайском улусе они управляли простым и менее урбанизированным обществом. Там часть населения вела кочевой образ жизни, и правительственная система оказалась достаточно примитивной, чтобы ею занялись люди, не имевшие образования и наследственной подготовки китайских мандаринов и иранских чиновников. Поэтому монгольское правление пустило более глубокие корни в этих северных государствах, да и на Руси продержалось более двух с половиной веков. В периодах монгольского господства и на Руси, и в Центральной Азии есть много показательных черт. На Руси ханы, можно сказать, оставили богатое политическое наследство царям и оформили общество Московии. В Центральной Азии они дали отпор давлению Китая и привели тюркские народы открытой степи в объятия ислама, а также в сферу влияния персидской культуры. Истории ханства кипчаков и Чагатайского улуса плохо документированы, но археологические находки и рассказы иностранцев заполняют многие пробелы и исправляют неточности местных хронистов.

Когда Батый в 1242 году вернулся из большой военной кампании в Центральной Европе, он основал на восточном берегу Ахтубы, рукава Волги, город или лагерь Сарай, что по-персидски означает «дворец». Это была золотая резиденция хана. Старый Сарай располагался на Волге, в 100 километрах северу от Астрахани, а Новый Сарай – на Ахтубе, в 60 километрах от современного Волгограда. Вильгельм Робрук, проезжавший через Старый Сарай по пути из Монголии в 1254 году, упоминает о нем как о городе, построенном Батыем на Итиле (Волге).

Из этого места, имевшего стратегически выгодное расположение на главном пути через степи, хан мог следить за изменениями политической ситуации в Монголии и держать под наблюдением русских князей, которые должны были пребывать в постоянном страхе перед неминуемым наказанием, если возникнут проблемы с данью или покорностью. Если русские князья и лелеяли надежду на возвращение свободы в результате конфликта между Батыем и Гуюком, они были разбиты внезапной смертью последнего в 1248 году и разделом империи между Батыем и Мунке. Когда Мунке отправил Хулагу на ассасинов и халифа, он потребовал от Батыя выделения контингентов войск и финансовой дани с покоренных народов. На русских землях была проведена перепись, и даже от города Новгорода, который имел сомнительную независимость, потребовали дань, что вызвало беспорядки. В Новгороде не было монгольского гарнизона, и русский князь Александр Невский получил приказ подавить волнения и изъять дань. Позже Батый перенес удар, и пост регента занял его сын Сартак, несторианский христианин, приход которого к власти побудил короля Франции послать Гильома Робрука. Монах должен был укрепить Сартака в вере и открыть кипчакские степи для проповедников. Батый умер в 1255 или 1256 году. Сартак, находившийся тогда в Каракоруме, был утвержден Мунке преемником отца. Но он умер по пути домой в 1257 году, и трон занял его дядя Берке. Слишком короткое правление Сартака сделало весьма туманными перспективы христианства в стране кипчаков. Его обращение, в отличие от других монгольских принцев, подтверждается многими авторами и признается даже мусульманскими историками. Его преемником стал его сын или брат по имени Улагчи, который, вероятно, был еще ребенком, и после его смерти ханом стал Берке. Благочестивый мусульманин, Берке был потрясен зверствами Хулагу в Багдаде в 1258 году и опасался амбиций потенциального соперника. Кипчакские войска, сражавшиеся в армии Хулагу, получили приказ отправляться домой. Соперничество между кузенами в 1261 году привело к открытой войне на Кавказе, где проходила весьма неопределенная граница между их владениями.

Если бы не угроза со стороны ильханов, Берке вполне мог возобновить наступление против Европы, прерванное Батыем в 1242 году, в связи со смертью Угэдэя. Поводом – если для монгольской агрессии вообще нужен был повод – стало неосторожное поведение Даниила Галицкого, который в то время, когда умер Батый, напал на сборщиков дани и отбросил войско, посланное против него монгольским правителем. В 1258–1259 годах была предпринята более масштабная карательная экспедиция под командованием Ногая, способного молодого командира, внучатого племянника Берке. Его войско вторглось в Польшу и проследовало по пути из Хелма в Люблин и Сандомир. Краков, который был следующим на его пути, разграбили, но крепость устояла. Князь Болеслав бежал, и страна до самого Батома и Ополе была разграблена с монгольской тщательностью. Европа дрожала. Папа Александр IV стал проповедовать новый крестовый поход и призвал на помощь полякам венгерского короля Белу, который мог бояться возвращения ужасных «тартар», которые разорвали его королевство на части восемнадцатью годами раньше. Но, не сумев схватить неуловимого Даниила, монголы ушли. Заметим, что они предложили союз Беле, который, получив предостережение папы против союза с коварными язычниками, пожаловался на отсутствие поддержки со стороны Святого престола и христианских держав в 1241 году. Теперь в Сарае со страхом следили за растущим могуществом Хулагу, войска которого двигались к Средиземному морю, и Берке, вероятно, предпочел охранять свои южные границы и не затевать честолюбивых авантюр в Центральной Европе. Смерть Мунке в 1259 году, возвращение Константинополя греками под руководством Михаила Палеолога в 1261 году и ловкая дипломатия Бейбарса, нового султана мамлюков, изменили расстановку сил на политической и военной сцене. Берке счел более разумным отказаться от дальнейшей экспансии на север и запад и сосредоточиться на сдерживании амбиций ильханов на кавказской границе. Ссора между двумя монгольскими государствами была встречена с восторгом в Каире. Она обеспечила выживание мамлюке кого государства. Бейбарс приветствовал в Египте контингенты кипчаков из армии Хулагу, которые не могли вернуться прямо в свою страну. И когда битва на Тереке сместила военный баланс против ильханов, Каир и Сарай вступили в формальный союз на основе общей мусульманской веры против варваров-язычников. Благодаря любезности византийских греков, которые теперь снова владели Константинополем, двое союзников могли держать связь по морю через пролив. Как сказали бы поэты, теперь Волга текла в Нил.

Во время десятилетнего правления Берке (1257–1266) начали оформляться самые западные из регионов, где правили монголы, – русские называли эти места Золотой Ордой. Прилагательное «золотая», вероятно, применялось потому, что ханский шатер был покрыт золотой черепицей, или исходя из монголо-тюркской цветовой символики.

Сердце ханства располагалось на Нижней Волге. После основания Батыем города Берке основал еще один – Новый Сарай или Сарай-Берке, который вырос в процветающий центр международной торговли со смешанным населением из монголов, тюрок и русских. Ханы имели прямой контроль над степями Дона и Днепра, Крымским полуостровом и северными предгорьями Кавказа. Их влияние – если не власть – распространилось к югу от Дуная в Болгарию и Фракию, однако их попытки вырвать сельджукский султанат Рума у ильханов оказались безуспешными, и они рано уступили Хорезм и Утрар дому Чагатая. Всего Берке участвовал в трех войнах против своих собратьев-монголов: 1) против великого хана Хубилая из-за его поддержки претендента Арик-Боке; 2) против Хулагу и ильханов Персии; 3) против хана Алгу, внука Чагатая. Между 1261 и 1265 годами Алгу захватил Хорезм и Утрар. Потеря Утрара, важной караванной станции, была, вероятно, серьезным ударом по торговой жизни государства Берке.

Хотя угроза вторжения в Европу рассеялась после короткого набега на Польшу в 1259 году, монголы продолжали удерживать русские княжества, которых катастрофа не научила единству и которые опасались вторжения литовцев и тевтонских рыцарей с северо-запада не меньше, чем монголов. Политика Сарая оставалась традиционной для монголов. Местные князья оставались на троне, если регулярно платили дань, но нелояльный или неплатежеспособный князь мог быть в любой момент смещен, и на его территории появлялся монгольский правитель. Такой же практике, только на много веков позже, следовали британцы в Индии. Священнослужителей, если они проявляли покорность и внушали покорность своей пастве, защищали и освобождали от налогов. Сформировалась новая и более прочная связь между русскими людьми и православной церковью, которая выступала как национальный институт, борющийся с язычеством и исламом завоевателей. Со стороны германских территорий и Средиземноморья отчетливо чувствовалось давление латинского папства.

Территории, которыми напрямую правили ханы, были менее всего урбанизированы и цивилизованны. Население долго оставалось кочевым, земледелие практиковалось только периодически. Здесь появилась новая раса «тартар» из слияния монголов и тюрок, славян и финнов. Собственно монгольских поселенцев было мало. Из-за географической удаленности от своей родины они довольно быстро тонули в тюркском море. Еще до конца XIII века тюрки сменили монголов на монетах Орды. Хотя непосредственными преемниками Берке были по большей части язычники, мусульманское влияние продолжало проникать из Трансоксианы, сельджукского султаната Рума и даже от булгар со Средней Волги. Поскольку все мусульманские соседи говорили на разных вариациях тюркского языка, его победа на территории ханства была лишь вопросом времени. Путешественники и торговцы в стране кипчаков быстро обнаружили, что тюркский язык для них полезнее монгольского при проведении обычных торговых сделок. Торговля была жизненно важной для государства – в это свято верили все монголы. Поэтому среди развалин Сарая присутствуют следы не только дворцов, но также караван-сараев и мастерских. Устойчивый поток стекла, керамики и других грузов шел через Черное море и Восточное Средиземноморье в мамлюкский Египет. Выгодная торговля облегчалась ловкими генуэзцами, которые получили монополию на черноморскую торговлю от императора Михаила Палеолога. Тот был рад оказать им содействие в ущерб их конкурентам из Венеции, сторонникам прекратившей свое существование Латинской империи. Генуэзские фактории появились в Каффе и других крымских портах. Агенты генуэзцев прибыли в Сарай в 1267 году. Они продавали на местных рынках фламандские ткани и перевозили в Египет рабов через Константинополь. А меха и зерно кипчакских степей они отправляли в Западную Европу.

Личность и политика Берке обеспечили ему долгую славу. Его столицу называли Сарай-Берке, а луга к востоку от Волги – степью Берке. Мусульманские историки не обделяют вниманием столь примечательного обращенного. Благодаря обмену посольствами между Сараем и Каиром о нем узнал арабоговорящий мир. На послов Бейбарса он сам и окружающая обстановка произвели большое впечатление. Они решили, что Волга так же велика, как Нил. Шатер для аудиенций хана, вмещавший сто человек, был покрыт мехами и увешан богатыми драпировками, украшенными жемчугом. Берке они описывают как человека с большим лицом, с желтой кожей и редкой бороденкой. Он был одет в платье из китайского шелка. На нем был головной убор и красные бархатные башмаки. На нем был золотой пояс без меча. В более поздние годы он доверил военные дела ханства своему блестящему и в высшей степени амбициозному молодому племяннику Ногаю, который уже успел прославиться в Польской кампании 1259 года. По просьбе болгарского царя, которому угрожали византийцы, Ногай в 1265 году переправил войско из 20 тысяч человек через Дунай. Императорские войска в страхе бежали, император Михаил вернулся в Константинополь на генуэзском судне, монголы разграбили Фракию, а свергнутый сельджукский султан Кей-Кавус, который содержался в греческой крепости, был освобожден, переправлен на территорию кипчаков и получил город Судак в Крыму. Усвоив урок, Палеолог согласился на союз с кипчаками, и брак его дочери с Ногаем стал показателем веры Константинополя в то, что именно он является реальным правителем. На Кавказском фронте битва на Тереке заставила ильханов перейти к обороне, а смерть Хулагу в 1265 году, вероятно, подтолкнула Ногая и Берке к вторжению в Азербайджан, но они были отбиты Абакой на реке Кура. Ногай лишился глаза, а Берке – жизни. Было это у Тифлиса – в Грузии – в 1266 году. Хотя Ногай прожил еще тридцать три года, он никогда не претендовал на трон кипчаков – странная робость, которая, вероятно, объясняется обычаем или предрассудком, согласно которому на высшую власть не может претендовать человек с физическим дефектом.

Преемником Берке стал его племянник Менгу-Тимур, сын Батыя, чья искусная дипломатия при соответствующей военной поддержке обеспечила подъем Золотой Орды до ранга независимого государства. Он поддерживал союз с мамлюками Египта, но заключил мир с ильханами, возможно под давлением Хубилая. Его дружба с Михаилом Палеологом была полезна императору, который опасался враждебности Карла Анжуйского. А вмешавшись в борьбу монгольских принцев в Центральной Азии и поддержав Кайду против Барак-хана, он позволил стряхнуть оковы политического подчинения великому хану, имя и титулы которого больше не упоминались на кипчакских монетах. Со стороны раздробленных и постоянно воюющих друг с другом русских князей ему нечего было опасаться, зато можно было многое ожидать. Смерть Даниила Галицкого в 1266 году устранила единственного коренного правителя, обладавшего опытом и высоким боевым духом. Воинственные литовцы, вторгшиеся из Прибалтики в Приднепровье, заставили встревоженных русских просить о помощи своих языческих хозяев. Торговые республики Новгород и Псков, хотя и были свободны от монгольских гарнизонов, подверглись сильному давлению, чтобы защититься от совместного натиска датчан и тевтонских рыцарей. При столь неблагоприятных обстоятельствах русские земли не могли рассчитывать на возвращение свободы, и их князья назначались и смещались, награждались и наказывались и по требованию хана предоставляли войска и дань. В 1280 году Менгу-Тимур умер, оставив сильное, независимое и процветающее ханство в окружении преданных союзников или покорных друзей. Его регулярные контакты с Египтом принесли в северные степи религиозное и культурное влияние мира Восточного Средиземноморья. Мечети и дворцы в Крыму строились египетскими архитекторами. Благодаря мозаикам и настенной росписи, найденной в Сарае, русские назвали эту столицу Волжской Помпеей. Кочевой элемент в населении кипчакского ханства постоянно уменьшался, благодаря росту не только числа земледельцев, но также нового городского класса торговцев и ремесленников. Эти перемены сопровождались появлением своего рода феодализма. Хан выдавал ярлыки средней знати, тарханам, мелким землевладельцам, поместья которых освобождались от налогов в обмен на военную службу – самого землевладельца и его людей. Но свободных земледельцев сменила крепостная зависимость – институт, который впоследствии был позаимствован и распространен почти повсеместно русскими в Московии.

Смерть Менгу-Тимура, вызванная неумелым удалением с его шеи гнойника, освободила путь для Ногая, который, возможно не имея возможности занять трон лично, желал стать «серым кардиналом». Вернадский предполагает, что Ногай был ханом собственной орды, племени мангытов, но все равно должна была существовать особая причина, по которой он так никогда и не стал ханом кипчаков. Имя этого выдающегося принца – по-монгольски «собака»; такое имя давалось, чтобы обмануть злых духов, которые, считая, что его обладатель – животное, не досаждали ему при рождении.

Младший брат Менгу-Тимура Тоде (Туда) – Менгу, пришедший ему на смену, был в высшей степени благочестив. Он стал мусульманином и суфием в 1283 году, посвятил себя религии и охотно уступил бразды правления опытному военачальнику. Государство Ногая стало чем-то вроде независимого княжества. Оно тянулось на запад от Дона через украинские поля до устья Дуная и подножия Карпат и бросило свою тень на венгерские равнины и балканские царства Сербии и Болгарии – район почти идентичный королевству готов IV века, которое было сметено вторжением гуннов. Его честолюбивый принц при желании мог легко возобновить агрессию против Европы, и условия в Венгрии благоприятствовали таким планам. Ласло IV, взошедший на трон святого Стефана в 1272 году в возрасте десяти лет, был сыном язычницы – принцессы куманов. Мальчик проявлял очевидную склонность к соплеменникам своей матери, окружил себя куманскими наложницами, приветствовал предложенную поддержку Ногая, отверг священнослужителей и феодалов, арестовал папского легата и, по сути, отказался от христианской веры, отдав предпочтение азиатскому шаманизму. Папа Николай IV объявил его отступником и в 1288 году стал проповедовать крестовый поход против него. Ногай ввел свою армию в Трансильванию, а Толе-Бука, племянник правящего хана, вторгся в Польшу и двинулся на Сандомир, возможно чтобы предотвратить помощь Польши христианской партии в Венгрии. Но с ними не было Батыя или Субэдэя, чтобы повторить потрясающие триумфы 1241 года. Ногай и Толе-Бука не сумели скоординировать свои действия. Они были остановлены, а затем отбиты. Тем не менее оставленная здесь монголами разруха была настолько сильной, что литовцы, избежавшие нашествия, смогли установить господство над Польшей и Галицией. Христианские или феодальные армии преследовали своего суверена-отступника по всему королевству до 1290 года. Ласло был убит недовольным куманом в возрасте двадцати восьми лет. После двадцатилетней анархии древняя династия Арпадов в 1310 году прекратила свое существование, и при новой Анжуйской династии Венгрия постепенно вернулась к христианству и цивилизации. Ни Венгрии, ни Польше больше никогда всерьез не угрожало монгольское нашествие, поэтому можно сказать, что все эти события завершили цикл, начатый вторжением Батыя через Волгу и Днепр на русские земли в 1240 году. После пребывания в течение пятидесяти лет под сенью «тартарской ярости» латинское христианство оказалось в атмосфере свободы и безопасности, в которой процветали мирные искусства, приведшие через несколько поколений к возрождению учености и наук.

Когда Ногай и Толе-Бука вернулись после завершения кампании на Западе, они обнаружили Тоде-Менту погруженным в религиозную заторможенность, в окружении шейхов и факиров. В 1287 году он отрекся от престола в пользу Толе-Буки. А тот, вероятно желая стереть память о недавних неудачах, снова развязал войну с ильханами и попытался захватить спорную провинцию Азербайджан. Он снова потерпел неудачу, и это окончательно дискредитировало его, сыграв на руку его сопернику. Крупная партия собралась вокруг Токту, сына Менгу-Тимура, и, когда хан, осознав опасность, велел его арестовать, юноша бежал к Ногаю, вмешательство которого решило вопрос. В 1290 году Толе-Бука попал в засаду и был убит. Токту взошел на трон, а Ногай получил большое вознаграждение в виде доходов с крымских городов.

Токту был молод и неопытен, и Ногай, несомненно, ожидал найти в нем послушного ученика. На территории кипчакского государства и за его пределами Ногай считался настоящим ханом. Русские хронисты называли его царем (царь – обычный для Руси титул хана; только позже он перешел к местному суверену, великому князю Московскому; таково мнение историка М. Чернявского), францисканские миссионеры в Крыму называли его соправителем. Венецианцы обратились именно к нему с просьбой помочь разрушить генуэзскую торговую монополию на Черном море. Он навязал своего кандидата на трон Болгарии и свел короля Сербии до положения вассала. Однако новый хан был сильным и способным юношей. Не желая занимать второе место, он отреагировал довольно резко, если не сказать жестоко, на попытку князей севера Руси натравить его на Ногая. Когда генуэзцы обратились к нему с требованием защитить их права в Крыму, он потребовал объяснений у Ногая, который ответил объявлением войны: «Наши кони хотят попить воды из Дона». Токту («Токтай» Марко Поло, книга которого завершается рассказом о войне между ним и Ногаем) выступил против «серого кардинала», но на берегах Прута был разбит и бежал на восток. Ногай устремился в погоню, сделав остановку по пути, чтобы покарать генуэзцев, разорив Кафу и Судак. Но хан сумел уйти от него, переформировал армию и в 1299 году снова навязал своему оппоненту бой, на этот раз, вероятнее всего, в районе небольшой реки Кагамлык, впадающей в Днепр у современного города Кременчуг. В идентификации места сражения я согласен с Г. Вернадским. Но востоковед Б. Шпулер утверждает, что оно имело место на Тереке – на Северном Кавказе. Мусульманские историки называют это место Kukanlik.

Ногай, или слишком уверенный в себе, или ставший медлительным из-за возраста (все же ему было около шестидесяти), потерпел поражение и был убит, однако русский воин, принесший его голову Токту, тоже был убит, поскольку «простолюдин не имеет права убивать царя». В русский и тюркский фольклор Ногай, выдающийся солдат, создававший королей, но так и не ставший королем сам, вошел под именем Калин-царь. Племена, которые он возглавлял, продолжали носить его имя, Ногайская Орда, и его потомок, со временем обосновавшийся к востоку от реки Урал, взошел на кипчакский трон под именем Едигей.

Токту ликвидировал противника и восстановил порядок и единство в своем государстве. Однако соправительство Ногая ослабило государство и лишило уверенности в себе правящий класс. Хотя он поддерживал дружественные отношения с Византийской империей и даже женился на дочери императора Андроника, Токту нанес ущерб своим торговым перспективам, возобновив стычки с генуэзцами, а разграбление его войсками в 1308 году Кафы нанесло тяжелый удар по всей торговле Черноморского региона. Только проницательный взгляд в будущее мог подсказать, что окончательное разрушение сельджукского султаната Рума в 1300 году откроет возможности для подъема османской власти в Малой Азии и что эта сила блокирует кипчакское ханство от Египта и Средиземного моря. Однако не нужно было особой проницательности, чтобы разглядеть новые беспорядки среди русских, ободренных зрелищем схваток монголов с монголами. Сборщики дани больше не могли безопасно путешествовать, выполняя свои обязанности. Хан был вынужден обязать местных князей собирать дань и переправлять ее в Сарай. В последние годы Токту уделял много внимания русской проблеме. Предположительно он подумывал о ликвидации старшинства Великого княжества Владимирского и превращении всех русских князей в одинаковых и равных вассалов. В 1312 году, чтобы изучить ситуацию на месте и, возможно, провести встречу со всеми князьями, хан решил лично посетить север Руси – ни один преемник Батыя не делал ничего подобного. Но, следуя на лодке по Волге, хан заболел и умер. Русь так и не встретила этого грозного гостя. И больше ни один хан не осмеливался покинуть безопасносные Сарай и степи, чтобы посетить гибельные леса и болота севера.

Долгое правление преемника Токту, его племянника Узбека (1313–1341), называется мусульманскими хронистами золотым веком. При этом хане ислам окончательно утвердился здесь, став государственной религией. Обращение Берке и Тоде-Менгу было личным и не затрагивало режим. Но после Узбека шатаний не было. Вопрос был решен. Христианство и буддизм – в разных формах – потерпели поражение, а стойкие приверженцы язычества среди монгольской знати могли только оттягивать то, что уже невозможно было предотвратить. Уже через год при дворе Каира с глубоким удовлетворением узнали, что среди кипчаков не осталось неверных. Узбек-хан любезно разрешил брак принцессы из его дома с мамлюкским султаном Насиром, а когда сам женился на дочери императора Андроника III, то потребовал, чтобы она стала мусульманкой. Она впоследствии получила разрешение навестить отца и отправилась в Константинополь в сопровождении Ибн Баттуты, но оттуда не вернулась. Узбек был готов, руководствуясь политическими или коммерческими соображениями, поддерживать дружественные отношения с христианскими державами. Генуэзцам позволили восстановить стены Кафы, в которой в 1318 году папа создал епископский престол. Венецианцы получили разрешение построить колонию в Тане – в устье Дона. Папа Иоанн XXII выразил благодарность хану за защиту католических миссий, и францисканец Джованни ди Мариньолли, остановившись в Сарае в 1339 году на пути в Китай, передал Узбеку великолепного боевого коня, подарок папы из Авиньона. Но ни внешняя политика Узбека, ни его отношения с Русью не были успешными. Его вмешательство с целью поддержать монгольский протекторат над Болгарией и Сербией было нерешительным, мир, заключенный в 1323 году между мамлюками и ильханами, ослабил узы между Каиром и Сараем, и Абу-Саид отбил попытки Узбека занять Азербайджан. В 1327 году население Твери взбунтовалось против монгольских сборщиков дани, два великих князя были убиты, и великим князем стал Иван Калита, который предпочел жить не во Владимире, а в Москве, будущей резиденции царской семьи и патриархии, удобно расположенной как для войны, так и для торговли – в верховьях Волги и Оки. О карьере Ивана Калиты (в древнерусском языке слово «калита» означало сумку, кошель на поясе, такое прозвище он получил за жадность) и важности выбора Москвы много писал Г. Вернадский.

Каким бы успешным ни выглядело правление хана Узбека, оглядываясь назад, мы видим, что в эти годы Золотая Орда прошла высшую точку своего развития. Беспорядки на всей территории Руси так и не удалось успокоить, а предпочтение, отдаваемое им Ивану Калите, стало первым шагом к возвышению Великого княжества Московского. Падение ильханов Персии никак нельзя было обратить к выгоде Узбека, которому повезло не больше, чем его предшественникам в завоевании территории Кавказа. Спорная провинция Азербайджан так и не стала кипчакской. На южных берегах Черного моря оккупация в 1326 году Брусы (Прусы) османскими турками, которыми командовал престарелый, но все еще сильный Осман, ознаменовала появление новой мусульманской военной силы. Взятие в 1330 году Никомедии и Никеи его сыном и преемником Орханом обеспечило его народу контроль над Вифинией и азиатским побережьем Босфора и указало путь для перехода турок в Европу, что было сделано в 1357 году после пересечения Геллеспонта (Дарданелл) и захвата Галлиполи. Возможно,

Узбек, благочестивый мусульманин, не имел ни желания, ни сил, чтобы остановить распространение этого нового государства гази. Да и он едва ли мог предвидеть, что оно так скоро охватит обширные регионы Анатолии Балканского полуострова. Тем не менее успех нового государства обрек Золотую Орду на безвылазное пребывание в евразийских степях и оторванность от цивилизованной жизни юга.

Хан Узбек умер в 1341 году. Его имя сохранилось в названии смешанной тюрко-монгольской конфедерации узбеков, жителей будущего Узбекистана. Старший сын Узбека Тинибек, правивший год или два, был свергнут и убит младшим братом – Джанибеком. Пятнадцатилетнее правление последнего (1342–1357) запомнилось нашествием чумы, которая распространилась со скоростью лесного пожара вдоль торговых путей из Внутренней Азии и унесла миллионы жизней. Когда эпидемия завершилась и народы стали возвращаться к жизни, Джанибек, воспользовавшись анархией в Персии, нанес удар в южном направлении через Кавказ и захватил Тебриз. Историк Б. Шпулер предполагает, что удар Джанибека по Тебризу был ответной мерой на захват оттоманами Дарданелл в 1355 году. Понимая, что Золотая Орда теперь отрезана от контактов по морю с Египтом и югом, он попытался прорваться через Азербайджан и Сирию к Средиземноморью. Хотя не исключено, что это мудрствование. Азербайджан давно был яблоком раздора между Персией и кипчаками. Джанибек умер, возвращаясь из кампании, и его завоевания были потеряны из-за неудачливости или некомпетентности его преемника – Бердибека. Золотой Орде угрожала судьба ильханов, и дом Джучи окунулся в пучину гражданских войн, убийств и дворцовых переворотов. Династия Батыя прекратила существование в 1359 году. Новый творец королей, второй Ногай, появился в лице Мамака, или Мамая, и на трон Сарая стали претендовать потомки Орды, выходцы из Белой Орды (ее еще называли Синей Ордой; о ее границах и истории сведения весьма туманны). Изгнание монголов из Китая в 1368 году лишило империю даже номинального главы, который мог разрешить конфликты. Мамак, в жилах которого текла не царская кровь, поддерживал некое подобие кипчакского государства, возвышал и свергал бездеятельных ханов до тех пор, пока его доминирующее влияние не было оспорено Токтамышем, вернувшим Орде по крайней мере видимость былого величия. Племянник хана Уруса, протеже Мамака, который умертвил его отца, Токтамыш в юности вел жизнь изгнанника и обратился за помощью к великому Тимуру, правившему в Самарканде с 1369 года. Тимур дал ему в управление города Отрар, Сабран и Сигнак на Яксарте. В Сигнаке (находился на Яксарте, в тридцати или пятидесяти милях к северу от Отрара; его захватил еще Джучи в 1219 году) он был в 1377 году провозглашен ханом и получил достаточно людей и припасов, чтобы покорить кипчаков. Мамаку не повезло. Окрыленные распадом ханства, русские князья в 1371 году отказались совершать обычное путешествие в Сарай с данью, и, когда Мамак попытался наказать столь вопиющую дерзость, он был разбит силами Дмитрия Донского, великого князя Московского, на Куликовом поле. Это было в 1380 году. Победа на Куликовом поле – великое событие в русской истории. Дмитрий получил свое прозвище Донской по названию реки, на которой происходило сражение. Потери русских были очень велики, и, когда на усыпанном телами поле началась перекличка, на нее мало кто откликнулся.

Еще не оправившись от этого удара, Мамак подвергся нападению Токтамыша на берегу Азовского моря. Потерпев поражение, он бежал в Кафу, где был убит генуэзцем, а победитель занял трон кипчаков.

Призрак свободы, который замаячил перед русскими после победы на Куликовом поле, быстро исчез из-за быстрой реакции Токтамыша. В 1381 году он потребовал полного подчинения князей и, когда те отказались, вторгся на русские земли и повторил ужасы вторжения Батыя, имевшего место 140 годами раньше. Москва сопротивлялась, была обманом заставлена сдаться, ее жители убиты, а сокровища разграблены. Такая же судьба выпала Рязани. Перечисление всех русских городов, от которых остались только дымящиеся руины, заняло бы слишком много места. Русский народ горевал из-за нового бедствия, обрушившегося на него, когда ужасы прошлого уже были подзабыты. И хотя восстановление было затруднено, это испытание было последним. Токтамыш оказался достаточно глуп, чтобы забыть, чем обязан Тимуру, и пожелать расширения своих владений за счет великого завоевателя. Понятно, что Тимур-Тамерлан поклялся отомстить своему неблагодарному ученику. Началась война. Бои велись в Хорезме, Трансоксиане, на Кавказе и равнинах кипчаков. Кампании Тимура, известные ничуть не меньше, чем кампании Чингисхана, были такими же кровавыми. О них со всеми подробностями рассказано в «Зафар-Наме» – историческом сочинении Шараф ад-Дина, которое долгое время было единственным источником сведений об этом периоде. После масштабной подготовки Тимур в 1391 году выступил со своими армиями из Самарканда. Он пересек пустые земли к северу от Каспийского моря, дошел до земли булгар, где летом не было ночей и потому мусульмане были избавлены от полуночной молитвы, и, узнав, что Токтамыш находится на западном берегу Яика – Урала, он напал и, как обычно, одержал верх. Токтамыш бежал, бросив свой лагерь и гарем врагу. Орда получила сокрушающий удар. Сарай был разграблен, и Тимур расположился на берегах Волги, где раньше была империя Джучи, сына великого Чингисхана, трон которого он занял. Тем не менее он даже не попытался аннексировать земли Золотой Орды и довольствовался тем, что посадил на трон Токтамыша хана-марионетку. А Токтамыш в это время перегруппировал свои силы, заключил союз с мамлюкским султаном Баркуком, вторгся в Ширван и спровоцировал повторное нападение Тимура, который в 1395 году снова нанес ему поражение на берегах Терека. Двигаясь на север, завоеватель достиг Ельца, русского города в верховьях Дона, хотя Москва оказалась для него недоступной (в «Зафар-Наме» сказано, что он взял Москву, но русские хронисты утверждают, что он повернул назад у Ельца, на границе между кипчаками и русскими). Он безжалостно убил немусульманское население Таны, разорил земли черкесов и аланов, уничтожил Астрахань и сжег Сарай, население которого, как утверждает хронист, автор «Зафар-Наме», гнали, словно овец, перед его армией. После столь сокрушительного поражения Токтамыш стал вести жизнь странника. Много лет спустя он захотел помириться с Тимуром, который, как выяснилось, сохранил остатки былой привязанности к своему протеже и даже решил восстановить его на троне, но умер раньше, чем успел исполнить это обещание, – в 1405 году. А Токтамыш впоследствии сгинул где-то на просторах Сибири.

От величия, единства и процветания Золотой Орды не осталось ничего. Раны, нанесенные Тимуром государству кипчаков, залечить не удалось. Сарай больше не обрел былого величия. Колонии Венеции и Генуи в Крыму, если и не были полностью разрушены, как Тана, оказались в окружении пустынных территорий. И торговые потоки, прежде лившиеся полноводными реками через Константинополь по Черному морю и русским степям в направлении Трансоксианы и Дальнего Востока, теперь превратились в тонкие ручейки и больше не могли пополняться вливаниями из Египта и Сирии. Само ханство разваливалось на части. Последняя попытка восстановить единство, предпринятая при Едигее (1399–1419), была пресечена литовцами. Новые центры ограниченной власти появились в Казани, Астрахани и Крыму, причем последние выжили под защитой оттоманских султанов до времен Екатерины Великой. Раздробленность и взаимная вражда благоприятствовали стремлению русских к независимости, и, когда в 1480 году Иван III, великий князь Московский, отказался поцеловать стремя хана, как того требовал древний монгольский обычай, монгольская армия в последний раз подошла к Москве. Опасаясь нападения соперника в Крыму, хан Ахмед ушел, и это событие обычно считается окончательным достижением независимости Руси. В 1502 году крымский хан захватил Сарай, и Золотая Орда исчезла со страниц истории. Это произошло спустя 265 лет после того, как могучие армии Батыя переправились через Волгу.

За этот длительный период монгольская власть лежала мертвым грузом на распростертом теле Руси. Такой жестокий и унизительный опыт не мог не оставить следов, однако современные русские, особенно патриотически настроенные, признают только негативное влияние на развитие своей нации. Все они, безусловно, подтверждают слова Пушкина: «Нашествие татар не было, подобно наводнению мавров, плодотворным; татары не принесли нам ни алгебры, ни поэзии». Татары обратили людей в рабство, вымогали огромные суммы в качестве дани, заставляли солдат сражаться в своих армиях, обрекли страну на нищету, уведя ремесленников и умельцев, чтобы те обогащали и украшали их варварские лагеря. Русские князья содрогались, видя, что хан хмурится, и благоразумно писали завещания, прежде чем отправиться в гибельное путешествие в Сарай. Монгольские завоевания заставили Русь повернуться в сторону от христианства и взглянуть на восток. После вторжения куманов она была отрезана от своего византийского ментора на юге. Подъем языческой власти Литвы блокировал ее выход к Балтийскому морю. Будучи вассалом Орды, она взирала через голые степи на Монголию и веками была лишена культурной подпитки со стороны продвинутых наций Центральной и Западной Европы. С политической точки зрения монгольский пример навязал Руси ярмо централизованного абсолютизма. Титул «царь», подразумевающий неограниченную и не несущую ответственности автократию, впервые был использован русскими для обозначения их чужеземного тирана – хана, и только намного позже он был перенесен на первого из своих князей, великого князя Московского, который завоевал известность своими успехами в деле восстановления независимости своей страны. Русь вернула свой суверенитет, но лишилась свобод, которыми пользовалась в киевский период истории. Бояре зависели от великого князя – они получали земельные наделы на территориях, возвращенных от монголов. Ортодоксальные священнослужители проповедовали добродетель покорности князю, который сражался за веру с проклятыми язычниками, осквернителями земли Русской и врагами креста. Необходимость обеспечить государство постоянным притоком доходов в виде налогов, а также солдат заставила великого князя использовать бояр в качестве сборщиков налогов и вербовщиков на территории, где расстояния были огромными, а опытные чиновники – малочисленными. И крестьянские массы вскоре оказались под гнетом института крепостной зависимости. Я не сумел найти в культуре современной России искусства или науки, позаимствованные у тюрок или монголов. Азии русские ничего не должны. Но за свое долгое и печальное подчинение Русь со временем взяла реванш. Когда изобретение стрелкового оружия и артиллерии наконец поместило степняков в невыгодное с военной точки зрения положение, она расширилась за Волгу и Уральские горы по всему Евразийскому континенту. В конце XIX века она наконец сломила власть кочевничества на его собственной территории.

Тем не менее историки могут до сих пор задаваться вопросом: почему, когда монгольское руководство Орды принимало решение, с которым столкнулись все наследники Чингисхана, оно сделало выбор в пользу ислама, а не христианства? Из всех монгольских владений только кипчакское ханство примыкало к христианским землям, и можно было ожидать, что оно окажется под прямым влиянием византийско-славянской культуры. Христианское влияние там действительно было довольно велико. Несторианские священнослужители, которые следовали за своими тюркскими учениками, куда бы они ни пошли, добились большого успеха, обратив в свою веру Сартака. И если бы семья Батыя была в достаточной степени христианизирована, монголы могли стать приемлемыми для Европы. Они бы вошли в латинское общество, как это сделали до них германские язычники. Ортодоксальная церковь не пренебрегала своими обязанностями защищать свою паству и нести Слово Божье язычникам. В 1261 году в Сарае был создан епископский престол, чтобы заботиться о духовных нуждах русской колонии в этом городе. Ханы периодически использовали епископов в качестве послов в византийский Константинополь. Менгу-Тимур издал в 1267 году первый ярлык, защищающий ортодоксальных священнослужителей в его владениях, и трижды отправлял епископа Феогноста Сарайского с посольствами к императору Михаилу VIII. Но только и здесь, как и везде, латиняне были самыми рьяными, самыми настойчивыми в своей миссионерской деятельности. Францисканцы объявились в кипчакском ханстве уже в 1258 году. Они активно проповедовали и строили церкви. Католический элемент был усилен умножением количества генуэзских торговых агентов на крымском побережье. Так Ибн-Баттута встречал тюркских христиан, вероятно куманов, в Крыму в 1333 году. Латинские епископства были созданы в Кафе (Кафа стала епископством решением Иоанна XXII в 1318 году, в том же году, что и Султания в государстве ильханов), Тане и других местах. Папы из Авиньона в своих письмах ханам всячески поддерживали работу миссионеров, требовали для них охранных грамот, чтобы следовать в удаленные районы Персии, Центральной Азии или Китая. Несмотря на решение Берке в пользу ислама, его преемники долго колебались, прежде чем отказались от шаманизма своих предков. Поражение христианства в регионе, где его перспективы казались самыми благоприятными (последний католический епископ Сарая был назначен Урбаном V в 1370 году; латинская иерархия в Крыму существовала, пока там оставались генуэзцы), возможно, объясняется взаимной враждой несториан, православной и католической церквей. Также немаловажным фактором является более низкий, в сравнении с персами и китайцами, уровень цивилизации русских. Это сделало их религию непривлекательной для завоевателей. Еще следует принять во внимание присутствие ислама среди многих тюркских народов на территории Орды и влияние мусульманского Египта, представителей которого было немало при дворе Сарая. Заметим, что султан Бейбарс имел контакты с мусульманскими гильдиями или ассоциациями на территории Орды. Мусульманские путешественники и купцы из Малой Азии также внесли вклад в распространение ислама. К 1333 году, согласно Ибн-Баттуте, в Сарае была дюжина мечетей. А в 1334 году юный монах Стефан из Петервадейна, перешедший в ислам, а потом публично объявивший о своем возвращении в христианскую веру, был убит там толпой мусульман-фанатиков. Нельзя забывать и о примере Газана в Персии, который мог несколькими годами позже подтолкнуть хана Узбека к принятию ислама. Какими бы ни были мотивы ханов, их обращение в ислам имело решающее значение. Оно воздвигло прочный и непреодолимый барьер между ними и русскими подданными, превратило борьбу за независимость Московского княжества в крестовый поход за традиционное христианство и предотвратило интеграцию тюрко-монгольских народов кипчакского ханства в христианскую Европу, как это произошло с венграми и болгарами и должно было вскоре произойти с литовцами.

Золотая Орда не стала урбанизированным или цивилизованным государством. Она находилась в регионе пастбищ и пустынь, где были только рынки и караванные станции, но никаких городов или старых поселений, которыми управляли чиновники. В ее прошлом были только смутные воспоминания о хазарах, скифах и непрерывных вторжениях кочевников. Однако ее контакты с цивилизацией были более многочисленными, чем контакты Чагатайского улуса, который известен в истории меньше всех монгольских государств. Даже его границы точно неизвестны. Чагатайский улус изначально включал бассейн реки Или и тянулся от Кашгарии на востоке до Трансоксианы на западе. Его северные территории частично накладывались на южные границы сибирской Белой Орды. В отличие от других монгольских государств он не имел выхода к морю, а его население, в основном тюрко – говорящее, было и оставалось по большей части кочевым. Там не было больших городов, выступавших в роли центров культуры и образования и где находилось правительство. Через этот регион проходил знаменитый Шелковый путь, и ханы получали существенные доходы из расположенных в оазисах рынков и торговых городов, таких как Бешбалык и Алмалык. Монгольский правящий класс там сохранил образ жизни, как на родине. Чагатайский улус, как и ханство кипчаков, не был традиционным оседлым сообществом, управляемым, как в Китае и Персии, профессиональными гражданскими служащими. Политическая жизнь улуса колебалась между двумя пунктами; ханы, жившие в степи в долине Или, как правило, были консервативными приверженцами монгольских традиций и часто симпатизировали христианству или буддизму. Те, кто мигрировал в Трансоксиану, попали под влияние городов, в которых говорили по-персидски и придерживались мусульманской веры – они отреклись от Ясы ради ислама. Чагатайский улус раздирал не только этот культурный и религиозный конфликт, но и попытки дома Угэдэя вернуть себе власть в нем, а также периодические вторжения Золотой Орды и Юаньской империи. В результате бесконечных войн земля обезлюдела, торговая жизнь замерла, крестьянство стало слабым. Дороги перестали быть безопасными, и на них появились jatah или jetes — кочевые разбойники, ставшие в XIV веке кошмаром Центральной Азии. Нет и не предвидится объяснения происхождения этих людей. Самые маститые авторы признаются в своем невежестве по этому вопросу и неуверенно предполагают связь с getae классических писателей и jats, которые грабили Северную Индию в период ослабления империи Моголов. Пеллио связывает это слово с современным турецким gete — шайка разбойников. Как оскорбление, оно применялось жителями Трансоксианы к тиранам-кочевникам, от которых их освободил Тимур. Это было, вероятно, самое благородное дело кровавого разрушителя. Кочевники называли себя моголами (монголами), а свою страну – восточную часть Чагатайского улуса – Могулистан (Моголистан). Оседлое население они называли ублюдками или дворнягами. Они долго терроризировали крестьян и жителей оазисов. В одном случае, о котором упоминает Бартольд, они увели сразу 5000 детей. Поло утверждает, что Caraonas, которые дьявольскими чарами могли вызвать тьму в полдень, убивали старых людей, порабощали женщин, детей и молодых мужчин, пока земля не стала пустыней.

Угэдэй, внук Кайду, крепкий и способный принц, установил после смерти Мунке надежный протекторат над обширной территории между страной кипчаков и Монголией. Он защищал земледельцев от кочевников, восстановил город Андижан в Ферганской долине на Яксарте, попытался восстановить торговые пути и назначил Махмуда Ялавача и трех его сыновей в правительство Бухары и Самарканда. Кайду умер в 1301 году, сражаясь против своих соплеменников в Китае. Его сын Чапар предложил Ханбалыку, чтобы монгольская империя была трансформирована в федерацию свободных торговых государств, но был быстро остановлен Дувой, его чагатайским соперником, а после смерти последнего его сыном Кебеком, который завершил развал бывшего улуса Угэдэя. Кебек, правивший с 1318 до 1326 года, был умным и способным принцем. Он предпочел, не принимая ислам, жить в цивилизованном и урбанизированном регионе Транс-оксианы. Он построил дворец (по-монгольски – карши) возле Нахшаба, от которого получил название новый город Карши. Он перенял монетарную систему Персии и начал чеканить монеты, которые существовали еще долго после него – их называли кебеки. Монеты были серебряными динарами и дирхемами. Их чеканили в Чагатайском улусе. Несмотря на созвучие названий, нет никаких свидетельств того, что кебеки были прототипами русских копеек.

Брат и преемник Кебека, носивший буддистское имя Тармаширин (1326–1334), обратился в мусульманство и получил новое имя Ала ад-Дин. Отказавшись от степи, он жил четыре года, зимой и летом, в Трансоксиане. Он презирал бедные восточные регионы своего ханства, а китайцы, ильханы и кипчаки не позволяли ему расширять свои границы во всех направлениях, кроме южного. Последовав более ранним примерам, он повел свои армии через высокие горы в Афганистан и Пенджаб. Чингисхана и его непосредственных преемников удержала от вторжения в Индию жара равнин. Но династия Чагатая была более дерзкой. Инд преодолевали неоднократно. Мултан и Лахор разграблялись не единожды. Газни был атакован в 1326 году, и в 1329 году Тармаширин стал угрожать Дели, хотя так и не вошел в город, который защищал султан Мухаммед бен Туглук. Заметим, что Индия была единственной крупной азиатской страной, избежавшей разорения монголами: периодические набеги были разрушительными, но преходящими. Главным источником сведений об индо-монгольских отношениях является Джузджани, который много лет был главным кади султана Дели Насир ад-Дина (1246–1265). В его честь Джузджани написал около 1260 года свой исторический труд Tabakat-i Nasiri.

Обращение Тармаширина не понравилось кочевникам долины Или. Бунт сбросил его с трона, заменив его племянником Чангши, верным приверженцем Великой Ясы, и начавшаяся антимусульманская реакция позволила католическим миссионерам в последний раз сделать попытку донести Слово Божье до кочевников Центральной Азии. Евангелие стали свободно проповедовать, повсюду строились церкви, сын хана был крещен, и в 1338 году авиньонский папа Бенедикт XII назначил францисканца Ричарда Бургундского на епископский престол Алмалыка. Реакции мусульман не пришлось ждать долго. В 1339 или 1340 году толпой был убит новый епископ, а с ним – пять его спутников и итальянский купец по имени Джилотто. Хотя Джованни ди Мариньолли, который проехал через этот район в 1342 году по пути в Пекин, защитил от подобной участи статус папского легата, мусульмане набирали силу, и «семь мучеников Алмалыка» так и не были отмщены. Религиозные разногласия раскололи ханство: восточная половина, где сильным был консервативный монгольский элемент, отделилась, а в Трансоксиане, где тюркские эмиры теперь были рьяными мусульманами, потомки Чагатая стали марионетками беспокойной аристократии. Хан Казан был свергнут в 1347 году эмиром Казганом, творцом королей, который беспристрастно отдал номинальную монархию Трансоксианы членам домов Чагатая и Угэдэя. Казган, извлекший пользу из падения ильханов после смерти Абу-Саида в 1335 году, низвел Картида, правителя Герата, до положения вассала и восстановил тюркское господство над иранским элементом, который набирал силу, когда прекратилось монгольское давление. Но его убийство в 1357 году позволило Туглук-Тимуру, настоящему или предполагаемому члену династии Чагатая, который в 1345 году или около того захватил власть в Могулистане, приняв ислам, в 1360 году захватить трон Трансоксианы, тем самым снова объединив улус сына Чингисхана. В 1361 году Туглук-Тимур, организуя свои завоевания, поручил управление Самаркандом своему сыну Ильясу и назначил его визирем молодому воину из семьи, которая тоже считала себя происходящей от Чингисхана. Молодой человек был хромым, и его звали Тимур Ланг. Европейцы трансформировали его имя в Тамерлан. Уже через несколько лет он начал весьма зрелищную карьеру завоевателя мира. В 1370 году он объявил себя преемником Чагатая. Двумя годами ранее пала монгольская династия в Пекине. Ильханов больше не было. Тамерлан желал править и кипчакским ханством, и Чагатайским улусом. В 1405 году он умер, объединив почти все монгольские владения под своей властью.

Подъем Тамерлана стал завершением монгольской эры завоеваний. Хотя его карьера соперничала с карьерой самого Чингисхана, по своей расовой принадлежности Тамерлан был скорее тюрком, чем монголом, и, если Чингисхан был язычником, Тамерлан – истовым мусульманином. Более того, Тамерлана едва ли можно было считать кочевником. Он создал степную империю, но сам был продуктом ислами-зированного и иранизированного общества, и некоторые его самые тяжелые удары были нанесены в монгольских ханствах Евразии. Пугающие жестокости, которые он совершал, – пирамиды отрубленных голов, чудовищные кровавые убийства пленных и мирных жителей, вероятно, можно считать простительными для Чингисхана, неискушенного язычника, не имевшего другого образования, кроме суровой жизненной школы. Но они непростительны для человека, воспитанного в образованном и изысканном обществе Трансоксианы. Временами он объявлял себя поборником ислама, и тогда от его рук страдали иудеи и христиане. Однако он проявлял ничуть не меньше жестокости к своим единоверцам от Анкары до Дели. Его карьера была абсолютно непродуктивной. Чингисхан, по крайней мере, создал империю, которая навязала Азии на целое столетие мир, порядок и даже рудиментарную цивилизацию. Империя Тамерлана исчезла вместе с ним. Его имперские амбиции не имели другой цели, кроме аккумуляции власти, построенной на трупах миллионов. До появления Гитлера Тамерлан был единственным в истории примером абсолютно бездушного и непродуктивного милитаризма.

Глава 10

Монгольская эпоха в ретроспективе

Монгольские завоевания, потрясшие мир, имели размах, который никому и никогда не удалось превзойти. Монголы вторглись в Японию и на Яву через тридцать лет после того, как их армии стояли на границах Германии и берегах Адриатического моря. Даже если мы примем в расчет военный гений великого Чингисхана, географические преимущества кампаний, начатых из степей, слабость и смятение в государствах, которые монголы атаковали и уничтожили, результаты все равно представляются удивительными и в какой-то степени необъяснимыми. Политический ландшафт Азии и половины Европы был изменен ураганом варварства кочевников, самым мощным из когда-либо пережитых человеческой цивилизацией. Влияние и распространение главных мировых религий навсегда изменились. Целые народы были изгнаны с насиженных мест и рассеяны по свету, подвергся трансформации этнический характер множества обширных регионов. Азия оказалась открытой для европейского проникновения по суше и морю, и эти контакты, однажды установленные, впоследствии возобновились по инициативе Запада, который в поисках новых путей на Дальний Восток открыл обе Америки и путь в Индию вокруг мыса Доброй Наджеды.

С точки зрения этнографии самым удивительным результатом монгольских завоеваний стало широкое распространение тюркской расы по Западной Азии. Знакомство тюрок с исламом началось задолго до монгольской эры, и оккупация Багдада вождем сельджуков Тогрил-беком в 1055 году ознаменовала приход третьего мусульманского народа, после арабов и персов, которому предстояло господствовать в большой части исламского мира вплоть до Первой мировой войны. Монголы ускорили этот процесс вследствие намеренной политики самого Чингисхана. Монголов было не так уж много. Их бесплодная страна не могла прокормить большое население. Поэтому Чингисхан с самого начала никогда не сомневался, если была возможность увеличить свою военную мощь, допустив в свои армии тюркские племена, на преданность которых он мог положиться. Многие из них быстро превращались из врагов в союзники. Кераиты и найманы, ойраты и уйгуры не стыдились служить столь могущественному хозяину. Их примеру, по мере распространения монгольской власти на запад, следовали и другие племена: карлуки и канглы, булгары и кипчаки, и в какой-то момент тюркский элемент в военной машине великого хана превысил монгольский. Ко времени правления Мунке почти все тюркские народы Азии были включены в монгольскую империю. Это обстоятельство имело важные последствия.

Тюркские народы, в целом находясь на более высоком уровне цивилизации, чем неграмотные монголы, задавали тон; они обеспечили Чингисхана не только солдатами, но также чиновниками, управленцами разных уровней и учителями; декреты хана записывались шрифтом, созданным на основе тюркского, точнее, уйгурского языка.

Тюркский язык следовал через Азию за монгольскими армиями, в которых служили тюркоговорящие народы. Речь сельджуков и куманов, уже обычная в некоторых регионах Персии, Азербайджана, Анатолии и русских степей, распространилась шире благодаря пришельцам. Заметим, что Азербайджан, богатый пастбищами, был заселен тюркоговорящими кочевниками в эру сельджуков. Куманы, пришедшие с верховьев Оби, по пути на запад позаимствовали свой алфавит у уйгуров; при их посредстве тюркская речь к началу XIII века добралась до границ Венгрии. Люди, говорившие по-монгольски, оказались в меньшинстве, и их вскоре поглотило тюркское море. Язык завоевателей, в отличие от арабского языка начала века ислама, вернулся на исконные земли Монголии, оставив тюркский язык господствующим в евразийских степях и за его пределами. Я уже ранее упоминал о небольшом количестве монгольских слов, вошедших в персидский язык, в сравнении с тюркскими. Даже название «татары», некогда такое ужасное из-за связи с монголами, было неким странным путем перенесено через Азию и даровано определенным этническим группам, ныне живущим на территории России. Какими бы ни были их расовые черты, они говорят на диалектах, безусловно, тюркских.

С IX века, когда тюркские рабы впервые были использованы в армиях халифов Аббасидов, арабы и персы постепенно были отстранены от политического лидерства в Западной Азии. На смену персидским династиям Саманидов и Бундов пришли Газневиды и сельджуки, и монгольский период в ретроспективе кажется лишь коротким периодом в серии сменявших друг друга тюркских режимов. Какими бы ни были реальные или вымышленные претензии великого Тамерлана на монгольское происхождение, он был тюрком и по расовой принадлежности, и по духу. Мамлюки Египта были обычно отпрысками тюркских кипчакских рабов. Золотая Орда на Руси постепенно тюркизировалась, так же как улус Чагатая, и в XVI веке три самых могущественных трона ислама (Османской империи, Сефевидов Персии и Великих Моголов Индии) занимали династии тюркского происхождения, говорящие на тюркских языках. Почти все ответвления тюркской расы к тому времени были мусульманами, и самые цивилизованные из них были насыщены персидской культурой. Хотя Персидское национальное государство поднялось только после падения Сефевидов, персидское искусство и литература увлекли османов и моголов, а арабы, политическая независимость которых сохранилась только в пустынях Аравии, пребывали в упадке. Тюрки возвысились еще до завоеваний Чингисхана и его последователей, но без этих завоеваний их политический триумф на персидских и арабских землях был бы более медленным. Именно монгольское вторжение в Малую Азию, развалившее на части старый сельджукский султанат Рума, открыло путь к возвышению величайшей тюркской монархии – османской. Она просуществовала шесть веков, став самой долгоживущей из всех исламских империй.

Если говорить о геноциде, монголы в этой области стали даже более известны, чем древние ассирийцы, которые уничтожали или депортировали целые народы, и их «достижения» в кровавых убийствах оставались непревзойденными до прихода нацизма. Христианские и мусульманские хронисты единодушны в описании кровавых дикостей. Они с болью повествуют об ужасах, равных которым им не приходилось видеть ранее. Мало кто может остаться равнодушным к безрадостному замечанию Джувейни, написавшего, что было убито так много людей, что их численность едва ли будет восполнена до Судного дня. Рассказы о кровавых бойнях невинных людей настолько сильно затрагивают наши эмоции, что реакция вполне может быть преувеличенной. Не следует забывать и о том, что эти события были ограничены во времени и пространстве. Самое страшное, вероятнее всего, происходило во время кампаний Чингисхана на западе. Печальная участь выпала на долю провинции Хорасан, где некоторые известные города так никогда и не возродились. Несколько меньшей была разруха во время нашествия армий Хулагу сорока годами позже. Но в этом случае остается открытым вопрос: было ли разрушение таких городов, как Багдад и Алеппо, более чувствительным, чем разрушение сложнейшей ирригационной системы Ирака, которая веками распределяла воды Тигра и Евфрата по засушливым бесплодным землям, делая их плодородными. Южная Персия избежала разрушений, успев вовремя сдаться, и ее местные династии правили как вассалы хана. Малая Азия и кавказские царства страдали с перерывами, а в Сирии монгольская оккупация была короткой. В Китае – в этом случае наша информация менее точная – ранние сражения сопровождались обычной жестокостью, но ко временам Мунке политика стала гуманнее. А при Хубилае последнее наступление на Сун сопровождалось ничуть не большим насилием против гражданского населения, чем было обычно для того века. Жизнестойкость человеческого духа так велика, что через тридцать или сорок лет мучительная память о кровавых нашествиях была залечена временем и для нового поколения лишилась своей остроты. Несмотря на страхи Джувейни, численность населения была восполнена его естественным приростом и жизнь потекла, как прежде.

В ходе своего почти чудесного взлета к мировому господству монголы столкнулись с тремя религиозными культурами, отношение к которым у них было весьма неопределенным. Монголы разрывались между верностью шаманизму предков, увековеченному Ясой Чингисхана, и привлекательностью более продвинутого вероучения, обладание которым представлялось признаком более высокой культуры. Из этих трех религий (буддизм, ислам, христианство), которые разделили между ними духовную преданность Азии, ислам вышел из монгольского потрясения усилившимся, а христианство – ослабленным. Далее поговорим о влиянии монгольского империализма на каждую из культур.

Буддизм – самое старое из трех вероучений, колебался между возвышенной теософией и дешевыми предрассудками. Религия без веры в конкретного бога, будущую жизнь и бессмертную душу остается за пределами понимания большинства жителей Запада. Иудеи, христиане и мусульмане единодушны в неприятии парадоксальной, на их взгляд, атеистической веры. Но азиаты, всегда готовые уйти от многочисленных зол социального порядка, на редкость богатого страданиями, с радостью принимали четыре благородные истины и шли по пути к избавлению от страданий – Нирване. Философия и пример Будды сохранялись и распространялись монашеским орденом, члены которого, одетые в желтые одежды, с выбритыми головами и мисками для подаяния в руках, несли послание основателя от Цейлона до Японии, от Гималаев до острова Формоза (Тайвань). После длительной борьбы буддизм оказался вытесненным из своей колыбели возрожденным брахманизмом и разделился, как это обычно бывает с религиями, на противоборствующие секты, самые выдающиеся из которых получили название махаяна и хинаяна, Большая колесница и Малая колесница. Махаяна появилась в Китае в начале христианской эры и была вынуждена конкурировать с государственной этической системой конфуцианства, а также странными ритуалами и практиками, которые таятся в даосизме. Китайский народ никогда не находился под могучим влиянием той или иной религии; у него никогда не было официально принятой государственной религии, однако буддизм подошел ближе всех к этому. И все же этому чужеземному вероучению, противоречащему конфуцианской идеологии, пришлось преодолевать некоторую степень враждебности. В 845 году буддизм был запрещен во всем Срединном царстве декретом императора Тан. Удар оказался сильным, но не смертельным. Культ «ушел в подполье» и снова появился после падения династии Тан, но его приверженцы нашли новое поле для распространения своих идей среди тюркских народов Центральной Азии. С ними он двинулся на запад к Трансоксиане и Восточной Персии. При варварских династиях, пришедших на смену Тан, буддизм снова получил развитие в Китае. Монголы основали три культа (буддизм, даосизм и конфуцианство), тем самым приняв участие в моральном или духовном образовании китайского народа.

Понятно, что монголы с самого начала оказались под сильным влиянием религиозных верований и практик Китая, единственной цивилизованной нации, которую они узнали за много лет. Пример Чингисхана, который пользовался советами мудреца Чан-чуня, направил их внимание к даосистам (известная беседа между завоевателем и даосским философом описана в книге востоковеда Артура Уэйли «Путешествия алхимика»). Интеллектуалы конфуцианцы, бережно хранившие национальные традиции, сразу же отказались подчиниться варварам любой расы, однако буддисты, утверждения которых носили универсальный характер, рано привлекли к себе благосклонное влияние новых хозяев Китая. Мухали, монгольский полководец, один из соратников Чингисхана, которого завоеватель оставил в Китае, когда вел кампании на западе, был в высшей степени впечатлен китайской культурой. В 1219 году он получил от хана декрет, освобождавший буддистских монахов от налогов. Внушительный поток китайских перебежчиков к монголам усилил буддистский элемент в Каракоруме. Вообще-то говоря, эти отступники были не только китайцами Юань. Многие были китаизированными киданями, ненавидевшими правящую династию так же сильно, как коренные китайцы.

Монгольское вторжение на Тибет после 1240 года познакомило преемников великого Чингисхана с особенной ламаистической или тантрической формой буддизма, которая уже превратила это удаленное и изолированное нагорье в непрогрессирующую теократию (Тибет познакомился с буддизмом в VIII веке). Монгольское лидерство выбирало между даосизмом и буддизмом. Регентша Дорогене, правившая империей с 1241 до 1246 года, отдала буддистским монахам предпочтение в сравнении с их противниками. Второй сын Хубилая, родившийся в 1243 году, получил буддистское имя. Хан Гуюк с большой благосклонностью относился к тибетскому ламе Намо и назначил его на высокий государственный пост. Было проведено несколько встреч между представителями двух культов, результатом которых стало поражение даосистов. Влияние лам возросло, и при Хубилае и его тибетском советнике Фагспа ламаистический буддизм возвысился и занял официальное прочное положение в империи.

Находясь под могущественным покровительством властей предержащих, буддизм, казалось, был обречен на блистательные победы во всей Азии и, возможно, также на возвращение в свою индийскую колыбель, откуда его изгнали. Если Мунке проявлял безразличие к претензиям конкурирующих вер, его братья Хулагу и Хубилай были рьяными буддистами. Завоевания Хулагу принесли его религию в Персию. При его внуке Аргуне (1284–1291) территория была покрыта храмами и ступами (каменное сооружение в форме полусферы, изначально служившее для хранения реликвий Будды и буддистских святых), священнослужителей и монахов массово привозили из Индии, и мусульмане, христиане и иудеи, безусловно, с ужасом взирали на быстрое распространение «идолопоклонничества». Вопрос существования буддизма в Персии ильханов неясен. Итальянский востоковед и переводчик Алессандро Баузани справедливо замечает, что мы услышали о буддистских храмах в Персии, только когда их уничтожил Газан в 1295–1296 годах. Такая же недокументированная неясность окружает буддизм в Золотой Орде. Свидетельства его существования – лишь чуть больше, чем заявление о том, что хан Узбек отметил свое обращение в ислам в 1313 году казнью нескольких бакши. Но этого достаточно, чтобы утверждать: при монголах буддизм впервые проник в Европу. Очевидно, буддизм не обладал привлекательностью для жителей территорий, расположенных к западу от Алтая, где ислам уже пустил глубокие корни в умах и сердцах людей. И когда официальная поддержка исчезла, храмы оказались покинутыми, священнослужители и монахи разбежались, а обращенные поспешно вернулись к своим прежним верам. Заметим, что самая западная граница распространения буддизма до монголов – Бамиан, что в самом сердце Гиндукуша. Там некогда было десять буддистских монастырей, но провинция была исламизирована еще в IX веке.

Зато монгольский пример и заповеди утвердили буддизм в Китае. К моменту смерти Хубилая число одетых в желтые одежды монахов в его владениях превысило 200 тысяч человек, почти все его преемники династии Юань носили буддистские имена или титулы, и конфуцианские историки династии, которые, разумеется, являются предвзятыми свидетелями, сожалели об этом чужеземном извращении, избыточном влиянии лам и неподъемной ноше, взваленной на плечи государства освобождением священнослужителей от налогов. Из преемников Хубилая у некоторых было достаточно политической прозорливости, чтобы понять разумность умиротворения конфуцианцев. Буянту в 1313 году восстановил экзаменационную систему, а Ток-Тэмур (1328–1329), который говорил и писал по-китайски, восстановил разорванную цепь традиций и санкционировал возрождение культа мастера Кунга, которому поклонялись уже сотни поколений. Единственные кочевники, которые когда-либо управляли Китаем, монголы оставили ему двойное наследие: они так сильно укрепили структуру китайского государства, что впоследствии оно никогда не распадалось, даже под давлением варваров с суши и европейцев с моря. И если падение маньчжуров в 1912 году вызвало временный коллапс государственной власти, коммунисты в 1949 году восстановили ее на еще более прочной основе. Кроме того, монголы так плотно внедрили буддизм во все пустоты китайского общества, что он никогда не соединился с конфуцианством и даосизмом, оставшись религией, заслужившей глубочайшую преданность самого многочисленного народа в мире.

Если буддизм, несмотря на свои неудачи на западе, вышел из монгольского испытания более сильным, чем был раньше, азиатское христианство постигла совсем другая судьба. Его великолепные перспективы неожиданно оказались затуманенными. Несториане, хотя, как и буддисты, были изгнаны из Китая при династии Тан, успешно проповедовали свои Евангелия тюркским кланам. Монголы впервые узнали о вере Христа от своих тюркских соседей-христиан, в первую очередь уйгуров, а браки ханов с тюркскими принцессами принесли эту веру в правящую семью. Дорогене, мать Гуюка, могла быть христианкой или нет, но кераитская принцесса Сорхахтани, мать Мунке, Хубилая и Хулагу, ею была определенно. Известная супруга Хулагу Докуз-Хатун проявляла большое рвение к несторианской вере, что отметили все современные христианские хронисты Востока. Терпимые ханы слушали наставления миссионеров и позволяли служить мессы, нередко в своем присутствии, но, за исключением Сартака, сына Батыя, никто из них не принял крещение. Хотя в христианском мире постоянно ходили слухи об обращениях ханов – одного за другим. Когда, по настоянию пап, к монгольским дворам прибывали христианские и доминиканские монахи, чтобы дополнить усилия несториан и греков, это вызывало большие надежды. Ортодоксальные коммуны в монгольской империи включали русских, грузин и одно время аланов, но враждебность несториан подтолкнула аланов к Риму. Латинские иерархии были созданы в Китае, Персии, Центральной Азии и в Крыму. Никогда еще христианская пропаганда на Азиатском континенте не была столь настойчивой, как в это время. Крестоносцы уже сообщили католическому Западу о существовании армян, маронитов, якобитов, коптов, эфиопов и других восточных христианских сообществ, изолированных от греческой и латинской церкви распространением ислама, и неумирающая легенда о пресвитере Иоанне, отражающая тюркское обращение домонгольского периода, поддерживала оптимистичные надежды на обращение в христианство половины известного мира. Однако надежды не сбылись, несмотря на героические усилия таких усердных миссионеров, как Джованни Монтекорвино и Эндрю из Перуджи. Христианство не только не сумело утвердиться в Восточной Азии, но и утратило свои позиции в мусульманском мире, где некогда процветающие церкви были низведены до уровня небольших молельных домов религиозных меньшинств.

Это унизительное поражение, от которого христианская религия уже никогда не оправилась, объясняется разными факторами. Миссионеры Христа располагали скудными ресурсами. Их никогда не было много – добровольцев, желающих отправиться в такое долгое, трудное и опасное путешествие, найти было нелегко. И за ними практически никогда не стояла мощь и энергия организованного государства. Христианам приходилось постоянно соревноваться с двумя грозными противниками в лице буддизма и ислама. Монгольские правители понимали, что неразумно принимать веру, проклинаемую большинством подданных. Хубилай, несомненно, высказался за них всех, чистосердечно признавшись семейству Поло в своем нежелании креститься. Кроме того, христианские проповедники не выступали в один голос. Латиняне и греки считали друг друга еретиками и вместе отвергали несторианство. В Китае их больше интересовала возможность украсть друг у друга – и это у них лучше всего получалось, – чем обращение варваров. А история онгутов, или белых татар, правителя которых, Георгия, Джованни Монтекорвино убедил отказаться от ошибок несторианства в пользу католической истины Рима, показывает сектантскую слабость христианства в монгольском Китае. В письмах нет упоминаний об обращенных китайцах. Он перевел Новый Завет и Псалтирь на «тартарский» язык (монгольский или тюркский) и выполнил подписи к иллюстрациям Нового Завета на латыни, «тарском» языке (возможно, уйгурский тюркский) и персидском, но не китайском.

Удивительной является неудача христианства в ханстве Золотой Орды, так близко расположенном к Европе и Византии. Но культурный уровень покоренных славян был недостаточно высок, чтобы вызвать уважение монголов и желание подражать. Признаюсь честно, несмотря на многочисленные восторженно-хвалебные отзывы о Киевской Руси, я не могу поверить, что ее культурный уровень был таким же высоким, как на латинском Западе. Думаю, решающим в этом отношении является отсутствие на Руси чего-нибудь сравнимого с соборными школами католической Европы. Да и давление ислама с территорий к востоку от Волги было велико. К концу XIV века христианство во всех его формах стало пропадать из Азии. Его исчезновение было ускорено – но не вызвано – некими кратковременными, нерегулярными и хаотичными гонениями. Свидетельств систематического подавления мусульманами христиан нет. Периодически имели место акции агрессивно настроенной толпы, такие как в Арбиле (Ирак), Тане (Индия), Алмалыке и Сарае. Они свидетельствовали о силе народного гнева, направленного на христиан после Крестовых походов. Единственная официальная акция, о которой мне известно, была предпринята правительством мамлюков против коптов, которых заставили возместить ущерб, нанесенный разграблением Александрии в 1365 году Петром Кипрским. Последние искры христианства в этом регионе были погашены ураганом завоеваний Тамерлана.

Крах азиатского христианства был неразрывно связан с реваншем мусульманства, которое распространилось по западу и центру континента, когда монгольский ураган пошел на убыль. Ислам первоначально был в невыигрышном положении. Его завоевания, еще до Чингисхана, остановились недалеко от Монголии. Победа каракитаев отбросила их далеко за Оксус. Монгольская правящая династия не имела обширных мусульманских связей. Пищевые правила ислама не совпадали с наставлениями Ясы, и монголы, которым не нравились правители, посягавшие на власть великого хана, решили уничтожить халифат. Хотя в целом мусульмане выиграли от общей монгольской терпимости, Чагатай был настроен против них, а Хулагу двинулся на Багдад, убил халифа и лишил суннитский ислам его титулярного главы. Латинским христианам повезло больше: их глава – папа – находился вне досягаемости язычников и мог спокойно игнорировать наглость Гуюка, предлагавшего ему лично прибыть в Каракорум. Риму не угрожала судьба Багдада. И все же ислам медленно, но верно устанавливал свое господство над степняками, и его успех имел исторические прецеденты. Домонгольские обращения тюрок обеспечили широкую и прочную основу для действий в западной части евразийских пастбищ. Часть уйгурской конфедерации, все булгары и сельджуки приняли религию арабского пророка, и тюркские вспомогательные войска, направлявшиеся на запад с ханами, по большей части были мусульманами, пример которых не мог в конце концов не остаться незамеченным их хозяевами. Более того, ислам проник искусно, но довольно прочно даже в Китай Юань. Китайцы уже были знакомы с hui-hui — так обычно они называли мусульман в Средние века. Основное значение этого слова и его происхождение от уйгур, которых китайцы называли hui-ho, подтверждено в XVIII веке Лю Чжи, выдающимся китайским ученым. Уйгуры были первыми мусульманами, обосновавшимися в Китае. В эпоху сельджуков беженцы из Трансоксианы, среди которых был предок Сеида Аджаля, принесли Коран в Срединное царство, и большая горная провинция Юньнань была исламизирована раньше, чем китаизирована. Таким образом, самые ранние обращенные мусульмане или колонисты в Юньнане – не китайцы династии Юань, а тибетцы и бирманцы. Ислам не распространился далеко за пределы провинции. До прихода коммунистов в 1949 году китайские мусульмане насчитывали 48 миллионов человек и были неотличимы от остальных китайцев во всем, за исключением одного: они отказывались есть свинину.

Ислам, который завоевал монгол на западе, что подтверждает обращение Газана в 1296 году и Узбека в 1312 году, был персидским. Главенство арабов в мусульманском мире долго находилось под угрозой и наконец рухнуло при разграблении Багдада в 1258 году, которое уничтожило арабскую династию Аббасидов и столицу арабской культуры. Арабский язык остался языком общения к западу от Тигра. Он сохранил религиозный престиж, как язык пророка и Божественных откровений. Комментарии к Корану и теологические труды продолжали составляться на арабском языке во всем исламском мире. Но светская арабская ученость переместилась из Багдада в Каир, где вновь расцвела под покровительством мамлюкеких султанов и даже осветила своими лучами земли Черной Африки. В восточном исламе возвысился персидский язык – теперь его главенство никто не оспаривал. Поэт Фирдоуси уже сделал для него то, что Данте впоследствии сделал для итальянского языка, а Мартин – для немецкого. Тюрки и монголы, двигаясь на запад через Оксус, встретили литературу и цивилизацию, превосходящую весь их предшествующий опыт. Клерки, секретари и чиновники, которых варвары, в силу сложившихся обстоятельств, использовали для управления территориями и сбора налогов, незаметно передавали своим хозяевам – умным, любопытным или, по крайней мере, восприимчивым – умение ценить персидскую культуру, распространившуюся, благодаря своей привлекательности, далеко за границы Ирана. В Малой Азии она проследовала за монголами на новую тюркизированную территорию и «навязалась» оттоманам, литература которых с тех пор находилась под влиянием персидских образцов. А беженцы от Чингисхана и Хулагу принесли ее за Оксус в мусульманские государства Гангской долины, искусство и письменность которых она формировала до конца века могулов. Персидский язык стал почти что официальным языком монгольского двора. Ответ Гуюка Иннокентию IV и письмо Мунке Людовику IX были составлены на персидском языке. Мусульманские купцы в Китае использовали его в торговых сделках. При великих ханах он пользовался статусом, говоря словами современного критика, lingua franca Азии. Пеллио утверждает, что единственная монгольская надпись, найденная в Каракоруме, сделана на персидском языке. Он также уверен, что персидский язык был в ходу в некоторых частях Китая вплоть до прихода династии Мин.

Не только персидский ислам взял в плен завоевателей: вера Мухаммеда при монголах одержала тройную победу над кочевниками-язычниками, крестоносцами-христиана-ми и их восточными братьями и еретиками-исмаилитами. На самом деле исламское завоевание евразийский степей было неполным. Ислам не смог продвинуться к северо-западу от Алтая и не проник собственно в Монголию. Но он собрал почти все тюркские народы, которые ранее проявляли склонность к христианству или буддизму, и уже только то, что ислам приняли так много потомков великого Чингисхана, было очевидным триумфом. Франки Отремера, безусловно, стали бы жертвами мусульманского реванша, если бы не вмешались монголы. Их было немного, их лидеры не были едины, их территорией была тонкая полоска вдоль сирийского побережья. Уменьшение подкреплений из Западной Европы обрекало их на исчезновение, которое было лишь вопросом времени. Но поражение монголов при Айн-Джалуте в 1260 году возродило в критический момент надежды ислама. Ссора Берке и Хулагу парализовала наступление монголов и дала мамлюкам Египта желанного союзника на севере. Мусульмане, собрав силы и отвагу, удержали Сирию против ильханов и двинулись, чтобы уничтожить оставшихся крестоносцев, которые, как и язычники, были врагами истинной веры. Христианские сообщества Востока, армяне и марониты, копты и несторианцы, были в большей или меньшей степени вовлечены в падение латинских колоний Леванта. Они поддерживали или по крайней мере симпатизировали своим собратьям по религии, пришедшим с Запада. Многие из них, в первую очередь армяне, мечтали о союзе монголов и христиан, который не только вернет Иерусалим христианам, но и нанесет роковой удар исламу и вернет религии Христа главенство, которое она имела на Ближнем Востоке до появления Мухаммеда. Французский ориенталист Рене Груссе осуждал латинян за то, что они упустили посланный небесами шанс и отреагировали с большой холодностью на «улыбку фортуны». Лично я не приемлю его критику. Воспоминания об ужасах монгольского нашествия на Европу 1240–1242 годов были еще живы. Жестокость и коварство монголов ни для кого не были тайной. В тот самый момент, когда Хулагу официально обратился к папе – было это, как известно, в 1260 году, Берке и Ногай начали новое наступление на Польшу. Мысль, что в таких обстоятельствах монголы могли стать надежными союзниками католической Европы, представляется абсурдной. Триумф мамлюков в Египте, остановка монгольского наступления на Средиземноморье и изгнание латинских крестоносцев с Азиатского материка развеяло мираж. Победивший ислам оказывал сильное давление на разбитых, павших духом христиан, и в результате массового обращения от восточных христианских церквей остались только жалкие остатки. Широко распространенный отказ от христианской веры в тех местах, где она зародилась, и ее раннее распространение объясняются не так гонениями, как упадком морального духа, вызванного мусульманскими победами и окончательным изгнанием крестоносцев, а также социальными и материальными выгодами, приобретаемыми вместе с принятием ислама. В Египте и Сирии имело место нечто вроде литературной кампании против христианства.

Катастрофа восточного христианства ярко иллюстрируется исчезновением сирийского языка, потомка древнего арамейского, который стал церковным или литургическим языком неэллинских церквей Азии. Последним достойным упоминания автором, писавшим на сирийском языке, был Бар Эбрей, он же Абу-л-Фарадж, священнослужитель-яковит и ученый-энциклопедист, который умер в Марате в 1286 году. Его всеобщая история – ценный памятник монгольской эры. К началу XIV века арабский язык стал универсальным языком общения для всех сообществ региона, а на языке, история которого восходит к ассирийским временам и который распространился до самого Китая, теперь говорят только в нескольких деревушках Антиливана.

Третья победа была одержана над раскольническими силами сектантства Алидов – шиизмом, который в век, предшествующий Крестовым походам, породил конкурирующий халифат Фатимидов и оторвал Египет, Сирию и Магриб от суннитской ортодоксии. Именно этот раскол допустил франкских крестоносцев на мусульманский Восток и облегчил наступление монголов в Персию. Исмаилиты на этих землях породили новую секту ассасинов, яростный фанатизм которых, направляемый из неприступных крепостей Эльбурса и гор Северной Сирии, терроризировал исламский мир. Для монголов глава ассасинов был таким же соперником великого хана, как багдадский халиф, и могущество Хулагу сокрушило персидскую ветвь ордена и ее членов. Сирийская ветвь продержалась дольше. Но со временем и она была уничтожена мамлюками султана Бейбарса, который, отбросив монголов и восстановив линию халифов Аббасидов, заявил о своей приверженности бескомпромиссной ортодоксии. Отдельные следы некогда сильного движения исмаилитов остались, но, как серьезная угроза единству веры, оно прекратило свое существование при монголах.

За такие победы приходится платить высокую цену. Вот и ислам вышел из этого сурового испытания сузившимся, ограниченным, закрытым. На протяжении четырех веков, с 800 до 1200 года, ислам был на подъеме. Наука и философия греков, обычно проникающие через сирийский канал, обогатили мусульманский мир, дали толчок впечатляющей творческой активности. Арабский язык стал lingua franca науки и литературы на огромном пространстве – от Испании до Трансоксианы. В медицине и математике, истории и географии, логике и философии, музыке и астрономии, физике и химии люди самых разных рас и народностей, писавшие на арабском языке, обогатили человечество, расширив горизонты знаний и усовершенствовав инструменты исследования, такие как, к примеру, использование арабских числительных. Блестящая культура ислама засверкала еще ярче в сравнении с застоем византийцев и латинян. Через мусульманскую Испанию и Сицилию труды Аристотеля и великих арабских мыслителей, ученых и толкователей попали на запад, стимулировав интеллектуальное пробуждение, кульминацией которого стал Ренессанс. Но со смертью Ибн-Рушда (Аверроэса), последнего великого философа ислама, в 1198 году главенство арабо-мусульманской культуры, можно сказать, подошло к концу. Вторжения сначала тюрок, а потом монголов и долгая ожесточенная борьба против исмаилитов заставили мусульманскую ортодоксию сомкнуть ряды, систематизировать теологию, перестать терпеть свободу рассуждений и противодействовать любым интеллектуальным усилиям, не связанным напрямую с продвижением религиозности. В новых школах – медресе, которые стали продуктом века сельджуков, почти ничему не учили, кроме Корана и теологии. Преподаватели являлись представителями несгибаемого догматизма, и аль-Газали – Фома Аквинский ислама – всю жизнь упорно сражался с «философией», которую он считал ничем не лучше атеизма. В послемонгольское время теология одержала решающую победу. Свободные научные изыскания были фактически подавлены, и ислам закрылся в своем прошлом.

Любопытный феномен «переноса цивилизации» от ислама в Западную Европу, который не был завершен вплоть до XVII века, исследуется только сейчас.

Интеллектуальное и научное главенство Старого Света постепенно перемещалось в Западную Европу, но этот культурный сдвиг объяснялся разными обстоятельствами, помимо относительного упадка ислама. Во-первых, латинский Запад избежал монгольского вторжения. Это везение не было оценено по достоинству. Поток монголов докатился до границ Германии и Италии, после чего уменьшился. Если бы Рим и Флоренцию постигла судьба Киева и Багдада, полагаю, эпоха Возрождения никогда не наступила бы. Также благодаря везению монголы никогда не нападали на Константинополь, и этот город, хранилище всего, что осталось от греческой культуры, который сильно пострадал от латинских крестоносцев в 1204 году, оставался византийской столицей до 1453 года. Но задолго до этого ученые и художники унесли из Константинополя в Италию и за ее пределы семена, из которых впоследствии выросли новые ростки классических знаний и философской мысли. Восточная часть христианского мира согнулась под ударами татар, и, когда ортодоксальная Русь и католические Венгрия и Польша стали медленно поднимать головы, хромые и увечные, христианские Балканы подверглись нашествию нового азиатского врага, оттоманских турок, а Константинополь стал столицей мусульманской империи. Так Западная Европа, после набегов викингов свободная от ига варваров, сумела развить науки и искусства и получить преимущество над христианскими нациями Востока, которые страдали под гнетом татар или тюрок. Неравное положение двух половин Европы, начало которому было заложено в эпоху монголов, так и не было исправлено. Запад двигался вперед к более динамичному будущему, через Ренессанс и Реформацию, научные и промышленные революции, а Восток страдал в рабстве и невежестве, под гнетом чужеземной тирании.

Следствием монгольских завоеваний также стало стремление Запада – по разным причинам, торговым и религиозным – выйти на прямой контакт с Дальним Востоком, сначала по суше, потом по морю. Пока монгольская империя доминировала в Азии, дороги по материку оставались безопасными и хорошо охранялись. Менее чем через 60 лет после того, как Джованни Плано Карпини и его спутники в 1245 году отправились из Лиона в самое опасное путешествие, когда-либо предпринятое европейцами, францисканский монах стал архиепископом Пекина, а семейство Поло было привлечено на государственную службу в монгольском Китае. Когда политическое единство империи рухнуло и войны между Берке и Хулагу в 1260-х годах стали предвестниками краха Pax Mongolica, путешествия по суше через Азию снова стали медленными, опасными и полными препятствий. Предприимчивые европейцы, в первую очередь итальянцы, стали искать альтернативный путь на Восток. Принимая во внимание смутные географические знания того времени, Африка, должно быть, считалась большим островом, омываемым Индийским океаном, а значит, путешествие вокруг нее могло привести мореплавателя близко к Индии и Китаю. Еще до конца XIII века, когда Хубилай еще правил в Ханбалыке, была сделана попытка обойти вокруг Африки. Ее предприняли братья Вивальди из Генуи. В 1291 году они прошли через Гибралтарский пролив вдоль западного побережья Марокко мимо мыса Нун, после чего все следы их экспедиции были потеряны. Они проложили путь. Через некоторое время за ними последовали другие. Монгольская династия пала, азиатские торговые пути оказались блокированы, мамлюки и оттоманы успешно контролировали Восточное Средиземноморье. Китай династии Мин был достигнут морем в 1514 году, португальцами, после путешествий Диаша и да Гамы.

Монгольское господство облегчило смешение культур в новом масштабе. Христиане Запада, уже побывавшие с крестоносцами на восточном побережье Средиземного моря, обнаружили гигантскую языческую империю на другом конце Азии. Богатство и населенные города Китая произвели глубокое впечатление. Далекая страна шелка, до этого казавшаяся красивой легендой, неожиданно обрела реальные черты. Купцы захотели обосноваться на ее рынках, миссионеры – развеять светом Евангелия языческий мрак. Япония и Ява впервые появились на европейских картах. Появление в XIII и XIV веках в Европе огнестрельного оружия и компаса может являться следствием контактов с Китаем, но пока еще нет убедительных свидетельств переноса этих судьбоносных изобретений с востока на запад, и потому нельзя исключить независимые открытия. Английский ученый Дж. Р. Партингтон в своем труде «История греческого огня и пороха» скрупулезно собирает в высшей степени неубедительные свидетельства, касающиеся времени и места появления нового оружия, которое революционизировало войну и общество. Краткое изложение приведено в приложении 2.

Связь между Китаем и Персией поддерживалась по суше и по морю еще долго после падения монгольской династии. Китайские суда ходили до Ормуза, что в Персидском заливе, вплоть до середины XV века. Персидские купцы посещали китайские города – на побережье и внутри страны, – неся с собой персидский язык и мусульманскую веру, но такое взаимное общение не дало особого эффекта, и внедрение китайских бумажных денег было ограничено коротким периодом и небольшой территорией. Какую-то пользу – впрочем, это легче утверждать, чем проследить, – могло принести смешение языков, вызванное завоеваниями. Декреты великого хана писались больше чем на одном языке. Говорят, что ильхан Газан знал арабский, персидский, китайский и «язык франков». Датированная 1345 годом надпись в небольшом местечке Keuyang Kwan, расположенном в шестидесяти километрах к северу от Пекина, сделана на шести языках, включая уйгурский и санскрит. Великий историк монгольской Персии Рашид ад-Дин, благодаря знанию языков, смог превратить историю монголов в мировую историю.

Историк, занимающийся сравнением арабских завоеваний VII века и монгольских завоеваний XIII века, наверняка удивится неспособности последних создать новую цивилизацию. Если арабы, как и монголы, были неграмотными варварами, когда начали создавать империю, со временем протянувшуюся от Испании до Индии, они быстро получили образование в школах греков и сирийцев, а потом – у персов и индусов. Философские и научные трактаты, которые составлялись на арабском языке в Багдаде и Самарканде, Каире и Кордове, вознесли человеческий разум на новые высоты, а грациозные купола и минареты мечетей навсегда изменили облик восточных городов. Монголы ничем подобным не занимались. Их изначальное варварство действительно было немного смягчено примерами лучше образованных соседей и подданных, их лидеры приобрели оттенок учености. Культура Китая и Персии оставила на них особенно заметный отпечаток. Но на монгольском языке никогда не создавалась продвинутая литература, он не распространился далеко за пределы своей родины, и он не выдержал конкуренции с персидским и уйгурским тюркским языком. Неспособность монголов подняться до уровня своих предшественников – арабов может объясняться тем, что монгольскую империю создавал воин, а арабскую – пророк. Мухаммед в глазах своих сторонников был выразителем идей Бога. Божественные откровения, которые он доносил до человечества на своем родном языке, сделали арабский священным языком Аллаха и его ангелов. Коран было непристойно читать на любом языке, помимо того, на котором Гавриил доводил приказы Бога до своего апостола. Где бы ни был установлен ислам, туда непременно приходил арабский язык, и постепенно он стал универсальным средством общения. Его понимали – пусть даже не разговаривали на нем – тюрки и берберы, персы и индусы. Если арабский язык представлял закон и пророка, монгольский представлял только закон. И хотя Яса почиталась, как великое наследие, оставленное Чингисханом своему народу, на этом языке не было создано священного писания, а значит, он не мог претендовать на особый статус, как язык небес. Пока монгольская империя оставалась единой, язык ханов был языком империи. Но с 1260 года империя раскололась пополам. Ее западная половина стала мусульманской, а восточная – буддистской. И поскольку эти религии, в отличие от монгольской, имели священные писания, лингвистическое единство империи не устояло, как и политическое.

И наконец, в истории войны и отношений между оседлыми и кочевыми сообществами монгольские завоевания стали концом эпохи. Еще на заре цивилизации земледельцам и жителям городов угрожали периодические набеги всадников степей. «Варвары», вторжения которых являются постоянной темой исторических трудов, касающихся Китая и Индии, Греции и Персии, Рима и Византии, веками имели паритет в части оружия и превосходство в мобильности над своими врагами. Военные техники монголов сравнимы с теми, что использовали гунны или скифы, но, поскольку они использовались более умело и при профессиональном лидерстве, результаты оказались несравненно более впечатляющими. Но победы монголов были одновременно и самыми впечатляющими, и последними, одержанными варварами над цивилизацией. Пока монгольская империя стояла, новые изобретения – пороха и стрелкового оружия – были применены к искусству войны. Исход будущих сражений будет определять не точность прицеливания лучника и быстрота его коня. Таким искусством, как металлообработка, невозможно заниматься в степи, поэтому кочевники лишились последнего военного преимущества, которое еще имели. Пушка – монополия цивилизации. Один залп артиллерии способен уничтожить небольшую армию лучников. В ходе XVII века Русь и Китай, два народа, пострадавшие больше всех от агрессии кочевников, двинулись с двух сторон в Азию, чтобы окончательно решить вопрос с упрямыми пастухами. Нерчинский договор 1678 года установил Амур границей русской и китайской империй, лишил монголов и тюрок возможности сталкивать их друг с другом, и русских колонистов и китайских крестьян постепенно стало больше, чем жителей степей – владельцев стад и отар. Кочевничество оказалось под контролем. Его военная мощь была сломлена, и его всадники больше не отправлялись из степей на покорение мира.

Приложения

1. «Тайная история монголов»

«Тайная история монголов» – наш главный, можно даже сказать, единственный источник информации о Чингисхане и его необычной карьере. Насколько нам известно, это была первая монгольская книга, так же как Коран был первой арабской книгой. Она была составлена на основе устных преданий кем-то хорошо знакомым с ранним периодом жизни Завоевателя. Ее части написаны аллитерированной прозой. Это значит, что, до того как их записали, их читали или пели на собраниях племен. Термин «тайная», возможно, означает «частная, сокровенная», то есть книга не должна была иметь хождение среди немонголов. К ней относились с почтением, поскольку она являлась собранием основных племенных знаний и также содержала много наставлений и высказываний Чингисхана.

Ни автор, ни дата создания книги не известны. Относительно личности автора выдвигались некоторые догадки, но, ввиду полного отсутствия свидетельств, доказать их не представляется возможным. Для историков намного важнее знать дату создания книги, и в последнее время этой проблеме уделяется довольно много внимания, и представляется, что она ближе к решению, чем проблема авторства.

Единственным ключом, содержащимся в самой «Истории», является утверждение, что она была завершена в год Крысы. Но о каком именно годе Крысы может идти речь: 1228, 1240, 1252 или 1264-м? Первый – год после смерти Чингисхана и перед избранием Угэдэя. «История» содержит короткий рассказ об Угэдэе, но не упоминает о его смерти, которая имела место в декабре 1241 года. На основании этого факта некоторые историки сделали вывод, что книга была закончена в 1240 году. Относительно 1252 года мало что можно сказать, хотя Груссе в своем труде, посвященном империи монголов, утверждает, что в главе 255 содержится намек на переход власти великого хана к дому Толуя. Это событие было обозначено избранием Мунке в 1251 году. Уильям Хун делает выбор в пользу 1264 года, по большей части на основании того, что в главе 247 китайский город Hsüan-te chou упоминается как Hsüan-te fu — это название он официально получил в 1263 году. А. Уэйли обнаружил в главе 247 ссылку на сражение в Корее в 1248 году, а Г. Ледьярд (The Mongol Campaigns in Korea), основываясь на этом, заявил, что «История» не могла быть написана раньше этой даты, иными словами, год Крысы – это 1264 год. Правда, это не объясняет, почему составитель не упомянул о смерти Угэдэя и полностью проигнорировал правление Гуюка и Мунке. Более того, «История» утверждает, что упомянутый в ней год Крысы был одновременно годом великого курултая, однако в анналах Хубилая, полных и точных, ничего не сказано о курултае 1264 года в Köde’e-aral, месте, указанном в «Истории». Согласно утверждению Пеллио, Köde’e-aral (остров Kode) – это место в лагере Чингисхана, там, где сливаются реки Сенгур и Керулен. Там выбирали Угэдэя в 1229 и Мунке в 1251 году (Notes on Маесо Polo. I, 332). Игорь де Рашевильц выдвинул предположение, что упомянутый курултай – тот, что созван в 1228 году, который выбрал великим ханом Угэдэя в 1229 году (The Dating of the Secret History, Monumenta Serica). По его мнению, «Тайная история» была составлена, чтобы увековечить великие деяния Чингисхана. Автор, вероятнее всего, приступил к ней вскоре после смерти Чингисхана в августе 1227 года. Подобающе, естественно и удобно сделать эту благочестивую работу, пока все монгольские принцы собрались, чтобы оплакать его уход и избрать преемника. Вероятнее всего, больше никогда могла не появиться возможность расспросить такое количество знавших Завоевателя людей сразу. Если следовать этой теории, «Тайная история» изначально задумывалась как биография Чингисхана и потому завершилась выражением «он вознесся к Тенгри» (упоминание смерти – табу). По прошествии лет, но определенно не раньше чем в 1241 году, к ней присоединили короткое жизнеописание Угэдэя. Оно является «протулуевским» по тону и замыслу и представляет Угэдэя слабаком, которым руководил Чагатай, поэтому едва ли могло быть обнародовано при его жизни.

Никаких монгольских хроник не было написано при Гуюке и Мунке. Но при Хубилае собранием исторических записей занялись всерьез, несомненно под влиянием китайских практик. Вероятно, ученые и писцы составляли их на монгольском и китайском языках. Поскольку Хубилай не умел читать по-китайски, он, скорее всего, проверял монгольский текст, после чего санкционировал его китайский перевод, ставший основой для Yüan shih, династической истории, составленной после революции Мин 1368 года. Как минимум одна копия «Тайной истории» должна была остаться в Китае после изгнания монголов. С нее ученые Мин сделали китайский перевод и разделили книгу на главы. Впоследствии монгольский оригинал был утерян. Тем не менее было бы некорректно утверждать, что «Тайная история» сохранилась только в китайском переводе. Altan Tobchi, монгольская хроника конца XVII века, включает большую часть «Тайной истории». Подтверждает теорию о том, что жизнеописание Угэдэя – более позднее дополнение, тот факт, что в этом труде не воспроизводятся страницы, относящиеся к нему.

2. Использовали ли монголы пушки?

Война, как известно, мощный стимул научно-технического прогресса, и в современном мире все крупные европейские конфликты привели к появлению нового или усовершенствованного орудия. Кульминацией процесса стало появление после Второй мировой войны атомной бомбы.

Принимая во внимание масштабы монгольских войн, нельзя не задаться вопросом, появились ли в них новые типы вооружения, точнее, ускорили они или нет появление огнестрельного оружия, то есть оружия, в котором использовался порох или аналогичное взрывчатое вещество для выталкивания пули или каменного ядра из дула ружья или пушки. Самое исчерпывающее, на мой взгляд, исследование истории возникновения огнестрельного оружия провел Дж. Р. Партингтон в своей книге «История греческого огня и пороха».

До монгольских завоеваний ничего похожего не было. Нет никаких свидетельств того, что какая-то из сторон использовала нечто подобное во время Крестовых походов. Однако к XIV веку огнестрельное оружие уже использовалось и в Европе, и в Китае. Были или нет монголы прямо или косвенно ответственны за эту инновацию, коренным образом изменившую искусство войны, или огнестрельное оружие возникло независимо и одновременно на Востоке и Западе?

С самого начала следует отметить, что существующие свидетельства в высшей степени неубедительны. Документы, на которые ссылаются ранние исследователи, иногда оказываются подделками (к примеру, Гентский манускрипт, который упоминает о пушках в 1313 году) или относятся к более позднему периоду, чем изначально считалось. Нам зачастую неясно точное значение употребляемой терминологии. Новые изобретения нередко называются так же, как и старые знакомые вещи (к примеру, слово cannon — пушка – названо по древнему латинскому слову canna — труба, кишка). Бывает невозможно понять, обозначает ли слово gun — орудие, ружье – новое огнестрельное оружие или старую катапульту или баллисту. Работу исследователя иногда затрудняют многочисленные легенды, как в случае с Бертольдом Шварцем, Черным Бертольдом. Это мистическая фигура, так же как папесса Иоанна. Считается, что именно он открыл порох в середине XIV века. Памятник ему был поставлен во Фрайбурге-им-Брайсгау в 1854 году. Там указана дата открытия – 1353 год. Поскольку огнестрельное оружие тревожило умы и сердца людей того времени, так же как ядерное оружие беспокоит нас сейчас, его иногда изображали получающим наставления от дьявола. Что касается китайских свидетельств, здесь возникают большие трудности из-за особенностей китайского языка и малочисленности ученых-специалистов, обладающих необходимыми лингвистическими знаниями. Европейских исследований китайского огнестрельного оружия мало. Пионерами этой работы стали французские миссионеры-иезуиты в XVIII веке.

Взрывоопасность пороха, которым мы называем смесь селитры, серы и угля, несомненно, была открыта случайно, возможно, в Китае, почва которого в некоторых местах, как, например, на аллювиальных равнинах возле Пекина, насыщена селитрой. Если развести на ней огонь, может произойти взрыв. Альтернативная версия – порох открыли даосские алхимики. Но когда? Если поверить аутентичности Wu Ching Tsung Yao, руководства по военной технике, введение к которому датируется 1044 годом, – в нем содержатся рецепты приготовления hou уао, огненного средства, существование пороха в Китае в XI веке можно считать доказанным.

Мощная сила пороха, вероятнее всего, сначала использовалась в мирных целях для производства петард и фейерверков, а потом была приспособлена для военного использования. Скорее всего, это произошло уже при династии Сун. «Огненные стрелы» (Huo shih), часто упоминаемые в войнах этого периода, по всей видимости, были не более чем переносчиками огня и горючих веществ типа «греческого огня» – смеси сырой нефти и негашеной извести. Китайский иероглиф р’ао, теперь обозначающий пушку, веками писался с ключом, обозначающим «камень», иными словами, имелась в виду катапульта или баллиста. И только впоследствии к нему стал добавляться ключ «огонь», и можно предположить, что теперь речь шла о пушке.

Между тем порох – это одно, стрелковое оружие – другое, и нет никакой уверенности в том, что китайцы были пионерами в обеих областях. Представляется, что эпоха Сун стала периодом удивительных военных инноваций, главным образом в виде новых взрывчатых и воспламеняющих веществ, огненных стрел и дымовых бомб, использованных войсками Сун в войнах против киданей и чжурчжэней, варваров, контролировавших большую часть Северного Китая до появления монголов. Эти конфликты, происходившие около 1200 года, возможно, ускорили трансформацию катапульты в пушку. Согласно T’ung Chien Kang Mu, сборнику китайских исторических записей, первоначально составленному в XI веке и впоследствии переработанному (этот труд, содержащий ценнейшие сведения по китайской истории, был переведен на французский язык в XVIII веке отцом Жозефом де Майя; а отрывки, касающиеся «громовой бомбы», цитируются у Партингтона), кидани, защищавшие город Лоян от монголов в 1232 году, использовали «громовую бомбу», выбрасываемую катапультой железную емкость с порохом, воспламеняющимся фитилем. Такая бомба взрывалась с грохотом, который можно было слышать на расстоянии 100 ли (53 километра). Она разносила осаждавших в клочья, а осколки пробивали металлические доспехи. Сделав поправку на преувеличения (взрывов современных снарядов не слышно на расстоянии 50 километров), Партингтон делает вывод, что речь идет каком-то виде бомбы.

На основании этого факта – если это, конечно, факт – была построена сложная система предположений, догадок и умозаключений, призванная показать, что несколькими годами позже монгольские армии принесли стрелковое оружие в Европу. Среди монгольских полководцев, командовавших в Северном Китае, был великий Субэдэй-багатур – блестящий стратег, который пятью годами позже (в 1237 году) повел армии на Русь и Восточную Европу при номинальном командовании внука Чингисхана Батыя. Предположительно монголы, всегда быстро учившиеся у своих врагов, довольно скоро начали использовать «громовые бомбы» сами, и Субэдэй, отправляясь на запад, имел с собой изрядный их запас. Некоторые авторы заявляют, что порох и даже пушки использовались 11 апреля 1241 года в битве на реке Саджо, когда монголы уничтожили венгерскую армию короля Белы. Об этом говорит, в частности, Гудрич (Short History of the Chinese People). У Гудрича никаких ссылок нет, и Партингтон язвительно отметил: «Я потерял много времени, пытаясь отыскать источник утверждения Гудрича; возможно, это Вольтер». Иными словами, свидетельств нет. Европейцы, против которых была направлена эта пугающая и неожиданная атака, отлично видели монгольские трюки, военные хитрости, новые приемы и изобретения. К примеру, они отметили, как сильно возросла мобильность монгольских войск благодаря использованию достаточного количества запасных лошадей. Благодаря этому их действиям никогда не препятствовала усталость лошадей. А в сражении при Лигнице, состоявшемся за два дня до битвы на реке Саджо, воины задыхались от токсичного газа, выпущенного монголами в виде едкого черного дыма. Если бы монголы действительно использовали артиллерию, польские и венгерские хронисты едва ли промолчали бы. А так ни Ян Длугош, «польский Ливий», описавший «газовую атаку» в Лигнице, ни Йоганн де Туроц, подробно рассказавший о монгольском разграблении Венгрии, не упоминают ни о порохе, ни тем более о пушках. Нет соответствующих упоминаний и в многочисленных документах Матфея Парижского.

Монгольское военное командование определенно со всем вниманием относилось к новым военным технологиям. По всей Азии собирались инженеры, которых прикрепляли к армии. Китайцы, мусульмане и европейцы использовались при производстве вооружений и в качестве военных советников. В 1259 году китайские техники изобрели «огненное копье»: порох взрывался в бамбуковой трубке, выбрасывая шарики-дробинки на расстояние 250 метров. Партингтон называет его «большой римской свечой, выбрасывающей шарики с использованием некоего состава, аналогичного пороху». Годом раньше монголы использовали огненные стрелы и котлы с нефтью при осаде Багдада, но наш главный источник – персидский историк Рашид ад-Дин не говорит ничего о взрывчатых веществах. Мы приближаемся к ствольному оружию. Много внимания китайские и персидские хронисты уделили осаде Сянъяна в 1273 году. Раздраженный упорным сопротивлением этого сильно укрепленного города, Хубилай послал своему кузену, монгольскому хану Персии, просьбу прислать ему инженеров и осадные машины, способные разрушить оборонительные сооружения. Только ему прислали не пушки, а огромные катапульты и баллисты, которые метали камни массой 70 килограммов, пробивавшие стены толщиной 2 или 3 метра. Башни были разрушены, и город сдался. Об осаде Сянъяна писал и Марко Поло. Он предполагает, что его отец и дядя строили баллисты, которые обстреливали стены. По утверждению Рашид ад-Дина, которое все же представляется более правдоподобным, инженеров и машины привезли из Персии. Р’ао также использовали в морской войне между Сун и монголами, но термин все же применялся скорее к снарядам, выпущенным из деревянных осадных машин, чем из орудий. Однако в двух вторжениях в Японию 1274 и 1281 годов использовались, наряду с традиционными осадными машинными и воспламеняющимися материалами, «огневые трубы», возможно орудия с железными стволами, работавшие на порохе. На японской иллюстрации, датированной 1292 годом, мы видим, вероятнее всего, бомбу, взорвавшуюся перед японским лучником. Она представлена в статье Гудрича. Партингтон утверждает: три разные хроники заявляют, что монголы использовали железную пушку против японцев, но осторожно добавляет: «Эти заявления должны быть проверены военными и лингвистическими экспертами».

Порох беспрепятственно вошел в китайскую историю. Возможно, он широко распространился при Хубилае (1260–1294) и к 1280 году уже хранился в арсеналах. Рассказывают о случайном взрыве, имевшем место в том году, который разрушил здание и убил четырех тигрят, принадлежавших главному министру. Арсенал был собственностью правительства Сун, возможно захваченной монголами. Порох уже был известен в Европе. Даже если мы не согласимся с мнением, что его открыл Роджер Бэкон, странный зашифрованный рецепт de secretis operibus naturae, содержащийся в его Epistola, датированной, вероятно, 1265–1266 годами, означает, что автору был известен его состав. Хотя, конечно, он мог не знать о его использовании в качестве метательного взрывчатого вещества. Шифр находится в одиннадцатой главе «Послания» Роджера Бэкона. Его авторство подвергается сомнению, для которого, по моему мнению, нет достаточных оснований.

Если изобретение пришло из Китая на Запад, мусульмане могли быть посредниками. Селитра была известна персам и арабам как «китайский снег», и в середине XIII века появилось новое слово «баруд», для обозначения взрывчатой смеси, основным ингредиентом которой являлась селитра. Слово было впервые использовано Ибн аль-Байтаром, испано-арабским лекарем, умершим в 1248 году, как синоним «китайского снега». Этимология неизвестна. Начиная с XIV века оно во всем испанском мире обозначало порох. Однако передаточная цепь остается скрытой, и независимое открытие пороха на Востоке и Западе исключить нельзя.

Едва ли могли быть сомнения в том, что огнестрельное оружие также появилось в Китае в монгольский период (1260–1368). «Между 1280 и 1320 годами [пишет доктор Нидэм] – ключевой период для появления пушки с металлическим стволом», хотя он признается, что «она могла сначала появиться у арабов или латинян». Начиная с 1320 года и далее в Западной Европе отливали настоящие пушки. Самое первое известное изображение европейской пушки присутствует в манускрипте Уолтера де Майлмета, датированном 1326 годом, который сейчас хранится в церкви Христа в Оксфорде. На картинке видно грушевидное орудие, установленное на подставку, которое стреляет при поднесении раскаленного железного прута к запальному отверстию. Возможно, пушки использовались в битве при Креси в 1346 году и, определенно, при осаде Кале в 1346–1347 годах, когда десять пушек было послано из Лондона.

Самые ранние известные китайские экземпляры датируются несколькими годами позже – 1356 и 1377 годами (железные бомбарды). Уже говорилось, что великий путешественник Ибн-Баттута был в Китае между 1333 и 1347 годами, но он не упоминал об орудиях и порохе. Довод «по умолчанию» не является убедительным, но он укрепляет нас во мнении, что в Китае огнестрельное оружие узнали позже, чем на Западе.

Ранние китайские орудия предназначались вовсе не для монголов. Их изготавливали революционеры династии Мин, которые довели великое национальное восстание до успешного завершения в 1368 году. Также есть больше свидетельств использования пороха китайцами Сун, чем монголами. Судя по всему, монголы были психологически не вполне подготовлены к использованию артиллерии. Как и впоследствии мамлюки, они, должно быть, чувствовали, что подобные механические приспособления умаляют элемент человеческой храбрости, который всегда должен был доминировать в войне. Нечто похожее слышится в известном изречении Мао Цзэдуна: «Конечно, атомная бомба – это оружие массового истребления, однако исход войны решает народ, а не один-два новых вида оружия».

Итак, на вопрос, использовали ли монголы огнестрельное оружие, ответ должен быть условно отрицательный. На другой вопрос, принесли ли они порох и стрелковое оружие в Европу, можно ответить, что тому нет убедительных свидетельств, а значит, маловероятно. То, что порох, вероятнее всего, использовался и в Китае, и в Европе в конце XIII века, а огнестрельное оружие – веком позже, конечно, может означать, что они научились друг у друга, но нет документов, это подтверждающих. Войны в Северном Китае, в которых участвовали кидани, чжурчжэни, монголы и китайцы Сун, скорее всего, были испытательным полигоном для ряда новых технологических средств, но они использовались против монголов, а не ими. Так, «рождение химической войны имело место в империи Тан, но она не нашла широкого применения до Сун, и ее испытательными полигонами стали войны между империей Сун, тартарами Цзинь и монголами в XI–XIII веках».

В заключение мы должны признать, что установить время и место происхождения пороха и огнестрельного оружия, так же как и многих других предметов, к примеру часов и подвижной печати (набора посредством подвижных литер), при теперешнем уровне знаний не представляется возможным.

Замечания по хронологии

Самыми распространенными системами летоисчисления в монгольской Азии были следующие:

1. Мусульманская эра, которая начинается 16 июля 622 года, то есть в год переселения пророка Мухаммеда из Мекки в Медину. Поскольку мусульманский год (АН – Anno Hegirae) является лунным и состоит из 354 дней, он постоянно отстает от христианского солнечного года, длящегося 365^1/ дня. Монгольские документы (по крайней мере, за пределами Китая) обычно датировались таким образом. К примеру, письмо великого хана Гуюка папе Иннокентию IV датировано АН 644, что соответствует 1246 году.

2. Двенадцатилетний звериный цикл широко использовался тюркско-монгольскими народами, а также в несколько меньшей степени в Китае. Каждый год носил имя животного, всегда в следующем порядке: Мышь/Крыса, Бык, Тигр/Пантера, Заяц, Дракон/ Крокодил, Змея, Лошадь, Овца/Коза, Обезьяна, Петух, Собака, Свинья/Кабан. Эта система имела очевидные недостатки. Если, к примеру, мы читаем, что «Тайная история» была написана в год Крысы, то неизвестно, какой именно год имелся в виду: 1228, 1240, 1252 или 1264-й.

3. Христиане-несториане, которые были хорошо известны в Азии во времена монголов, использовали греческое, македонское или селевкидское летоисчисление. Оно так названо по имени Селевка Никатора, когда он в 312/311 году до н. э. с триумфом вернул себе Вавилонию из обломков империи Александра Великого. Обычно вычитают 311 лет из несторианской даты, чтобы получить дату христианской эры. Так, 1586 год несторианской эры соответствует 1275 году н. э. Но это не точный расчет, поскольку дата начала селевкидской эры определенно не установлена. Она начинается примерно между 313 и 309 годами до н. э.

Словарь имен и терминов

Все имена тюркские, если не указано иного.

Ага – старший брат. В Османской империи – вождь или хозяин. Позднее слово использовалось как военное звание. Ср. Agha Khan – Ага-хан.

Адак, азак, аяк – нога, ступня. Азовское (Азак) море – у ступни Дона.

Ак – белый.

Алп – герой, храбрец.

Алтын – золото.

Анда – названый брат (монгол.).

Арал – остров.

Аркаун – монгольское название христиан, возможно от греческого «архонт».

Арслан – лев.

Ата – отец, предок.

Атабек – «отец-хранитель».

Багатур, бахадур – герой. Другая форма – батыр. В современном монгольском языке – батор, как в названии Улан-Батор – Красный герой.

Балык – город. Ср. Ханбалык – Город хана, то есть Пекин.

Балыш – золотая и серебряная монета монгольской империи. Золотой балыш = 2000 динар, 1 серебряный балыш = 200 динар.

Бег, бей, бек – господин, вождь, правитель, командир. Жен.: беги, беки – в Монголии; бегум, бегюм – в Индии Великих Моголов.

Беки – шаман (монгол.).

Беш – пять. Ср. Бешбалык – «Пять городов».

Билик – изречение, особ. Чингисхана.

Болар – монгольское название Великой Булгарии на Волге, не Польши.

Борте – волк.

Буга – силач.

Бука – вол, бык.

Гурхан – всеобщий повелитель. Гур – широкий, общий. Титул правителя Туркестана в XIII веке.

Далай – океан, отсюда – всеобщий, высший (монгол.). Ср. Далай-лама из Тибета.

Даруга, даругачи – высший чиновник в контролируемых монголами городах или провинциях. От дару – нажимать, запечатывать (монгол.).

Дениз, тениз, дерья – море.

Докуз, токуз – девять. Токуз-озузы – объединение «Девять кланов».

Идикут, идыкут – «святое величество» – титул некоторых средневековых тюркских правителей в Центральной Азии.

Илиг, илак – царь.

Ихшид – князь, правитель. Титул персидского происхождения, принимаемый некоторыми тюркскими правителями; название династии, правившей в Египте с 933 по 966 г.

Йер – земля.

Йил – год.

Канд – город. Часто встречается как вторая часть географических названий, например Самарканд, Ярканд (Яркенд), Ташканд (Ташкент). Слово иранского происхождения.

Кара – черный. Ср. Каракорум – Черная скала, Каракумы – Черная пустыня.

Кек – синий.

Келер, керел – монгольское название Венгрии, от венгерского

király, царь, король, произошло от Карл (Карл Великий).

Кель – озеро. Ср. Байкал – богатое озеро.

Кешик, кэшик – личная гвардия монгольских великих ханов.

Кум – пустыня, песок. Кызылкум – Красная пустыня.

Курултай – народное собрание (монгол.).

Кызыл – красный. Ср. Кызылкум – Красная пустыня.

Монке (мунке, менгу) – вечный, титул Тенгри, бога неба.

Нор – озеро (монгол.). Ср.: Лобнор.

Ноян – военачальник, командующий, чиновник (монгол.).

Нукер – товарищ, рыцарь, свободный воин (монгол.).

Обок – клан.

Огул – сын, дитя, потомок, принц крови.

Он – десять.

Орду – лагерь.

Ортак – торговец.

Пайцза – золотая, серебряная или деревянная табличка – символ делегирования власти.

Сарай – дворец (перс.).

Сира – желтый.

Солонго – монгольское название северных корейцев.

Су – вода.

Таг – гора.

Таджик – тюркское название персов и персидское название арабов. Отсюда та-ши – китайское название арабов.

Тамга – знак, печать.

Таньга – мелкая серебряная монета.

Тарса – монгольское название азиатских христиан. От персидского тарс – страх, то есть богобоязненные.

Тархан – командир с правом устанавливать долю добычи.

Таш – камень. Ср. Ташкент – каменный город.

Тегин – князь. Ср. Алп-тегин, князь-герой.

Тенгри – верховное божество неба у тюрко-монгольских народов.

Тимур – железный.

Тогрил – коршун, а не сокол.

Тумен – 10 тысяч. Отсюда организационно-тактическая единица монгольского войска.

Улус – народ, земля, территория.

Хан – царь, князь, вождь. Самые распространенные титулы правителей в средневековой Азии. Возможно, сокращение от «каган».

Хатун – царица, княжна, леди. Женский титул, аналогичный мужскому хан.

Хуэй-хуэй – китайское название мусульман.

Чаган (монгол.) – белый.

Чобан, чопан – чабан, пастух.

Эль, иль – подчиненный. Ср.: государства ильханов в Персии, подчиненное великому хану.

Эльчи (ильчи) – посол, гонец.

Юрт – владение, территория, страна, земля.

Ябгу – правитель.

Ям – почтовая станция (монгол.).

Ярлык – декрет, указ, закон хана.

Яса – кодекс законов, в первую очередь Чингисхана.

Ясун – кость; чаган ясун – белая кость, благородный; кара ясун – черная кость, простолюдин (монгол.).

Библиографический список источников

Первоисточники

Монгольские

1. Yūan Ch’ao pi-Shih (Тайная история монголов)

Главный первоисточник, наполовину история, наполовину легенда. В основном она посвящена жизни Чингисхана, но также захватывает начало правления Угэдэя. Дата и автор точно неизвестны. Полный монгольский текст не сохранился. До нас дошла китайская копия. Немецкий перевод Е. Haenisch, Die geheime Geschichte derMon-golen, 2nd ed., Leipzig, 1948, частичный французский перевод P. Pelliot, Histoire secrete des Mongols, Paris, 1949, частичный английский перевод A. Waley, The Secret History of Mongols and other Pieces, London, 1963.

2. Ssanang Setzen: Erdeniyin Tobchi (Драгоценное краткое изложение).

Более поздняя монгольская хроника (XVII век). Автор – принц Ордоса. Немецкий перевод I.J. Schmidt, Geschichte der Ost-Mongolen, St. Petersburg, 1829, частичный английский перевод J.R. Krueger, A History of Eastern Mongols to 1662, Bloomington, Ind., 1964.

Китайские

3. Yūan Shih (История монгольской династии или династии Юань)

Официальные анналы династии, не слишком богатые исторической информацией, составлены около 1370 года. Некоторые главы были переведены и опубликованы с комментариями:

Гл. 93, 94 – H.L. Shurmann, The Economic Structure of the Yūan Dynasty, Cambridge, Mass., 1965.

Гл. 102, 103 (о праве) – P. Ratchnevsky, Un Code des Yūan, Paris, 1937.

Гл. 107 (о генеалогии) – L. Hambris, Le chapitre CVIII du Yūan che, I, Leiden, 1954.

4. Tung Chien Kang Mu (Анналы империи)

Самое полное собрание китайских исторических записей, составленное Ssu-ma Kuang (ум. 1086), переработанное Chu Hsi около 1200 года и продолженное другими. Французский перевод Josef de Mailla, Hostoire generale de la Chine, 12 vols., Paris, 1777—83. Репринтное издание 1969 года. В т. 9 идет речь о монгольской династии.

5. Sheng-wu ch’in-cheng lu

Французский перевод Pelliot: Hambis, Histoire des campagnes de Genghis Khan, I, Leiden, 1951. Составлено при Хубилае около 1285 года.

6. Ch’ang Ch’un

A. Waley: The travels of the Alchemist, London, 1931. Рассказ даосского мудреца Ch’ang Ch’un о путешествии через Азию в лагерь Чингисхана на Гиндукуше, написанный его учеником Li Chih-ch’ang.

7. Е. Bretschneider: Medieval Researches from Eastern Asiatic Sources, 2 vols., London, 1888.

Собрание переведенных китайских записей монгольской эпохи.

Японские

8. Yule-Cordier: The Book of Sir Marco Polo, II, 260.

Тюркские

9. Abu’l-Ghazi Bakhadur Khan: Histoire genealogiquedes Tart ares, Leiden, 1726; Histoire des Mongols et des Tatares, tr. Desmaisons, 2 vols, St Petersburg, 1871–1874.

Автор – хан Хивы. Он жил в XVII веке (ум. 1663). В его книге содержится много наполовину легендарных материалов о Чингисхане. Два пленных шведа, оказавшиеся в Сибири после Полтавы, нашли копию и перевели ее на немецкий язык. С нее был сделан перевод на французский язык. Книга была полезным источником информации в XVIII веке, но утратила свое значение сейчас, когда доступны более надежные источники.

Персидские

10. Juvaini: Ta’rikh-I jahan gusha (история покорителя мира). Жизнеописание Чингисхана и его преемников до 1256 года, сделанное персидским чиновником, который служил ильханам. Ценная, документально подтвержденная работа. Английский перевод J.A. Boyle, 2 vols., Manchester, 1958.

11. Rashid ad-Din: Jami ‘al-Tawarikh (Собрание историй). Мировая история, написанная визирем ильханов, который был казнен в 1318 году по сфабрикованному обвинению в измене. Касается истории Китая и Европы, а также исламского мира. Некоторые части доступны на русском языке, но полного перевода нет. Французский перевод, Е. Quatremere – о правлении Хулагу – Histoire des Mongols de la Perse, Paris, 1836, репринтное издание – 1968. Французский перевод – о Европе – К. Jahn, Histoire des Francs, Leiden, 1951. Ценный источник информации о монголах.

12. Juzjani: Tabaqat-i Nasiri. H.G. Raverty: A General History of the Muhammedan dynasties of Asia, 2 vols, London, 1881.

13. Wassaf («panegyrist»), персидский чиновник, продолживший Историю Джувейни с 1257 до 1358 года. Частичный немецкий перевод – Von Hammer, Geschichte Wassaf s, Vienna, 1856.

14. Ibn Bibi, автор персидской хроники сельджуков Рума с 1192 до 1280 года. Немецкий перевод краткого изложения – H.W. Duda: Die Seltschukengeschicte, Copenhagen, 1959.

Арабские

15. Ibn al-Athir: Kamil (точная хроника), всеобщая история до 1231 года, иллюстрирующая начало монгольских вторжений. Полного перевода нет. Отрывки переведены на французский язык в Recueil des Historiens des Croisades: Hist. Orient, II, 1887.

16. Nassawi, секретарь хорезмшаха Джалал ад-Дина, жизнь которого он описал около 1241 года. Французский перевод О. Houdas: Viede Djelel ed-Din Mankobirti, Paris, 1895. Яркая картина проникновения монголов в Западную Азию.

17. Sadeque, S.L.: Beybars I of Egypt, Dacca, 1956. Содержит английский перевод жизнеописания Бейбарса, сделанного Ибн Абд аз-Захиром в 1265 году.

18. Makrizi: египетский историк, умер в 1442 году, автор Khitat, энциклопедического обзора истории и географии Египта, и Suluk, хроники Айюбидов и мамлюков. Французский перевод части, касающейся мамлюков, – Е. Quatremere: Histoire des sulans mamelouks, 2 vols. Paris, 1837–1845. Полезная работа, основанная на более старых источниках.

Армянские

19. Gregory of Akner: A History of the Nation of Archers (то есть монголов). Английский перевод – Blake, Frye, Cambridge, Mass. 1954.

20. Documents armeniennes, I, 1869, в Recueil des Historiens des Croisades. Некоторые ссылки на монголов в собрании отрывков армянских хронистов XIII века.

Сирийские

21. Bar Hebraeus, или Abu’l-Faraj: Chronography.

Английский перевод W. Budge, 2 vols, Oxford, 1932. Автор, бывший примасом церкви яковитов, жил в основном в Мараге и умер в 1286 году; он излагает точку зрения восточных христиан.

22. Rabban Sauma: Travel Diary.

Английский перевод – J.A. Montgomery: The History of Yahballaha III and Bar Sauma, New York, 1927, а также W. Budge: The Monks of Kublai Khan, London, 1928. Автор был несторианским священнослужителем, который сопровождал своего патриарха (Mar Yahballaha III) в Ирак, а в 1287–1290 годах совершил путешествие в Западную Европу.

Грузинские

23. K’art’lis Chovreba (Грузинская хроника).

Французский перевод М. Вosset: Histoire de ка Georgie, 4 vols, St. Petersburg, 1849–1858.

Русские

24. Новгородская первая летопись.

Автор использовал эту летопись, поскольку она оказалась единственной доступной в английском переводе.

Латинские

25. Mathew Paris: Chronica Majora, Rolls series, 7 vols, London, 1872–1883. Самый полный западный источник о монголах, содержащий много оригинальных документов. Хотя изначально он задумывался как история Англии времен Генриха III, он подробно описывает европейские события. Автор был монахом в Сент-Олбанс, что недалеко от Лондона, умер в 1259 году.

26. Vincent of Beauvais, Speculum Historiale, Douai ed. 1624. Мировая история до 1254 года.

27. John of Plano Carpini, William of Rubrick, etc.

Рассказы этих францисканских миссионеров доступны в разных изданиях:

W.W. Rockhill: The Journeys of William of Rubruck and John of Pian de Carpine, английский перевод, Hakluyt Society, London, 1900.

C. Dawson (ed.): The Mongol Mission, London, 1955. Репринтное издание в 1966 году под названием Mission to Asia (Harper Torch-book).

R. Skeleton and others (ed.): The Vinland Map and the Tartar Relation, New Haven, 1965. Текст и перевод нового манускрипта, который считается рассказом Бенедикта Поляка.

Есть полезные материалы в старых сборниках.

28. Luke Wadding: Annales Minorum, 8 vols, Rome, 1626–1654. Репринтное издание 1731–1747 годов, Рим. Документы, касающиеся францисканской истории, представленные в форме летописи.

29. J.L. Mosheim: Historia Eccles. Tart., Helmstadt, 1741. Включает ряд папских писем монголам и о них.

Французские

30. Sieur de Joinville: Histoire de Saint Louise.

Доступно много разных изданий. Известное жизнеописание Людовика IX, выполненное его старым товарищем, который умер в 1319 году в возрасте 95 лет.

31. Hayton the Monk: La Flor des Estoires, Documents armen. II, 1906. Автор был племянником армянского короля Хетума. Он долго жил во Франции и умер в 1310 году.

32. Jean Dardel: Chronique d’Armenie, DA II, 1906. Автор – францисканец, секретарь последнего царя Малой Армении.

33. Mostaert, Cleaves, Les Lettres de 1289 et 1395 des Llkan Arghun et Oljeitu a Philippe le Bel, Cambridge, Mass., 1962.

Переписка между монгольскими ильханами Персии и французским королем.

Вторичные источники

Исторические произведения общего характера

Grousset, Rene: L’Empire des Steppes, Paris, 1939; 4th ed., 1952.

Ясный обзор империализма кочевников, начиная от скифов и далее.

Howorth, Sir Henry: Hostory of Mongols, 3 vols in 4, London, 1876–1888.

Дополнительный том с индексами ко всему труду – 1927, репринтное издание – 1965. Очень подробный, некритический и невзыскательный, но самый полный рассказ.

Ohsson, Mouradja d’: Histoire des Mongols depuis Tchinguiz-Khan jusqu’a Timur Bey, 4 vols, Amsterdam, 1824, более поздние издания – 1834, 1852. Критическая научная работа, основанная на персо-арабских источниках, пока никем не превзойденная.

Prawdin, М.: The Mongol Empire, its Rise and Legacy, 1938. Eng. Tr. London, 1940. Книга популярная, не всегда точная.

Spuler, Berthold: The Mongol Period, Eng. Tr. Leiden, 1960. Часть более масштабной работы The Muslim World, a Historical Survey. В ней говорится только об исламе в век монголов, и ни слова о Китае.

– Les Mongols dans Vhistoire, Paris, 1961. Интересный краткий набросок ведущего немецкого монголиста своего времени.

– History of the Mongols, Eng. Tr. 1971.

Евразийские степи

Jettmar, К.: The Art of the Steppes, 1964, Eng. tr. 1967. Прекрасный современный обзор.

Krader, L.: The Social Organization of the Mongol-Turkic Pastoral Nomads, Bloomington, Ind., 1963.

Lattimor, Owen: Inner Asian Frontiers of China, Mew York, 1940, 2nd ed. 1951. Интересная работа, частично историческая, частично географическая.

– Studies in Frontier History, London, 1962. Собрание документов о китайских пограничных землях, выполненное ведущим экспертом по этому региону.

Mongait, A.: Archeology in the USSR, 1955; Eng. tr. Pelican, 1961. Полезный обзор советской археологии в Центральной Азии до 1955 года.

Phillips, E.D.: The Royal Hordes, London, 1965.

– The Mongols, London, 1969. Два популярных и хорошо иллюстрированных обзора недавних исследований в области центральноазиатских древностей.

Sinor, Denis: Introduction a Г etude de VEurasie central, Wiesbaden, 1963. Прекрасный справочник. В нем перечислены сотни книг и статей, касающихся Центральной Азии, на многих языках, опубликованных до 1961 года.

Чингисхан

Fox, Ralph: Genghis Khan, London, 1936. Биография, использующая русскую книгу о жизни Завоевателя.

Gaubil, F.: Histoire de Gentchiscan, Paris, 1739. Первое европейское жизнеописание, использующее китайские источники.

Grousset, Rene: La Conqudrant du monde, Paris, 1944; популярная книга, основанная на «Тайной истории».

Lamb, Harold: Genghis Khan, Emperor of all Men, New York. 1927. Книга популярная, но неточная.

Martin, Н. Desmond: The Rise of Genghis Khan, Baltimor, 1959. Книга ценная, поскольку анализирует военную организацию и методы монголов.

Petis de la Croix, F.: Hostoire du grand Genghiscan, Paris, 1710.

Первое западное жизнеописание, основанное на персидских и арабских источниках.

Владимирцев Б.Я. Чингисхан. 1922.

Владимирцев Б.Я. Общественный строй монголов. 1934.

Монголы в Китае

Литературы о монгольском Китае много, но китайские источники пока еще далеко не все тщательно изучены. Стандартная история древнего и средневекового Китая до 1368 года – Otto Franke: Geschichte des chinesischen Reiches, 5 vols, Berlin, 1939–1952. Четвертый и пятый тома охватывают монгольский период. Работа снабжена документами, но, возможно, имеет слишком узкую политическую направленность. Труд, созданный еще в XVIII веке, – Father Joseph de Mailla, Histoire gendrale de la Chine, обобщает китайские анналы. Том 9 касается монголов.

Chapman, Walter: Kublai Khan, Lord of Xanadu, New York, 1966. Научного значения не имеет. Ни на одном европейском языке нет удовлетворительной книги о Хубилай-хане.

Eberhard, W.: Coquerors and Rulers: Social Forces in Medieval China, Leiden, 1963.

В книге обсуждается, хотя и коротко, проблема взаимодействия китайской и варварской культуры.

Franke, Н.: Geld und Wirtschaft in China unter der Mongolenherr-schaft, Leipzig, 1949.

Полезная монография об экономической жизни монгольского Китая.

Franke, Н.: Beitrage zur Kulturgeschichte Chinas unter der Mongolen-herrschaft, Wiesbaden, 1956.

Перевод записок ученого XIV века; картинки социальной и интеллектуальной жизни Китая Юань.

Herrmann, A.: Historical Atlas of China, 1935.

Карты сопровождаются и объясняются комментариями.

Olbricht, Р.: Das pastwesen in China unter der Mongolenherrschaft, Wiesbaden, 1954. Полезное исследование монгольской почтовой системы.

Rachewiltz, Igor de: ‘Yeh-lü Ch’u-ts’ai’, в Confucian Personalities, Stanford, 1962. Полное описание жизни советника Чингисхана и Угэдэя из киданей – елюя Чуцая.

Reischauer, Faiebanks: East Asia, the Great Tradition, I, 1958. Учебник, но весьма полезный, как общий обзор, не ограниченный Китаем.

Schumann, H.F.: The Economis Structure of the Yūan Dynasty, Cambridge, Mass., 1956. Предисловие к этому переводу глав 93 и 94 из Yūan Shih, содержит интересный анализ экономических условий в монгольском Китае.

Wittfogel, Feng: History of Chinese Society: Liao 907—1127, Philadelphia, 1949. Описывает раннюю китайскую историю, но аналитические аспекты применимы и к эпохе монголов.

Монголы в Персии

Browne, E.G.: A Literary History of Persia, 4 vols., Cambridge, 1902–1924. Классический обзор персидской культуры. Тома 2 и 3 охватывают монгольский период. Cambridge History of Iran, vol. 5, Saljuq and Mongol Periods, Cambridge, 1968. Включает главы об экономической жизни монгольской Персии, написанные советским историком Петрушевским, ведущим специалистом в этой области.

Lambton, Ann. K.S.: Landlord and Peasants in Persia, London, 1953. Хороший социальный анализ.

Spuler, В.: Die Mongolen in Iran, 3rd ed., Berlin, 1968.

Монголы на Руси

Греков, Якубовский. Золотая Орда и ее падение. Ленинград, 1937.

Pellio, Р.: Notes sur VHistoire de la Horde d’Or, Paris, 1950. Комментарии к труду Шпулера, в основном филологические.

Spuler, В.: Die goldene Horde, 1943, 2nd ed. Wiesbaden, 1965.

Вернадский Г.В. Монголы и Русь, разные издания.

Отношения монголов с Западом

Brehier, L.: L’Eglise et l’Orient au Moyen Age, Paris, 1921.

Краткий рассказ о папской дипломатии и работе миссионеров в Азии.

Moule, А.С.: Chrisctians in China before 1550, London, 1930. Рассказ о христианских миссиях в Китае, проиллюстрированный материалами из китайских источников.

Olschki, L.: Marco Polo’s Asia, Los Angeles, 1960.

Полезный сборник.

Oriente Poliano, Rome, 1957. Сборник статей экспертов по разным аспектам жизни Азии XIII века и ее связям с Европой.

Pelliot, Р.: ‘Les Mongols et la Papautek Три статьи из Revue de VOrient chretien’, в которых рассматриваются первые контакты между монголами и Западом.

Pelliot, Р: Notes on Marco Polo, 2 vols, Paris, 1959–1963.

Polo, Marco: The Boor of Ser Marco Polo, ed. Yule, Cordier, 2 vols., London, 1903.

Soranzo, G.: Il Papato, l’Europa Cristiana e I Tartari, Milan, 1930. Весьма неплохой общий обзор, хотя и временами неточный.

Strakosch-Grassman, G.: Der Einfall der Mongolen in Mitteleuropa, Innsbruck, 1893. Монография о монгольском нашествии на Европу. Очень подробно рассматривает Венгерскую кампанию. Сведения, разумеется, частично устарели.

Sykes, Sir Percy: The Quest for Cathay, London, 1936.

Wallis Budge, E.: The Monks of Kublai Khan, London, 1928. Описываются несторианские контакты с Западом.

Yule, Sir Genry: Cathay and the Way Thither, 4 vols, 1913–1916, revised by Henry Cordier, reprinted 2 vols, Taipeh, 1966.

Ценный сборник рассказов о средневековой Азии и монгольском Китае, составленных миссионерами и путешественниками, обогащенный ссылками и примечаниями.

Zarncke, F.: ‘Der Priester Johannes’. Две статьи в Preceedings of the Saxon Academy, Leipzig, 1879, 1883. Подробное исследование мифа о пресвитере Иоанне со всеми его ответвлениями.

Монголы в Центральной Азии

Главный авторитет в этом вопросе – В. Бартольд. Его перечисленные ниже труды – примеры блестящей эрудиции.

Turkestan down to the Mongol Invasion, St. Petersburg, 1900. Английский перевод третьего издания, опубликованный в 1968 году, включает новую главу, охватывающую 1227–1269 годы.

12 Vorlesungen iiber die Geschichte der Ttirken Mittelasiens, Berlin, 1935.

Four Studies on the History of Central Asia, Leiden, 1956.

Египет мамлюков

Lane Poole, S.: Egypt in the Middle Ages, London, 1901. Стандартная работа, имеющая политическую направленность.

Muir, Sir William: The Mameluke Slave Dynasty of Egypt, London, 1896, репринтное издание в 1968 году.

Труд немного устаревший, но все еще полезный.

Poliak, A.N.: Feodalism in Egypt and Syria 1250–1900, London, 1939. Краткое исследование системы военных земельных наделов у мамлюков.

Wiet, G.: L’Egypte arabe, Paris, 1932.

В этой книге полнее рассмотрены социальные и экономические аспекты, чем у Лейн Пула и Муира. О роли франкских крестоносцев в соревновании между мамлюками и монголами см. третье издание Runciman, Sir Steven: History of the Crusades, Cambridge, 1954.

Content

Джон Дж. Сондерс
История монгольских завоеваний. Великая империя кочевников от основания до упадка

Предисловие

Генеалогические таблицы

Глава 1 Евразийское кочевничество

Глава 2 Тюркская репетиция монгольских завоеваний

Глава 3 От тюрок до монголов (750-1200)

Глава 4 Чингисхан

Глава 5 Нашествие монголов на Европу

Глава 6 Христианский ответ

Глава 7 Империализм кочевников: монгольское правление в Китае и Персии

Глава 8 Антимонгольская реакция

Глава 9 Кипчакское ханство и Чагатайский улус

Глава 10 Монгольская эпоха в ретроспективе

Приложения

1. «Тайная история монголов»

2. Использовали ли монголы пушки?

Замечания по хронологии

Словарь имен и терминов

Библиографический список источников

Первоисточники

Вторичные источники