Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России. Сборник статей

Тимур Атнашев[1] , Михаил Велижев[2] , Татьяна Вайзер

Двести лет опыта

От буржуазной публичной сферы к российским режимам публичности

Вопреки сложившимся представлениям, гласность и свободная полемика в публичной сфере в отечественной истории последних двух столетий встречаются чаще, чем публичная немота, репрессии или пропаганда[3]. Более того, гласность и публичность регулярно становились основой для серьезных реформ сверху, порождая большие надежды на перемены со стороны высшего руководства и образованной общественности. Так, оптимистические ожидания скорых плодов, которые принесут открытые дискуссии в 1860 году, когда метод стенографии был впервые использован в Петербургском университете для записи диспута о происхождении Руси между Михаилом Погодиным и Николаем Костомаровым (см. статью Стивена Ловелла в настоящем сборнике), в определенном смысле напоминают настроения 1988 года, когда по решению генерального секретаря ЦК КПСС и части его соратников по Политбюро «очернение истории» перестало быть поводом для цензуры. Впрочем, важно подчеркнуть, что зачастую оптимистические ожидания от расширения сферы свободной полемики не оправдывались[4].

Гласность в обсуждении и принятии решений за более чем двести лет настойчивых попыток ее освоения социумом, по общему мнению, не стала частью политических институтов в современной России[5], а стенограммы, которые сначала казались технологией гласности и свободы, через шестьдесят лет использовались на допросах политических противников. Роспуск трех из четырех Государственных дум в начале ХХ века, расстрел Верховного Совета России в 1993 году и известное апокрифическое высказывание спикера Государственной думы в середине 2000‐х годов о том, что «парламент не место для дискуссий», ставшее знаком заката конкурентной публичной политики и снижения значимости публичных дебатов[6], делают вопрос о практиках публичной сферы и делиберации в современной российской истории еще более острым. Мы хотели бы способствовать не просто возрождению этих прежде не сбывавшихся надежд (или смиренному согласию с тезисом о необходимости оставить всякую надежду), но процессу профессиональной и общественной рефлексии исторического опыта публичности.

Статьи сборника основаны на анализе сюжетов из прошлого и настоящего российской публичной сферы. В центре внимания исследований – работающие практики и режимы публичности за последние двести лет. Во введении мы хотим обсудить общие для сборника методологические вопросы изучения публичности, политической философии и историографии. Вопрос о переходе от формирования совместного символического опыта, публичных дебатов и мнений к работающим институтам политической власти задает горизонт, но не предмет настоящего исследования. Предметом являются режимы и эффекты публичности.

В первой части статьи мы сделаем краткий обзор классических философских текстов и подходов к исследованию публичной сферы. Мы хотим обратить особое внимание на близость нормативной политической философии с одной стороны и социально-исторических исследований с другой. Для этого мы, по необходимости избирательно, обратимся к классическим работам Иммануила Канта, Ханны Арендт; кроме того, специальный акцент будет сделан на трудах Юргена Хабермаса, а также его полемике с оппонентами и последователями, среди которых мы выделим работы Оскара Негта, Александра Клюге и Нэнси Фрейзер.

Во второй части мы хотим обсудить новую методологическую повестку, общую для исследований по отечественной истории и современности, включенных в сборник. Речь пойдет о классических подходах к изучению публичности и об их обогащении за счет интеграции с влиятельными методами изучения политических языков и дискурс-анализа. Сочетание двух перспектив поможет четче очертить смысловые контуры термина «режим публичности». Как представляется, локальные режимы публичности являются важной частью исторического и политического контекста, в котором мы можем лучше понимать как значение, так и значимость конкретных публичных высказываний.

Мы можем отметить как циклический характер, так и высокую частоту изменений и удивительное разнообразие режимов публичности в российской истории Нового и Новейшего времени, в том числе сосуществовавших в одну эпоху. В ряде исследований анализ резких изменений режима коммуникаций оказывается ключом для понимания статуса и значения классических политических текстов, созданных и опубликованных в двух разных режимах публичности. В целом мы возвращаемся к подходу раннего Хабермаса, когда комплексное историческое исследование давало основание для политико-философских аргументов.

Наконец, мы попробуем ответить на следующие вопросы. В какой мере отечественные социальные практики свидетельствуют о структурном несовершенстве российской публичной сферы? Какой вывод может сделать политический философ или политическое сообщество, исходя из анализа исторической неустойчивости практик публичного обсуждения в России? Наш главный полемический тезис связан с рефлексией исторического и современного опыта публичности в актуальной политической философии. Мы предлагаем три политических вывода, философскую обоснованность которых отечественным историческим опытом последних двухсот лет было бы важно признать:

1) необходимо делать ставку на делиберативные институты для решения максимально широкого круга вопросов и с подозрением относиться к ограничениям на их использование;

2) важно опираться на современные или проверенные опытом старые практики, а также взращивать, культивировать делиберативные институты, стимулировать развитие различных форм и масштабов обсуждений, в том числе в связи с принятием обязывающих управленческих решений;

3) лучше ограничивать использование делиберативных институтов тем периметром, внутри которого у политиков, элит и граждан уже есть навыки совместного принятия решений.

Одна из главных задач сборника заключается в том, чтобы показать заинтересованному читателю фундированность каждого из трех ответов. Предпочтение одной из трех стратегий в ущерб двум другим игнорирует значимую часть нашего исторического и современного опыта.

На первый взгляд, исторический анализ должен подвести нас к мысли, что делиберативные институты способны функционировать в России лишь при определенных условиях, обеспечение которых является излишне оптимистическим, а возможно, даже нереалистичным ожиданием. Впрочем, мы убеждены, что специфическая историософская логика – «в России всегда (или часто) было так, следовательно, это правильно и так будет всегда в будущем», – при которой прошлое в значительной мере предопределяет будущее, является порочной и в научном, и в общественном смысле. Так, даже неудачный опыт построения делиберативных институтов является позитивным – как любой политический опыт при условии его рефлексии и усвоения. Наша цель – интерпретировать «моменты гласности» в отечественной истории с учетом их локальных ограничений и показать, что они также были частью нашего политического прошлого. В этой перспективе прошлое мы рассматриваем не как единую и непротиворечивую матрицу для конструирования политического или идеологического дискурса в настоящем и будущем, но как репертуар практик и возможных политических решений, несводимых к одному знаменателю. Прошлое выступает здесь не источником легитимации какого-то конкретного политического решения или института, а триггером, провоцирующим рефлексию о принципиально разных способах построения национального политического нарратива и обсуждения решений в современном контексте. Впрочем, не будем лукавить: принципиальная ставка на практики делиберации является нашей собственной нормативной политической повесткой, обусловленной не только рефлексией над историческим опытом, но и (связанным с ним, но самостоятельным) политико-философским убеждением. Как кажется, именно сочетание этих двух принципов позволит нам предложить подход, внутри которого исторические исследования обретут смысл как политико-философские высказывания. В этом смысле несовершенство и динамизм публичной сферы становятся исторической нормой.

I. Современная политическая философия и историография публичности: вокруг Хабермаса

Наиболее влиятельные произведения о публичности были написаны на немецком и английском языках тремя германскими философами, жившими в разное время, – И. Кантом, Х. Арендт и Ю. Хабермасом. Предварительно выделив общее нормативное ядро политической философии публичности, мы затем покажем оригинальность и специфику основополагающей работы Хабермаса «Структурная трансформация публичной сферы» (1962)[7]. На этой основе мы сможем представить последующую полемику и направления эмпирических исследований, которые стимулировала эта книга, а также обрисовать дальнейшую интеллектуальную эволюцию Хабермаса, «самого влиятельного публичного интеллектуала Европы»[8], как теоретика публичной коммуникации. При этом мы вынужденно не включаем в обзор ряд работ ведущих исследователей публичности, которые оказали, с нашей точки зрения, меньшее влияние и в плане рецепции оказались менее плодотворными, чем реконструируемая нами линия, что, конечно, не лишает альтернативные подходы ценности[9].

Современный интерес к публичной сфере отражает фундаментальный аспект самоописания и нормативных представлений ведущих мыслителей послевоенных западных государств о политических режимах. Политическая философия Канта остается одним из канонических источников континентальной европейской традиции, для которой фундаментальными представляются несколько тезисов из текста «Ответ на вопрос: что такое просвещение?» (1784)[10]. Во-первых, каждый человек по природе способен к самостоятельным суждениям, не ссылаясь на авторитеты и традицию, что делает его ответственным за себя, а общество – способным к трансформации[11]; во-вторых, гласное обсуждение приводит разумных людей к согласию (пусть и не всех); в-третьих, любые законы должны приниматься в соответствии с таким согласием. Из тройного утверждения автономии разумного человека прямо следует и обратное: необходимость добровольно подчиняться законным приказаниям и правилам. Несколько раз ссылаясь на мудрость и уникальные качества абсолютного монарха (Фридриха Великого), на деле придерживавшегося последовательной политики веротерпимости и свободы слова, Кант проходит строго по границе между лестью подданного и самостоятельным суждением свободного гражданина:

Однако в своем образе мыслей глава государства, способствующий просвещению в делах религии, идет еще дальше; он понимает, что даже в отношении своего законодательства нет никакой опасности позволить подданным публично пользоваться своим разумом и открыто излагать свои мысли относительно лучшего составления законодательства и откровенно критиковать уже существующее законодательство; мы располагаем таким блистательным примером, и в этом отношении ни один монарх не превосходил того, кого мы почитаем в настоящее время[12].

Мыслитель комплиментарно пишет об абсолютном монархе (по семейной традиции считавшем себя главным слугой общего государственного интереса в Пруссии), который старался самостоятельно рассматривать и принимать буквально все законы и решения, никому не доверяя собственные полномочия[13]. Право свободно высказывать мнения и право принимать законы в Пруссии «эпохи Фридриха» были строго разделены, о чем упоминает и сам Кант. Более того, он добавляет, что уверенности монарху, готовому спокойно слушать критику, парадоксальным образом придает «хорошо дисциплинированная и многочисленная армия». Как же, по Канту, в абсолютистской Пруссии устранялся разрыв между властью одного принимать решения и критическим мнением образованных людей, явно лишенных такого права? За счет сослагательного наклонения, предполагавшего добровольное и добродетельное подчинение суверена разумному мнению общества без передачи юридических полномочий: «Критерий всего того, что принимается как закон для того или иного народа, заключается в вопросе: принял бы сам народ для себя такой закон»[14] (курсив наш. – Т. А., М. В., Т. В.).

Для нас здесь важна сама сложность перехода от свободной критики и дискуссии к законодательной деятельности или переход от гласного обсуждения к юридически обязывающему принятию политических решений. Одному добродетельному просвещенному человеку с небольшим негласным комитетом прийти к консенсусу кажется легче, чем множеству необразованных людей, которым нужно достичь согласия в гласном споре[15]. Великий философ считал, что, пока разум большинства становится совершеннолетним, добродетели и интеллекта великого монарха вполне достаточно, чтобы сделать законы Пруссии разумными без парламента. Между тем переход к совершеннолетию личного и коллективного ума совершается постепенно и требует многократных упражнений. Поскольку в течение пяти лет великий житель Кёнигсберга был подданным Елизаветы Петровны, мы можем утверждать, что эти тезисы в какой-то степени являются и частью российского интеллектуального наследия.

Во многом опираясь на философские постулаты Канта, Арендт и Хабермас в конце 1950‐х – начале 1960‐х годов указали на важность полемики и совместного рационального обсуждения политических вопросов как публичного действия, открытого всем участникам. Арендт исходно писала о public realm («публичное пространство»), Хабермас сделал центральным для политической философии понятие Öffentlichkeit («публичность, публичная сфера»), которое к тому времени уже прочно вошло в академический оборот в Германии и стало объектом описания более чем в сотне исследований в нескольких дисциплинарных полях. В течение последующих шестидесяти лет (а в англоязычной науке – с момента первого перевода книги в 1989 году) в академической литературе сформировалось устойчивое семантическое ядро из нескольких однокоренных и часто взаимозаменяемых словосочетаний: public sphere, public space, public realm, publicity, publicness, public opinion, а также связанных с ними понятий: republican, republic, critique, communication, communicative, deliberative, participatory, argumentative.

Главный тезис делиберативного поворота в политической философии ХХ века заключается в том, что в основе справедливого политического режима лежит участие граждан в свободном обсуждении конкретных решений и порядка в целом[16]. Арендт и Хабермас развивали классическую политическую философию, прежде всего античную республиканскую традицию и идеи Просвещения, и одновременно осмысляли новую реальность массовых политических коммуникаций первой половины ХХ века в Западной Европе и США. Контраст между нормами ушедшего «золотого века» (для Арендт это были Афины IV века до н. э., для Хабермаса – Великобритания, Франция, Германия в XVIII–XIX веках), предполагавшими равноправную речь и полемику, и новой практикой массовых политических режимов 1930–1960‐х годов, включая растущую роль пропаганды в тоталитарных и авторитарных режимах и коммерческой рекламы в культуре демократических стран, задал исходно критическую и отчасти пессимистическую перспективу описания исторического упадка публичной сферы в современных им обществах. Однако последующее развитие западных демократий, эволюция мысли и рецепция идей Арендт и Хабермаса скорее указывают на практический потенциал этой гуманистической идеологии. Обе версии философии общественного пространства, опиравшиеся на исторические образцы, располагали диалектическими ресурсами для того, чтобы частично опровергнуть пессимистическое суждение об упадке публичной сферы в XX веке и по-своему возобновить незавершенный проект и процесс Просвещения[17].

В рамках теорий публичной сферы речь идет об оригинальном осмыслении самоуправления и автономии как высшего политического принципа[18]. Согласно Дж. Талли, самоуправление интерпретируется как равноправное и рациональное обсуждение решений сообществом, в котором может принять участие каждый, кого они касаются. В процессе дебатирования аргументы имеют вес, независимый от статуса и места собеседника в иерархии[19]. Власть нового типа возникает и воссоздается в ходе рациональной и критической дискуссии, а не опирается на авторитет, харизму, сделку или угрозу насилия. В идеале каждый гражданин подчиняется только такому решению, в свободном обсуждении которого он принял участие совместно с другими членами социума. Для этого любому, кого затрагивает решение, должен быть обеспечен открытый доступ к участию в дискуссии. Коллективный суверенитет выражается не в сумме воль, не в фигуре вождя, не в манифестации предустановленного единодушия и даже не в выборе представителей, но через обсуждение и полемику, в которой формируется совместный проект.

Арендт в большей степени подчеркивает различия между позициями участников спора и важность ценностного плюрализма для публичного пространства. Публичная сфера Арендт предполагает открытое состязание равных граждан, чьи позиции принципиально несхожи друг с другом, а консенсус достигается путем свободного и непосредственного обсуждения face-to-face, которое становится жестом, поступком, «политической деятельностью par excellence»[20]: «Действие (поступок) единственная деятельность в vita activa, развертывающаяся без посредничества материи, материалов и вещей прямо между людьми. Основное отвечающее ему условие – это факт множественности, а именно то обстоятельство, что не один единственный человек, а многие люди живут на Земле и населяют мир»[21]. Человек как социальное существо, таким образом, по природе своей обречен на политическое бытие: «…не один единственный человек, а многие люди живут на Земле и населяют мир. Правда, во всех своих аспектах человеческая обусловленность имеет политическую сторону, однако обусловленность множественностью стоит к тому факту, что среди людей существует такая вещь, как политика, опять же в каком-то исключительном отношении; она не только conditio sine qua non, но и conditio per quam»[22]. Последнее обстоятельство принципиально, поскольку именно дискуссию разных по взглядам индивидов Арендт предлагала противопоставить эгалитаристским тенденциям современного ей массового общества.

Ранний Хабермас, отталкиваясь от идей Арендт, делает больший акцент на достижении согласия или консенсуса в отношении общего блага, впрочем, также признавая важность различий и центральную роль живого обмена аргументами[23]. Развивая доводы о самостоятельности суждения и значимости обсуждения, оба автора подчеркивали, что коллективная воля формируется только в ходе дебатов. В отличие от более осторожного Канта, Арендт и Хабермас утверждали, что личная безопасность, разумные законы, правовой порядок и даже молчаливое согласие граждан на определенный политический режим, как это было в абсолютистской Пруссии, недостаточны для политической свободы сообщества. Речь шла о стратегической полемике с либеральной и электоральной (плебисцитарной) моделями представительной демократии, которые в ХХ веке успешно претендовали на нормативную гегемонию в истолковании западного образа правления.

Следуя кантианской традиции, важно сделать следующий шаг, связывающий публичную сферу, делиберацию и право. Справедливые законы свободного общества могут быть основаны только на их открытом и рациональном обсуждении[24]. По результатам содержательной дискуссии граждане самостоятельно и вне принуждения принимают совместное решение. Дисциплины (общей веры в важность права и правил), просвещенного монарха, всеобщего голосования и даже честно посчитанной суммы исходных мнений недостаточно. Легитимность правовой нормы основана на полемической и совместной процедуре ее утверждения. Только рациональное совместное обсуждение гражданами и их представителями может быть источником права. Так созданный политический порядок полностью легитимен и делает граждан хозяевами своей судьбы, т. е. свободным сообществом или республикой. При этом Кант скорее подспудно ставит вопрос об условиях распространения специфических норм и практик рациональной дискуссии в республике ученых на общество в целом, используя метафору взросления. У Хабермаса же одним из самых важных оказывается вопрос о «материальных» и социальных условиях полноценного рационального обсуждения.

Таким образом, в текстах Канта, Арендт и Хабермаса, осмысляющих важность публичности как высшей нормы западной политической философии и практики, мы можем выделить несколько общих для этой линии аргументов:

• индивидуальная способность граждан к разумному суждению;

• разнообразие позиций и соревнование участников как ценность, а не помеха эффективному управлению;

• совместное обсуждение как процесс формирования, трансформации и интеграции политических предпочтений;

• открытость публичной коммуникации для всех граждан;

• публичное обсуждение как модель и источник права;

• важность определенной общности социальной позиции и культурного кода, необходимого для обсуждения;

• публичное дебатирование как основа легитимности современных демократических режимов (отчасти в противовес простому голосованию за своих представителей в органах власти).

Ниже мы подробнее рассмотрим эволюцию и рецепцию взглядов Хабермаса. Сотни работ самого известного представителя второго поколения Франкфуртской школы и тысячи исследований, посвященных обсуждению, критике, обоснованию и проверке его аргументов во многом определили развитие политической философии и историографии публичности в ХХ и XXI веках[25].

Для понимания смысла ранних работ Хабермаса важно помнить о специфическом политическом контексте ФРГ конца 1950‐х – начала 1960‐х годов, в котором молодой ученый стал заметной фигурой во многом благодаря острым публицистическим колонкам в прессе. Как известно, Хабермас не смог защитить свою докторскую диссертацию (Habilitation) в Институте социальных исследований во Франкфурте, где до этого работал научным ассистентом. Причиной стало сильное недовольство основателя Института Макса Хоркхаймера слишком радикальной марксистской повесткой молодого мыслителя. Хабермас был вынужден сменить научного руководителя, Теодора Адорно (директора Института и близкого соратника Хоркхаймера), и защитить диссертацию, опубликованную затем в качестве монографии «Структурная трансформация публичного пространства», под руководством другого видного социального философа и юриста Вольфганга Абендрота. Абендрот во время войны дезертировал и участвовал в движении антифашистского сопротивления в Греции на стороне коммунистов. После войны он стал активным сторонником неомарксистского истолкования немецкой конституции в духе радикального социального государства. Речь шла о революционной, но мирной политической программе последовательного ограничения рынка и постепенного обобществления экономики – сотрудники и рабочие должны были стать соуправляющими своих предприятий. Для наглядности мы хотели бы, несколько схематично, обозначить позицию молодого Хабермаса в современном ему политическом спектре по трем критериям: экономическая модель, политический режим, правовой режим.

Абендрот и его ученик Хабермас располагались почти на самом краю левого фланга немецкого политического спектра. По словам самого мыслителя, через пятьдесят лет сохранившего уважение и пиетет к придерживавшемуся радикальных взглядов учителю, речь шла о «безоговорочной солидарности с достижениями демократического правового государства, однако без отказа от радикальных реформистских целей, предусматривавших еще долгий путь вперед от достигнутого»[26]. В публичной полемике о конституции он противостоял влиятельным правым юристам, ученикам Карла Шмитта (в частности, Эрнсту Фотстофу), утверждавшим незыблемость и автономию рынка и понимавшим «социальный» характер конституции только как гарантию минимальных экономических прав граждан, а не как выражение намерения законодателя в будущем обобществить экономику[27]. Одновременно Хабермас противостоял как основателям Франкфуртской школы, отказавшимся от позитивной политической повестки в пользу общественной критики и личной эмансипации (отсутствие позитивных оснований для политической программы служило для многих левых активистов свидетельством тупика или сдачи позиций), так и прагматическому центризму СПД, которая искала кейнсианский третий путь между плановым социализмом и свободным рынком, потеряв установку на критику и социальную эмансипацию. Однако для международного коммунистического движения и советского социализма этот конституционный вариант марксизма был скорее правым, так как предполагал уважение правовых основ западных обществ и отказ от революционного слома в политической сфере и экономике, одного из ключевых положений советского марксизма. Согласно молодому Хабермасу, делиберация и публичность должны были создать мирную, демократическую, но по-своему революционную альтернативу политическому насилию и партийно-бюрократической монополии, ставшим основой советского режима СССР и новых социалистических государств в Восточной Европе и Азии[28].

В «Структурной трансформации» наиболее радикальная для ФРГ идея обобществления экономики выражена в завуалированной форме с помощью частого и особого использования понятия «социальный», ссылок на Абендрота и, наконец, более явно высказана в заключительной части книги. В качестве средства борьбы с деградацией официальной публичной сферы, ограниченной давлением монополистических корпораций и государственных бюрократий, Хабермас предлагал создавать публичные сферы и демократический режим внутри каждой организации – от политических партий до частных заводов и корпораций. Таким образом, сотрудники оказывались совладельцами и соуправляющими предприятий. Публичность и демократичность внутренних процессов должны были привести к мирному снятию капитализма, корпоративного государства и отчуждения человека от политических и экономических структур. Впрочем, предварительный политический эскиз будущего не был основным содержанием книги. Три главных тезиса, которые более подробно обосновал Хабермас, были связаны с вниманием к тому, что уже произошло в прошлом:

1) к эпохе формирования «буржуазной» публичной сферы;

2) к деградации публичности в эпоху массовой демократии и позднего капитализма;

3) к сохраняющейся до сих пор нормативной важности идеалов «буржуазной» публичной сферы после исчезновения ее социально-экономического базиса.

Во-первых, опираясь на сотни исторических исследований, Хабермас показывает, как в Англии, Франции и Германии Нового времени появились технические средства печати, новые культурные и социальные практики, экономический базис, а также идеология и политические институты, основанные на равноправном гласном обсуждении буржуазией общественно значимых вопросов в горизонте общего интереса. Выбором хорошо узнаваемого языка для объяснения исторического процесса в терминах капиталистического способа производства Хабермас четко сигнализирует, что его проект в тот момент находился в русле марксистской традиции. Впрочем, как мы уже отметили выше, по сути речь шла об очень значительной ее ревизии.

Образованные владельцы капитала, новая буржуазия и экономически активная аристократия в течение XVII–XVIII веков постепенно выстраивали сети коммуникаций, в которых происходил постоянный обмен новостями и аргументами. Массовый для этой публики опыт чтения и обсуждения литературы, а также выделение частного пространства внутри нуклеарной семьи служили своеобразной школой, где буржуа учились выносить самостоятельные критические суждения и ценить личную автономию как новый идеал полноценно развитого человека. Эта часть теории Хабермаса достаточно хорошо известна. Важно добавить, что буржуазная публика, состоявшая из товаропроизводителей и представителей свободных профессий, разделяла общий для каждого из участников обсуждений интерес: контроль за бюрократией и разумные правила для обеспечения функционирования товарных рынков. Дискуссия в этом смысле не являлась торговлей или переговорами одной стороны с другой, но действительно преследовала общий интерес[29].

Во-вторых, Хабермас демонстрирует, как с середины XIX и в ходе XX века по мере развития капитализма, технических средств связи и расширения политических прав сложились новые политические режимы, где содержательное обсуждение состоятельными и образованными гражданами уступило место массовым коммуникациям и новому давлению рынка с помощью индустрии рекламы, которая также использовала эффекты публичности. Более того, в английском языке первым значением слова publicity, которое было прямым аналогом немецкого Öffentlichkeit, во второй половине ХХ века становится уже не «публичность» или «публичное пространство», а «реклама». По мере расширения электоральных прав доступ к публичной сфере получили наемные работники, экономически зависимые от собственников и существенно менее образованные, чем представители буржуазии. При этом капитализм стал более монополизированным и бизнес овладел средствами массовой информации[30].

В-третьих, Хабермас утверждает: несмотря на то что экономические или на его языке «социальные» условия буржуазной публичной сферы и ее делиберативных практик уже исчезли в современных ему ФРГ или США, юридическая и философская теория западных демократий не может отказаться от идеала делиберативной демократии. Плебисцитарная демократия, PR или аккламационная публичность недостаточны для внутренней легитимации. Законная и политически легитимная власть отныне должна быть основана на осмысленном согласии и мирной возможности граждан оспорить, изменить сложившийся политический порядок и обеспечивающие его законы в ходе обсуждения. Этот ключевой тезис впоследствии он назовет «намерением, которое направляет мою работу в целом»[31].

В контексте влиятельной реконструкции республиканской традиции в Англии рубежа XVII–XVIII веков Дж. Г. А. Покока, проект немецкого философа с достаточными основаниями можно назвать неохаррингтонианским – продолжающим модель Дж. Харрингтона, в свою очередь опиравшегося на аналитику Н. Макиавелли[32]. Речь идет о своеобразной и потому хорошо узнаваемой «социологии свободы» – идентификации социальных или экономических условий в историческом прошлом, необходимых для поддержания республиканской добродетели, которая в этой перспективе считалась утерянной или находящейся под угрозой. В различных версиях такой республиканской модели основанием добродетели и свободы выступало ношение оружия и владение землей или собственным домом, а факторами коррупции или упадка добродетели – наемные войска, коммерция, личная экономическая зависимость или патронаж. У раннего Хабермаса мы находим почти все элементы описанной модели с одним значимым и парадоксальным отличием. Основой добродетели в предполагаемый «золотой век» оказывается независимость буржуазии, в оригинальных вариантах республиканизма считавшаяся как раз источником коррупции. При этом речь, видимо, идет в большей мере как о структурном сходстве, так и об отдаленном интеллектуальном родстве немецкого философа с английскими и американскими неохаррингтонианцами.

Насколько новыми были аргументы Хабермаса в немецком и европейском контексте 1960‐х годов и почему книга породила столь существенный отклик? Если утверждение об упадке вполне вписывалось и развивало ключевую тему первого поколения Франкфуртской школы об опасностях массового общества, технологического прогресса и монополистического капитализма для свободы и автономии людей, то два других тезиса вместе послужили источником для новой политической повестки. Концептуальный переход от идеала буржуазной публичности XVIII века к современным условиям оставался тогда слабо проработанным, но был задан новый вектор и общая тема политической эмансипации через гласные дебаты в будущем[33].

Хабермас скорее нащупывает, намечает новую позитивную повестку левой идеологии демократической критики[34], которая не совпадает с центристским поворотом послевоенной социал-демократии. Она позволяет найти перспективу, которая помогает избежать как террора и бюрократического вырождения революционного марксизма в СССР, так и критического пессимизма Адорно и Хоркхаймера[35]. Политическими плодами свежего саженца стала рецепция теории публичной сферы новыми левыми, феминистками и многими меньшинствами, а также успешная интеграция положений делиберативной политической философии в повестку социальных движений и систем государственного управления в США, Канаде и Западной Европе, включая партиципаторные практики и нормы Европейского cоюза. В начале XXI века на границе политической философии и политической науки возникли влиятельные модели делиберативной и партиципаторной демократии, которые продолжают активно развиваться и обсуждаться, в том числе с точки зрения нового дизайна современных политических институтов и их ограничений[36].

Сразу после публикации книга Хабермаса выдвинула автора в первый ряд политических мыслителей в ФРГ, получила разнообразные отклики и породила множество работ последователей и критиков. Одним из наиболее важных полемических текстов на немецком языке, который и по сей день сохраняет свою значимость, стала работа его учеников Оскара Негта и Александра Клюге «Публичная сфера и опыт. К анализу буржуазной и пролетарской публичной сферы» (1972)[37]. Авторы осознанно реабилитировали этот уже тогда несколько архаичный марксистский термин в названии книги, называя публичную сферу «пролетарской». Ключевое положение критики было связано с неоправданным представлением о единой гомогенной буржуазной публичной сфере, которое скрывает плюралистический и протестный потенциал альтернативных публик и публичных дискурсов. В «Структурной трансформации» речь шла о «плебейской» публичной сфере и ее неполноценном характере по сравнению с золотым периодом буржуазной публичности. Для Негта и Клюге пролетарская публичная сфера стала метафорой принципа контрпубличности и контрпубличных сфер, которые возникают внутри социально слабых, но массовых сообществ и помогают им добиваться признания.

Контрпублика спонтанна в своих действиях, ее интересы и социальный опыт не репрезентируют партии и политики в официальном дискурсе, а потому она вынуждена прибегать к неконвенциональным средствам общения: от забастовок и манифестаций до мемов и художественных провокаций в публичных местах. Делиберативный идеал содержательного обсуждения и обмена аргументами оказывается здесь тесным, хотя он и остается признаваемой, но слишком очевидно недостижимой нормой. В дальнейшем этот тип критики теории публичной сферы слева оказался основным и в международной рецепции книги. Идеал дискуссии в универсальном и открытом для всех сообществе образованных и независимых людей, обсуждающих общий интерес (а не частные интересы ущемленных или сильных), Негтом, Клюге, Н. Фрейзер, А. М. Янг, Ш. Бенхабиб и другими воспринимался как слишком далекий от реальной политической борьбы и повестки левых в последней четверти ХХ века. Другим важным дополнением Негта и Клюге стало указание на исключительную важность жизненного опыта (Erfahrung) различных групп, который в силу своей разнородности оказывался основным барьером для взаимопонимания. Дебаты между людьми, которые принципиально незнакомы с жизненным опытом друг друга, не могут быть рациональными.

Хабермас долго откладывал перевод работы на английский язык, готовясь доработать текст в ответ на критику. В результате он авторизовал перевод оригинальной версии книги, не внеся в него никаких изменений, только в 1989 году, когда он был уже достаточно хорошо известен в США, в частности по спору с Джоном Ролзом[38]. К тому моменту политическая философия Хабермаса существенно эволюционировала. При этом основной интерес ученого к делиберации и ее оптимальным условиям сохранил свою актуальность.

Хабермас постоянно участвует в общественных и академических дебатах с видными представителями самых разных дисциплин и идеологических течений (среди известных публичных дискуссий вызов Мартину Хайдеггеру, оставшийся без ответа, критика Руди Дучке в 1968 году, участие в Historikerstreit в связи с тезисами Эрнста Нольте, дебаты о социальной защищенности в Евросоюзе с Вольфгангом Штрэком, диалог с папой римским Бенедиктом XVI – Йозефом Ратцингером и др.; более академические дискуссии c Карлом Поппером, Хансом-Георгом Гадамером, Никласом Луманом, Джоном Ролзом и Жаком Деррида)[39]. Между тем философ почти отходит от исторической аргументации в сторону оригинального синтеза социальной теории, с помощью которого он активно обновляет и уточняет свою политическую философию в ответ на критику и поддержку[40]. В частности, Хабермас отдаляется от еще одного марксистского тезиса и признает, что элементы свободного рынка не могут быть эффективно устранены в обозримое время за счет других социальных или экономических механизмов (включая предлагавшееся им ранее обобществление предприятий на основе внутренней публичной сферы и самоуправления). При этом уже в работе «Познание и интерес» философ указывает на другую основу человеческой автономии и развития вне экономических и административных структур деятельности: коммуникативный разум и связанные с ним устремления и практики раскрывают природу человека[41].

В ряде последующих работ Хабермас рефлексирует понятие опыта Негта и Клюгге, опираясь на свое прочтение феноменологического представления о «жизненном мире», включающем личный опыт, культурные представления, нормы и традиции, семейный и дружеский круг и незаинтересованное общение[42]. Жизненный мир человека, формируемый благодаря постоянной обыденной коммуникации и взаимопониманию с другими людьми, может успешно противостоять отчуждающему давлению двух больших инструментальных «систем» – бюрократии и рынка[43].

В двух объемных томах фундаментальной «Теории коммуникативного действия»[44], его opus magnum, Хабермас на философском уровне преодолевает главное пессимистическое положение критической теории Франкфуртской школы о глобальном поражении современного общества перед технической мощью потребительского капитализма и бюрократии. Зрелый мыслитель формулирует собственную большую теорию социальной эволюции. Речь идет не о прогрессивной смене формаций или регрессе, а о нелинейном, но устойчивом прорастании новых форм общественных отношений, связанных с коммуникативным разумом[45]. Эта линия получает развитие в применении к области морали в работе «Моральное сознание и коммуникативное действие» (1983), где Хабермас развивает неокантианскую этику дискурса[46], способную решать моральные вопросы на основе формальных и универсальных правил коммуникации, которые возникают из «моральных интуиций повседневности» (в частности, интуиции «крайней ранимости личности» каждого человека) и на которые могло бы разумно согласиться большинство людей.

В другой влиятельной работе «Факты и ценности» (1992) Хабермас показывает, как система сообщающихся сосудов законодательной деятельности, демократических институтов, коммуникативного действия и жизненного мира создает плотину на пути потока механических воздействий на человеческие отношения со стороны рыночных и административных структур модерна. Эта метафора затем усиливается, когда Хабермас предполагает, что общество может не только ограничить механизацию людей, производимую «системами», но и канализировать встречный восходящий поток от человеческого общения к морали и закону[47].

Закон оказывается здесь выражением моральной общественной рефлексии и контроля за большими техническими системами. Хабермас продолжает линию Канта и немецкую юридическую традицию, предлагая актуализацию моральных и философских оснований права в современных условиях. В постконвенциональных и постметафизических обществах, где ссылка на авторитет Бога или традиции оказывается недостаточной и не позволяет снять разногласия и утвердить нормы, люди внутренне признают только такие установления, которые стали результатом правильно выстроенного равноправного общения. Публичность становится главным источником легитимного порядка. В конечном счете речь идет об интеграции жизненных миров людей и технических систем (рынок, бюрократия, технология, автоматизация) через живое и справедливое согласование норм закона. Общая интеллектуальная траектория в политических координатах привела философа от крайне левого, но антиленинского фланга к новой формулировке повестки для левого центра, которая была бы критической альтернативой центризму социал-демократии и государства всеобщего благосостояния. Талли показывает, что зрелый Хабермас мыслит свою нормативную модель как оптимальный смешанный режим, вбирающий в себя лучшие аспекты либеральной концепции в духе Б. Констана и вовлеченности граждан в общественные вопросы, свойственной античной республиканской традиции[48].

Критиков и последователей Хабермаса часто трудно отделить друг от друга. Это обстоятельство подтверждает как факт влияния его идей, так и общую способность выстраивать продуктивную полемику, в которой стороны систематически признают правоту противника. Общий критический и полемический тон полемики обычно сочетается с признанием оснований и использованием общего языка. По известной формуле, развитие происходит «вместе с Хабермасом против Хабермаса»[49]. Часть критических аргументов «против Хабермаса» буквально содержится в его работе 1962 года. Часть контраргументов оппонентов и последователей философа рассматриваются в дальнейших текстах и интегрированы в политическую теорию позднего Хабермаса. При этом мы можем условно выделить с одной стороны политических философов, включая мыслителей, представляющих различные течения марксизма, феминизма, теории демократии, республиканской традиции, ЛГБТ-сообществ и этнокультурных меньшинств, а с другой стороны – историков (и в меньшей мере политологов и социологов), исследующих как Великобританию, Францию и Германию, о которых писал Хабермас, так и другие европейские страны, США, Азию, а к настоящему моменту уже почти все регионы и страны мира.

Историографический дебют философа Хабермаса стал серьезным импульсом для развития историко-культурной и нормативной рефлексии о публичной сфере, но остался уникальным моментом в биографии мыслителя. Как мы отмечали выше, в ходе своей творческой эволюции Хабермас сдвинулся в сторону полемики с политическими философами и теоретиками демократии и философами права, тогда как «Структурная трансформация публичной сферы» оказалась программной для сотен исторических исследований, изучавших эпоху Просвещения[50], памфлеты, художественную словесность, прессу и тайные общества в Северной Америке XVIII–XIX веков[51], Латинской Америке «эпохи революций»[52], кофейни Исфагана в Иране Севефидов XVI–XVII веков[53] или первые газеты в Китае XIX века[54], и, наконец, для целого направления сравнительных исторических исследований[55]. Одновременно в применении к более современному контексту понятие публичной сферы стало инструментом критики, апологии и трансформации складывавшихся после Второй мировой войны режимов западной либеральной демократии. В последние тридцать лет рефлексия политических режимов в этих терминах активно идет и в развивающихся странах. Богатству и сложности трансатлантической ветви дискуссий мы во многом обязаны посреднической и просветительской роли больших конференций и серии работ американского социолога Крейга Калхуна[56].

Так, Нэнси Фрейзер во влиятельной статье «Переосмысляя публичную сферу: к критике реально существующей демократии»[57], подготовленной для сборника статей о Хабермасе под редакцией Калхуна, сформулировала ряд ключевых положений, во многом определивших уважительное и заинтересованное, но критическое восприятие идей Хабермаса феминистскими и левыми либеральными движениями в США и Западной Европе[58]. Мы хотим подробнее остановиться на аргументах Фрейзер. Признавая фундаментальную важность и необходимость категории публичной сферы Хабермаса для «критической социальной теории и демократической практики», она последовательно критикует как современные западные демократии, так и существенные положения Хабермаса за их неадекватность потребностям исключенных из публичной политики социальных групп. Для американского философа важно освободить публичность от модели единой, гомогенной, маскулиноцентричной буржуазной сферы якобы открытого и нейтрального обсуждения политических вопросов всеми гражданами, которая, по ее мнению, навязывает и исключает больше, чем предполагает Хабермас.

В части своих тезисов Фрейзер опирается на работы историков Джеффа Эли и Джоан Ландес[59], которые показали, что видимость открытости и всеобщего доступа к буржуазной публичной сфере «золотого века» скрывали вытеснение женщин, раньше игравших важную роль во французских салонах, а также формирование сетей закрытых клубов и ассоциаций в Англии, Франции и Германии, члены которых чувствовали себя привилегированным сословием и культивировали свое отличие от других слоев (distinction – отличие или различение по Бурдье)[60]. Как хорошо показывает Талли, Хабермас не утверждал обратного: он явно оговаривал исключение женщин, упоминал «плебейскую публичную сферу» и указывал на исключительную важность буржуазного ценза[61]. Здесь речь идет скорее об исследовательском интересе и выборе аналитического фокуса, сосредоточенного именно на буржуазной публичной сфере. Опираясь на доступную в то время историографию, Хабермас подчеркивал, что описывал структурно ограниченный феномен в нормативном ключе, включавшем и рефлексию Канта. Но, пожалуй, более серьезным для Фрейзер и других феминистских мыслителей оказывается то, что немецкий философ вовсе упускает из виду важное обстоятельство (впрочем, как отмечает Ами Аллен, в конце 1950‐х годов это упущение было всеобщим для историков)[62]: историография публичности совсем не замечала развития альтернативных контрпубличных сфер женщинами, которые пытались пробиться сквозь «стеклянный потолок» официальной мужской публичной сферы.

В частности, Мэри Райен прослеживает формирование параллельной сети женских ассоциаций, филантропических обществ, изданий и клубов, а также организацию протестов и демонстраций в Америке XIX века[63]. Историография, к которой обращался Хабермас, в этом отношении не просто неточна. Она как бы вновь исключает женщин из сферы публичности уже в реконструкции прошлого, сужая публичность до официальной и игнорируя успешные стратегии протеста и предъявления своей позиции представительницами женского движения. Развивая критику Эли и предположительно заимствуя понятие контрпублик у Негта и Клюге (без ссылки на этих авторов), Фрейзер видит здесь недооценку изначальной конкуренции и конфликтов между различными публиками и публичными сферами. Мужчины буржуа, обсуждавшие общественный интерес в области экономической политики, не только противостояли королевской власти, но и старательно ограничивали влияние женщин и сдерживали народное давление снизу. С точки зрения Эли, такое прочтение истории свидетельствует о том, что буржуазная публичная сфера была скорее новым типом господства, основанным на идеологической гегемонии (Грамши) нового класса и сконструированном согласии остальных.

Однако Фрейзер предлагает отойти от историографического дебата и выносит ценностное суждение по существу предлагаемой Хабермасом модели публичной сферы. Американский философ ставит под вопрос четыре центральных нормативных предположения Хабермаса, отражающих и дополняющих историческую модель ранней буржуазной публичной сферы, и заключает следующее:

1) невозможно вынести за скобки рационального обсуждения подлинное социальное неравенство;

2) в стратифицированных и в эгалитарных обществах коммуникация в рамках единой публичной сферы менее демократична, чем соревнование нескольких (контр)публичных сфер, основанных на культурных идентичностях или различии в статусах;

3) исключение «частных» и групповых интересов в пользу обсуждения «общего блага» лишает меньшинства права изменять границы частного и общественного, которые не являются объективно заданными и отражают соотношение сил предыдущего периода;

4) демократическое обсуждение не предполагает строгого разделения на гражданское общество, формирующее общественное мнение, и аппарат, принимающий решения, так как, например, парламент, ядро делиберативных режимов, сочетает в себе обе функции.

Фрейзер буквально переворачивает острие критики Хабермаса, осуждавшего продвижение частных интересов в общей дискуссии, подспудно вводя новое основание: не общий интерес частных лиц, а оспаривание и устранение неравенства между разными группами (по умолчанию – в пользу «субальтерных контрпублик») должны быть главным содержанием публичного обсуждения и демократической политики сегодня. По мысли Фрейзер, необходимо изменить нормативную установку Хабермаса для того, чтобы она могла служить потребностям «реально существующих» демократических обществ, в частности в современных ей США. Точнее говоря, потребностям достаточно большого количества групп интересов, в широком и не всегда точном смысле слова меньшинств, актуальной ставкой которых оказывается продвижение своих интересов внутри общей публичной сферы, как правило враждебной или неприспособленной для достижения этих целей. Фрейзер показывает, что даже в идеальный золотой период за театральным занавесом рациональности и открытости обсуждения скрывался групповой интерес мужской образованной буржуазии, исключающий и подчиняющий другие непредставленные группы.

Строго говоря, оригинальная интерпретация Хабермаса не противоречит этой критике, так как он утверждал, что именно внутри ранней буржуазной публичной сферы возник близкий к идеальному характер обсуждения. Дискуссия приближалась к делиберативному идеалу ровно в силу уникальных структурных социальных ограничений, обеспечивавших гомогенность интересов и социального статуса буржуазии, чему и посвящена бóльшая часть книги Хабермаса. Более того, в своем комментарии к полемическим эссе, собранным Калхуном по случаю перевода «Структурной трансформации публичной сферы» на английский язык, немецкий мыслитель еще раз подчеркивает, что даже этот ограниченный, но по духу универсалистский дискурс буржуазной публичной сферы сделал возможным будущую правовую эмансипацию и интеграцию в общественный диалог ранее исключенных групп, в том числе рабочего и феминистского движений[64]. Ключевой аргумент Хабермаса остается в силе: ранняя буржуазная публичная сфера однажды создала и осознала как норму идеальную модель, которая остается актуальной сегодня как инструмент самокритики и улучшения западных демократий. Впрочем, следующий шаг феминистской критики буржуазной публичной сферы более радикален и касается представлений об этой норме.

Фрейзер утверждает, что в силу отсутствия механизмов, способных гарантировать равный доступ, и по причине неустранимого конфликта интересов низшие, субальтерные группы могут и должны создавать собственные анклавы и использовать публичность для разработки локальных символических репертуаров, а также для протестного, провокационного и оспаривающего типа коммуникаций, а не только и не столько для рациональной дискуссии. Ранняя буржуазная публичная сфера по Хабермасу позволяла на равных обсуждать и находить оптимальные решения общезначимых вопросов. Публичная сфера «реально существующих демократий» – это арена противоборства очень разных (хотя уже не противоположных, как в марксизме) интересов и групп, которые находятся в конфликте, требуют перераспределения экономических ресурсов в свою пользу и борются за свой образ жизни и символическое признание. Условия для уважительного рационального обсуждения здесь заведомо не выполняются или объявляются проявлением господства конкретной группы, что диктует необходимость новой нормы дискурсивного поведения, уже не нацеленного на консенсус, но не принимающего прямое насилие и подавление. В данном случае Фрейзер критически обращается к одному из ключевых предположений и проблематичных утверждений в теории раннего Хабермаса[65].

Феминистская рецепция Хабермаса признает принципиальную важность публичной сферы и полемики как основы подлинно демократических сообществ и видит в ней ресурс для достижения политических и социальных целей движения. Но «идеализация» буржуазной маскулинной публичной сферы Нового времени, предполагающая ориентацию на рациональное обсуждение общего интереса, исключающая постановку «частных» вопросов, а также допускающая акцент на достижение консенсуса, оказывается не соответствующей политической повестке феминизма.

Мы могли бы назвать такую интерпретацию публичной сферы легитимацией мирного символического сопротивления в противовес поиску источников консенсуса у Хабермаса. Татьяна Вайзер систематически рассматривает этот тип аргументации, сформировавшийся в ответ раннему Хабермасу, как теории значимого диссенсуса[66], изучая работы Нэнси Фрейзер, Шанталь Муфф и Айрис Марион Янг[67]. В своей теории права как моральной сферы Хабермас по-своему интегрирует антагонистический плюрализм частных публичных сфер с центральной ролью либеральной публичной сферы, находящейся в сердце общественных коммуникаций и способствующей переводу общественного мнения в политические и административные решения[68]. Фрейзер в целом поддерживает идею медиирующей центральной инстанции подобного рода, но Муфф, Макинтайр, Бенхабиб и Янг ставят под вопрос и гносеологические основания предполагаемого универсального, рационального и культурно нейтрального способа приходить к согласию по вопросам общежития в современном гетерогенном мультикультурном контексте. Они подчеркивают принципиальную невозможность или манипулятивный характер любой якобы независимой площадки, стилистики и процедуры обсуждения, включая саму гегемоническую природу «рациональности», лежащей в основе проекта Хабермаса, с одной стороны, и онтологический статус различий, страстей и плюральности, с другой стороны. Янг, одна из критиков идеологии рационализма в публичной сфере, подчеркивает важность различных форм публичной коммуникации, включая ее эмоциональные и символические аспекты[69]. В этом смысле результат самой этой полемики на настоящий момент ближе к диссенсусу со взаимно проясненными философскими основаниями.

II. Режимы публичности, или Что дает словам вес

В нашем сборнике большинство авторов можно отнести к тому типу последователей-и-критиков Хабермаса, кто применяет и адаптирует «идеальную» буржуазную модель публичной сферы к различным историческим периодам и анализирует эмпирические кейсы на фоне этой нормативной модели (как поддерживающие ее или противоречащие ей). При этом нам кажется важным, следуя оригинальному ходу раннего Хабермаса, вернуться к переосмыслению политической философии публичности на основе и после анализа отечественного исторического материала. Мы хотим продолжить ревизию исследовательских инструментов истории публичности, а также возможности их интеграции с хорошо известными методами анализа общественных языков (идиом), дискурса и авторских высказываний. В сборнике представлены первые результаты взаимодействия двух методологических перспектив в изучении интеллектуальной истории России:

1) анализа публичной сферы и режимов публичности, понятых не в нормативном, но в историографическом смысле как условий политической значимости публичной речи (Хабермас);

2) анализа речевых актов мыслителей и политиков в контексте и исследование эволюции общественно-политических языков (Кв. Скиннер, Дж. Покок).

Что содержательно нового дает первая перспектива и сочетание этих двух дисциплинарных полей для исследований в жанре русской интеллектуальной истории? Основное преимущество подобной оптики связано с возможностью рассматривать как значения конкретных высказываний, реконструируемых в рамках аналитического подхода к языку и речи, так и эволюцию политической значимости (удельного веса) высказываний, которую легче осмыслить в рамках «континентальной» теории и философии публичности. Анализ политического контекста и конвенционального языка, на котором автор обращается к аудитории со своим сообщением, дает ответ на вопрос о его значении, смысле. Однако в одно время публичные высказывания имеют большой резонанс и могут превратить Генеральные штаты в Национальную ассамблею или гласность в свободу слова, а в другое время большинство полемических текстов и речей оставляет аудиторию равнодушной или сталкивается с цензурой и давлением властей, менее склонных к терпимости и менее уверенных в силе своей армии, чем Фридрих Великий. Стремясь понять политический вес или значимость конкретного высказывания, мы предлагаем анализировать социальную позицию автора и локальный режим публичности в конкретную эпоху и в заданном общественном пространстве.

Упрощенно мы можем представить следующую схему: а) господствующий подход к интеллектуальной истории, включая методы Кембриджской школы, ориентирован на понимание значений конкретных текстов в их языковом контексте; б) постмарксистская социальная история дискурса обращает внимание на структурные условия значимости публичных и/или частных высказываний и на изменения этих условий; в) мы предлагаем в исследовании конкретных кейсов совмещать две логики, что особенно важно для понимания динамических процессов, когда в исторически коротком времени меняются и значение, и значимость текстов и высказываний. В этих случаях, строго говоря, невозможно восстановить значение текста без анализа изменения значимости или статуса высказывания. При этом отдельные ключевые высказывания и тексты могут в свою очередь менять условия или воздействовать на условия значимости некоторых других или даже всех последующих высказываний.

Эта методологическая перспектива помогает историкам публичной культуры ответить на вопрос: при каких условиях слова и дебаты обретают политический вес и значимость, становятся социально-политическими орудиями и действиями, а когда слова и дебаты оказываются бессильны или неслышны для других сограждан? В терминах позднего Хабермаса это также и вопрос о том, при каких условиях речевые действия создают «коммуникативную власть». В каком случае они становятся инструментом властных отношений или репрезентации, а в каких действительно создают новую ткань коммуникативной власти? Когда публичная речь как жанр девальвируется и теряет значимость, способность «производить»? Какова социальная структура публичных коммуникаций, которая обеспечивает или ограничивает содержательную публичную дискуссию как способ ненасильственного достижения согласия (коммуникативного или аккламационного)? Разные версии и «пропорции» в интеграции двух подходов – анализ речевых актов и анализ режимов публичности – представлены в части статей сборника на материалах российской истории XVIII–XXI веков.

Во многом сходную перспективу, включающую проблематизацию публичной сферы и статуса политической речи, предложил Роже Шартье в полемике с Китом Майклом Бейкером о методике исследования истории Французской революции[70]. В революционный период речь становится политическим действием не только в силу ее универсальных антропологических характеристик, но и из‐за предшествующих или актуальных изменений социальной и материальной инфраструктуры, которая создает поле коммуникации и придает высказываниям значимость или вес[71]. Отечественный опыт содержит важное для континентальной традиции интеллектуальной и политической истории измерение, связанное с тем, что мы можем обозначить как меняющийся в Новое время статус публичного высказывания.

Во Франции, Германии и России публичная речь в Новое время становится политической. Великая французская революция и очерченный Райнхартом Козеллеком период Sattelzeit по-своему воплощают относительно недавние разрывы в политических и социальных институтах и модусах коммуникации во Франции и Германии. Эти два разных по содержанию и по длительности периода трансформации задали сходные базовые метафоры радикального обновления или смены эпох как рамки для научного исторического нарратива. Для понимания социально-политического и исторического контекста интеллектуальной истории в России ближе континентальная традиция с ее вниманием к качественным изменениям и разрывам в политической и интеллектуальной традиции и особенно новому модерному статусу публичной речи. Напротив, в Британии и США для исследователей раннего и позднего Нового времени речь идет не столько о появлении радикально нового, сколько о достаточно долгой эволюции или даже о восстановлении моделей добродетельного правления и обычаев недавнего или далекого прошлого.

Англоязычная традиция интеллектуальной истории исходит из презумпции, что режим коммуникации, в котором мыслители, политики и публицисты ведут полемику, по умолчанию задан и существенно не меняется во времени. Для Скиннера, Покока или Мартина ван Гелдерена интеллектуальная коммуникация между мыслителями, полемизирующими с помощью текстов, почти не зависит от наличия или отсутствия цензуры, появления печатного станка, степени публичности или места говорящего в политической иерархии. Внимание англоязычных исследователей в большей мере сосредоточено на интеллектуальных и языковых ходах и значении текстов, а не на изменениях значимости высказываний и анализе политико-экономических условий, в которых публичная речь меняет свою значимость или статус. В упомянутой выше полемике Бейкера и Шартье два исследователя почти идеально олицетворяют разные взгляды на один и тот же предмет (Французскую революцию). Британско-американский ученый утверждает приоритет чисто лингвистического определения политики как дискурса, перформативно постулирующего или опровергающего конкретные решения или авторитет других акторов. Французский историк указывает на фундаментальную важность меняющихся практик и социальных структур, в которые включены говорящие и их слушатели. Только при определенных социальных условиях дискурс становится эффективным политическим действием.

Здесь уместно вспомнить модель студенческого спора в Оксфорде или Кембридже (или схоластического спора, упоминаемого Хабермасом), где предположительно равные по статусу и уровню образования молодые аристократы разделяют общие представления о правилах ведения осмысленной интеллектуальной дискуссии, хорошо понимают выпады друг друга и стараются сделать оригинальный ход, который было бы трудно отразить оппоненту. Речь идет об умственном фехтовании с соблюдением правил и своеобразной хореографии. Скиннеровское абстрагирование от медийного контекста и социально-политических различий статусов участников в пользу чисто языковой и интеллектуальной игры в данном случае отчасти оправданно, а отчасти незаметно для себя воспроизводит социальную модель подготовки политической элиты в ведущих британских университетах[72]. В этой традиции перформативность и политическая эффективность речи приписываются ее антропологической природе, которая не требует социального медиума. Подобное отождествление речи и социального действия представляется нам эвристическим для изучения сложившихся традиций политической философии, но оно становится слишком сильным упрощением при переносе в отечественный контекст. Здесь понимание того, что сказано, важно дополнить пониманием того, в какой ситуации, кем и кому это говорится.

Взгляд раннего Хабермаса предполагает, что политико-экономическая динамика и социальная структура коммуникаций меняют характер действий, которые в принципе можно совершить с помощью публичной письменной или устной речи. Впрочем, в более поздних теоретических работах Хабермас интегрирует аналитическую перспективу Джона Остина и существенно меньший акцент делает на социально-экономические условия и задаваемые ими ограничения или возможности. Вопреки направлению эволюции немецкого философа, нам кажется важным восстановить исходный вопрос о связи социальных условий и перформативного характера речи конкретных авторов/акторов. Исследование публичной сферы и меняющихся режимов публичности дает возможные инструменты для дальнейших разысканий в этой области.

Мы заимствуем понятие «режим публичности» у американских специалистов по урбанистике и публичной сфере, для которых были важны вопросы ограничения реального и символического доступа к публичному городскому пространству[73]. В применении к российскому контексту оно помогает осмыслить пластичность исторической ткани, с которой мы имеем дело как исследователи. Как можно определить режимы публичности? Режимы публичности задают конвенции и правила публичных высказываний в различных жанрах, а также рамки возможных реакций на политическую речь, художественные или публицистические произведения. В зависимости от режима публичности реакция может представлять собой а) полемический ответ; б) цензуру, репрессии, санкции; либо, напротив, в) равнодушное или даже снисходительное отсутствие реакции на высказывание. Опираясь на исходную историческую реконструкцию Хабермаса и последующие критические исследования историков публичности, мы можем выделить несколько характеристик, которые вместе способны дать нам представление о национальных и локальных режимах публичности:

1) формальные и неформальные механизмы ограничения и предоставления доступа к публичной речи или демонстрации художественных высказываний на различных площадках и соответствующие ограничения;

2) иерархия (формальная или неформальная), неравная значимость высказываний разных акторов в зависимости от должности, статуса, сословия, образования, пола и т. п.;

3) механизмы цензуры, регламенты, уставы и сложившиеся конвенции и правила, регулирующие публичные высказывания (и, соответственно, санкции за их нарушение) в диапазоне от идеологического дискурса до художественных произведений;

4) практики, формы, жанры и материальная инфраструктура публичной коммуникации: трактаты, памфлеты, «толстые» журналы, газеты, открытые письма, выставочные залы, литературная и художественная критика, салонные разговоры, беседы на кухне или в кофейне, ток-шоу на телевидении, соцсети и т. п.;

5) организации или институты, обеспечивающие сферу полемики и принятия решений, обязательных для участников (клубы, парламенты, масонские ложи, суды, университеты и др.);

6) господствующие представления о допустимых источниках и способах производства нормативных утверждений и авторитетных публичных высказываний: эпистемология, ценности, канон в политической философии или в искусстве;

7) социально-экономические, юридические и политические основания для самостоятельности (зависимости) агентов, участвующих в публичной коммуникации.

По сути, в данном перечне мы разворачиваем в аналитический континуум и ценностно нейтрализуем те факторы и обстоятельства, которые у Хабермаса и ряда историков служили основаниями для нормативного истолкования или критики буржуазной и массмедийной публичной сферы как целостной системы. Почти в каждом исследовании сборника мы можем говорить о конкретном режиме публичности и об эффектах публичности, т. е. о механизмах влияния или воздействия одних акторов на других с помощью публичных высказываний. В ряде работ сборника мы также имеем дело непосредственно с дискуссиями, полемикой или с их имитацией.

Важной особенностью истории публичности в России оказывается резкость переходов и относительно частая смена режимов публичности, которые в критические периоды могут изменяться по несколько раз в течение пяти лет. Например, и степень свободы, и политическая значимость публичных высказываний в нашей стране ощутимо и нелинейно увеличивались и уменьшались в 1820‐е, 1860‐е, 1900‐е, 1920‐е, 1980‐е и 2010‐е годы[74]. Мы можем, в частности, проследить эти флуктуации на примере внедрения стенографии с 1860‐х по 1900‐е годы с целью публикации речей в судах, публичных лекториях, земствах и, наконец, в стенах Государственной думы (см. статью Стивена Ловелла в этом сборнике). Новая технология быстрой записи, позволявшая фиксировать и распространять любую устную речь, по-разному воздействовала на структуру коммуникаций в зависимости от регулярно менявшейся позиции трех императоров и других политических акторов в отношении гласности и публичности. Напротив, характер публичной сферы Хабермаса в исходной формулировке предполагал скорее долгосрочное и в целом последовательное изменение, связанное со сменой социальных формаций более высокого порядка (репрезентативная – феодализм, буржуазная – промышленный капитализм, массмедийная – поздний капитализм в марксистской версии и переход от властной иерархии к коммуникативному разуму в своей оригинальной теории эволюции)[75].

Стремясь осмыслить российскую историю публичных дебатов, мы можем анализировать как долгосрочные социальные структуры коммуникаций (Ю. Хабермас, Р. Шартье), так и резкие, стремительные изменения в формах политической активности (М. Добри[76]). Революционные трансформации режима публичности иногда ускоряются под воздействием высказываний малоизвестных и «слабых» акторов, как мы покажем это на примере знаменитого письма Нины Андреевой (см. статью Тимура Атнашева в этом сборнике). Полемический текст простой преподавательницы химии несколько раз за короткое время менял свою значимость в диапазоне от безвестного «письма в редакцию» до «манифеста антиперестроечных сил». При этом его содержание, по словам генерального секретаря ЦК КПСС, адресата письма и одного из главных протагонистов – участников драмы, не имело для него «никакого значения»; важным было отсутствие консолидированной оппозиции его курсу среди членов Политбюро. Именно в этих терминах М. С. Горбачев предъявил обвинение членам Политбюро. Необычная реакция советского реформатора и его соратников на этот кризис несколько раз меняла общественное восприятие уже напечатанного текста, а затем изменила и режим публичности в стране. От управляемой гласности СССР перешел к режиму лавинообразно нарастающей свободы слова.

Напротив, резкое изменение как социально-политического контекста, так и режима публичности в момент публикации по сравнению с контекстом, в котором текст был исходно создан, также может порождать мощные и непредсказуемые для участников эффекты публичности. Этот сдвиг между контекстом написания и контекстом публикации изменил значение и многократно усилил значимость высказывания, как это произошло с публикацией первого «Философического письма» П. Я. Чаадаева[77]. Высказывание на французском языке, выдержанное в риторике салонного остроумного разговора о политике и историософии, становится радикальным и скандальным политическим высказыванием после перевода на русский язык и публикации в подцензурном журнале.

Наш подход позволяет лучше увидеть множественность и различия режимов публичности, которые могут не только сменяться, но и сосуществовать внутри одного политического сообщества. Точная реконструкция правил коммуникаций в рамках придворного этикета и представлений о них Н. М. Карамзина позволяет увидеть, как текст записки «О древней и новой России» стал острой политической репликой вопреки намерениям ее автора (см. статью Михаила Велижева). Сам статус придворного историографа Александра I сигнализировал скорее о репрезентативном характере публичной сферы в этот период, хотя «общественное мнение» уже становится объектом раздражения или внимания высших сановников и двора. Действительно, в начале XIX века представление об общественном мнении уже было частью политической повестки при принятии решений высшей бюрократией, хотя, безусловно, и не определяло их (см. статью Виктории Фреде). Одновременно подготовка амбициозных либеральных реформ в начале правления императора Александра I намеренно осуществлялась Негласным комитетом в режиме максимальной секретности. Молодые избранные соратники монарха считали себя носителями уникальных нравственных качеств, которые позволяли им честно обсуждать и принимать проекты реформ, пренебрегая мнением публики, с их точки зрения слишком непросвещенной и своекорыстной. Напротив, лишившись привилегированного доступа к трону, бывшие члены комитета стали благосклонно ссылаться на критические суждения «общественного мнения» в отношении решений монарха и высшей бюрократии. Общественное (или «общее») мнение в этот период, очевидно, уже существует как понятие и как слабый фактор влияния, но проигрывает по значимости отношениям внутри императорского двора.

Казнь и ссылка декабристов становятся одним из катализаторов долгосрочных процессов формирования официальной и субнациональных публичных сфер в городах Сибири, вводя новые практики литературных вечеров, чтения книг и публицистической полемики (см. статью Александра Коробейникова). В 1840–1860‐е годы на этой почве возникает своеобразная «подпольная» публичная сфера, которая благодаря сибирским студентам затем оказывает влияние и на общественную жизнь в Петербурге. В самом начале ХХ века частичная либерализация политической сферы, при сохранении цензуры и большого количества подпольных движений, создала условия для частно-государственных инициатив, воздействовавших как на общественное мнение, так и на внешнюю политику Российской империи. Русско-галицкое общество, созданное представителями академического мира, чиновничества, духовенства и дворянства, на протяжении более десяти лет утверждало важность польско-украинской Галиции с центром во Львове как «исконно русской» земли (см. статью Джованни Савино). Русская национальная и панславистская общественная повестка следовала в кильватере официальной линии, но речь шла об относительно автономном проекте группы интеллектуалов, активно использовавших журнальную публицистику.

Советская история дает примеры разительного контраста и сосуществования принципиально разных типов публичной коммуникации в одном политическом режиме. Так, многочисленные письменные жалобы рабочих и репортажи рабкоров, ставшие частью целенаправленной управленческой модели гласного давления на руководство заводов и городские власти в индустриальных городах в 1920–1930‐е годы «снизу вверх» для исправления реальных проблем, сосуществуют с совершенно иначе устроенной центральной публичной сферой, основанной на односторонней пропаганде, цензуре и массовых репрессиях в модели «сверху вниз» (см. статью Константина Бугрова).

Понятие режима также подчеркивает рукотворный и даже манипулятивный характер ограничений и институтов публичной коммуникации, которые могут вводиться или отменяться теми, кто контролирует правила высказываний и доступ к конкретному форуму, включая как официальных лиц, так и относительно независимых игроков. Эта логика относится к приведенному выше примеру особого режима публичности в местных газетах в индустриальных городах (режим, заданный сверху, но использующий низовую критику и формирующий честную журналистику). Впрочем, ее можно использовать и при интерпретации процессов, приведших к возникновению относительно защищенных пространств художественного самовыражения в последние десятилетия существования Российской империи и в позднем СССР.

Конечно, применительно к позднему СССР и к предшествующим периодам русской истории мы не можем говорить о «буржуазной публичной сфере», которая предполагает содержательные и гласные дебаты граждан об общем для них интересе и приводит к политически значимому и консолидированному (по самым важным вопросам) общественному мнению. Для адекватного взгляда на советскую историю публичности в целом важен как анализ механизмов официальной пропаганды и контроля за любыми публичными высказываниями сверху в сочетании с «низовыми» стратегиями освоения дискурса или ухода в ритуал, так и настойчивое стремление самостоятельных акторов к творческому самовыражению и их намерение прямо и косвенно воздействовать друг на друга в «горизонтальной» плоскости, используя эффекты публичности.

Первая литературная премия в отечественной истории была учреждена частным лицом в период «Великих реформ» Александра II. Здесь гражданская инициатива предполагает автономное намерение организатора, выступающего как альтернативный центр влияния на общественное мнение по отношению к «толстым» журналам. Но парадоксальным образом для достижения этой цели он прибегает к помощи статусных членов Академии наук, придававших этой премии квазигосударственный характер (см. статью Кирилла Зубкова). Отмена государственной монополии на оперу в 1882 году создало новое пространство для острых художественно-публицистических высказываний и критики официальной идеологии. Оперы Н. А. Римского-Корсакова стали факторами радикализации общественной повестки страны при активной поддержке амбициозного частного мецената Саввы Мамонтова (см. статью Джона Нельсона).

В «застойном» СССР организаторы выставок альтернативной живописи поддерживали и по мере возможности расширяли особые пространства «частной публичности» или «неформальной публичной сферы» в квартирах, мастерских, домашних дискуссионных кружках, в научно-исследовательских институтах и в стенах многочисленных отделений официального и статусного Союза художников, на страницах журнала «Декоративное искусство» или в рамках 17‐й Молодежной выставки в ЦДХ (см. статью Марины Максимовой). Идеологи, исполнители и кураторы циркового искусства после нескольких существенных трансформаций в советский период приходят к созданию особой «цирковой публичной сферы» – и одновременно нового социально-поэтического языка романтизируемой коллективной повседневности (см. статью Анны Ганжи).

Как мы отмечали выше, для российской и советской истории характерно активное использование и накопление эффектов публичности, которые, впрочем, не становятся устойчивой основой для совместных решений и работающих политических институтов. В этом смысле другой важной задачей, которую мы лишь затрагиваем чуть ниже и оставляем для предстоящих исследований, будет осмысление этого непростого, но богатого российского опыта успехов и неудач институционализации сильной публики[78]. Как показывает общий исторический ход трансформаций публичной сферы в близких нам европейских и неевропейских странах, переход от слабой к сильной публике происходит после большого числа неудач, откатов и повторных попыток.

III. Об эффектах, циклах и институтах публичности

Опираясь на предшествующие исследования истории публичности в России[79] и работы, включенные в настоящий сборник, мы попробуем дать предварительный обзор механизмов, которые приводят к сворачиванию, потере влияния или запретам публичных обсуждений и основанных на них политических институтов, а также механизмов возрождения и усиления эффектов публичности.

Одна из наиболее значимых коллективных монографий, систематически осмысляющая проблематику публичной сферы в развитие линии Хабермаса в России, – «Публичная сфера: теория, методология, кейс стади» под редакцией Е. Ярской-Смирновой и П. Романова (Москва, 2013). Монография дает широкий теоретический обзор основных направлений в исследованиях публичной сферы (включая реферативные переводы Хабермаса и Джефа Вайнтрауба), показывает возможности изучения публичной сферы в динамике социальных институтов и практик, исследует идентичности и потенциалы социальных и политических групп в России, формулирует проблемы социального неравенства, инклюзии и репрезентации в российской публичной сфере, концептуализирует возможности политического действия. В монографии удачно соединяется исследовательская (аналитический инструментарий и методологии), академическая (пример программы учебного курса по социологии публичной сферы) и гражданско-просветительская программы. Составители сборника формулируют ключевой вопрос, каким образом россияне – посредством теоретической проблематизации и практического освоения публичной сферы – могли бы влиять на построение в России гражданского общества (формировать общественное мнение, разделять общие интересы, отстаивать свои права, проявлять навыки самоорганизации и принципы солидарности): «Как формируется в новой публичной сфере субъект высказывания, какие мотивы, механизмы и ресурсы требуются для социального действия, движимого принципами социальной инклюзии? Каким образом формируется гражданское самосознание, идентичность участника коммуникации, катализируются процессы гражданского участия по вопросам прав людей с инвалидностью, мигрантов и другим социально значимым вопросам?»[80]

Мы также хотим особо отметить один из ярких международных проектов, где удачно сочетается западный теоретический бэкграунд и эмпирический ландшафт современной российской публичности, – тематический спецвыпуск журнала The Public (Javnost’) «The Public Sphere in Russia between Authoritarianism and Liberation», посвященный современному (2010‐х годов) состоянию публичной сферы в России и составленный российскими авторами[81]. Спецвыпуск анализирует ряд кейсов и симптоматических диспозиций современной публичной сферы в России в колебаниях между авторитаризмом и либерализацией. В спецвыпуске ухвачены основные импульсы и тенденции в развитии российской публичности сегодня: сворачивание демократических процедур в условиях монополизации медиа; технологии манипуляции общественным мнением посредством опросов; механизмы формирования общественного консенсуса средствами медийной «просветительской» пропаганды; стратегии контроля публичных дискуссий, деполитизации общественного участия и нейтрализации политического действия. С одной стороны, авторы проекта исследуют то, как опросы общественного мнения и пропагандистские медийные проекты, замещая собой публичные дискуссии и референдумы, обеспечивают поддержку и легитимность действующему режиму и превращаются в инструмент установления гегемоний. С другой стороны, исследователи показывают, как низовые grassroots движения осваивают публичные пространства «вопреки» монополизации и косвенному «запрету» на публичность со стороны властей, позволяют проявиться недорепрезентированным сообществам и сигнализируют о наличии скрытых или по умолчанию нейтрализуемых, вытесненных из повестки политических конфликтов.

Этот уже достаточно богатый исторический корпус материалов и предложенная коллегами активная теоретическая проблематизация позволяют нам сделать два предварительных вывода. Во-первых, скорее предсказуемо, деградация в практиках публичного обсуждения происходила под давлением политического руководства, реагирующего на угрозы, или превентивно укрепляющего власть в стране, или повышающего контроль единоличного правителя над элитами и исполнительным аппаратом. В этом ряду можно указать на очень разные периоды: усиление цензуры и создание официальной идеологии в эпоху Николая I; сталинские клаки, запугивания и усиливавшиеся с конца 1920‐х годов массовые репрессии против партийной элиты; ужесточение идеологического контроля над официальной печатью, борьба с самиздатом и неформальными практиками в период «застоя»; растущие законодательные ограничения и давление на независимых журналистов и политиков, а также демонстративные точечные репрессии 2010‐х годов.

Во-вторых, делиберативные институты и общественная полемика часто исчезали или теряли значение иным образом – не только под воздействием политических лидеров, стремящихся обеспечить техническую монополию на публичную коммуникацию. Адаптация делиберативных практик в российской истории несколько раз а) становилась катализатором политических кризисов, потери власти инициаторами гласности и распада властных механизмов или б) оборачивалась эскалацией низового насилия в ситуации, когда высшее руководство в целом было заинтересовано в публичных дебатах или ослаблено по другим причинам. К этим явлениям можно отнести также очень разные периоды: неудавшееся восстание декабристов, рост терроризма и его поддержки со стороны общественного мнения при Александре II, слабость Временного правительства в 1917 году, сворачивание внутрипартийных дискуссий и фракций в конце 1920‐х годов, быстрое падение авторитета Съезда народных депутатов СССР в 1990–1991 годах и острый конфликт Верховного Совета РСФСР и президента Ельцина в 1993 году. В этих случаях возврат к политическому насилию или к монополизации публичной речи следовал за неудачей введения делиберативных механизмов. В ситуации деградации публичности делиберативные механизмы оказывались неспособными канализировать и сдержать уровень конфликтности между ключевыми игроками. Они не порождали столкновений, т. е. не были их причиной, но часто делали их более явными и острыми. Говоря проще, люди и политические элиты не обладали способностью договариваться о правилах или решать конфликты путем совместного обсуждения[82].

Сложность формирования культуры публичной дискуссии иллюстрирует оригинальный жанр публичности, который с середины 1960‐х годов переворачивает логику «открытых писем» в поддержку самых жутких официальных инициатив сталинского периода (см. статью Ольги Розенблюм). Коллективные и индивидуальные письма известных писателей, религиозных деятелей, представителей национальных меньшинств и политических диссидентов можно классифицировать в диапазоне от писем-просьб, убеждающих высокопоставленного адресата исправить ошибочное решение нижней инстанции в конкретном вопросе, до обличающих гражданских писем[83]. В условиях тотальной предварительной цензуры письма также позволяли смелым советским гражданам озвучивать свою позицию и создавать особую полупубличность, основанную на циркуляции документов в самиздате или в передачах зарубежных «радиоголосов». В наиболее значимых случаях, таких как «письмо 25-ти» против реабилитации Сталина в 1966 году, авторам удавалось оказать влияние как на политическое руководство, так и на более эфемерную, но по-своему реальную субстанцию общественного мнения в СССР. При этом Розенблюм подчеркивает, что с конца 1960‐х годов жанр «полуоткрытых» писем не предполагал содержательной полемики и спора, но скорее служил способом обозначить позицию.

Тезис А. Юрчака о «вненаходимости»[84] и выходе публичной речи за пределы ритуализированных смыслов точен как описание общей динамики публичности в позднесоветский период. В этом смысле прямой перенос идеально-типической модели буржуазной публичной сферы на советский опыт будет неадекватен (см. статью Маргариты Павловой). В частности, в этой перспективе мы можем анализировать ритуализированные формы дискуссий на основе протоколов сельских партсобраний, хотя, возможно, мы видим и более творческое использование этих форумов их участниками, которое можно описывать и в терминах режимов публичности (см. статью Татьяны Ворониной, Анны Соколовой). В ходе собраний участники обучались советскому официальному языку, скорее инкапсулировавшему реальные проблемы и запросы жителей. В свою очередь, сельские коммунисты постепенно осваивали технику содержательной коммуникации с райкомом, используя конвенции протоколов собраний, выходя за исходно заданный периметр.

Таким образом, политическая значимость публичных высказываний и дебатов регулярно оказывается ограниченной, с одной стороны, цензурой и репрессиями или пренебрежением держателей верховной власти к другим акторам и, с другой стороны, взаимным равнодушием, раздражением, неумением обсуждать, глухотой или агрессивностью индивидов, которые разочаровались в возможностях диалога как с властью, так и между собой. У граждан и подданных порой получается влиять друг на друга с помощью гласной речи и различных форм выражения позиций, но содержательная полемика оказывается слишком опасной или бесплодной. Для нас важно интегрировать две эти на первый взгляд противоположные перспективы. Следуя за движением Хабермаса от истории к политической теории, мы можем предложить предварительную динамическую схему трансформаций российской публичности, которая поможет поставить вопросы в жанре политической философии.

Угроза репрессий олицетворяет внешнее давление на публичную речь другого, а устойчивое разочарование, террор снизу или взаимное озлобление спорящих в режиме гласности указывает на структурные, культурные или социальные ограничения внутри самой ситуации открытой коммуникации, слабость навыков публичных дебатов, способных приводить к общим решениям и хотя бы к частичному согласию. Равнодушие к чужой речи, привычное разочарование в возможности договориться с предположительно нечестными (незначимыми, необразованными, злонамеренными, неразумными, нерукопожатными) партнерами или неумение вести дебаты и принимать совместные решения в группе – это структурные, социальные ограничения, которые нельзя устранить с помощью очередного закона или доброй воли нового руководства. Как отмечает О. Хархордин, такие ограничения преодолеваются и снимаются локальными микропрактиками и достаточно массовым обучением многих и каждого из нас[85].

К счастью, как мы видели, достаточно регулярно в отдельных социальных нишах в России формируются локальные режимы публичности, прямо не связанные с официальной публичной сферой. Внутри таких относительно защищенных от политического давления локальных режимов публичности постепенно возникает коммуникация с большой степенью автономии и свободы высказываний. Более того, руководители государства несколько раз добровольно или под внешним давлением делали серьезную ставку на содействие гласности и делиберативным механизмам, как правило одновременно встраивая существенные ограничения на их применение (Екатерина II, Александр I, Александр II, Николай II, В. И. Ленин, Н. С. Хрущев, М. С. Горбачев, Б. Н. Ельцин): в такие периоды происходила значительная либерализация режимов публичности или официальной публичной сферы страны в целом.

Парадоксальный и по-своему уникальный пример успешного сближения позиций очень разных участников – создание в 1981 году Клуба-81 в Ленинграде на базе неофициального культурного движения, которое более пяти лет добивалось признания государственными структурами и допуска в официальное публичное пространство. Как пишет М. Павлова, «в результате прямых переговоров КГБ, Союза писателей и „неофициалов“, обоюдно заинтересованных в организационном оформлении культурного движения, был образован Клуб-81». В дальнейшем творческая организация получила свободу в формировании программы своих литературных чтений, докладов, семинаров и дискуссий, а также в устройстве самого клуба, несмотря на противодействие органов власти. Одним из факторов успеха оказался сознательный выбор в пользу «творческой свободы» в сочетании с лозунгом «Долой политику!», характерным для независимого активизма в Ленинграде в целом. В 1985 году, когда будущий масштаб перестройки не был, вероятно, еще понятен и новому генеральному секретарю, Клуб-81 организовал эффективное точечное противодействие градостроительной политике в Ленинграде – сносу исторических зданий города – с помощью сбора подписей, писем в газеты и партийные органы, а также экскурсий-митингов и выставок-митингов. Этот успешный опыт самоорганизации, творчества и гражданского действия хорошо иллюстрирует сложность и неустойчивость стратегии удержания автономии в сочетании с отказом от «политического».

В кризисные периоды публичная речь в течение нескольких лет становилась свободной и на короткое время несколько раз приобретала политическую и символическую сверхзначимость (1917, 1989–1991), которая постепенно терялась после острой фазы кризиса. Статус и значимость снижаются как по «субъективной» воле акторов, консолидировавших власть и ограничивавших свободу коммуникаций в 1920‐е годы, так и в силу «объективной» слабости социальных практик обсуждения в 1990‐е годы. Публичная конфронтация мнений и позиций в каждой из этих форм не обеспечивает главного механизма, необходимого для кантовского соответствия «законов» и «мнений», – ненасильственной, содержательной интеграции намерений и жизненного опыта акторов в более приемлемые для участников решения и институты. Публичная коммуникация не всегда создает субстанцию власти достаточной социальной плотности и устойчивости для того, чтобы защитить себя и новый порядок: после фазы распада, следовавшей за максимальной свободой слова, господство воссоздается с помощью более жестоких или манипулятивных инструментов. В терминах Хабермаса системы колонизируют и вытесняют жизненный мир людей, основанный на обсуждении и согласии.

В этой связи мы хотели бы уточнить тезисы коллег, подготовивших сборник «„Синдром публичной немоты“», в основном посвященный современному состоянию публичной сферы в России, но также включающий три оригинальных исторических исследования. Предложенные в нашей книге кейсы, во-первых, подтверждают общий диагноз «синдрома публичной немоты» или «взаимной глухоты» в применении к недавнему прошлому. При этом, во-вторых, они открывают множество периодов и областей, в которых происходило и происходит медленное и нелинейное обучение навыкам публичной речи и слушания другого. Речь идет о газетах и рабкорах в промышленных городах сталинского СССР, о новой профессиональной журналистике, о низовых протестах и самоорганизации, о дебатах в формате видеоблогов или ток-шоу на центральном телевидении. Эта очень выборочная историческая ретроспектива указывает не только и, возможно, не столько на неспособность к публичной речи, дебатам или отсутствие делиберативных форм в России, сколько на неустойчивость властных институтов, основанных на делиберативных формах. Мы видим их регулярное возникновение, усложнение, даже расцвет и лишь затем – исчезновение.

В этом смысле полемические аргументы Дмитрия Калугина[86], по-своему развивающего тезисы Виктора Живова, Бориса Успенского и Ренаты Лахманн[87] об «антириторическом» характере домодерной русской культуры, связанном в частности с определенной линией православной религиозной традиции, ставят фундаментальный вопрос о культурных ресурсах для современных институтов публичности в России. Безусловное присутствие антириторической линии в русской культуре мы считаем важным не воспринимать «буквально» как общий диагноз, предопределяющий будущее и исчерпывающе характеризующий прошлое. Антириторические тропы, интерпретируемые Калугиным, отражают укорененность нормативных установок против дебатов и полемики, но одновременно сами свидетельствуют сразу о двух вещах: а) о распространенности практик дискуссий, автономных от тех, кто их столь настойчиво и часто критикует, и б) о вполне риторическом желании авторитетного автора (не)добрым словом, скорее чем запретом и наказанием, убедить читателя. Однако в любом случае ситуация значительно меняется с конца XVIII века, что следует и из цитируемых выше работ коллег, и из материалов нашего сборника.

В отечественной истории с начала XIX века мы можем выделить четыре разных фазы или скорее накладывающихся друг на друга состояния официальной публичной сферы и отдельных субальтерных пространств публичности. Для нас важно, что почти в каждый период сосуществует несколько на первый взгляд взаимоисключающих логик публичности. Поэтому речь, безусловно, идет о грубой и предварительной схеме, целью которой является поставить вопрос о разнообразии и нелинейной эволюции режимов публичности в русской истории, отойдя от представлений о монологизме или репрессивности как основной исторической доминанте:

1) Режим «Бурные дискуссии». Соответствует фазам расширения поля обсуждений общественно важных вопросов и вовлечения в публичные дебаты новых групп и акторов (например, 1905–1917, 1985–1989 годы).

2) Режим «Пропаганда и ограничения». Фазы ограничения публичных дебатов, активизации централизованной пропаганды, введения элементов цензуры и репрессий против критиков существующих институтов (1830‐е – 1855, 1930‐е, 2010‐е годы).

3) «Режим публичной немоты». Фазы снижения общественной значимости публичных дебатов, переход от полемики к монологам, глухота к чужой речи – при наличии анклавов свободы высказывания (например, 1975–1985, 2000‐е годы).

4) «Режим закипания». Фазы, сочетающие вынужденную либерализацию «сверху», активные публичные дискуссии и массовое недовольство или даже террор «снизу» (например, 1860–1881, 1905–1917, 1989–1993 годы).

В заключительной части сборника представлено несколько актуальных сюжетов, посвященных эволюции режимов публичности последних десяти лет. Каждое из исследований показывает как серьезные ограничения публичной сферы, так и реально действующие эффекты и стратегии публичности: спонтанное появление новых мемориальных форм выражения коллективного низового протеста, формирование альтернативной профессиональной журналистики, которая оказывается востребована аудиторией и взаимно укрепляется во взаимодействии с низовыми общественными движениями, и, наконец, неохотное, но прогрессивное освоение жанра публичных дебатов в официальных массмедиа и в социальных сетях.

Убийство известного политика Бориса Немцова в центре Москвы на Большом Москворецком мосту спровоцировало сильную общественную реакцию и неожиданно привело к появлению стихийного мемориала на месте гибели благодаря усилиям тысяч людей (см. статью Анны Соколовой). Значительное административное противодействие с использованием коммунальных служб и идейных противников оказалось слабее сильной низовой волны, символически «захватившей» публичное пространство. Мемориал поддерживается добровольцами более шести лет, что беспрецедентно долго для мест памяти такого рода в мировом контексте. Множество живых цветов, свечи, лампады и фотографии соединяют скорбь и протест, становясь низовым коллективным действием и неустранимым публичным высказыванием людей в ответ на насилие и травму.

Развитие в России новой профессиональной журналистики во второй половине 2010‐х годов выглядит скорее как неожиданный феномен, который можно частично объяснить гибридным характером политического режима и используемых способов регуляции массовых коммуникаций. В противовес медиаполитике «оглупления», к которой, следуя традиции Франкфуртской школы, Ольга Лазицки относит многие ведущие государственные и частные массмедиа, возникает принципиально другой тип современной журналистики и аудитория, которая заинтересована в ней. Случаи низовой мобилизации на защиту локальных интересов жителей нескольких регионов России (формально их можно отнести к жанру not in my back yard, но они показывают принципиально новую устойчивость и резилиентность локального коллективного протеста) за последние несколько лет продемонстрировали значимость новых профессиональных журналистов и новых медиа. Журналисты подробно и объективно освещают локальные протесты, которые намеренно искажаются или выпадают из поля зрения официальных СМИ, а широкая и заинтересованная аудитория профессиональной журналистики оказывается достаточно сильной, чтобы защищать журналистов в критических случаях.

Статья Татьяны Вайзер проливает свет на другой значимый сегмент современных общественно-политических медиакоммуникаций: политические ток-шоу на центральном российском телевидении, организованные как дебаты. Этот фундаментально противоречивый феномен требует особого внимания: с чем связано поддержание целой сетки полемических программ, где центральным жанром являются дискуссии, отсутствующие в обычной общественной жизни? Мы можем вспомнить, что религиозный катехизис был устроен как набор жизненных вопросов паствы и доктринально выверенных ответов, но при этом позднесоветская пропаганда не использовала дебаты как технологию убеждения. Вывод о преднамеренной имитации или даже дискредитации жанра в России 2010‐х годов, возможно, отчасти дает ответ о намерениях политических менеджеров и телепродюсеров. Впрочем, необходимо объяснить саму потребность в имитации предположительно отсутствующего в массовых практиках жанра. PR-технология, как правило, использует ожидания и язык, понятный аудитории. Так, в нарочито агонистических ток-шоу крик не слышащих друг друга гостей и лишение права голоса тех, кто олицетворяет оппозицию, могут служить как задачам инфотейнмента, так и «усмирению» потенциальных сомнений и вопросов зрителей, утверждая их в «правильной» точке зрения, навязчиво подсказываемой ведущим.

Как мы отмечали вслед за рядом отечественных исследователей, равнодушие одних граждан и представителей власти к публичной критике со стороны других граждан свидетельствует о достаточно характерном для современной России режиме публичности. До недавнего времени реакция на расследования и скандальные по сути обвинения в коррупции, которые сопровождают новейшую российскую историю с 1991 года, была минимальной, и в случае, когда реакция происходила, она оказывалась отложенной. Скажем, увольнение происходило не вслед за публикацией компрометирующих материалов расследований, а через несколько лет. В 2017 году один из богатейших россиян, Алишер Усманов, принял труднообъяснимое и, вероятно, самостоятельное решение ответить на обвинения Алексея Навального, которые затрагивали премьер-министра Дмитрия Медведева и его самого (см. заключительную статью Майкла Горэма). Необычным является как сам публичный ответ, так и его форма. Усманов разместил раздраженный и местами грубый полемический ролик в сети YouTube, где публикует свои популярные фильмы и оппозиционный политик.

При всех оговорках первые публичные дебаты или даже дуэль оппозиционного политика, находящегося под административно-уголовным давлением, и представителя высшей бизнес-элиты страны, возможно, открывают новую эпоху. На отдельные публичные обвинения, оказывается, «нельзя не отвечать» и их нельзя «не услышать»: соцсети и видеоплатформы постепенно становятся влиятельными медиа и устойчивой формой общественной коммуникации для новых поколений россиян, впрочем, пока почти не имеющей влияния на решения государственных институтов[88]. Анонсированные и в итоге несостоявшиеся видеодебаты представительницы МИД Марии Захаровой, в свое время поддержавшей жест Усманова, и Алексея Навального, а также состоявшаяся дискуссия Ксении Собчак и Любови Соболь свидетельствуют о востребованности этого жанра в 2020‐х годах.

В силу естественного искажения взгляда из настоящего и недавнего прошлого может показаться, что в России частные публичные высказывания и полемика обычно не слышны или столь слабы, что публика не обращает на них большого внимания. Но перспектива двухсот лет, когда можно говорить о модерных формах публичности, задает более сложную и интересную историческую траекторию, которую мы можем исследовать. Режимы публичности, предполагающие растущую автономию публичной речи и дебаты, занимают в хронологии нашей страны приблизительно столько же лет, сколько режимы публичности нисходящей фазы, когда дебаты сменяются равнодушием, или этапы, когда растет количество ограничений и репрессий, а публичный дискурс централизуется и монополизируется.

* * *

В заключение мы предлагаем четче различить два типа режимов публичности, отражающих и разные фазы зрелости, и различную «нагрузку» на практики обсуждения: а) институты, где принятие решений прямо основано на гласных дебатах, и б) институты и коммуникативные среды, где проявляются социально значимые эффекты публичности (включая «общественное мнение»), но с ограниченным или слабым влиянием на решения. В настоящей книге мы уделяем основное внимание второму типу, тогда как сборник «„Синдром публичной немоты“» в целом больше рассматривал кейсы первой категории, невольно смешивая два в одном. Мы бы хотели четче разделить эти две сущности. Нам кажется, что в России накоплен достаточно успешный и разнообразный опыт слабых публик, но переход к сильной публике остается еще не освоенным навыком высшего пилотажа как на уровне локальных практик, так и в национальном масштабе.

Различение двух типов публичности, позволяющее увидеть более сложную картину, содержательно следует за Фрейзер, разделявшей сильную и слабую публики. Сильная публика – это публика, имеющая не только право обсуждать, но и юридические и политические полномочия принимать решения, тогда как слабая публичная сфера всего лишь оказывает влияние на тех, кто реально принимает решения. Слабая же публика может только рассуждать и имеет лишь косвенное влияние на официальные резолюции. В случае отсутствия политических институтов, чувствительных к общественному мнению, или наличия групп, исключенных из общественной дискуссии, слабая публика легко теряет свое влияние. Для не представленных в официальной публичной сфере США социальных групп Фрейзер требовала не только права высказаться и вступить в полемику, но и возможности влияния на принятие решений.

Это различение может быть полезным для лучшего понимания циклической эволюции режимов публичности в России. Но для нас важно и то, что слабая публика, когда она возникает, уже создает определенную коммуникативную власть, пусть и слабую. Мы здесь видим скорее историческую эволюцию форм от слабых публик к сильным, в которой российский контекст лучше описывают именно возникающие слабые публики. Противоположностью тут будет собственно полное отсутствие способности к обсуждению или «молчание». В отличие от Фрейзер, намерением которой было содействовать превращению части слабых публик (прежде всего меньшинств) в сильные, наша историографическая задача заключается в том, чтобы найти адекватные способы описания и понимания разнообразия слабых имперских и советских публик и соответствующих режимов публичности как в политической сфере, так и в области культуры и художественного творчества.

Здесь мы можем говорить о большом разнообразии и почти постоянном воспроизводстве механизмов слабой публичной сферы в отдельных защищенных нишах и периодически в официальном публичном пространстве. Но три попытки – вынужденные или намеренные – создать действующие институты сильной публики в 1905–1912 и 1989–1993 годах, когда дебаты и публичное мнение были призваны буквально стать медиумом власти, окончились неудачей. Мы знаем, что в постреволюционной Англии, Франции и объединенной Германии формирование устойчивых парламентских институтов заняло в каждом случае существенно более 150–200 лет для перехода от первых сильных публик в устойчивый режим функционирования, что дает основания для осторожных и не слишком оптимистических прогнозов, если отсчитывать первую попытку от царской Думы 1905 года.

Обращаясь к прошлому, мы можем поставить новый исследовательский вопрос о критической фазе перехода от слабой к сильной публичной сфере. В каких обстоятельствах такой переход происходил и в какой мере последующая трансформация парламентских институтов может быть проанализирована с точки зрения сложившихся навыков ведения дебатов и существующей социальной инфраструктуры публичной сферы? В качестве черновой гипотезы для будущих исследований мы можем предварительно описать логику взлетов и падений режимов публичности в России с помощью парафраза циклов смены плохих и хороших политических режимов у Аристотеля и Полибия, унаследованных европейской традицией при посредничестве Макиавелли[89]. Для проверки этой гипотезы самым насущным представляется более внимательное изучение периодов активных публичных дебатов, особенно когда можно говорить об институтах сильной публичности (например, периоды созыва первых Дум и перестройки), которые не попали в основной фокус настоящего сборника. У циклов есть две исходные точки или причины роста влияния публичных коммуникаций и различных форм публичной полемики:

а) долгосрочные социальные (урбанизация, растущий уровень образования) или технологические изменения в формах медиа (журналы, стенография, магнитофоны, ксерокопирование, социальные сети и др.) подспудно усиливают значение публичной речи;

б) верховная власть намеренно использует расширение гласности для обоснования и обсуждения масштабных реформ и легитимации режима.

Начнем с первого случая. Когда политический вес публичных высказываний независимых акторов начинает расти, а публичные дебаты оживляются, держатели центральной политической власти часто прибегают к систематической или выборочной цензуре и разнообразным репрессиям – от давления на редакторов и штрафов до закрытия изданий и арестов. Эти целенаправленные репрессивные действия против рождающейся или усиливающейся коммуникативной власти (либо более слабых эффектов публичности) останавливают, блокируют формирование делиберативных практик. Лишая общественные структуры механизмов мягкой обратной связи и интеграции жизненного мира в политические и экономические системы, такие режимы ограниченной публичности формируют будущую волну террора и насилия снизу и одновременно создают стратегическую потребность в мобилизации ресурсов публичности для нового поколения лидеров, когда неадекватность решений и коммуникации приведет к масштабному кризису или застою.

Вторая исходная точка цикла – намеренная трансформация режима публичности держателями верховной власти – часто является конечной точкой первого цикла. С гласностью, уложенными комиссиями, дебатами, советами и парламентскими формами активно экспериментировали как верховные правители и государственные служащие, реализовавшие их политику, так и акторы среднего уровня, деятели культуры или амбициозные оппозиционные (в том числе подпольные) политики. В фазе максимального усиления институтов свободных обсуждений и их интеграции с политическими механизмами публичная речь внезапно становится громогласной и кажется почти всесильной, тогда как качество обсуждения реальных вызовов и возможностей в момент головокружения от публичности может снижаться. Властные институты под палящим огнем критики однажды теряют способность отвечать на нее и достаточно быстро утрачивают и политический авторитет. Благосклонное или хотя бы нейтральное общественное мнение служит легитимации режима. Но явная потеря легитимности, которая происходит в острой фазе бурных дебатов и критики, в течение двух-трех лет оборачивается эскалацией насилия сверху (репрессии, государственный террор) или снизу (терроризм, восстание, сецессия, рэкет и уличное насилие).

Формирование локальных и нишевых режимов публичности, основанных на успешной институционализации критики, дискуссий или других форм свободной рефлексии и интеграции жизненного мира (городские газеты, клубы, цирк, общественные союзы, художественные выставки), как правило, прекращается или замедляется под внешним воздействием больших циклов трансформации господствующего режима публичности в стране. Тогда как в официальной политической сфере гласность и дебаты регулярно становятся инструментом смены и реформы существующих институтов в России, но не основой новых работающих институтов. Гласность помогает сменить политический курс и обновить институты, но не помогает поддерживать их после смены. Мы рискнем предположить, что здесь как раз сказывается практическая слабость навыков публичных дебатов.

В силу пестроты исторической ткани и отсутствия готового аналитического аппарата авторы нашего сборника отказались от попыток наложения на историю режимов публичности готовой общей схемы развития в пользу углубленного рассмотрения отдельных кейсов. Полученная мозаичная картина противоречит не только механическим «прогрессистским» ожиданиям, но и представлению о перманентной и культурно (экономически, социально или как-то еще) обусловленной репрессивности российской истории. Отечественная история поражает не столько безнадежным однообразием монологической власти, сколько пестрой вереницей режимов, где чередуются самые разные формы свободной полемики, творческой свободы, автономии и экспериментов, пропаганды, жесткого контроля, унижения или изуверской жестокости и насилия в отношении как оппозиции, так и власти.

В свое время О. Хархордин сделал сильное утверждение о неспособности современных россиян создавать «интересные» для самих себя публичные институты и переходить от «дружеского общения» к публичному действию, дополнив его указанием на возможную положительную динамику этой (не)способности[90]. Коллективный анализ синдрома публичной немоты углубил эту исследовательскую и нормативную перспективу, которая, взятая сама по себе, рискует завести нас в тупик. Мы предлагаем сделать следующие два шага, расширяя общее пространство интеллектуального маневра. Первый шаг заключается в том, чтобы рассмотреть практики слабых публик и многообразие режимов публичности, что по-своему постарались сделать авторы настоящего сборника, приняв их несовершенство и при этом видя в них ценность. На втором шаге мы можем спросить, опираясь на исторические и современные исследования публичности: если к публичному дебату не было и нет способности, почему в последние несколько столетий руководители страны от Екатерины Великой до Михаила Горбачева готовы на свой риск и страх воссоздавать публичные институты? Если не получается обсуждать и о чем-либо договориться, почему каждые двадцать-тридцать лет делается новая ставка на гласность и дебаты? Очевидно, помимо факторов, сдерживающих институционализацию механизмов публичного обсуждения и гражданского участия, мы можем обратить внимание и на структурные, долгосрочные факторы (мы уверены, что хорошо известный механизм карго-культа может объяснить лишь часть этой реальности), которые так настойчиво стимулируют отечественных политических лидеров и наше общество забыть о неудачах и снова сделать оптимистическую ставку на бóльшую публичность политики и управления. Мы убеждены, что научная рефлексия неудач и успехов, образцами которой служат предшествующие коллективные работы коллег, – это оптимальный формат, в котором социогуманитарное знание может внести свой вклад в общее дело.

Таким образом, в исторической перспективе двухсот лет речь идет не столько об отсутствии или слабости, но скорее о многообразии, востребованности и неустойчивости институтов публичного обсуждения в России наряду с регулярными репрессиями и цензурой верховной власти, опасающейся конкуренции в символическом поле и способной подавить ее. При этом мы можем говорить о настойчивости в воссоздании этих форм как в масштабе официальной политической публичной сферы, так и в различных нишевых и локальных форматах. Циклическая смена нескольких узнаваемых фаз режимов публичности, возможно, приводит к долгосрочному и целенаправленному, хотя и очень неравномерному освоению различных форм публичных дебатов и делиберативных институтов.

Выходя за дисциплинарную ограду историографии, мы постарались сформулировать три разных (но не взаимоисключающих) вывода о возможной нормативной интерпретации опыта публичности в России в Новое и Новейшее время, которые можно с разной степенью убедительности сделать в зависимости от исходной идеологической позиции:

а) важно изучать, создавать условия, практиковать и культивировать более продуктивные и устойчивые формы рациональных публичных дебатов и связанных с ними институтов – по причине их относительной слабости (рефлексия фазы «публичной немоты»);

б) следует с критическим вниманием относиться к расширению сферы публичных дебатов и критики из‐за риска распада социальных и политических институтов (критическая рефлексия фазы «бурных дебатов» в 1917 или 1991 году)[91];

в) необходимо противодействовать репрессиям, ослабляющим институционализацию публичных дебатов (рефлексия фазы «репрессий»), и желательно широко внедрять делиберативные институты (нерефлексивное восприятие фазы «бурных дебатов»).

Мы призываем читателей внимательно прислушаться к каждой позиции. Общественно значимый исторический и современный опыт, требующий усвоения, находится не в одном из трех и не строго «между» тремя тезисами. Мы видим ценность и важное сообщение одновременно в каждом из трех положений. Плодотворное обсуждение различных позиций предполагает не усреднение исходных точек зрения, а нахождение нового языка и, в идеале, формирование нового сбалансированного взгляда на ситуацию. Мы хотим, чтобы настоящий сборник стал импульсом к интеграции различных перспектив и катализатором дальнейшего обсуждения политической теории и истории публичности в России в сравнительной перспективе.

Общественное мнение и публичность в царской России

Михаил Велижев

Политик поневоле?

Историограф, монарх и публичная сфера в России начала XIX века

Записка Н. М. Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» заслужила репутацию одного из классических текстов русской политической философии, в котором разрабатывалась идеологическая повестка имперского консерватизма. Особенность текста заключается в двойной цели – прагматической и историко-философской. Карамзин оспаривал основные направления внутренней и внешней политики Александра I и его сотрудников, прежде всего М. М. Сперанского[92], причем основным легитимирующим критику инструментом выступала история. Карамзин опирался на собственные исследования, на выявленные им общие закономерности исторического развития России, на представления о провиденциальной природе самодержавной власти и ее структурообразующей функции в механизме государственного управления. С одной стороны, Карамзин интерпретировал конкретные исторические и политические сюжеты, с другой – задавал аналитическую макропарадигму, позволявшую оценить каждое отдельное царствование на предмет соответствия критериям национальной идентичности России («народного духа»), прежде всего воплощенной в истории. Именно это обстоятельство и предопределило популярность концепции Карамзина, изложенной затем и в «Истории государства Российского», у последующих идеологов (например, С. С. Уварова[93]). Впрочем, несмотря на высокий статус трактата «О древней и новой России» в русском политико-философском каноне, его история и прагматика до сих пор остаются не до конца проясненными и служат предметом активной научной дискуссии.

Рассуждая о трактате, следует безусловно принимать во внимание его сложную эдиционную судьбу: в сущности, мы ничего не знаем о том тексте, который был передан в 1811 году Александру I. Считается, что императорская копия утеряна, однако Карамзин прежде успел переписать документ (собственной ли рукой, как утверждал в одном из писем 1845 года к М. П. Погодину Н. Д. Иванчин-Писарев[94], или все же усилиями второй супруги – неясно), рукописная версия трактата сохранилась и в Твери у великой княгини Екатерины Павловны. В 1830‐е годы записка достигла Петербурга и стала затем активно расходиться в копиях[95]. Однако вопрос о том, когда именно создавались версии, к которым восходят современные публикации[96], как они соотносились с оригинальным текстом, остается открытым[97].

Записка «О древней и новой России» была создана Карамзиным за относительно короткий срок на рубеже 1810 и 1811 годов и первоначально адресовалась узкому придворному кругу великой княгини Екатерины Павловны, куда входил и великий князь Константин Павлович[98]. Карамзин часто бывал при тверском дворе, читал там свою историю и обсуждал ее с Екатериной Павловной и ее мужем герцогом Ольденбургским. Именно Екатерина и заказала историографу записку. В марте 1811 года в Тверь должен был приехать император Александр I, имевший намерение обсудить с сестрой целый спектр политических вопросов[99]. В Твери Александр познакомился с Карамзиным, а вечером накануне отъезда в Петербург слушал отрывки из его «Истории». Вслед за этим Екатерина передала брату карамзинскую записку, содержавшую резкую критику внутренней и внешней политики царя. Разделял ли Карамзин желание Екатерины Павловны познакомить императора с текстом трактата? Сам историограф после событий 1811 года нигде произошедшее не комментировал и о записке почти никому не рассказывал. Между тем с точки зрения языковой стратегии Карамзина-политика вопрос о его намерениях представляется ключевым.

КТО БЫЛ АДРЕСАТОМ ЗАПИСКИ «О ДРЕВНЕЙ И НОВОЙ РОССИИ»?

Существуют две полярные реконструкции авторских намерений Карамзина. Версия, согласно которой Карамзин создавал записку «О древней и новой России» с расчетом на непосредственное знакомство с текстом Александра I, была обоснована Ю. М. Лотманом[100] и Н. Я. Эйдельманом[101]. Лотман писал:

То, что главной мишенью Карамзина был не Сперанский, а Александр I, видно из той настойчивости, с которой историк касался самых больных мест репутации императора. ‹…› Самым безжалостным из нарисованных Карамзиным был образ Александра I. Под пером писателя вставал портрет «любезного монарха»… и одновременно человека, лишенного государственных способностей, преследуемого во всех начинаниях неудачами. Ни одно из любимых предприятий царя не было одобрено историком[102].

Лотман предложил два объяснения потенциально столь опасного для Карамзина поступка. Во-первых, своим выступлением историограф исполнял нравственный долг перед Россией: «…говорить, что собственное достоинство – долг перед Россией и человечеством, можно было потому, что оно выступало в системе Карамзина… основным противовесом власти бюрократии»[103]. Во-вторых, Карамзин действовал как историк: согласно его концепции, «историк – тот, кто заставляет современников при жизни выслушать, что скажет о них потомство»[104]. По мнению Лотмана, речь не идет об отчаянном поступке человека, лишенного всякой надежды быть услышанным. Напротив, Карамзиным руководил определенный расчет: он старался «завоевать доверие» «мнительного» императора выражением своей «полной личной независимости» – «прямоту мнений» Карамзин никогда не сопровождал никакими личными просьбами и, таким образом, снискал «уважение» Александра и «право никогда не кривить душой»[105]. Структурно жест Карамзина выглядел как республиканский (рискованная и во многом самоотверженная критика политических действий монарха, обращенная к самому царю), но содержательно фиксировал позицию «большего роялиста, чем сам король», упрекавшего самодержца в излишней склонности к реформаторству[106].

Вторая точка зрения, согласно которой главными адресатами трактата историограф считал прежде всего великую княгиню Екатерину Павловну и герцога Ольденбургского, сформулирована А. Л. Зориным. Карамзин вопреки своей воле оказался вовлечен императорской сестрой в политическую интригу против Сперанского и не предполагал, что записка будет вручена Александру:

«Записка о древней и новой России» была не столько актом героическим и жертвенным жестом взволнованного гражданина, сколько частью, в сущности, не очень чистой политической интриги, направленной на устранение Сперанского и инспирированной тверским двором великой княгини Екатерины Павловны. Карамзин оказался участником этой игры, скорее всего, невольным. До решающего эпизода он с большой симпатией и нежностью отзывается о Екатерине Павловне и тверском дворе и утверждает, что общение с великокняжеской семьей – это главное утешение его жизни. После того, как рукопись «Записки…» попала в руки Александра I, он с большим раздражением пишет тому же корреспонденту (брату В. М. Карамзину. – М. В.), что ездить в Тверь больше не хочет. Видимо, он понял, что его использовали против его воли[107].

По-видимому, исчерпав все возможности убедить монарха в пагубности нововведений, инспирированных Сперанским, Екатерина Павловна прибегла к последнему средству – передала императору записку, для него не предназначенную, которая свидетельствовала о крайнем недовольстве реформами в среде московского дворянства[108].

Столь явное расхождение в интерпретации карамзинских интенций возникло не в конце XX века. В основных чертах оно восходит к сочинениям, опубликованным в середине XIX столетия: точку зрения о расчете историографа на непосредственное знакомство Александра с текстом активно защищал в своих «Материалах для биографии» Карамзина Погодин[109], о преимущественно «тверском» генезисе записки – в частности, в связи с интригой вокруг Сперанского – писали М. Н. Лонгинов[110] и М. А. Корф[111]. Обе линии анализа базировались на показаниях собеседников самого Карамзина: все три версии, по-видимому, так или иначе восходили к свидетельствам Д. Н. Блудова[112]. Погодин, кроме того, ссылался на данные, полученные от К. С. Сербиновича, секретаря Карамзина в 1820‐е годы, оставившего подробные воспоминания о последних годах жизни историографа[113]. Версия событий, изложенная Погодиным, отличалась радикальностью итоговых заключений. Если Лонгинов и Корф упоминали о том, что записка писалась для Екатерины Павловны и затем была передана ею царю (без детальной интерпретации карамзинских намерений), то Погодин высказался куда более определенно:

Карамзин хотел, разумеется, чтоб Записка его сделалась известною Государю. Для молодой женщины (великой княгини Екатерины Павловны. – М. В.) не стал бы он тратить свое драгоценное время, да и что могла бы сделать с нею Великая Княгиня[114].

Важным доказательством подлинности погодинской реконструкции служила пунктуально проанализированная биографом хронология мартовского визита императора в Тверь. Напомним, что записка «О древней и новой России» оказалась в руках Александра непосредственно перед его отъездом в Петербург в ночь с 18 на 19 марта 1811 года, после того как Карамзин читал царю фрагменты «Истории» и дискутировал с ним о природе самодержавия. Согласно Погодину, уже после отъезда императора в Петербург и «холодного» прощания с разгневанным запиской монархом историограф просил Екатерину Павловну вернуть ему записку, однако выяснил, что та находится у Александра:

Оставляя Тверь, Карамзин спросил свою Записку у Великой Княгини. Записка ваша теперь в хороших руках, отвечала она, – и едва ли этим ответом успокоила Историографа, смущенного внезапною переменою в обращении Государевом[115].

Особенность выстроенного таким образом хронологического ряда становится понятна из сопоставления текста «Материалов для биографии» со свидетельством Сербиновича, легшим в основу погодинского рассказа о тверских событиях и, в свою очередь, основанным на разговорах с самим Карамзиным в середине 1820‐х годов. В архиве Погодина сохранились воспоминания, которые Сербинович присылал ему в период работы над «Материалами» (1864–1865 годы). Сличение рукописи с печатным текстом показывает, что Погодин местами подверг очерки Сербиновича существенной переработке. Вот как описывал значимый для нас эпизод Сербинович:

Ник. Мих., уходя из комнаты великой княгини, просил ее отдать ему рукопись, полагая, что она более не нужна. Но великая княгиня отвечала, что сделать этого не может потому, что ее у нее нет; но прибавила: она «теперь в хороших руках». На другой день Карамзин с великим удивлением заметил, что Государь совершенно был холоден к нему и, прощаясь со всеми, взглянул на него издали равнодушно[116].

Таким образом, по словам Сербиновича, Карамзин просил возвратить ему текст в тот момент, когда его разговор с монархом был окончен, равно как и подошло к концу пребывание Александра в Твери. Однако Погодин в своем труде перенес время разговора на более поздний срок: словосочетание «оставляя Тверь» означает, что вопрос о судьбе записки Карамзин задал уже после того, как император уехал в столицу, а не прежде этого момента, как указывал Сербинович. За счет временнóго смещения Погодин достигал важной для него цели – убедить читателя, будто Карамзин предполагал, что его записка может быть прочтена царем в одиночестве вслед за спорами в салоне Екатерины Павловны. Интерпретация Сербиновича полностью исключала эту версию.

Надо заметить, впрочем, что и сам Погодин испытывал некоторые сомнения в правдоподобности собственного истолкования событий. Об этом свидетельствуют документы, отложившиеся в архиве историка и созданные в период работы над биографией Карамзина. Среди черновиков второй части текста сохранился отдельный лист с записью о том, как трактат «О древней и новой России» достиг Петербурга. Погодин сравнивал две возможности: а) К. И. Арсеньев нашел рукопись трактата, разбирая бумаги умершего в 1834 году А. А. Аракчеева, и б) записка оказалась в столице благодаря бывшему кабинет-секретарю герцога Ольденбургского И. М. Борну, вернувшемуся в Россию в начале 1830‐х годов и привезшему с собой рукопись. Первую версию Погодин по ряду причин решительно отводил, а затем замечал:

Теперь остается вопрос: подлинная ли Записка была в руках Г. Борна, или только снятая им копия. В первом случае все наши предположения разлетаются в прах: записка не была отдаваема в руки Государя, Государь не читал ее, не имел случая рассердиться на Карамзина, Аракчеев не читал ее, – и ларчик открывается просто, прозаически: Великая княгиня побоялась представить записку государю, и оставила ее в своих бумагах, под красным сукном, откуда она досталась в руки, как куриоз, к ее секретарю, который показал ее под тайною своему товарищу. Грустное впечатление произведет такая история гениального, сердечного, благородного труда. А как было разыгралось наше воображение. Вот как сочиняется история[117].

КАРАМЗИН КАК ИСТОРИОГРАФ: ДОЛЖНОСТЬ И ПАТРОНАЖ

Если переформулировать основные доводы оппонентов в контексте различных логик политического и социального действия, то получится, что в лотмановской версии Карамзин (в частности, как историограф) сознательно нарушил правила придворного этикета, обнаружив гражданскую независимость и решимость обратиться к царю, с которым он к тому моменту был едва знаком[118], а с точки зрения Зорина, он, напротив, предпочитал действовать в рамках системы патронажных отношений, связывавших его с монархом, и сожалел поэтому о внезапной и не зависевшей от него смене социального паттерна.

К 1811 году отношения между Карамзиным и Александром I регламентировались конвенциями, вступившими в силу в конце 1803 года, когда Карамзин был назначен официальным историографом. О. Ранум, изучавший воздействие специфической конфигурации социальных норм на идеологические и научные стратегии королевских историков во Франции XVII века, заметил:

Назначение историографом Франции (historiographe de France) или королевским историографом (historiographe du roi) означало, что король удостаивает подданного чести, жалует ему достоинство и титул. Подобно другим титулам, он становился частью имени писателя или его публичной идентичности. ‹…› Должность королевского историографа сделала узы службы и преданность более явственными, чем связи, которые обычно формируются между представителями власти и авторами в ХХ веке. Как бы то ни было, чрезвычайно трудно провести демаркационную линию, отделявшую следствия зависимости от идеологической позиции в историографии. ‹…› Королевский историограф обязан был угодить своему покровителю-королю или канцлеру – если они удосуживались обратить внимание на его труд – и не обидеть при этом видных дворян и служителей церкви[119].

Позицию Карамзина трудно рассматривать вне сети социальных связей, в которой он находился, будучи историографом, и вне специфических особенностей публичного пространства, внутри которого в России того времени происходило обсуждение политических аргументов.

Прежде всего отметим, что независимость сочинителя «Истории государства Российского», о которой писал Лотман, в известной степени была относительной. 30 октября 1803 года Карамзин, благодаря протекции попечителя Московского учебного округа М. Н. Муравьева, стал официальным историографом империи[120]. Процедура назначения соответствовала принятому порядку – таким же образом, через посредство близкого ко двору «патрона» и одновременно ученого-историка (Г. Ф. Миллера), официальным историографом весной 1767 года был сделан М. М. Щербатов[121]. Как и Щербатову[122], Карамзину предоставили эксклюзивный доступ в государственные и церковные архивы[123], а исторические материалы и сочинения печатали за счет казны[124]. И Щербатов, и Карамзин поднялись в табели о рангах: в 1767 году Щербатов обрел придворный чин камер-юнкера[125], в 1804 году Карамзин «был пожалован из отставных поручиков сразу в надворные советники», тем самым ему открывалась «возможность получения очередных чинов и в будущем»[126].

Разница, впрочем, состояла в том, что Щербатов параллельно с историческими штудиями занимался государственной службой, как депутат Уложенной комиссии от Ярославской губернии участвуя в работе комиссии над сочинением проекта нового Уложения и с осени 1767 года занимая видное положение в Частной комиссии о среднем роде людей[127]. Екатерина II лично знала Щербатова, входившего в число ее активных сотрудников. Позиция Карамзина оказалась иной: он получил место историографа фактически «анонимно». Не будучи придворным или государственным человеком, он познакомился с Александром I через несколько лет после назначения. Более того, Карамзин до 1803 года не имел никакого отношения и к академической науке. Как пишет В. П. Козлов, определение Карамзина историографом стало возможно в результате кризиса традиционных институций, занимавшихся историей: «Это назначение Карамзина в тот момент, когда в Академии наук был восстановлен исторический разряд, а в Российской академии вынашивались планы исторических разысканий, означало признание неэффективности организации исторической науки на базе двух академий»[128].

Не вполне понятно, впрочем, получали ли Щербатов и Карамзин денежное вспомоществование за свои исторические труды. Неустойчивое финансовое положение Карамзина, по его собственному признанию в письме к М. Н. Муравьеву от 28 сентября 1803 года, обусловило запрос на государственную пенсию («Могу и хочу писать Историю, которая не требует поспешной и срочной работы; но еще не имею способа жить без большой нужды»[129]). Согласно указу от 31 октября 1803 года, Карамзину причиталось 2000 рублей ежегодного дохода[130]. Впрочем, В. Ю. Афиани и В. П. Козлов подчеркивают, что неизвестно, получал ли на самом деле Карамзин эти деньги, поскольку сам он в письме Николаю I от 22 марта 1826 года это отрицал, утверждая, что пенсия в 2000 рублей стала следствием другой аффилиации – университетской[131]. Как бы то ни было, свидетельства Карамзина начала 1800‐х и середины 1820‐х годов решительно расходятся: первые фиксируют повышенное внимание историографа к экономической стороне вопроса и откровенные просьбы о регулярной финансовой помощи, вторые, напротив, рисуют образ независимого ученого, никак не связанного с государством (кроме 60 тысяч рублей, выделенных на напечатание «Истории» в 1816 году).

Афиани и Козлов отмечают, что указ 1803 года «конституировал общественный, а не должностной статус Карамзина как историографа», в то время как «его место в системе государственной службы оставалось неясным». Указ 1804 года о чине надворного советника сделал ситуацию более прозрачной[132]. В любом случае положение Карамзина оказывалось достаточно привилегированным: он обладал «монопольным правом на создание и публикацию обобщающего труда по истории России»[133], получил уникальный доступ к историческим документам, новый чин и, вероятно, ежегодную пенсию, позволявшую ему оставить издательские занятия по журналу «Вестник Европы». При этом указы Александра «никак не регламентировали должностных обязанностей историографа»: ему не вменялись точные сроки сдачи в печать томов «Истории», более того, он даже не должен был отчитываться в своей деятельности – Карамзин составлял соответствующие бумаги и отправлял их статс-секретарям исключительно по собственной инициативе, считая написание русской истории важным государственным делом[134].

В письме к Муравьеву от 28 сентября 1803 года Карамзин вспоминал о назначении в 1772 году королевским историографом Франции Ж.-Ф. Мармонтеля: «Во Франции, богатой талантами, сделали некогда Мармонтеля историографом и давали ему пенсию, хотя он и не писал истории: у нас в России, как вам известно, не много истинных авторов»[135]. Карамзин мог ссылаться на опыт Мармонтеля, в частности опираясь на посмертно изданные в 1800 году воспоминания французского философа и писателя. В мемуарах Мармонтель описывал все тот же социальный паттерн: он стал историографом благодаря «милости» («grâce» и «faveur»), покровительству влиятельного патрона (герцога д’ Эгийона) и собственным талантам литератора («homme de lettres»)[136]. Кроме того, Мармонтель получал особую сумму денег[137] и пользовался доступом к историческим документам[138].

Французский контекст, о котором пишет О. Ранум, следовательно, был Карамзину так или иначе известен. Официальный историограф, напомним тезис Ранума, осознавал себя прежде всего включенным в систему патронажных отношений и ориентировал как собственное публичное поведение, так и риторику исторических сочинений на принятые в этой сфере нормы. Ранум отмечает, что европейские историографы, начиная с Д. Юма и Вольтера[139], своим успехом были обязаны уже не столько патронажным сетям, сколько популярности у читающей публики: «доход от книжных продаж заменил собой [получаемые от патрона] пенсии»[140]. Карамзин двигался в обратном направлении: от стремления получить прибыль с собственных интеллектуальных проектов, рассчитанных на книжный рынок (в частности, от успешного «Вестника Европы»)[141], к жизни на пособие, обеспеченное государством в обмен на службу – в качестве официального историографа империи[142]. Более того, по мнению Карамзина, именно успех у читателей и профессиональных литераторов в России и Европе делал его самым лучшим кандидатом в историографы[143]. Первоначально при посредничестве Муравьева он просил у императора денежной помощи лишь на пять-шесть лет, полагая, что затем «написанная история и публика не оставили бы меня в нужде»[144].

Погодин в своих «Материалах для биографии» реконструировал эмоциональное состояние Карамзина во время поездки в Тверь в 1811 году. Он предположил, что в общении с монархом историограф «открывал свою душу», не думая о последствиях собственных шагов, «смотря на дело с одной стороны – отвлеченной, идеальной, пиитической»[145]. Выехав же из Твери, Карамзин утратил былой настрой и задумался о «деле» со стороны «материальной, житейской, прозаической»: «Негодование Государя, от которого зависела его судьба, судьба его семейства, его Истории, должно было тревожить его»[146]. Вывод Погодина вполне основателен, однако он, как и конструкция «эмоционального переключения» в целом, слабо соотносится с якобы настойчивым стремлением Карамзина во что бы то ни стало познакомить императора с текстом откровенно крамольного трактата.

Карамзин идентифицировал себя со своим статусом и ценил его, именно поэтому он, в частности, просил в 1804 году Муравьева доложить императору о необходимости «утвердить» позицию историографа в «порядке государственных чинов», уравняв его с профессорским званием[147]. Занятия «Историей» Карамзин, его современники и потомки достаточно последовательно интерпретировали с помощью терминов «милость» и «покровительство», отсылавших к условностям патронажной системы отношений[148]. В марте 1811 года у Карамзина наконец появилась возможность оправдать собственное возвышение в разговоре с главным бенефициаром – императором Александром I[149]. Не следует забывать и о том, что благонадежность историографа в этот момент энергично оспаривалась П. И. Голенищевым-Кутузовым, «а в феврале 1811 года, за месяц до встречи с Карамзиным, Александр получил другой донос – более серьезный – о том, что историограф якобы имел связь с французским шпионом, неким шевалье де Месанс, незадолго до этого побывавшим в Москве»[150], о чем историограф знал от И. И. Дмитриева.

Возвращаясь к сюжету с погодинской биографией и воспоминаниями Сербиновича, заметим, что поздние высказывания Карамзина не могут, конечно, служить доказательством того, что и в момент совершения действия он придерживался тех же воззрений. Вместе с тем сам текст записки во многом работает на версию о ее полностью конфиденциальном характере. Столь резкий по интонации и выводам трактат контрастировал со стилистическими и риторическими нормами жанра особых записок на имя императора, принятыми в придворной среде (см., например, другой текст, вышедший из тверского салона Екатерины Павловны в 1811 году, – «Записку о мартинистах» Ф. В. Ростопчина, устроенную иначе, или «Четыре главы о России» Ж. де Местра, которые были непосредственно заказаны монархом[151]). Традиционно тексты, критически осмыслявшие актуальную политическую реальность, – например, знаменитый трактат Щербатова «О повреждении нравов в России» – сохранялись в рукописях и могли циркулировать в ограниченном числе копий и ни в коем случае не предназначались для публикации или тем более ознакомления с их содержанием самого монарха. Именно резкий критический тон записки, а не ее консервативное содержание или факт прочтения царем составляет суть корректно поставленного исторического вопроса о значении текста для эпохи, его породившей. Историограф с предельной откровенностью говорил о «табуированных» в окружении монарха темах – например, о правлении Павла и его убийстве (к тому же в дни десятилетней годовщины этого события)[152].

Предположение о том, что во время встречи Карамзин сознательно планировал резкий разрыв с социальными конвенциями, который поставил бы под угрозу дальнейшую работу над «Историей государства Российского», кажется малоправдоподобным. Обстоятельства свидания Александра и Карамзина также наводят на мысль, что откровенное обличение пороков текущего царствования перед лицом монарха решительно расходилось как с контекстом самой встречи, так и с нормами социального поведения, предписанными позицией Карамзина как официального историографа. По нашему мнению, Карамзин прежде роковой и не запланированной им передачи записки в руки императора стремился следовать более уместной и безопасной модели поведения – в разговорах с царем он выступал прежде всего как историограф.

КАРАМЗИН И ТВЕРСКОЕ ЧТЕНИЕ «ИСТОРИИ»

В Твери Карамзин читал императору фрагменты из создававшейся тогда «Истории государства Российского», а затем долго беседовал с монархом в присутствии Екатерины Павловны и герцога Ольденбургского. 20 марта 1811 года Карамзин сообщал Дмитриеву: «…читал Ему (Александру I. – М. В.) свою Историю долее двух часов; после чего говорил с Ним не мало – и о чем же? О Самодержавии!! Я не имел щастия быть согласен с некоторыми Его мыслями…»[153]. Две части вечера – чтение «Истории» и разговор о самодержавии – могли быть связаны между собой: разговор о самодержавии органично следовал из обзора исторических событий, сделанного Карамзиным. К счастью, мы знаем, какие именно сюжеты легли в основу карамзинского чтения. В посвящении к первому тому «Истории государства Российского» историограф указал на то, что в 1811 году рассказывал монарху «об ужасах Батыева нашествия, о подвиге Героя, Димитрия Донского»[154]. Первая глава будущего V тома «Истории», посвященная Дмитрию, была уже закончена к середине 1809 года[155], таким образом, Карамзин читал императору не только что написанную, «свежую» часть «Истории», но важный для него фрагмент уже созданного прежде текста. Из реплики Карамзина следовало, что чтение имело свой внутренний сюжет, не вполне совпадавший с хронологией событий: рассказ распадался на две части – о покорении Руси иноземцами в середине XIII века и ее чудесном спасении в конце XIV столетия. Как мы увидим, первая часть повествования касалась катастрофы, связанной с разобщенностью русских князей, вторая – выхода из кризиса благодаря установлению самодержавной власти.

Особый акцент на фигуре московского князя Дмитрия Ивановича был связан с осязаемой перспективой грядущей войны с Наполеоном: именно этот исторический персонаж к тому времени был востребован русской исторической драмой в контексте русско-французского конфликта, в частности в известной царю трагедии В. А. Озерова «Димитрий Донской» (1807). В V томе «Истории государства Российского» Дмитрий изображался единственным из московских князей, кто сочетал воинскую добродетель с политической мудростью. Куликовская битва стала провозвестником будущих побед над «иноземным» «тиранством» и «рабством» во славу «отечества и веры». Карамзин писал: «Какая война была праведнее сей? Счастлив Государь, обнажая меч по движению столь добродетельному и столь единодушному!»[156]

Однако не менее существенно, что Дмитрий интерпретировался историографом как один из основателей московского самодержавия. «Стеснение князей удельных» выделялось Карамзиным как ключевая задача правления Дмитрия с самого его начала: «…изумленные решительною волею отрока господствовать единодержавно… они жаловались, но повиновались»[157]. Грядущее столкновение с Ордой диктовало Дмитрию условия его внутренней политики – Карамзин писал, что «Великий Князь… старался утвердить порядок внутри отечества»[158] и с этой целью боролся с новгородской «вольницей» и «междоусобием тверских князей». Конфликт Дмитрия и Олега Рязанского также рассматривался в контексте сопротивления удельных князей нарождавшейся системе московского «единовластия». Карамзин ретроспективно отмечал, что покорение Новгорода в 1386 году оправдывалось не столько разбоями новгородцев, сколько куда более дальними стратегическими целями: «Димитрий прибегнул к оружию, чтобы… со временем воспользоваться ее (области – М. В.) силами для общего блага или освобождения России»[159]. К слову, именно отсутствие единодержавия Карамзин считал источником бед России во время нашествия Батыя на Русь, о котором он говорил монарху 18 марта 1811 года: «…сила Батыева несравненно превосходила нашу и была единственною причиною его успехов… ‹…› Дружины Князей и городá не хотели соединиться, действовали особенно, и весьма естественным образом не могли устоять против полумиллиона Батыева…»[160].

По мнению Карамзина, правление Дмитрия, славившегося «великодушным бескорыстием», тем не менее прекрасно иллюстрировало универсальную политическую максиму: «…добродетели Государя, противные силе, безопасности, спокойствию Государства, не суть добродетели»[161]. Успехи и неудачи Донского показывали, что личные качества монарха ограничивались целесообразностью государственной пользы. Параллели между 80‐ми годами XIV века и 1811 годом подсказывали, что важнейшим залогом победы в грядущей войне окажется способность монарха консолидировать свою власть внутри страны, точнее, укрепить самодержавную, единовластную модель правления. Александр также планировал усилить свою власть, однако при содействии Сперанского избрал иной путь – распределения полномочий между монархом и Государственным советом, способного в будущем привести Россию к системе разделения властей.

Карамзин, по-видимому, стремился не только предоставить в распоряжение Александра идеологическую схему, интерпретировавшую будущую войну в историческом контексте, но и указать императору на политические механизмы, которые обеспечат в этой войне успех. Подытоживая сказанное в главе «Состояние России от нашествия татар до Ивана III», историограф заключал, что освобождение от рабства «Моголов» непременно требовало самодержавия: «…сия перемена, без сомнения неприятная для тогдашних граждан и бояр, оказалась величайшим благодеянием Судьбы для России»[162]. Самодержавие интерпретировалось в «Истории» как значимый элемент «чуда», организованного Провидением для России, и наделялось чертами объективной необходимости, органичным свойством российской политической системы. Именно этому историко-философскому аргументу и надлежало уверить монарха во вредности новых установлений и важности возвращения к «екатерининским» формам самодержавия[163].

В свете сказанного понятна и функция, которая отводилась Карамзину в сценарии убеждения Александра: как и подобало историографу, он касался лишь прошлого, однако старался как можно больше его актуализировать. Разговор о Дмитрии Донском логично перетек в обсуждение самодержавия как системы правления, по-видимому, вне каких бы то ни было прямых упоминаний о реформах, инспирированных Александром и Сперанским. Подобное течение дела никак не провоцировало скандал, который тем не менее произошел из‐за того, что Екатерина Павловна все-таки передала Александру записку «О древней и новой России». Сам трактат по жанру и стилистике никак не соответствовал статусу Карамзина как историографа, поскольку добрая часть текста была посвящена не прошлому, а настоящему. В записке Дмитрий Донской уже существенной роли не играл, хотя общая логика рассуждения сохранялась: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием»[164]. Трактат не вписывался в логику беседы с императором в последний вечер его пребывания в Твери и выглядел явной дерзостью и нарушением придворных приличий. Изменение правил дистрибуции текста привело к возникновению новых смыслов – сам того не желая, Карамзин внезапно оказался «правдолюбцем» перед троном.

ТЕКСТ ЗАПИСКИ: ОБРАЩЕНИЕ К МОНАРХУ

Для чего же предназначалась записка «О древней и новой России»? Возможно, текст Карамзина служил своеобразным репертуаром исторических и политических аргументов, которые Екатерине Павловне следовало использовать в разговорах с венценосным братом (с той оговоркой, что их беседа наверняка шла бы на французском языке). В таком случае нормы публичного поведения, актуальные для придворного сегмента публичной сферы, оказались бы соблюдены: определения и формулы, невозможные в устах подданного, могли тем не менее прозвучать из уст ближайшего к монарху члена императорской фамилии (вспомним, кроме того, что и великий князь Константин Павлович поддерживал позицию сестры по реформам Сперанского и в тот период восхищался Карамзиным). Записка «О древней и новой России» составлялась Карамзиным после подробного и долгого обсуждения с Екатериной Павловной. Мы можем только догадываться, какова была роль великой княгини в составлении документа, однако само ее участие в финальной редактуре не подлежит сомнению. Екатерина Павловна готовилась к решительному разговору с монархом и остро нуждалась в доводах, способных убедить Александра в необходимости отказа от ослабления самодержавной власти. Однако в итоге сочинение Карамзина было использовано Екатериной Павловной прагматически и без особой щепетильности относительно репутации историографа. Карамзин прекрасно понял это, и на некоторое время их отношения с великой княгиней охладились.

Впрочем, версия Лотмана о расчете Карамзина на непосредственное знакомство Александра I с запиской располагает весомым аргументом, связанным с одним из фрагментов самого трактата. Карамзин писал:

Доселе говорил я о царствованиях минувших – буду говорить о настоящем, с моею совестью и с государем, по лучшему своему уразумению. Какое имею право? Любовь к Отечеству и монарху, некоторые, может быть, данные мне Богом способности, некоторые знания, приобретенные мною в летописях мира и в беседах с мужами великими, т. е. в их творениях. Чего хочу? С добрым намерением – испытать великодушие Александра и сказать, что мне кажется справедливым и что некогда скажет история[165].

Характерно, что рассуждение о праве на высказывание, адресованное монарху, возникает не в начале трактата, а в том месте, где Карамзин «заходит на чужую территорию»: отказывается от историописания и начинает анализировать политику, тем самым выступая уже не столько в функции историографа, сколько в роли политического философа, специалиста по самым разным областям государственного управления – от финансов до социальной и внешнеполитической сферы. Сам по себе такой ход не был новаторским, о политической функции исторических штудий часто писали во второй половине XVIII века (например, Д. Юм[166]). Карамзин оценивал первую половину александровского царствования так, будто оно уже закончилось и, следовательно, подлежит суду «будущего» историка: то, что сейчас только «кажется» справедливым, в будущем станет объективной исторической истиной (подобно тому, как он анализировал, например, просчеты политики Дмитрия Донского). А. Д. Блудова проницательно писала о странной историософской позиции Карамзина-ученого: «Он полагал, что потомство есть своего рода кассационный суд, который разбирает инстинктивно дела прошедших времен (своего народа, разумеется), и что есть великая историческая правда, которая, вместе с тем, правда Божия, восстановляющая честь и невинность тех деятелей, которых имена пострадали только от страстей и злобы или от предрассудков современников…»[167]. Однако, несмотря на аргументацию Карамзина, совершенно очевидно, что бóльшая часть записки «О древней и новой России» создана не историком, а политиком-публицистом – «истинным добродетельным гражданином российским»[168], указующим монарху на пределы его власти[169]. Как бы то ни было, интриги, сопровождавшие появление трактата на свет, обессмыслили академическую легитимацию словесного жеста, трансформировав его в элемент политической войны, закончившейся ссылкой Сперанского в Сибирь.

Карамзин напрямую обращался к Александру I и, следовательно, предполагал, что его текст мог быть прочитан монархом. Как совместить прямые отсылки к диалогу с императором с недовольством Карамзина передачей тому записки? Наша гипотеза состоит в том, что создание текста не подразумевает его немедленной публичной актуализации. Иными словами, возможно, Карамзин рассчитывал на то, что монарх рано или поздно станет читателем трактата, но не желал, чтобы это случилось в марте 1811 года[170]. Сочинение, написанное для одной аудитории, при распространении в другой (даже если речь идет об одном-единственном читателе) способно менять свой смысл: так, вероятно, произошло и с запиской – изначально она предназначалась для узкого придворного круга Екатерины Павловны, а затем вследствие не предвиденных историографом обстоятельств стала известна Александру.

Из историографа и послушного клиента великой княгини Карамзин превратился в политика и радикального критика императорских действий, бросившего вызов самому царю и, несмотря на посредничество Екатерины Павловны, поплатившегося за это (в частности, в 1814 году император отказал ему в возможности написать официальную историю войны 1812 года)[171]. Карамзин нашел в себе силы интерпретировать новую роль и сделал ее частью собственного публичного образа[172], о котором мы можем судить по более поздним источникам и полемикам[173]. В частности, его убежденность в своем особом призвании усилилась после успеха, сопровождавшего выход из печати первых томов «Истории государства Российского». Так, 17 октября 1819 года Карамзин уже напрямую обращался к монарху с исповедальным и очень резким по тону письмом, протестуя против планов восстановления польской независимости. Следует, однако, с крайней осторожностью экстраполировать базовые черты карамзинской идентичности на более ранние периоды его биографии. Как мы постарались показать, своей репутацией «честного человека» Карамзин оказался обязан, по сути, случайным обстоятельствам, положившим конец его деятельности сугубо академического толка. С 1811 года историограф начал создавать новый образ – идеального неподкупного советника царя, – оказавший огромное влияние на поведенческие стратегии дворянских интеллектуалов николаевской поры.

Виктория Фреде

Общественное мнение, его облик сверху

Негласный комитет Александра I

Вопрос о происхождении «гражданского общества» в XVIII веке, о его самосознании в качестве движущей силы, способной просвещать и прививать нормы морали обществу в целом, давно занимает исследователей[174]. Основу российской публичной сферы эпохи Просвещения составляли самые разнообразные институты: кружки, салоны, масонские ложи, добровольные объединения, концертные и художественные площадки, театры, журналы и газеты. Вместе взятые, такие сообщества представляли собой «дополитическую литературную публичную сферу», поощряемую государством[175]. Еще бы: ведь «формирование благоприятного общественного мнения» являлось краеугольным камнем в «искусстве государственного управления» для таких просвещенных правителей, как Екатерина II[176]. Озабоченность императрицы «мыслями просвещенной части народа» и готовность учитывать их в составлении указов отмечались и ее современниками[177]. Как бы то ни было, значение «общественного мнения» как ключевого понятия у правящих верхов до настоящего времени систематическому анализу не подвергалось.

Статья попробует его осветить на примере известной группы советников Александра I – Негласного комитета. Комитет возник в тот момент, вслед за Великой французской революцией, в эпоху Наполеона, когда нарождающееся общественное мнение привлекало напряженное внимание в Великобритании, Франции и Германии. К концу 1790‐х годов оно формировалось преимущественно теми образованными личностями, аналитические способности которых давали им право на участие в определении государственной политики. Каждый голос выражал критическое мышление частного лица – как его личные интересы, так и заботу об общем благе. Считалось, что общество, выражая свое мнение, прямо сообщает государству о своих интересах, а государство, в свою очередь, использует это мнение для поддержания политической легитимности и стабильности[178].

Под влиянием политических событий конца XVIII века, понятие общественного мнения также подвергалось критике. Не каждый хор голосов мог отождествляться с «общественным мнением», а суждения того или иного голоса вызывали сомнения: представляют ли они интересы и волю общества в целом, обоснованные аргументы оратора или всего лишь скоропалительные заявления и слухи.

Члены Негласного комитета овладели искусством таких дебатов отчасти потому, что были свидетелями событий, которые эти дебаты породили. Павел Строганов пробыл несколько месяцев в Париже в 1789–1790 годах во время Великой французской революции, в то время как Николай Новосильцев нанес туда короткий визит в 1790 году. Виктор Кочубей провел в Париже зиму 1791–1792 годов, а до этого, с 1788 года, два года жил в Британии, в которой в период с 1789 по 1791 год побывал и Адам Чарторыйский[179]. Новосильцев же прожил в Великобритании с 1796 по 1801 год. Возможно, именно заграничный опыт возвысил их в глазах Александра, с которым они впервые познакомились в 1790 году.

В это время великий князь вынашивал планы реформировать империю, упразднить единовластие и отменить крепостное право. Он дал обещание прибегнуть к помощи своих «молодых друзей» в том случае, если станет императором[180]. В 1801 году, когда Александр взошел на трон, все пятеро вошли в «Негласный комитет», который проводил тайные встречи на протяжении двух или трех лет[181]. Обсуждаемые темы включали создание конституции, освобождение крепостных крестьян, юридические и административные реформы, а также внешнюю политику, но все эти дебаты привели лишь к скромным результатам. Родилась только одна значительная реформа, а именно учреждение нового министерского ведомства в сентябре 1802 года, из чего некоторые исследователи заключили, что сам комитет играл лишь второстепенную роль в царствовании Александра[182].

Обвинения в робости были вполне обоснованны: боязнь того, что в комитете называли «шумом», препятствовала претворению в жизнь его реформаторского плана. Тем не менее тревога привела не к пренебрежению общественным мнением, а, наоборот, к тщательному его изучению. И «общество», и «мнение», и «общественное мнение» регулярно всплывали в ходе их рассуждений, что засвидетельствовано в «протоколах» собраний, которые вел Строганов. Все пятеро использовали эти термины непоследовательно, отчасти из‐за недостаточной образованности в политической теории, а отчасти из‐за своей глубоко укорененной нерешительности. С одной стороны, внимание общественного мнения у них считалось залогом искусства хорошего управления, а с другой – они сомневались в легитимности голосов петербургской элиты, которая представлялась им безнадежно погрязшей в междоусобных распрях и совершенно лишенной «общественного сознания» (esprit public).

Под глубоким влиянием сентиментализма комитет первоначально считал, что отсутствие нужных нравственных качеств отнимает у элит право участвовать в политическом процессе. В результате комитет пытался оставаться негласным, не прибегая к публичным обсуждениям. Только после упадка комитета бывшие друзья Александра решили, что общественное мнение должно стать независимой силой в государстве.

«МНЕНИЕ» В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ, УСЛЫШАННОЕ В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ

На пороге XIX столетия мысль в Санкт-Петербурге била ключом. Салоны, литературные кружки и литературные журналы сыграли важнейшую роль в культурном развитии элиты и в утончении ее вкусов. В городе, переполненном чиновниками и военными, в котором жизнь вращалась вокруг двора, умы и мнения неизбежно клонились к политике. Цензура значительно ограничивала свободу политических высказываний в печати, что еще более подчеркивало важность живого общения и обмена информацией в салонах, на званых ужинах, в парках и на театральных представлениях[183]. Александр, Кочубей, Чарторыйский, Строганов и Новосильцев появлялись повсюду и вращались в разных кругах, впитывая суждения других и создавая свои собственные.

Петербургские гостиные представляли собой полуофициальные пространства для общения. Высокородные семьи, такие как Долгоруковы, Голицыны и Строгановы, устраивали салоны и званые ужины, где сходились на короткую ногу и обменивались сплетнями государственные чиновники, высокопоставленные военные и зарубежные дипломаты. Вспоминая поздние годы правления Екатерины II, Чарторыйский замечает, насколько все гости были озабочены придворной жизнью: «Что там сказали? Что там сделали? Что думают делать? Вся жизненная энергия шла только оттуда»[184]. По его словам, Екатерина питала сознательный интерес к «общественному мнению» и мастерски им управляла[185]. Секрет ее успеха заключался не в том, что она потакала желаниям своих подданных, пишет Чарторыйский, а в том, что она предлагала им искусно поставленный спектакль, в котором они могли участвовать. В результате все население России было у нее «в кармане» в том смысле, какого никогда не достигнут ни ее сын, ни ее внук[186]. Чарторыйский отмечает, что за то краткое время, что Павел пробыл на престоле, тон разговоров стал гораздо менее почтительным: «Среди молодых придворных считалось модным и вполне приличным… развлекать себя сочинением едких и злобных эпиграмм, высмеивающих жалкие черты Павла и чинимые им несправедливости». И действительно, к 1801 году, когда Павел был жестоко убит, «вся страна» («tout le pays») знала о замышлявшемся против него заговоре, кроме самого Павла[187]. Примечательно, что Чарторыйский не корит Павла за конкретные политические решения, которые восстановили против него его же подданных, а обвиняет его в неумении слушать.

Александр страстно жаждал поддержки «общественного мнения» в первые годы своего правления[188]. Тем не менее он отверг средства, которыми пользовалась Екатерина (а именно, тщательно поставленный спектакль) как способ впечатлить своих подданных, тем самым обрушив на себя лавину критики[189]. Беспокойство императора о своей репутации выросло настолько, что в 1803 году он попросил Новосильцева докладывать ему о том, кто и что говорит «в городе»[190]. Соответствующее расширение влияния полиции не одобрялось «молодыми друзьями» императора, но и они беспокоились за свою репутацию[191].

Особенным пространством для обмена новостями и мнениями был Зимний дворец. Если суждения, высказываемые в салонах, необязательно имели целью повлиять на ход политических решений, то мнения, которые высказывались при дворе, неизбежно влекли за собой последствия, которые надо было тщательного взвесить. Чем выше чин, тем хуже невоздержанность. Комитет ужасало то, с какой беспечностью сановники высказывали свои мнения и желания перед нижестоящими чиновниками во время торжественных приемов при дворе, выдавая государственные тайны и мешая правильному ходу судопроизводственных дел[192]. Мнения, которые могли быть услышаны членами царской семьи, имели особенный вес. Романовы тщательно планировали свое перемещение во дворцах и вне их – таким образом, чтобы подслушивать, о чем говорили присутствующие. Обеды и ужины составляли важную часть дворцового общения. Коридоры, связывающие дворец с придворной церковью, открывали возможность еще более широкому общению до и после богослужения. Самый широкий круг лиц присутствовал во время театральных представлений и балов, когда приглашенное «общество» включало высшее духовенство, чиновников и офицерский состав среднего ранга, а также первые четыре класса купечества[193]. Разговоры и этого более широкого круга лиц также представляли интерес для членов Негласного комитета, которые и с помощью своих жен собирали информацию о высказанных мнениях[194].

Самым мощным аппаратом для производства мнений являлись государственные совещательные учреждения, создававшиеся именно ради того, чтобы их члены могли высказывать свои мнения. На первом этапе правления Александра этот аппарат включал в себя Сенат (созданный в 1711 году), Государственный или Непременный совет, основанный 30 марта 1801 года, и Комитет министров (он же «При дворе Совет», учрежденный 8 сентября 1802 года). Вышеперечисленные учреждения являлись «публичными» вследствие того, что их существование и членский состав были объявлены в печати. От участников совещаний ожидалось, однако, что содержание дебатов останется под печатью тайны. Император выборочно посещал их сессии, получая отредактированные протоколы заседаний[195]. Суждения, выносимые внутри всех совещательных органов, представляли исключительный интерес для членов Негласного комитета. Кочубей первым стал членом Сената и Государственного совета и докладывал обо всем, что там слышал[196].

Выслушивая мнения, провозглашенные участниками заседаний совещательных органов, члены Негласного комитета часто жаловались на их несвязность, подчеркивая, что несогласие сановников приведет к упадку всего аппарата государственного управления. Неумение формировать консенсус со стороны служилого дворянства препятствовало появлению общественного мнения, затрагивая социальную и политическую сферы. Как Кочубей писал позднее, в 1808 году, общественное мнение существует постольку, «[п]оскольку люди думают и имеют мнение, а если есть сходство во мнении разных индивидуумов, это можно рассматривать как общественное мнение»[197]. Тщательно подбирая слова, Кочубей дает понять, что, приписывая статус общественного мнения мнению какой-либо группы лиц, слушатель тем самым делает субъективный выбор, который подчеркивает значение суждения отдельных личностей.

УМЕНИЕ СЛУШАТЬ

Совещательные функции государственных мужей включали в себя умение слушать. Все политические теоретики конца XVIII – начала XIX века, от Монтескье до Берка, соглашались в том, что любые проекты реформ должны быть разработаны с учетом особенностей конкретной страны и с вниманием к умственным способностям, моральным качествам и предпочтениям ее жителей. Законодателям надо изучать климат и географию, удостоверяясь, что местные особенности соответствуют государственному аппарату. Также следует учесть нравственные устои населения, дабы предугадать возможную реакцию на предлагаемые законы. По логике Негласного комитета, закон должен отражать исторические предпосылки, локальную специфику, а также общечеловеческую природу.

Так, Новосильцев горячо ратовал за то, чтобы учитывать местные особенности, как видно из его писем Строганову. Прибегая к помощи целого ряда аналогий, Новосильцев утверждает, что исходный материал, из которого состоят государство и общество, всегда имеет локальное происхождение, так как в его основе лежат народные пристрастия и предрассудки. Новосильцев ссылается на Петра I, который, по его мнению, является примером монарха, отлично знавшего местные нравы и именно поэтому сумевшего обратить их в свою пользу во время реформ[198].

Строганов также подчеркивал необходимость формирования политических структур, соответствующих местным особенностям, в своих программных документах (далее – записках) для Негласного комитета. Органы государственного управления и бюрократические процедуры, совокупность которых Строганов обозначал термином «государственный аппарат» (corps politique), следует тщательно изучать и бережно с ними обращаться. Вполне возможно, что Строганов позаимствовал термин «corps politique» из трактата Монтескье «О духе законов»[199].

Вместо того чтобы применять шаблонные абстрактные модели для решения административных недостатков, необходимо искать их корни в ходе дел[200]. Строганов подчеркивает и необходимость изучения так называемого esprit public (общественного сознания), которое определяется как «доминирующая точка зрения по отношению к заданному предмету» и подлежит «тщательному систематическому анализу»[201].

У Негласного комитета было мало времени на то, чтобы обдумывать способ обнаружения той самой «доминирующей точки зрения» столицы. Высшие чиновники, включая членов Государственного совета, регулярно представляли Александру отчеты с предложениями о реформах, а также с комментариями к существующим проектам. В течение восьми месяцев с начала обсуждения реформы Сената Александр получил более десяти отчетов и комментариев. Комитет в подробностях рассмотрел как минимум четыре из них, составив к каждому коллективный ответ, а к двум – встречное предложение[202]. Члены комитета советовались с Александром Воронцовым и его братом Семеном, советовались и с опытными чиновниками, такими как Николай Мордвинов, Михаил Сперанский и их подчиненными[203]. Бывший наставник Александра, Фредерик Сезар Лагарп, желал участвовать в обсуждениях политики молодого императора[204], как и его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна[205]. Последняя поначалу смотрела с враждебностью на членов Негласного комитета, которые, судя по всему, отвечали ей взаимностью[206].

Законотворчество, согласно идеалу комитета, состояло из трех видов деятельности: наблюдать, слушать и советоваться. Между тем процесс консультации не должен был превращаться в публичную, гласную дискуссию. «Изготовление» закона у них считалось очень деликатной процедурой, почти священнодействием, совершаемым лишь узким кругом избранных лиц, подальше от посторонних глаз. Законы следовало представлять перед публикой полностью завершенными, ослепляющими своей мощью и величием, или, как выразился Новосильцев, подобно «Палладе, в полном вооружении выходящей из головы Юпитера»[207].

СЕКРЕТНОСТЬ И САМОПРОВОЗГЛАШЕННОЕ МОРАЛЬНОЕ ПРЕВОСХОДСТВО НЕГЛАСНОГО КОМИТЕТА

Негласный комитет желал слушать, ничем при этом себя не выдавая. Совещания проходили скрытно, позволяя участвующим с большей доверчивостью высказывать и обсуждать свои замыслы. Секретность и замкнутость группы, ее конспиративный элемент, отделяли ее от постоянных посетителей двора, подчеркивая ее элитный статус как арканума власти[208]. Секретность укрепила в комитете тенденцию снисходительно и недоверчиво относиться к другим политическим голосам. Такое отношение вскоре сделалось препятствием для изучения «доминирующей точки зрения по отношению к заданному предмету» – задачи, которую сами себе поставили члены комитета.

Секретность была основным компонентом организации комитета. Официально он не существовал, но при этом играл важнейшую роль в формировании политики Александра. У него не было названия, но члены называли свое объединение «комитет» («le comité»), «малый комитет» или «комитет по реформам», а свои собрания – «наши дни», «совещание» или «сессия» («nos jours», «conférence» или «séance»)[209]. Членский состав комитета, время и место собраний, а также обсуждаемые вопросы держались в секрете. Как следует из переписки, лица, в него входившие, часто сообщались между собой, обмениваясь записками, встречаясь выпить кофе друг у друга дома или же пообедать или поужинать при дворе. Встреча, или же сессия, имела место тогда, когда все члены комитета, включая Александра I, собирались при дворе по предварительной договоренности. Обязательное присутствие императора отличало Негласный комитет от других современных ему институтов, таких как Сенат, Государственный совет или Совет министров[210].

В своих мемуарах Чарторыйский вспоминает, что все собрания тайно проводились в покоях императора, после обедов, которые предоставляли членам комитета благовидный предлог появиться при дворе, избегая при этом лишнего внимания. «После кофе и короткого общего разговора император удалялся, и в то время, как остальные приглашенные разъезжались, четыре человека отправлялись через коридор в небольшой будуар, непосредственно сообщавшийся с внутренними покоями их величеств, куда затем приходил и государь»[211]. Такой практике способствовал лишенный чрезмерной помпезности протокол, принятый в Каменноостровском дворце, где жила императорская чета в первое лето правления Александра и где 24 июня 1801 года состоялось первое собрание группы.

В первые месяцы правления Александра упрощенный протокол был очень кстати еще и потому, что Кочубей, Строганов, Новосильцев и Чарторыйский не состояли на государственной службе, а посему не имели формального повода появляться при дворе. Их имена практически не упоминаются в книге учета придворных событий, камер-фурьерском журнале, за апрель – июнь 1801 года, то есть тогда, когда Строганов и Кочубей начали обсуждать с Александром создание комитета[212]. Ситуация изменилась с назначением Строганова, Новосильцева и Чарторыйского камергерами в июле 1801 года[213]. Тем же летом Кочубей получил место в Коллегии иностранных дел, Сенате и Государственном совете, что дало ему возможность держать членов комитета в курсе проходивших там обсуждений. К осени члены комитета заняли прочное положение при дворе, что облегчало их встречи.

Чем выше в табели о рангах поднимались Кочубей, Строганов, Новосильцев и Чарторыйский, тем более очевидным становилось особое к ним расположение Александра. В сентябре 1802 года они возглавили министерства, которые сами же и помогали проектировать: Кочубей стал во главе Министерства внутренних дел со Строгановым в качестве товарища министра, Чарторыйский был назначен товарищем министра иностранных дел, а Новосильцев занял ту же позицию, но уже в Министерстве юстиции. Впоследствии они стали членами Совета министров, который также создали именно они. И хотя каждый раз их роли принимали все более публичный характер, существование комитета и содержание проводимых там дебатов не разглашалось. Консультируясь с другими государственными деятелями, члены комитета никогда не приглашали их на свои собрания. Остается неясным, чтó знали о комитете остальные придворные[214].

Чарторыйский в своих воспоминаниях сравнил комитетские сессии с собраниями масонской ложи, и сравнение это уместно по нескольким причинам[215]. Во-первых, общение велось в духе равенства: императорский статус Александра никто не забывал, но он старался не показывать дистанцию между собой и другими; остальные сбрасывали личины придворных и чиновников. Когда Александр выражал свое мнение на сессии Государственного совета, его слова являлись «монаршей волей» и посему обсуждению не подлежали[216]. В замкнутом же пространстве своих покоев Александр мог экспериментировать, позволяя членам комитета себе возражать, чем те охотно пользовались, иногда к его вящему неудовольствию[217]. Откровенные, без околичностей беседы были возможны еще и благодаря дружбе, к которой взывали всякий раз, когда спор становился слишком уж жарким[218].

Моральные устои комитета также во многом основывались на этике масонских лож второй половины XVIII века[219]. Отрекаясь от светских прикрас придворной элиты, члены комитета побуждались будто бы исключительно радением за императора, гуманизмом и преданностью отечеству. Более того, члены комитета полагали, что их право участвовать в государственной реформе основывается на наличии таких нравственных принципов, как любовь к человечеству и к родине (сполна компенсируя отсутствие опыта и соответствующей компетенции). Строганов отмечал, что только добродетельные личности могут быть допущены к участию в проекте реформ, который должен быть возложен на плечи тех, кто «преодолеет его с честью, поставив перед собой достойную цель»[220]. Тем самым Строганов преграждал путь тем будто бы тщеславным сановникам, которые пользовались сложившимися обстоятельствами, чтобы захватить власть.

Ссылаясь на внутренние, душевные качества, которые устанавливали право на политическое действие – особенно на их беззаветную преданность общественному благу, – члены комитета оперировали языком литературного сентиментализма. Еще 8 апреля 1801 года в своем письме Семену Воронцову Кочубей оправдал свое решение возвратиться в Санкт-Петербург моральной чистотой и преданностью благу отечества:

Я уезжаю потому, что мне кажется, что я в долгу перед великим князем Александром; я уезжаю потому, что думаю, что все честные добропорядочные личности должны сплотиться вокруг него и бросить все свои силы на то, чтобы излечить глубочайшие раны, нанесенные отечеству его отцом.

Кочубей ничего не упомянул о каком-либо опыте или умении, которые позволили бы ему оказать императору посильную помощь. Он вообще отказывался смотреть на свою деятельность в столице как на службу, утверждая, что абсолютно безразличен к перспективам карьерного роста[221]. Позднее Чарторыйский опишет Строганову свои побуждения примерно в тех же выражениях:

Мое единственное желание – это при любых обстоятельствах поступать наилучшим образом, как полагается человеку, который во всех своих действиях руководствуется исключительно честью и долгом[222].

Новосильцев и Строганов так же смешивали выражения утонченной чувствительности со строгими словами о добродетели и верности общественному благу:

Я убежден, что ничто так не показывает возвышенные устремления души, благородство чувств и честность ума, как стремление овладеть теми науками, которые больше всего связаны с общественным благом («bien public»)[223].

С точки зрения членов комитета, именно высокие моральные качества Александра делали его достойным их личной преданности. К примеру, Кочубей в своем письме Воронцову от 12 мая 1801 года, вскоре после приезда в Петербург, особенно подчеркивает нравственность Александра:

Его намерения превосходны. Слова «общественная польза» («utilité publique») и «благо отечества» («bien de la patrie») не сходят с его уст, ибо они давно уже высечены в его сердце[224].

Александр подчеркивал те же черты в своем публичном образе императора, любящего человечество и жертвующего своими личными интересами во благо подданных[225]. Он сам пользовался такими критериями, критикуя Наполеона в 1802 году, когда последний стал бессменным консулом: «Завеса упала: [Наполеон] лишил себя лучшей славы, какой может достигнуть смертный… доказать, что он без всяких личных видов работал единственно для блага и славы своего отечества»[226].

Строганов соглашался с Кочубеем в том, что касается «чистоты» помыслов молодого императора, хваля его «наилучшие устремления», но в оценке его характера Строганов был гораздо менее оптимистичен: «Только его неопытность, слабый и ленный характер («caractère mou et indolent») стоят у него на пути. Для того, чтобы творить добро, ему необходимо побороть эти три недостатка». Одной из целей комитета, по мысли Строганова, было помочь императору «покорить» свой слабый характер, чего тот собирался добиться, взывая к «чистейшим моральным принципам» Александра[227].

Как будет видно далее, Негласный комитет намеревался работать за кулисами, чтобы утвердить публичный образ императора как деятеля, преданного общественному благу. Именно недопонимание и недостаточная ревность к такому благу лишали обыкновенных придворных и даже высокопоставленных политических деятелей права участвовать в разработке проекта реформ. В глазах членов комитета эти нравственные недостатки препятствовали развитию полноправного, легитимного «общественного мнения» в России.

ОБЩЕСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ И СВОЕКОРЫСТНОЕ ДВОРЯНСТВО

Высокие нравственные качества и прежде всего способность подчинить личные интересы общему благу были в глазах членов Негласного комитета необходимым условием для выступления на политической арене. Следуя философии позднего Просвещения, они видели в человеке страстное и корыстное существо, склонное по естеству своему стремиться к достижению личной пользы. Только тот человек, в котором страсти и интересы обузданы и сбалансированы друг с другом, способен действовать в общих интересах[228]. Здесь играло важную роль сочувствие, данное человеку с рождения, которое делало возможным сотрудничество в стратифицированных обществах. Общительность, спутница сочувствия, считалась философами-сентименталистами «политической добродетелью», которая смягчала частные интересы и позволяла индивидам работать на благо других[229].

Всевозраставшая ценность чувства общности способствовала легитимизации общественного мнения как политической силы в конце XVIII века. Общественное сознание (esprit public), понимаемое как чувство соучастия с человечеством, было неразрывно с ним связано. Появившееся в самом начале XVIII века, общественное сознание считалось присущим как индивидууму, так и обществу в целом. Его распространение, сеявшее приверженность благополучию других, превращало мнения из какофонии голосов, наперебой продвигавших личные интересы, в стройный хор-консенсус проповедников общего блага. Понятие духа общественности стало ключевым в переоценке «общественного мнения» в свете Великой французской революции[230].

В глазах членов Негласного комитета именно общественного сознания недоставало российскому дворянству, а посему они отказывались признавать за хором многочисленных голосов элиты Санкт-Петербурга статус общественного мнения. При дворе, в ведомствах, в гвардейских полках царила атмосфера интриги, разногласия, бесчестия, тщеславия, неуемной алчности, беспринципной конкуренции и неуважения к закону[231]. Такая негативная оценка высшего дворянства была унаследована членами Негласного комитета от поколения, пришедшего к власти при Екатерине II[232].

Недоверие и презрение членов комитета к элите принимали окраску политических теорий сентиментализма, лежащих в основе их мировоззрения. Необузданное тщеславие и честолюбие, коими были движимы служилые дворяне вообще и придворные в частности, лишали их способности к здравому рассуждению. В силу их невоздержанности им нельзя было доверить конфиденциальную информацию, о чем Строганов напоминает Чарторыйскому во время поездки за границу в 1806 году:

За чтением ваших писем я как будто бы на миг перенесся в одну из дворцовых приемных. Я увидел людей, которые ее заполоняют; я услышал их смехотворные суждения; я смотрел, как они принимают важный вид, неся нелепейшую чушь на серьезные темы, о которых и знать-то не должны; я видел, как остальные обращают все это в шутку[233].

Члены комитета еще и обвиняли образованную элиту Петербурга в сугубой переменчивости в настроениях и непредсказуемости в реакциях. Так, в своих записках Строганов объяснял, почему «эгоистичные» люди должны быть тщательно отстраняемы от обсуждения проекта реформ. Подчиненные гордости и неправильно понятому чувству собственного достоинства («amour propre mal entendu»), они руководились «страстями, разбудив которые можно дорого поплатиться»[234]. Обвинения дворянства в корыстности суждений вновь и вновь выдвигались на заседаниях Негласного комитета. Так, на сессии 18 ноября 1801 года Строганов объявил, что дворянство «абсолютно лишено сознания общего блага» («d’ esprit public»)[235]. Обвинение в своекорыстии предъявлялось как дворянству в целом, так и некоторым государственным институтам, в особенности Государственному совету, члены которого руководствовались преимущественно личной пользой[236].

Недоверие членов комитета к дворянству коренилось в еще более глубоком пессимизме относительно человеческих суждений. Их пессимизм укреплял в комитете уверенность в том, что содержание всех обсуждений не должно стать гласным. Строганов подробно изложил, как человеческие суждения основываются на «страстях, происходящих из личных интересов». Будучи единожды пробужденными, страсти подстегивают воображение, которое в результате производит ложные предположения. Бесчисленные ошибочные теории о целях правительства создаются таким образом и порождают в свою очередь слухи, которые подталкивают все новые ложные предположения и теории. В итоге «множество лживых умов, составляющих общество, искажают процесс управления, хотя считают, что полностью им овладели»[237]. Толки, сплетни и догадки составляли особую проблему для правителя, желавшего знать, каково, собственно, истинное отношение народа к возможной реформе. Молва противостояла всем попыткам определить общественное мнение, а правитель должен был довольствоваться массой «разнообразных мнений, производимых озабоченными умами» и «потоком личных поношений»[238]. Так, публичное обсуждение предстоящих реформ никоим образом не проливало свет на предпочтения и настроение индивидов, групп или общества в целом. Оно скорее отражало всеобщее брожение умов, которые горели желанием подвергать все и вся злобным нападкам без особых на то причин[239].

Таинственность внушает трепет, по замечанию Зиммеля[240]. Слухи оскверняли деликатное, сакральное действо превращения инициатив в законы. Сама Паллада не могла быть рождена из головы Юпитера на глазах у глумящейся толпы. Для воспитания законопослушности была необходима тишина. Строганов подробно останавливается на этом тезисе:

Тот закон, создание которого было окутано молчанием, который выходит в свет, преждевременно не потревожив общего покоя и одновременно являясь общеобязательным, имеет… свойства великого закона природы, предмета первой необходимости.

В очередной раз Строганов обращается к врожденным свойствам человеческого разума, «предрасположенности духа человеческого» к беспрекословному принятию законов, которые, по-видимому, проистекают из «абсолютной необходимости». Юридические акты только тогда достигают силы, когда согласовываются с законами природы, местными привычками и одновременно воспринимаются как неизбежный факт[241].

Из утверждений Строганова следует, что он отвергал представительное правление и парламентскую демократию, которая требовала осведомленности электората о проектах законов. Другие члены комитета, особенно Чарторыйский, судя по всему, считали, что с улучшением образования, водворением правильного отношения к страстям и интересам политическое представительство может быть распространено и на подданных[242]. А покамест члены комитета пребывали в полной уверенности в том, что необходимо предельно ограничить распространение информации, и их стремление избежать «шума» стало самоцелью.

«BRUIT» (ШУМ)

Избегание шума позволяло одновременно уклониться от критики оппозиции, уберечь сакральность и величие закона. Требование абсолютной безмолвности вскоре стало влиять определяющим образом на действия комитета. Дабы предотвратить огласку, комитет раз за разом на корню пресекал обсуждение Государственным советом предлагаемых реформ, а также воздерживался от поддержки тех проектов, которые члены комитета в общем-то одобряли. В этом смысле комитет позволил «доминирующей точке зрения» – или тому, что в комитете считалось за общественное мнение, – определять свою политику.

Комитет находился в ожидании неприятия своих реформ еще до того, как собственно приступил к их детальному обсуждению. Поэтому Строганов в одной из своих записок, составленной в мае 1801 года, указывает на необходимость действовать осмотрительно, дабы

управлять умами таким образом, чтобы упредить любую неблагоприятную реакцию, а также до совершенства узнавать состояние тех самых умов, чтобы спланировать внедрение реформ с минимальным отторжением[243].

Здесь стоит заострить наше внимание на расплывчатой фразе «управлять умами» («ménager les esprits»), в которой «ménager» может значить как «обращаться с осторожностью», так и «организовывать, покорять, овладевать»[244]. Все эти значения предполагают некоторую степень манипуляции, хотя последние варианты перевода подразумевают положительное стремление повлиять на общественное сознание.

В общем и целом, комитет не задавался целью подтолкнуть общественное мнение в каком-то определенном направлении[245]. Как было вполне известно в начале XIX века на опыте Франции, указы и законы могли быть использованы для того, чтобы вызывать в читателях и слушателях определенные эмоции, но комитет старался избегать высокопарных выражений при их составлении[246]. Кроме того, комитет отказался от того, чтобы использовать листовки и газеты с целью повлиять на общественное мнение в России. Например, в 1803 году Чарторыйский, будучи заместителем министра иностранных дел, подчеркивал важную роль общественного мнения во французской политике. Он даже агитировал в российском правительстве за то, чтобы распространять во Франции листовки, которые «открыли бы глаза» французской нации на «гордыню и излишества Бонапарта»[247]. Кочубей также обращался к разным методам работы с «общественным мнением» во Франции в своем любопытном труде под заглавием «Беседы с господином Фуше» (1808)[248]. Два главных отличия, которые он выявляет между Францией и Россией, состоят в стремлении французского правительства «управлять общественным мнением», дабы «управлять империей», а также готовность использовать с этой целью печатные издания. В России же правительство вело себя так, «как если бы не существовало общественного мнения»[249]. Утверждение Кочубея соответствовало действительности в том смысле, что комитет никогда не обсуждал возможность повлиять на результат политических дебатов в России при помощи газет и журналов, – или, по крайней мере, ничего подобного в протоколах заседаний, которые вел Строганов, не зафиксировано. Из всех доступных инструментов они предпочитали молчание, особенно в том, что касалось самых «деликатных», по их мнению, вопросов.

Молчание оказалось вполне радикальной политической мерой, что и продемонстрировал комитет, обнародовав министерскую реформу 8 сентября 1802 года. Систематическое обсуждение создания министерств началось еще 10 февраля 1802 года[250] и продолжилось на протяжении месяцев. Из страха неприятия и в отсутствие управленческого опыта было решено испросить совета у Александра Воронцова и некоторых других сановников[251]. Тем не менее члены комитета все еще не решались представить свой проект вниманию Государственного совета. Из протоколов заседаний следует, что их больше всего волновало быстрое распространение новостей о предстоящей реформе, создававшее препятствия в коллегиях. По соображению комитета, в ходе этой реформы коллежские канцлеры могли бы противодействовать только что назначенным министрам в наборе административного персонала. Александр также опасался, что сможет пострадать от «постоянной неприязни, вызванной их жалобами, и так далее» («des dégoûts continuels par leurs plaintes, etc. etc.»)[252]. Завеса секретности была настолько непроницаемой, что Александр даже не уведомил свою мать Марию Федоровну, чем вызвал скандал при дворе. На практике последствия походили на полный хаос: министерская реформа вступила в силу в день ее оглашения, а туманность ее формулировок ввела петербургских чиновников в крайнее замешательство[253].

Выраженное Александром желание отменить крепостное право еще сильнее усугубило страх «шума» у членов комитета. Здесь Строганов опять настоятельно советует избегать слов, которые могли бы вызвать «брожение умов [среди землевладельцев] и иметь самые неблагоприятные последствия»[254]. Предостережения Строганова о «неосмотрительных» выражениях действовали на членов комитета, которые избегали таких слов, как «крепостной» и «крепостное право», заменяя их различными эвфемизмами[255]. Продолжая обсуждать аграрные реформы осенью 1801 года, члены комитета все сильнее беспокоились о возможной реакции дворянства. Строганов предупреждал, что дворянство может даже потребовать политической реформы. Снова используя французский термин «les esprits» (умы), он описывал непостоянство образованной части общества, приведя в пример Великую французскую революцию, дабы наглядно продемонстрировать возможные последствия: «…вместо того, чтобы жаждать титулов, как это было раньше, они захотят стать законодателями, как во Франции»[256]. Как известно, в конце 1850‐х годов, при развитии проекта об отмене крепостного права, представители дворянства, которые противились этой реформе, действительно требовали создания представительного собрания.

Изначально Строганов предлагал комитету разработать серию законов, которые были бы нацелены на экономическую и юридическую основу крепостного права, постепенно подтачивая крепостничество, пока оно незаметно не исчезнет совсем[257]. Такой подход соответствовал представлению Строганова о желательной «неуловимости» изменений[258]. Возможно, Строганов заимствовал этот термин у Эдмунда Берка, который восторженно описывал «превосходнейшие качества метода, в котором время только играет на руку, претворение в жизнь коего продвигается медленно и, в некоторых случаях, неуловимо»[259]. Как бы то ни было, неуловимые результаты разочаровали и Александра, и Чарторыйского, и даже самого Строганова, ибо комитет раз за разом отвергал даже самые умеренные реформы. Сам Строганов гневно изумлялся 18 ноября 1802 года, почему реформы с таким трудом производятся в «деспотической стране», где законодатель будто бы должен выступить более решительно[260].

Еще до первого собрания комитета Кочубей выражал свои опасения в том, что слишком многие дворяне уже знают о желании Александра освободить крепостных крестьян, и повторял свои предупреждения дважды на сессиях: любое резкое движение могло посеять панику среди взволнованного дворянства[261]. Что касалось крепостных, то члены комитета неоднократно признавали, что и у них есть свое мнение: крестьяне страстно желали освобождения и не удовольствовались бы скромными предложениями комитета, открывая возможность ответной агрессии[262]. Тем не менее реакция крепостных заботила комитет в гораздо меньшей степени, чем предполагаемое мнение дворянства, или так называемого «общества».

Совещание 20 января 1802 года показывает, что инициативы комитета, ранее бывшие более масштабными, начали со временем мельчать. В этот день обсуждались два разных проекта реформ «прав господ («seigneurs») на своих крестьян» в Ливонии, предлагаемые представителями ливонского дворянства[263]. Мнения в комитете разделились. Оба предложения, одновременно выдвинутые, могли бы привлекать неблагоприятное внимание. Опять вспомнили скандальную славу Александра как потенциального освободителя крепостных. Кочубей рекомендовал обождать, представив один из проектов на рассмотрение в Государственный совет. Тут же посыпались возражения. Если проект будет обсуждаться в Совете, «о нем мгновенно узнает весь город» и освобождение крепостных станет единственной темой для разговоров[264]. Со своей стороны Строганов объявил, что решительно настроен против какого-либо коллективного обсуждения. Александру следует самому издать указ так, как он посчитает нужным[265]. Его товарищи решили обождать с ответными действиями из‐за щекотливости вопроса.

Негласный комитет так и не смог обобщить многогранную картину общественного мнения образованной элиты Петербурга. Тщательное исследование «доминирующей точки зрения», к которому Строганов призывал в своих записках, совершенно отсутствует в протоколах заседаний. Вместо этого члены комитета консультируются с отдельными личностями за закрытыми дверями. Опасаясь нежелательного «шума», который может наделать любая из их реформ, они склонялись в сторону подавления общественной дискуссии, фактически обойдя установленные процедуры обсуждения законов. Будучи на вершине своего могущества, члены комитета смотрели на общественное мнение как на что-то наподобие уродливой химеры.

ОППОЗИЦИЯ

Кочубей, Чарторыйский, Строганов и Новосильцев были достаточно хорошо проинформированы обо всех политических событиях, пока их влияние на Александра находилось на высоте, то есть со второй половины 1801‐го по 1802 год. В это время разговоры их с императором отличались относительной прямотой. По мере ухудшения их отношений с Александром все четверо вынуждены были собирать информацию о его планах по слухам, гулявшим по Петербургу; они прибегали к слухам и для проверки собственной репутации. После прекращения собраний комитета, к началу 1806 года, они уже обращались с общественным мнением как с легитимной политической силой и прикрывались им, решив оставить государственную службу.

Как именно члены Негласного комитета потеряли благосклонность императора, осталось загадкой и для них. Никто из ближайших советников Александра не мог с уверенностью сказать, что пользуется полным доверием императора или хотя бы осведомлен обо всех его желаниях и намерениях. Двуличность Александра всегда служила предметом толков[266], и его «молодые друзья» не были исключением.

Отсутствие полного доверия императора к членам комитета, его готовность принимать решения за их спиной самым явным образом выразились в области внешней политики, что зафиксировано в протоколах заседаний. Спор о роли России в преддверии войны третьей коалиции против Наполеона (1805–1806) расколол петербургский двор на два лагеря. Кочубей, возглавляя Коллегию иностранных дел в 1801 и 1802 годах, оказался между двух огней[267]. Неосведомленность Кочубея стала унизительной, когда в мае 1802 года император совершил путешествие в Мемель, дабы по поручению вдовствующей императрицы Марии Федоровны встретиться с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом III. Прекрасно понимая, что Кочубей не одобряет этой затеи, Александр – совершенно нелепо – уверил его в том, что визит этот носит исключительно личный характер[268]. Впоследствии Чарторыйский с содроганием припомнит позор Кочубея в своих мемуарах[269].

Четыре года спустя, в 1806 году, Чарторыйский оказался в похожей ситуации. Кочубей стал министром внутренних дел, а Чарторыйский вслед за ним был назначен министром иностранных дел. Консультации с императором, который уже плохо терпел возражения, потеряли свою продуктивность, как заметил Чарторыйский в письме к Строганову:

Он начал на нас срываться, ибо привычка к спору с нами развилась у него настолько, что он уже не мог принять ни одно возражение[270].

Члены комитета начали энергично обсуждать коллективную отставку.

Слухи подтвердили их наихудшие опасения. В черновике письма к императору от 1805 года Кочубей объясняет, как помимо воли стал полагаться на молву:

Уже несколько месяцев, государь, как по городу распространился слух, что я утратил Ваше доверие… Я не обращал внимание на все эти толки, как и на многие другие, хотя они доходили до меня и до многих моих друзей из разных источников и я приписывал их кружковым пристрастиям, но с течением времени я стал убеждаться что Вы, В. В. действительно… отняли у меня свое доверие[271].

Кочубей не уточнил, кто именно сообщил ему эти слухи, это равно могли быть и Строганов, и Чарторыйский, и Новосильцев, так как все они охотно делились подобного рода сведениями. Например, в декабре 1805 года Строганов писал Чарторыйскому о том, что генерал-адъютант Петр Долгоруков, близкий друг императора, возводил на него клевету, не стесняя себя в выражениях. Строганов сделал из этого вывод, что ни он, ни Чарторыйский более не входят в ближайшее окружение императора[272].

В начале 1806 года бывшие члены Негласного комитета начали искать у более широкого круга придворных поддержки, говоря о себе в первом лице множественного числа (мы) и позиционируя себя таким образом в качестве группы, известной обществу и поддерживаемой им. Первыми за них выступили женщины, чье мнение имело вес: в Берлине – королева Пруссии, Луиза Мекленбург-Стрелицкая, которая была против мирной политики своего мужа в отношении Франции и желала альянса с Россией для борьбы с нею, к чему также стремились Строганов, Чарторыйский и Кочубей[273]. К вящей радости «молодых друзей» их прежний враг в Петербурге, вдовствующая императрица Мария Федоровна, также перешла на их сторону, что подтверждается целым рядом замечаний в письмах от Софии Строгановой, Кочубея и Чарторыйского[274]. Осознавал это Александр или нет, но его старые друзья настраивали двор против него.

Кочубей обсуждал вопрос об отставке как с Новосильцевым и Чарторыйским, так и со Строгановым. Чарторыйский также советовался с ними, сообщая о безрезультатной просьбе, обращенной к Александру, – выйти в отставку[275]. В особом письме к Строганову, написанном специальными чернилами для тайнописи, он замечает, что император боится поставить себя в неловкое положение, разрешая одновременную отставку всей группы, так как опасается, что весь двор задним числом удостоверится в ее существовании[276]. Возможно, что по крайней мере для Чарторыйского и Строганова отставка предоставляла возможность публично пристыдить императора.

Моральные качества Александра, сыгравшие в свое время важную роль в легитимизации его правления и работы комитета, теперь стали оправданием для разрыва с ним. Еще в 1801 году Строганов выражал опасение насчет слабости характера императора, пассивность и леность которого позволят другим подчинить себе его волю[277]. В 1806 году слабость характера Александра стала красной нитью проходить через всю переписку с Чарторыйским, пока они обсуждали отставку. «Он стал как никогда непредсказуем. Это смесь из слабости, неуверенности, страха, несправедливости и бессмыслицы, которая удручает и лишает веры»[278].

Свое всевозрастающее презрение к пассивности Александра Чарторыйский и Строганов начали выражать, называя императора местоимением первого лица множественного числа – мы («nous»), говоря будто бы за него: «Наше чувство собственного достоинства и силы достаточно велико для того, чтобы не вмешиваться» или «Мы всего опасаемся»[279].

Общественное мнение также подверглось переоценке. Самым восторженным образом они ссылались на него уже после своей отставки. В своем письме к Строганову от 9 августа 1806 года Чарторыйский описывает сложение с себя полномочий министра иностранных дел как своего рода победу в глазах у публики: «[Н]аша отставка вызвала бурю поддержки от общественного мнения («l’opinion public»). Поднялся общественный протест, в ходе которого нас превозносили до небес, а императора и его нового министра поносили»[280]. Месяцем ранее Чарторыйский поздравлял Строганова, который в декабре 1805 года отправился на дипломатическую службу в Англию, а потом отказался вернуться: «Все восхищены вашим поведением»[281].

Кочубей ссылался на общественное мнение, когда в 1806 году снова написал черновик письма с просьбой об отставке, на этот раз оправдывая свое решение «недовольством, ропотом, недостатком доверия к правительству, которые проявляются везде, и я ничего не могу в этом изменить». И далее: «Ропщут везде. – Отчего это происходит? Главным образом, оттого, что нет доверия к правительству. – Почему нет этого доверия? Я думаю потому, что нет единства между его органами. Всякий понимает вещи по-своему. Немногие считаются с видами императора…»[282]. Косвенно Кочубей ссылался на недостаток общественного сознания, которое могло бы соединить правящие элиты, потерявшие доверие монарха.

Один Новосильцев остался на государственной службе, но после того, как оказался жертвой придворной интриги в 1808 году, и он начал ссылаться на разрозненность государственного аппарата и также на предполагаемое враждебное общественное мнение. В своих письмах к Строганову он замечал: «Везде вы увидите последствия самого непоследовательного управления, в котором цели и средства воюют друг с другом». От этого водворяется «всеобщее презрение» к правительствующим лицам[283]. Ярость, вызванная тем, как с ним обращались, вскоре уступила место шоку от атмосферы пренебрежения к авторитету двора, с которой он столкнулся во время своей поездки по российским провинциям.

Повсюду правительство пало под напором презрения. Народ открыто высмеивает глупые выходки Аракчеева, Куракина, Румянцева и Чичагова. Я лишился дара речи, услыхав анекдоты и язвительные шутки, которые они позволяли себе отпускать в адрес этих господ, когда я присутствовал на обеде на двадцать пять человек в резиденции коменданта Нарвы, никого там не зная[284].

Так совпало, что Новосильцев перечислил тех, кто заменил Негласный комитет в роли конфидентов императора.

Таким образом, желание Новосильцева и бывших соратников Негласного комитета признавать существование общественного мнения целиком зависело от двух взаимосвязанных обстоятельств: от утраты ими доверия императора и замены их в 1805–1806 годах, а также от глубокого недовольства политикой Александра, в особенности внешней, которое широко распространилось по всей России. А посему неожиданная готовность группы признать роль общественного мнения в политической сфере была лишь временной мерой и не являлась показателем окончательного переосмысления его роли.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Общественное мнение, как оно понималось правящей элитой России в начале XIX века, включало в себя множество институтов от салонов и добровольных ассоциаций, таких как театры, клубы, литературные общества и масонские ложи, на которые так часто ссылаются историки, до самого двора и государственного аппарата. Литературные ассоциации XVIII века распространяли научное знание, утонченность и вкус, но были важны и тем, что предоставляли образованному обществу возможность для обмена мнениями. Посетители салонов и других общественных установлений могли делиться новостями и мнениями, что само по себе является залогом функционирования любой политической системы. Общительность ценилась приверженцами сентиментализма за свою способность взрастить определенное чувственное и моральное расположение, ощущение общего блага в индивидах. Попадая на благодатную почву, общительность должна была обуздывать личные интересы, страсти и желания в пользу общественного сознания (esprit public), определяя суждения индивидов и по отношению к правительственной политике.

Члены Негласного комитета смотрели на нравственные качества как на необходимое условие для участия в политической жизни. Такое требование предъявлялось как к государственным служащим высшего эшелона власти – включая членов Государственного совета и Сената, их самих и императора, – так и к более широкому кругу общества, которое вращалось вокруг салонов, театров и торжественных приемов при дворе. Слухи и толки трансформировались в «общественное мнение», получая таким образом легитимацию.

Как бы то ни было, различие между «шумом» и общественным мнением само по себе стало оружием в борьбе за влияние и власть при дворе, еще более усугублявшейся непостоянством, которое император демонстрировал в своих благосклонностях. Присвоение набору высказываний статуса общественного мнения – вопрос субъективного выбора. В худшем случае оно использовалось в качестве весьма спорного инструмента для легитимизации личных предпочтений. Для того чтобы всерьез учитывать общественное мнение в процессе политических дебатов, требуются пристальное внимание, терпение и доверие, острая нехватка которых так сильно ощущалась в Санкт-Петербурге при дворе в первые годы правления Александра I.

Члены Негласного комитета стали жертвами собственных представлений о роле «шума» в политике. Страх перед «шумом», внушенный сентиментальными воззрениями, лишил их возможности действовать в направлении собственных целей, включая отмену крепостного права. Благоговение перед общественным мнением появилось у них только тогда, когда они сами оказались на изнаночной стороне придворной политики.

Перевод с англ. Галины Бесединой

Кирилл Зубков

Литературные премии эпохи «великих реформ» в компаративной перспективе

Уваровская награда для драматургов как институт публичной сферы[285]

В работах, посвященных публичной сфере в России XIX века, период «Великих реформ» обычно трактуется как особо значимый. Исследователи ссылаются прежде всего на такие способствовавшие формированию и развитию публичной сферы институты, как популярная печать, ограниченная цензурой в меньшей степени, чем в предыдущие десятилетия, и развивавшуюся конкуренцию различных проектов общественной и политической жизни, таких, например, как «нигилизм» в литературе и жизни[286]. Значимость формировавшихся институтов публичной сферы в России, конечно, невозможно переоценить. Стоит, однако же, учесть и тот факт, что многие современники, даже явно принадлежавшие к образованному «обществу» этого периода, скептически относились к их возможностям. В рамках этой работы мы рассмотрим альтернативный проект формирования публичной сферы, который попытались реализовать члены Академии наук, считавшие именно свою организацию наилучшей площадкой, на базе которой могла бы сформироваться публичная сфера.

В отличие от преподавателей университетов, академики в России XIX века были практически лишены прямого контакта с относительно широкой публикой: в их официальные обязанности входили исключительно публикация научных исследований и экспертные функции, в основном связанные с реализацией «государственного заказа». При этом многие члены Академии наук были не только отлично образованны, но и считали свою деятельность общественно значимой и желали оказывать влияние на публичные процессы в России. В первую очередь это относится к специалистам в области истории и филологии, которые часто были склонны воспринимать свою работу как форму служения российскому обществу. Разумеется, невозможность воплотить это желание воспринималась ими тяжело. Так, в прошлом известный педагог и литературный критик, академик А. В. Никитенко записал в своем дневнике 27 мая 1856 года, что несколько лет пытался убедить министра народного просвещения провести либеральные реформы, в том числе «дать разумное и сообразное с требованиями просвещения направление цензуре», однако «почти все это и многое другое было гласом вопиющего в пустыне». И добавил: «Министр довольствовался тем, что поговорит со мной о высших предметах – и довольно»[287].

Время «Великих реформ» стало для таких академиков возможностью оказать прямое воздействие на широкую публику. Сама по себе работа Академии в этот период не слишком изменилась: преобразования в этой организации сильно запоздали на фоне, например, введения нового университетского устава в 1863 году[288]. Однако публичная роль этой государственной организации неожиданным образом начала повышаться благодаря частной инициативе. В 1856 году известный археолог А. С. Уваров учредил в честь своего покойного отца, министра, идеолога николаевского царствования С. С. Уварова награду, вручавшуюся в номинациях за лучшее историческое сочинение и за лучшее драматическое произведение. В рамках этой работы мы обратимся именно к анализу премий для драматургов и попытаемся показать, каким образом сотрудники Академии наук пытались создать своеобразную альтернативу активно формировавшейся в этот период публичной сфере и какое значение могут иметь подобные случаи для истории публичной сферы в России в целом.

Ю. Хабермас, как известно, предостерегал против применения категории «публичная сфера» к анализу исторических ситуаций, напрямую не связанных с европейским поздним Средневековьем[289]. В самом деле, не всегда возможно говорить о действительно независимом общественном мнении, которое могло бы восприниматься как альтернатива государственной власти и оказывать влияние на развитие России, по крайней мере до конца XIX века. Исследователи активно обсуждают, существовала ли публичная сфера в России, в каком смысле целесообразно о ней говорить, через какие понятия можно ее определять[290].

Понятие «публичная сфера» как аналитическая категория все же, как представляется, применима к истории литературных премий в России в рамках компаративного подхода к их изучению. Функции этих премий были во многом сходны с их аналогами во Франции и Пруссии – странах, где наличие института литературных премий оказалось во многом связано с развитием публичной сферы. Сопоставление российских, французских и немецких премий могло бы свидетельствовать о приложимости к отечественному материалу категорий, используемых для анализа «публичной сферы». В то же время если рассмотреть институт литературных премий в России на западноевропейском фоне, станет возможно отчасти прояснить, в чем специфика публичной сферы в условиях Российской империи второй половины XIX века.

Основная проблема изучения литературных премий раннего периода связана с тем, каким образом в рамках этого института соотносятся государство и общество и насколько вообще можно говорить о независимом от государства функционировании этого института. Как показывают исследования, в зависимости от страны и исторического периода ответы на эти вопросы могли оказываться разными.

Во Франции многочисленные литературные и научные премии стали одной из форм, в которых публичная сфера могла развиваться как альтернатива центральной власти, связанной с именем короля. Впоследствии французский образец повлиял и на другие страны Европы, хотя, разумеется, в ходе трансферов он существенно преображался. В XVII–XVIII веках многочисленные французские академии – преимущественно провинциальные – организовали несколько тысяч конкурсов, в которых приняло участие от 12 до 15 тысяч человек[291]. Награды вручались в самых разных номинациях: за рассуждения на философские темы, научные трактаты, достижения в механике. Разумеется, премировались и авторы литературных произведений[292]. Именно благодаря разного рода наградам создавались новые формы социальной коммуникации – торжественные церемонии награждения, обсуждения конкурсов в печати. В результате премии создавали исключительно демократическое, по меркам французского Старого режима, сообщество литераторов и ученых: в конкурсах принимали участие не только аристократы и представители третьего сословия (хотя они, разумеется, составляли большинство), но и самые разные люди, включая даже крестьян. Своеобразная демократия существовала и в среде экспертов, набор в число которых преимущественно проводился с опорой не на их сословный или имущественный статус, а на основании авторитета в литературном и научном мире[293]. В результате французские награды оказались среди наиболее значительных институтов, обеспечивших становление сети социальных отношений, благодаря которой стало возможно европейское Просвещение. Именно конкурс Дижонской академии открыл путь в литературу Ж.-Ж. Руссо; участие (правда, неудачное) в знаменитых Играх цветов, которые устраивала Тулузская академия, стало поводом к созданию первого значительного произведения Ж. Ф. Мармонтеля и причиной его знакомства с Вольтером. «Просвещенческая» сеть коммуникаций привела к распространению практики различных конкурсов за пределы Франции. Так, знаменитая статья И. Канта «Ответ на вопрос: что такое просвещение?» (1784) была написана в ходе обсуждения, начатого Берлинской академией по инициативе Фридриха II, стремившегося подражать французским практикам того времени.

Деятельность распределявших призы комиссий и экспертов, на мнение которых опирались эти комиссии, в целом не контролировалась королевской властью[294]. Академики сами воспринимали свою деятельность по организации и проведению многочисленных конкурсов как служение именно обществу, а не государству[295]. Более того, постепенно премии стали настолько влиятельным институтом, что сама власть вынуждена была обратиться к этому механизму в поисках наилучшего способа реализовать некоторые свои инициативы. Таким образом, в дореволюционной Франции сформировавшаяся благодаря литературным премиям публичная сфера не противостояла государству, но, напротив, пополняла корпус экспертов по различным вопросам.

Многочисленные конкурсы продолжались во Франции и во время Великой французской революции, однако в этот период их влияние становится намного менее значительным. Это связано в первую очередь с намного более жестким государственным контролем, под воздействием которого свободное обсуждение общественных и политических вопросов стало фактически невозможно[296]. Еще менее заметной стала роль литературных премий в период после революции. Основной причиной этого стали другие формы производства знания, которые быстро распространялись во Франции. Академии, особенно Королевская академия, должны были представлять «науку» вообще, а не специализированные и забюрократизированные группы ученых, которые в этот период набирали вес и влияние в научном поле[297]. Университеты и научная периодика оказались в конечном счете более эффективными формами производства и распространения знания, а появление современной, хорошо образованной и подготовленной бюрократии позволило сделать фактически ненужным обращение к академиям и тем более к широкой публике с вопросами относительно того, каким образом было бы возможно применить вновь полученное знание. В области литературы, впрочем, премии во Франции продолжали существовать и активно развиваться, а также служить предметом для подражания в других странах.

Организаторы Уваровской премии, в том числе сам Уваров, судя по всему, прямо ориентировались именно на типичное литературное состязание во Франции[298]. Сама процедура конкурса была настолько схожа с французской, что практически не остается никаких сомнений в прямом заимствовании. Как и в России, источником средств для французских конкурсов были частные благотворители, которые финансировали награду, но практически не участвовали в организации процесса и распределении призов. Академия объявляла конкурс, оповещая о нем читающую публику через печать. Все претенденты на награду должны были представить свои сочинения, причем возможно (а подчас и обязательно) было участвовать в конкурсе анонимно. В этом случае представленная на конкурс работа обозначалась девизом, а документ с именем автора подавался в конверте, который запечатывался и помечался тем же девизом. Из числа своих членов академики выбирали небольшую комиссию, которая должна была определить победителя. К оценке представленных на конкурс произведений привлекались разнообразные эксперты, преимущественно известные в литературных и научных кругах. Все эти правила, характерные для французских конкурсов[299], использовались и в Уваровской премии[300].

Разумеется, невозможно было скопировать такой специфически французский феномен, как разветвленная сеть провинциальных академий. В российской ситуации академическая деятельность была централизована, что во многом сближало Россию с Францией не XVIII, а XIX века, когда Парижская академия играла более значительную роль в научной жизни. Императорская академия наук в Санкт-Петербурге во многом воспроизводила свой парижский образец даже на организационном уровне. Второму отделению Французского института, занимавшемуся литературой, соответствовало Второе отделение Императорской академии, преобразованное из Академии Российской в 1836 году по распоряжению С. С. Уварова (в честь которого, напомним, была учреждена награда). Во Франции в начале XIX века именно Второе отделение зачастую должно было выдавать призы за литературную деятельность. В качестве примера можно привести конкурс премий за лучшую таблицу, отражавшую достижения французских писателей предыдущего, XVIII столетия[301]. Конкурс, впрочем, окончился принципиальным спором среди академиков, неспособных выработать общее мнение относительно оценки авторов-просветителей. В этом случае параллели с российским учреждением просто не могут быть случайными: академики должны были выдать 1500 франков награды и золотую медаль автору лучшего сочинения; в России награда составляла 1500 рублей, а золотая медаль вручалась автору лучшего экспертного отзыва[302].

Впрочем, аналогий с французскими премиями в случае российской награды недостаточно – для понимания некоторых механизмов, связанных с функционированием Уваровской премии, необходимо сопоставление также с литературными конкурсами в Пруссии и Австрии. Современники, вообще несклонные воспринимать Уваровскую премию в широком контексте, обратили внимание именно на параллели с немецкими наградами. Е. Ф. Розен, дважды не получивший награды и недовольный премией драматург, ставил академикам в пример конкурс трагедий в Мюнхене, проводившийся по случаю открытия местного театра. Ссылаясь на «Аугсбургскую общую газету», Розен особенно акцентировал исключительное внимание, проявленное немецким жюри к пьесам. На конкурс поступило 102 трагедии, по прочтении которых отложили 19 пьес, отличавшихся «прекрасными стихами и живописностью действия», из них девять оказались «достойными тщательного исследования и изучения». Далее специальная комиссия внимательно рассмотрела эти произведения. Розена, судя по всему, особенно раздражало отсутствие публичности: русская комиссия, в отличие от немецкой, отзывов не печатала. В то же время драматургу, видимо, хотелось увидеть в печати похвальный разбор своей пьесы:

О каждой из тех девяти пьес комиссия отдает образцовый отчет, кратко и ясно означая идею, содержание, архитектуру, драматический ход, отличительные свойства и наконец то, чего недостает; но этот недостаток, вызнанный тончайшим чувством критическим, почти исчезает перед классическими, ярко выставленными достоинствами, так, что каждый из этих девяти конкурентов мог принять такую оценку за лестный похвальный отзыв[303].

Интересным образом русский критик не упомянул еще одну существенную особенность конкурса в Мюнхене – значимую роль в этой процедуре государства. Мюнхенский театр, о котором шла речь в статье, – это, вероятно, Резиденцтеатр, придворный театр, существовавший с XVIII века и вновь открытый в 1858 году по повелению короля Баварии Максимилиана Второго.

В описании Розена, однако, немецкое награждение выглядит как триумф автономной литературы, не зависящей ни от какой правительственной власти и связанной с виртуозной работой рационально мыслящих и критически настроенных представителей независимого общества – именно с тем, что Хабермас описывал как «буржуазную публичную сферу». Впрочем, некоторая доля правды в словах Розена была. Награждение в Мюнхене не входило в число регулярных и значимых событий в литературной жизни немецких стран. Оно относилось к очень распространенному в немецких государствах типу специальных конкурсов для драматургов, которые могли проводиться при театрах и без прямой государственной инициативы или поддержки[304]. Эти конкурсы, однако, были быстро заменены более централизованной и как раз прямо правительственной наградой.

Вообще современный справочник указывает лишь две немецкие литературные премии, учрежденные до Уваровской, причем обе они едва ли могли хоть сколько-нибудь сильно повлиять на награду Уварова. Первая из них – это Поэтическая премия города Гальберштадт (Halberstadt), основанная по завещанию писателя Йохана Вильгельма Людвига Глайма (Gleim) в 1803 году и ежегодно вручавшаяся городским магистратом поэту, приславшему лучшие песни на местный праздник. Денежный эквивалент составлял два фридрихсдора, то есть 33 марки. Вторая немецкая награда – Верденская премия, учрежденная в 1844 году в честь тысячелетия немецкой истории королем Фридрихом-Вильгельмом IV. Она контролировалась министром науки, воспитания и образования, который также определял состав комиссии, включая членов академии наук и профессоров университета. Премия вручалась каждые пять лет за лучшую работу по немецкой истории и в денежном отношении составляла 1000 талеров золотом[305].

Серьезный отсчет литературным наградам в немецких странах принято вести с 1859 года, с момента появления в Пруссии премии Шиллера, с которой и целесообразно типологически сопоставлять Уваровские награды[306]. В отличие от подавляющего большинства ранних европейских премий и в полном соответствии с правилами Уваровской награды, премия Шиллера вручалась исключительно за драматические произведения. Награды распределяла Берлинская академия наук, очень престижное ученое заведение. В целом правила конкурса были до некоторой степени близки к французским истокам, однако имелись и очень существенные отличия. Во-первых, единственным учредителем награды был король Пруссии. Во-вторых, никакой общественной церемонии награждения не предполагалось – публичные формы в этом действии не приветствовались. В-третьих, она не предполагала поддержку частной инициативы – оценку произведений только тех драматургов, которые сами подавали свои сочинения на конкурс. Напротив, премия могла быть вручена любому немецкому драматургу, чьи произведения увидели свет. Награда вручалась каждые три года, и предполагалось, что занятые оценкой академики внимательно ознакомятся с каждым немецким драматическим произведением.

Создавая премию Шиллера, прусское государство претендовало на тотальный контроль над всей немецкой драматургией и монопольное право оценки ее произведений, а вместе с тем и на власть над всей национальной литературой. Судя по всему, премия Шиллера была создана в пику писательскому Обществу Шиллера, появившемуся незадолго до нее и отличавшемуся до некоторой степени оппозиционными наклонностями. Неудивительно, что многие немецкие литераторы, такие как К. Гуцков, очень резко выступали против нового учреждения, а ближе к концу XIX века в противовес премии Шиллера была создана частная Народная премия Шиллера. Естественно, в условиях Пруссии учреждение, подобное премии Шиллера, не могло не восприниматься как попытка правительства монополизировать немецкий национальный театр и крепко связать его именно с той версией Германии, которую предлагало прусское государство. Критику вызывало среди прочего и отсутствие в числе членов немецкой комиссии представителей литературного сообщества: журналисты, осуждавшие премию Шиллера в момент ее возникновения, могли идентифицировать как критика только одного из вручавших ее экспертов – Г.-Г. Гервинуса. Среди членов комиссии были известные деятели немецкой науки и культуры, такие как Леопольд Ранке, однако они едва ли могли претендовать на собственно литературное значение.

Именно как одновременно специфически немецкую и специфически прусскую восприняли премию Шиллера в Австрии, где вскоре начали возникать собственные награды, предназначенные преимущественно для австрийских драматургов и призванные подчеркнуть суверенность австрийской национальности и культуры[307]. При этом Венская академия наук не всегда могла справиться с выбором лучшего драматурга и предпочитала вообще никого не награждать. Серьезную поддержку в этом отношении оказывали приглашенные в комиссию представители театров, значительно облегчавшие работу прочих членов. Впрочем, влияния, значения и длительности премии Шиллера австрийские награды не достигли.

Итак, положение Уваровской награды оказывается одновременно и тесно связанным с ситуацией в Западной Европе, и специфичным. Во Франции XVIII века премии были мощным инструментом, позволившим публичной сфере сформироваться в рамках институтов централизованной монархии и даже прямо повлиять на деятельность этой монархии. В Германии, напротив, премии были прямо ориентированы на государственную политику, направленную на строительство национального немецкого государства, и в то же время против растущего влияния публичной сферы. Уваровская награда, с одной стороны, распределялась, как и во Франции веком ранее, посредством правительственного учреждения, которое взаимодействовало преимущественно с частными лицами, финансировавшими его деятельность и формировавшими экспертное сообщество. Премия требовала для своего существования одновременно свободной инициативы драматургов и добровольного участия многочисленных оценивавших пьесы представителей литературного и научного сообщества. С другой же стороны, Уваровские награды были названы в честь государственного идеолога и министра, распределялись одной из наименее открытых научных организаций в России своего времени и вызывали осуждение прессы именно в связи с недостаточной открытостью. Ориентация на строительство нации тоже была не чужда Уваровской премии: «Положение…» о премии прямо требовало, например, чтобы содержание участвующих в конкурсе пьес «было заимствовано из отечественной истории, из жизни наших предков или из современного русского быта»[308]. В сочетании с названием награды это не могло не восприниматься как прямое указание на идею государства как одного из строителей нации, одним из наиболее значительных сторонников которой был С. С. Уваров. Публичная сфера и государство оказались в этом институте сложным образом соединены.

Чтобы понять, каким образом стало возможно такое сочетание разных моделей, необходимо обратиться уже к российскому контексту премий. В России западноевропейские принципы организации награждения стали хорошо известны благодаря Демидовским премиям, которые вручались с 1832 по 1864 год и также явно ориентировались на французский образец. Эти премии хотя и предшествовали Уваровским, однако не вручались за литературные достижения – их получали исключительно ученые, зато в самых разных областях. Краткое сопоставление Уваровских наград с Демидовскими позволит показать, как методы вручения премий, возникшие во Франции XVII века, прилагались к российским условиям.

Демидовские награды были в целом менее похожи на французский образец, чем Уваровские: например, полная премия составляла громадную сумму в 5000 рублей[309] (П. Н. Демидов, учредитель этой награды, ежегодно вносил 20 000 рублей[310] – очевидно, младший Уваров в этом отношении не мог сравниться с одним из богатейших российских предпринимателей). Эта сумма была, видимо, призвана соответствовать особому значению награды, которая рассматривалась как действительно высшая оценка научных достижений. Демидовская награда могла вручаться даже тем авторам, которые сами не подавали своих произведений на конкурс, – предполагалось, что ученые оценят все научные сочинения, выходившие в России. Академия могла не только награждать ученых, но и вручать медали рецензентам – практика, перенятая Уваровской премией. Еще один организационный прием, заимствованный новой организацией у Демидовской премии, – обязательное участие непременного секретаря Академии наук в работе распределявшей награды комиссии, обычно в качестве председателя[311].

Современники могли воспринимать Уваровскую награду в области истории и Демидовскую премию как в целом аналогичные и скорее конкурирующие в пределах одного поля. Даже в «Положении», принятом в 1857 году и определившем порядок распределения Уваровских премий, пришлось специально подчеркнуть, что новая награда не дублирует уже существующую:

Награды графа Уварова не состоят ни в какой связи с Демидовскими премиями. Сочинения, увенчанные сими последними премиями, могут быть представляемы на соискание Уваровских наград, если подходят под условия настоящего Положения. Равномерно не лишаются права представления своих трудов те авторы, которые не получили Демидовских премий[312].

С самого начала своего существования Уваровская награда воспринималась именно на фоне Демидовских премий и казалась современникам намного менее успешной. Так, И. И. Давыдов в годовом отчете по Отделению русского языка и словесности за 1857 год, во главе которого он стоял, утверждал, что литературная премия в принципе не способна быть настолько успешной именно в силу меньшей, с его точки зрения, публичной значимости литературы по сравнению с наукой:

…творения изящной словесности едва заметны среди произведений науки по всем отраслям ведения человеческого. Много ли представлено драматических сочинений на состязание наград графа Уварова? Между тем Демидовские премии, назначенные для увенчания сочинений ученых, постоянно находят достойных соискателей[313].

Демидовская награда изначально задумывалась не просто как выражение объективной оценки научного значения некого исследования. С самого начала предполагалось, что она будет в первую очередь поддерживать развитие русской науки. «Патриотическое» содержание премии особенно подчеркивалось еще в момент ее первого вручения не кем иным, как председателем Академии наук С. С. Уваровым. В торжественной речи в Академии тот определил центральную идею, стоящую за учреждением премии, как создание европейской науки, которая не противоречила бы патриотическим настроениям: «…стяжание европейского просвещения может сливаться с глубоким чувством отечественного достоинства…»[314].

Уваров сосредоточил внимание на том, чтобы награжденные труды были посвящены российской проблематике: согласно его речи, Академия, готовясь к вручению премий, «уважила и те приуготовительные изыскания, к коим сочинители должны были предварительно прибегнуть; она обратила внимание на важность предметов, ими избранных, особенно на их отношение к России, служащее в глазах наших непременным условием всех трудов, на пользу наук предпринимаемых»[315]. Непременный секретарь Академии П. Н. Фусс в своем отчете о первом вручении Демидовских премий прояснил эту идею. Он предложил разделить награждаемые произведения на значимые с точки зрения развития науки вообще и обладающие скорее просветительским значением, – с одной стороны, «творения, которые, будучи плодом собственно ученых изысканий, подвигают вперед самую науку», а с другой стороны, «труды, которые, имея в виду удовлетворить особенным потребностям и степени образования России, хотя не столько посвящены знатокам науки, сколько жаждущему приобретения познаний юношеству, не столько ученому в собственном смысле сего слова, сколько образованной части народа»[316]. Просвещение «образованной части народа» при этом воспринималось как важная государственная деятельность, тесно связанная с высшей государственной властью, – премия была приурочена к дню рождения наследника престола, будущего императора Александра II. Деньги Демидова вносились именно 17 апреля, в день рождения Александра[317].

Однако уже к 1856 году, ко времени воцарения Александра II, сама риторика распределявших награды членов Академии значительно изменилась: теперь «патриотическая» тенденция состояла не в просвещении российского народа, а в научном описании общества и природы России. Предпочтительной тематикой для исследований, по мнению непременного секретаря К. С. Веселовского, стало «все отечественное, как ближайшая цель, которую имел в виду учредитель наград; а именно отечественная история с ее сопредельными ветвями, теория отечественного слова, отечественная лингвистика, путешествия по разным странам России, русская флора и фауна»[318]. Таким образом, исчезло противопоставление «истинной» науки, обладающей международным значением, и популярных работ, полезных России: теперь Россия должна была стать приоритетом и в исследованиях серьезных ученых. Как представляется, здесь сказалась вообще принципиальная для российской науки второй половины XIX века переориентация на «национальную» проблематику: исследователи в таких, например, направлениях, как этнография, пытались воплотить в своей деятельности «стремление всего образованного общества к идеалу самобытности культурных манифестаций, которые – включая науку – вырастают из органического единства с духом нации»[319].

Таким образом, «патриотическая» сторона Демидовской премии к моменту появления ее конкурента – Уваровских наград – стала восприниматься не как отклонение от высокой науки во имя просвещения, а как создание науки специфически русской – если не по методам, то по содержанию. Уваровская награда в целом пошла тем же путем. Очевидно, именно в середине 1850‐х годов возникли условия, способствовавшие причудливой связи публичной сферы и государственной власти в рамках института премии, и условия эти тесно связаны с эволюцией русского национализма: премии неизбежно оказывались привязаны именно к национальной проблематике.

Судя по всему, в рамках схожих категорий рассуждали и распределявшие Уваровские награды академики. Они были склонны не просвещать уже более или менее образованных представителей общества, а участвовать в создании новых, специфически российских науки и искусства совместно с этим обществом. Академики естественным образом должны были оказаться во главе складывавшегося таким образом сообщества экспертов. В то же время поддержка национально значимой, «самобытной» историографии и драматургии оказывалась в русле государственных задач. Таким образом, в рамках проекта премии никакого противоречия между государством и обществом не должно было возникнуть.

Именно такое понимание академиками своих задач можно подтвердить, изучив список тех экспертов, которые приглашались академиками для анализа поступивших на конкурс сочинений[320]. Судя по всему, в первые годы они пытались по возможности доверять рецензирование представителям разных общественных групп, имеющих отношение к анализу: среди приглашенных экспертов были и литераторы (такие как И. А. Гончаров или П. В. Анненков), и ученые (например, Н. С. Тихонравов), и актеры, в числе которых, скажем, П. И. Григорьев. Сами члены академической комиссии, готовя отчет за 1858 год, писали, что рассылали поступившие на конкурс сочинения «разным членам Академии вне С<анкт>-Петербурга, членам-корреспондентам Академии и литераторам, о которых можно было предполагать, что они с готовностию примут вызов Академии содействовать ей в этом патриотическом деле»[321]. Приглашение знатоков драматической литературы воспринималось как принципиальное решение:

Наученная опытом прошлого года, Комиссия в этот раз определила с самого начала поместить в список свой большее число посторонних рецензентов, и между ними, по весьма естественным причинам, также некоторых артистов С<анкт->Петербургского театра, проникнутых истинным призванием драматического искусства и уже давно снискавших себе почетное имя в своей сфере[322].

Наиболее значимым и влиятельным литературным институтом этого периода были «толстые» литературные журналы. Их влияние на развитие публичной коммуникации в Российской империи трудно переоценить. Согласно знаменитой характеристике В. Г. Белинского, данной в статье «Русская литература в 1841 году», именно толстые журналы определяли публичное обсуждение множества вопросов:

В журналах теперь сосредоточилась наша литература, и оригинальная и переводная. ‹…› …наши журналы из всех сил стремятся к многосторонности и всеобъемлемости – не во взгляде, о котором, правду сказать, немногие из них думают, – а в разнообразии входящих в их состав предметов: тут и политика, и история, и философия, и критика, и библиография, и сельское хозяйство, и изящная словесность – чего хочешь, того просишь[323].

Еще больше увеличилась общественная роль журналов в эпоху «Великих реформ», когда и возникла Уваровская премия. Это связано с выросшим авторитетом литературы вообще. Не случайно реформаторы времен Александра II активно пользовались услугами представителей литературного сообщества в самых разных ситуациях. Так, великий князь Константин Николаевич, один из наиболее значимых сторонников реформы, еще в начале 1850‐х годов искал среди писателей кандидата на роль секретаря ответственной дипломатической экспедиции к берегам Японии. Явно опираясь на эту экспедицию, Морское ведомство, которым руководил Константин Николаевич, организовало и отправило к берегам Волги так называемую «литературную экспедицию» в надежде, что писатели окажутся более способны составить точное описание внутренних российских губерний, чем местные чиновники или даже этнографы[324]. К тому же литературное сообщество обладало определенным опытом влияния на публичную культуру, в том числе официальную. Так, широко распространившаяся во второй половине XIX века традиция празднования юбилеев восходит, судя по всему, к юбилею И. А. Крылова, праздновавшемуся в 1838 году[325].

Надежда на возможность продуктивного контакта с литераторами как представителями общества вообще во многом определила принципиальное изменение в государственной политике в отношении печати. В первой половине царствования Александра II все основные ограничения, сдерживавшие развитие литературных институтов, постепенно снимались. Разрешение новых периодических изданий привело к стремительному росту их количества и качества: с появлением таких журналов, как «Русский вестник» и «Русская беседа», росло не только число изданий, но и спектр литературных и идеологических позиций, которые ранее не были представлены в русской литературе.

Академики, однако, были недовольны растущей политизированностью и тенденциозностью журналов. Уже упомянутый выше Никитенко, наиболее активный член академических комиссий, распределявших Уваровские премии, с явным сарказмом писал своему коллеге П. А. Плетневу 15 октября 1856 года:

Ваш и мой любимый «Современник» продолжает отличаться глубокостию и беспристрастием литературной критики. Теперь идет нескончаемая статья о гении и необычайных заслугах Белинского, пред которым значение Пушкина и Гоголя становится ничтожным[326].

Плетнев в те же годы предлагал московскому профессору С. П. Шевыреву, одному из экспертов премии, создать «маленький кружок» людей, независимых от журнальных мнений[327].

Представители прессы, со своей стороны, скептически оценивали право академиков и отобранных ими экспертов выражать мнение публики или тем более возглавлять его. Даже имевшие право рассчитывать на популярность решения академиков встречались в штыки. Так, в опубликованном отчете о награждении «Грозы» А. Н. Островского и «Горькой судьбины» А. Ф. Писемского в 1860 году непременный секретарь Академии и председатель премиальной комиссии К. С. Веселовский рассуждал об относительности эстетического вкуса. Критик Н. Н. Страхов немедленно обвинил его в неуважении к журнальной критике и непонимании, каким образом возможно оценивать литературу:

Законов для вкуса нет; вкус стало быть похож на того дурака, для которого по русской поговорке закон не писан. Осмелимся заметить, однако же, что такие убеждения г. академик напрасно приписывает всей нашей критике[328].

Еще больший скандал произошел в 1866 году, когда Академия в силу технической ошибки отказалась наградить популярную драму А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного». Один из газетных обозревателей прямо заявлял, что мнение академии оскорбительно для «публики», и вопрошал: «Значит, публика ошиблась? значит, критика была пристрастна, и драма „Смерть Иоанна Грозного“ вовсе не такое замечательное произведение, каким признало ее общественное мнение?..»[329] В те же годы представители русских университетов и большинства журналов обрушились на Академию наук с резкой критикой, обвиняя ее в нежелании служить русскому обществу, консервативности и формализме[330].

Академия наук, таким образом, довольно быстро начала восприниматься не как институт, в рамках которого могло сформироваться общественное мнение, а как бюрократическая организация, противостоящая «публике» и не дающая этой публике высказать свою точку зрения. Тем самым попытка академиков участвовать в построении публичной сферы потерпела крах, который проявился в том числе и в кризисе доверия к этому институту: найти экспертов становилось все труднее и труднее, а после публичного осуждения Академии за неспособность оценить пьесу Толстого все пьесы приходилось рецензировать одному Никитенко.

Таким образом, Уваровская награда для драматургов должна была, согласно замыслу академиков и, вероятно, Уварова, функционировать по образцу французских конкурсов предшествовавших столетий, то есть способствовать формированию публичной сферы внутри государственных институтов. Однако стремительно нараставший в 1860‐е годы конфликт между государством и образованным обществом привел к тому, что в глазах многих современников премия скорее воспринималась как учреждение «прусского» типа – попытка государственной бюрократической организации контролировать искусство, игнорируя свободно сформировавшееся публичное мнение.

Уваровская награда была в итоге отменена в связи с появлением другой награды за лучшую пьесу – Грибоедовской премии, которую учредило совершенно независимое от государства Общество русских драматических писателей и оперных композиторов и которая имела больше шансов восприниматься как институт публичной сферы[331]. В том же 1876 году на Казанской площади произошла первая в России политическая демонстрация, в которой участвовали некоторые революционно настроенные интеллигенты, подвергнутые после правительственным репрессиям. Как кажется, это случайное совпадение в некотором смысле показательно.

Как представляется, история Уваровской награды в целом характерна для некоторых тенденций развития публичной сферы в России второй половины XIX века. Многие государственные организации и общественные институты эпохи «Великих реформ» должны были, согласно желанию их сотрудников, функционировать как своего рода симбиоз развивающейся публичной сферы и государства. Во второй половине 1850‐х годов на службу в цензуру стремились принять как можно больше писателей, которые, по всей видимости, должны были превратить цензуру в своеобразного посредника между государством и литературным сообществом[332]. Подобная эволюция публичной сферы оказалась бы в целом аналогична тому, как она развивалась, например, во Франции XVIII века. Однако быстрая радикализация общественного мнения, с одной стороны, и неготовность правительства ослабить бюрократический контроль над обществом, с другой, привели к резкому антагонизму государства и институтов общественного мнения. В этих условиях никакие гибридные формы, посредующие между бюрократической машиной и публичной сферой, стали невозможны – именно это и предопределило судьбу первой литературной премии в России.

Джон Нельсон

Отмена театральной монополии и ее значение

Как музыка и театр объединились в споре с Николаем II и доктриной официальной народности[333]

Когда мы говорим о публичной сфере и о том, как она влияла на умы, стоит проанализировать роль оперы в России конца XIX века. Ее развитию в значительной мере способствовали московские купцы и предприниматели, преимущественно староверы, выступавшие в роли критиков.

В начале XIX столетия, после поражения Наполеона в 1815 году, цензура во всех европейских странах ужесточилась. Театр и опера вызывали особенно серьезные опасения, потому что оказывали на аудиторию непосредственное эмоциональное воздействие, более сильное, чем печатное слово, которое было почти недоступно неграмотным представителям низших классов. Франц Грильпарцер, австрийский драматург и друг Бетховена, однажды сказал: «Музыкантам повезло – им нет нужды думать о цензорах», – и был прав, за исключением тех случаев, когда к музыке добавлялись слова[334]. Именно слова в операх Николая Римского-Корсакова были причиной его постоянной борьбы с русскими цензорами, в том числе и с главным из них – царем.

Римский-Корсаков, получивший образование в Морском кадетском корпусе, изучавший математику и навигацию, отличался организованным, последовательным и аналитическим мышлением – черта, свойственная ему на протяжении всей жизни. К тому времени, как он завершил свое обучение, он успел много прочитать, и в письмах, которые он писал родным, проскальзывают идеи современных ему русских и европейских либеральных мыслителей. Будучи вдумчивым и либерально настроенным молодым человеком, Римский-Корсаков постепенно занял позицию, идущую вразрез с царским режимом, так как подверг сомнению ключевые положения теории сформулированной в 1833 году «официальной народности», которая утверждала «православие, самодержавие, народность» и способствовала укреплению самодержавия. Римский-Корсаков полагал, что такое понимание русской народности, построенное на представлении о народе, который принимает царя как «помазанника Божия», поддерживаемого и одобряемого государственной церковью, родовой знатью и чиновничьим аппаратом, утратило свою актуальность, потому что страна изменилась. Мнения и устои высших классов общества, представители которых жили в замкнутом, отгороженном от реальности мире, для него не имели ничего общего с русским народом.

Уже в «Псковитянке», своей первой опере, Римский-Корсаков поставил под сомнение такое понимание государства и авторитет царя – и тогда же произошло его первое столкновение с цензурой. Он встретил сопротивление со стороны государственных чиновников – не только цензоров, зачастую дававших тексту произвольные и нелогичные истолкования, но и Дирекции императорских театров, – государство косвенно контролировало музыкальную культуру и неспособно было понять происходящих в обществе перемен. Взгляды композитора были созвучны существовавшему в обществе критическому отношению к политическому режиму в целом, которое разделяли многие писатели, художники, иллюстраторы.

Весной 1882 года в России отменили монополию имперских театров – теперь театры могли быть частными. Этот период брожения умов дал деятелям искусства возможность свободно и открыто выражать свое несогласие с положением дел в стране. Кроме того, примечательно, что центром этого протеста, воплощенного в звуках и красках, стала Москва.

В этой статье мы проследим, как отмена монополии имперских театров открыла дорогу публичному выражению оппозиционных настроений, средоточием которых стали частные театры. Если анализировать политическую обстановку того времени, свидетельствующие о незрелости попытки царских чиновников пресечь развитие либеральных идей и реакцию Римского-Корсакова и московского предпринимателя Саввы Мамонтова, не остается никаких сомнений, что эти настроения были обращены против давления со стороны самодержавного государства, которое пыталось воспрепятствовать справедливой критике режима. Важно отметить, что, когда представилась такая возможность, центром деятельности Римского-Корсакова стали уже не имперские театры, такие как Мариинский, а «народные», где публика была более разнообразной по своему социальному составу, а его критика и слова падали на более благоприятную почву. Таким образом, эта новая публичная сфера в значительной мере подорвала доктрину официальной народности, которая приобрела совершенно новое значение в меняющемся русском обществе, а учитывая распространение в нем радикальных настроений, можно сказать, что эти перемены приблизили события 1917 года.

МОНОПОЛИЯ ИМПЕРСКИХ ТЕАТРОВ

Чтобы понять, какую роль имперские театры играли в политической и социальной обстановке в России, важно помнить, что этот институт был учрежден указом императрицы Елизаветы Петровны, которая в 1756 году распорядилась о создании государственного театра. Дирекция императорских театров была основана десять лет спустя. В 1806 году были учреждены Императорские московские театры, в 1823 году – самостоятельная дирекция в Москве. В 1826 году, сразу же после вступления на престол Николая I, Дирекция императорских театров в Санкт-Петербурге вошла в состав недавно созданного Министерства императорского двора, в ведомство которого в 1842 году перешла и московская Дирекция[335]. Официальной главой его был император, а его служащие служили царской фамилии. В 1843 году в соответствии с «Уставом о предупреждении и пресечении преступлений» Дирекция взяла в свои руки контроль над всеми аспектами театральной жизни в столицах. На этом основании она имела право запретить все «частные увеселения» – что указывает, насколько Николай I был одержим идеей цензуры[336]. До 1882 года монополия была закреплена за императорскими театрами: Александринским, Михайловским, Большим и Мариинским в Петербурге, Большим и Малым в Москве. Хотя некоторые частные увеселения все же дозволялись, Дирекция могла обезопасить себя, взимая с их устроителей 25 процентов от сборов[337].

Александр II относился к театру неоднозначно. В 1857 году был сформирован комитет под руководством Владимира Соллогуба, перед которым стояла задача оценить экономическую состоятельность императорских театров. В своем отчете комитет указывал на то, что театры требуют больших затрат, принося при этом мало прибыли, и рекомендовал разрешить частные театры, чтобы повысить конкуренцию. Но одним из самых ярых противников этой меры был Александр Гедеонов, директор императорских театров, убедивший министра императорского двора, графа Владимира Адлерберга, что частные театры представляют политическую угрозу, потому что стали бы пристанищем для людей, которые стремятся уничтожить существующий порядок вещей; эти слова были переданы царю в секретной докладной записке. Царь написал на ней свою резолюцию, которая гласила, что в российской столице частных театров не будет, – тот же смысл заключался в его вскоре последовавшем официальном ответе[338]. Хотя театры были подведомственны Министерству императорского двора, цензурой оно не занималось. Все сценарии и либретто утверждало Главное управление по делам печати при Министерстве внутренних дел. Решающее слово в вопросах цензуры принадлежало царю, включая одну тему, к которой в свое время обращались и Римский-Корсаков, и Мусоргский. Со времен императрицы Елизаветы существовал указ, почти не дозволявший выводить в спектакле церковнослужителей, – в русских комедиях артистам запрещено было появляться на сцене в черном одеянии или какой-то еще одежде, напоминающей облачение духовных лиц, и это правило было зафиксировано в Своде законов Российской империи, изданном в 1857 году[339]. Александр Гедеонов, директор императорских театров, написал князю Волконскому, который в 1837 году был министром Императорского двора, с вопросом о драме барона Егора Розена «Дочь Иоанна III» и получил ответ, ставивший в затруднительное положение обоих композиторов: «Объявить Гедеонову, что Его Величество позволяет играть драму Розена „Дочь Иоанна III“ и впредь принимать драмы и трагедии, но не оперы, в коих выводили на сцену российских царей до царствования Романовых, исключая также святых, как-то Александр Невский»[340].

С 1872 года это правило было изменено и касалось теперь уже только династии Романовых. В остальном цензоры руководствовались весьма неопределенными критериями – запрещалось, например, изображать в дурном свете Ивана Грозного, как в пьесе А. Н. Островского «Василиса Мелентьева» (1867). В облике царя должны были присутствовать достоинство и добродушие, и Николай II позже разрешил ставить в публичных театрах оперу Альберта Лорцинга «Царь и плотник» (1837), так как в ней была показана любовь Петра Великого к своему народу и России. Последний пример, кроме того, свидетельствует о том, что власти с особой осторожностью относились к представлениям в Народных театрах, созданных после 1882 года, и часто пьесы, одобренные для постановки на публичной сцене, впоследствии запрещали. Если цензору казалось, что та или иная тема может спровоцировать недовольство и мятежные настроения среди широкой публики, бóльшую часть которой составляли рабочие, он накладывал на постановку запрет. Поэтому «Женитьбу Фигаро» Моцарта сочли неподходящей для народной сцены: в ней было показано, насколько сомнительны права, на которые аристократия претендует в отношении своих слуг, а сами слуги изображены умнее хозяев. Главной задачей всегда оставалось насаждать патриотизм и национальную гордость. Когда начались волнения 1905 года, цензура стала еще строже и запретила шиллеровского «Вильгельма Телля», поскольку считалось, что публика не сможет правильно оценить пьесу[341].

ТЕАТР КАК ИСКУССТВО ДЛЯ МНОГИХ, А НЕ ДЛЯ ИЗБРАННЫХ

Отменить театральную монополию посоветовал новый министр Императорского двора Илларион Воронцов-Дашков, назначенный Александром III в 1881 году; он же дал указание Ивану Всеволожскому, директору императорских театров, не взимать с частных лиц сборов за театральные постановки. 24 марта 1882 года царь распорядился в Сенате об отмене привилегий императорских театров[342].

Именно благодаря отмене монополии оказалось возможно ставить пьесы, рассчитанные на зрителей из все более многочисленного среднего класса, людей умственного труда. Эта публика, для которой оперы в имперских театрах были попросту недоступны из‐за системы абонементов и высоких цен, постепенно становилась все более обширной. В 1905 году в статье для «Театральной России» критик Платон Краснов указывал на эту проблему, говоря, что право слушать оперу в имперском театре превратилось в привилегию узкого круга государственных чиновников и состоятельных петербуржцев[343]. В Мариинском театре ставились оперы, созвучные духу императорского двора, представители которого считали себя частью европейской культуры. Поэтому «западные» Вагнер, Мейербер, Россини, Гуно и Верди в основном расценивались как безопасные. Однако оперы, содержавшие хоть малейший намек на радикальные или революционные настроения, как, например, «Дон Карлос» Верди, запрещались. Исключение делалось лишь для опер, в которых видели художественное достоинство или патриотический смысл, таких как «Жизнь за царя» и «Руслан и Людмила» Михаила Глинки, «Борис Годунов» Модеста Мусоргского и «Рогнеда» Александра Серова.

Сотрудничество Римского-Корсакова с Мариинским театром началось благодаря стремлению Мамонтова заполнить серьезный пробел в музыкальной культуре. Композитор постоянно наталкивался на препятствия со стороны императорских театров, неприятие царя и непонимание ограниченного и ориентированного на западное искусство репертуарного комитета Мариинского театра. В своей автобиографии он часто говорит о недостатке организованности, которая позволила бы довести постановку до конца, о нехватке или отсутствии полноценных репетиций, о самонадеянности актеров, невнимании к деталям и неумении сосредоточиться. Но больше всего он досадовал на постоянные сокращения текста: «…никакие слова и запрещения ничему не помогут, если за нарушение условий нельзя притянуть к суду. Дирекцию же императорских театров притянуть к суду нельзя, а потому следует быть смирным и кротким. Задал бы знать всем и каждому в Германии Рихард Вагнер, если бы с ним проделали такую штуку!»[344]

Но в целом, несмотря на все сокращения, которым подверглась его «Снегурочка» в Мариинском театре, он признавал: «…где же в другом месте опера может быть еще поставлена, как не на императорском театре?»[345] Учитывая, сколько огорчений Римскому-Корсакову приносила Дирекция императорских театров, неудивительно, что начиная с «Садко» премьеры большей части его опер стали проходить в Мамонтовской опере в Москве.

Не приходится сомневаться, что Мамонтов и Римский-Корсаков ставили перед собой схожие цели. Оба хотели найти сцену для опер «Могучей кучки»[346], так как в императорских театрах к русским операм в целом относились не очень благосклонно. Само представление Мамонтова о театре как о красочном зрелище основывалось на операх-сказках Римского-Корсакова – ему особенно нравились «Садко» и «Снегурочка». Как и Павел Третьяков, Мамонтов верил в значимость искусства и в то, что оно должно быть независимым. Поскольку широкая публика далеко не всегда могла посещать императорские театры, чтобы открыть ей и молодому поколению доступ к «высокому» искусству, требовалось ввести более низкие цены и, например, дать возможность бесплатно посещать утренние спектакли[347].

Как раз незадолго до отмены монополии императорских театров актриса Анна Бренко из Малого театра и Александр Островский одновременно ходатайствовали о разрешении открыть частный театр. Бренко добилась того, что смогла на полулегальных основаниях вместе с труппой основать Пушкинский театр, не приносивший, однако, стабильных доходов из‐за высокого налога, который ему приходилось платить Дирекции императорских театров[348]. В 1880–1881 годах Островский написал три ключевые критические статьи: «Клубные сцены, частные театры и любительские спектакли», «Записка о положении драматического искусства в России в настоящее время» и «О причинах упадка драматического театра в Москве». Во второй из них он утверждал, что монополия является причиной упадка сценического и драматического искусства в России, потому что императорские театры не интересуются русской драмой и боятся конкуренции. Кроме того, он полагал, что национальный театр нужен, чтобы «возбуждать народный патриотизм», и что московское купечество должно выделять на него средства частным образом. Городу нужен был театр, чтобы «цивилизующее влияние драматического искусства» благотворно сказывалось на его меняющемся населении, отражая его историческое и национальное самосознание[349]. Эти мысли были близки и Римскому-Корсакову.

После отмены государственной театральной монополии возникло три типа театров: частные театры, основанные состоятельными предпринимателями, такими как Мамонтов, коммерческие театры, которые можно сравнить с варьете и/или ночными кабаре, и народные театры. Народные театры, как правило, открывали владельцы фабрик и общества трезвости, которые вели борьбу с пьянством и в то же время пытались предложить какое-то другое времяпрепровождение, поэтому такие театры выполняли важную социальную функцию. Их репертуар при этом тщательно контролировался. В качестве примера можно привести Народный дом императора Николая II, открывшийся в 1900 году и вмещавший три тысячи человек. Вечерами здесь часто давали русские оперы, в том числе «Князя Игоря» и «Снегурочку», чтобы познакомить публику с более серьезными и сложными произведениями, которые вошли в местный репертуар наряду с более легкими постановками. И Римский-Корсаков, и Ястребцев упоминают, что в сентябре 1906 года в Народном доме исполнялась опера «Садко»[350].

РОЛЬ СТАРООБРЯДЧЕСКОГО КУПЕЧЕСТВА

Когда речь идет о русском театре и опере конца XIX века, важно понимать коренные различия между Петербургом и Москвой. Петербург был центром империи, но именно в Москве появились дальновидные предприниматели, которые не только способствовали индустриализации в России, но и оказали существенное влияние на искусство. Среди них можно назвать Козьму Солдатёнкова, который финансировал перевод иностранной литературы на русский язык, семью Бахрушиных, Савву Морозова и Павла Третьякова, деятельность которых была связана с текстильной промышленностью, и Савву Мамонтова, занимавшегося строительством железных дорог. Третьяков и братья Рябушинские, кроме того, были заметными фигурами в банковском деле[351]. Объединяло их то обстоятельство, что в большинстве своем они происходили из старообрядческих семей, между членами которых, что также немаловажно, часто заключались браки[352]. Многие из них путешествовали по разным европейским странам, освоили иностранные языки и узнали не только о новейших промышленных достижениях Запада, но и о западной демократии. К концу 1850‐х годов они достаточно разбогатели, чтобы вести образ жизни, какой прежде могли себе позволить только аристократы и помещики[353]. У староверов часто возникали конфликты с царскими чиновниками из‐за торговых и религиозных вопросов. Морозовы впоследствии активно участвовали в большевистском движении – в частности, финансировали издание политической газеты «Искра». Важно, что Римский-Корсаков выразил свою признательность этим меценатам своей предпоследней оперой «Сказание о невидимом граде Китеже», либретто которой было отчасти основано на романах Мельникова-Печерского о старообрядцах[354].

Уже тогда Иван Дмитриев выступил с критикой Академии художеств в своей статье на страницах сатирического журнала «Искра», выходившего в 1859–1873 годах, подчеркивая, что «искусство должно быть благом народа, потребностью народа, а этих результатов оно, очевидно, не достигнет своими бесполезными, старинными замашками»[355]. Эта мысль нашла отклик у московских меценатов, в особенности у Третьякова. Воспитанные в старообрядческом духе, они считали своим нравственным долгом заботиться о благосостоянии и образовании своих работников[356].

РИМСКИЙ-КОРСАКОВ И МАМОНТОВ: ДОЛГОЖДАННЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

В 1885 году, после отмены театральной монополии, Мамонтов открыл собственный оперный театр – Московскую частную русскую оперу. (Некоторое время располагавшаяся в театре Солодовникова, мамонтовская опера была известна под разными названиями, в том числе как Театр Кроткова в 1885–1887, Театр Винтер в 1896–1899, Товарищество частной русской оперы в 1899–1904 годах.) В первый год было поставлено девятнадцать опер, лишь две из которых принадлежали русским композиторам: «Жизнь за царя» и «Снегурочка». Отдельного упоминания заслуживает тот факт, что над декорациями к большинству постановок работали Виктор Васнецов, Константин Коровин и Василий Поленов. Однако Мамонтову пришлось учесть, что, когда речь идет об опере, музыка по качеству не должна уступать художественному оформлению. В газете «Театр и жизнь» было отмечено, что молодые певцы неопытны, а сцена, хор и оркестр слишком малы. «Правда, что во всем соблюдается гармония… но не знаешь, что происходит перед тобой: сценическое ли представление, разыгрываемое взрослыми людьми, актерами, певцами, либо это детское времяпрепровождение»[357]. В конце концов публика должна была утратить интерес. Театр не приносил прибыли и закрылся в 1887 году после окончания сезона.

Благодаря вмешательству Семена Кругликова, в прошлом ученика Римского-Корсакова, в театре Мамонтова прошла премьера «Садко», что особенно примечательно, если учесть, что царь отверг эту оперу, сказав: «Пусть вместо этой оперы дирекция подыщет что-нибудь повеселее»[358]. Кругликов писал композитору:

Вы ведь знаете, что в Москве есть Савва Иванович Мамонтов – большой поклонник Ваших «Снегурочки» и «Псковитянки», человек с большим вкусом, давно окруженный такими людьми, как Репин, Васнецов, Поленов и т. д. ‹…› Мамонтов просто молится на Вас, Бородина, Мусоргского… мечтает и о Вашей новой опере. Вы будете правы, если отнесетесь с доверием к Мамонтовской опере, к самому Мамонтову. ‹…› Отчего бы Вам не попробовать здесь и «Садко»?[359]

В ответном письме Римский-Корсаков подчеркнул, что в опере главное – музыка: «Он не щадит своих средств на декорации и костюмы… а между тем в опере первое дело музыка…»[360].

Римский-Корсаков заметил, что в мамонтовской опере певцы, постановщики и дирижеры тесно сотрудничали друг с другом. Участники созданного Мамонтовым Абрамцевского художественного кружка взяли на себя функцию оформителей, которые стали играть важную роль в творческом процессе. Публика и пресса встретили «Садко» с восторгом, а Мамонтовская частная опера получила статус полноценного театра, сделавшего первые шаги для популяризации долго остававшихся в тени русских опер. Русские либералы видели в успехе «Садко» торжество частного начинания над государственной бюрократией, то есть, по сути, победу современного капитализма над отжившим феодальным строем, что в каком-то смысле составляло и тему самой оперы[361].

И Мамонтов, и Римский-Корсаков хотели напомнить зрителям о народной русской легенде, поэзии и музыке того времени, и им это удалось. Этот пример показал также, что профессиональная частная опера при правильном управлении и руководстве может успешно конкурировать с императорскими театрами с точки зрения как репертуара, так и популярности у публики. Мамонтовская опера вскоре смогла расширить свой репертуар и отвечала духу времени и запросам своей потенциальной публики. В ноябре 1896 года газеты «Новости дня» и «Новости сезона» отметили как высокое качество постановок мамонтовской оперы, с которой редкий оперный театр в России, частный или даже имперский, мог соперничать[362], так и то, что императорские театры неохотно брались и за русские оперы, и за те из зарубежных опер, которые казались им слишком сложными, предлагая зрителю лишь приевшиеся и тривиальные постановки[363]. Ни один московский или петербургский критик, писавший о премьере «Садко», не смог не заметить, что в Мариинском театре ставить оперу отказались, а Мамонтовская частная опера за два месяца распродала все билеты на пятнадцать спектаклей[364]. В мамонтовской опере было возобновлено и исполнение «Снегурочки»: за сезон 1896–1897 годов этот спектакль здесь прошел большее число раз, чем всего на сцене Большого театра на тот момент[365].

В сентябре 1897 года газета «Новости сезона» опубликовала статью, в которой приветствовался интерес к национальному искусству и в связи с мамонтовской оперой было отмечено, что москвичи наконец перестали слепо восторгаться всем иностранным и что, пусть у некоторых еще остаются сомнения в достижениях русских композиторов, большинство теперь убедилось, насколько прекрасна и многогранна русская опера[366].

А после премьеры «Псковитянки» с Федором Шаляпиным в роли Ивана Грозного Кругликов, писавший теперь критические статьи для «Новостей дня», обрушился на Большой театр с градом насмешек, подчеркнув, что первая опера Римского-Корсакова долго ждала постановки, но ее премьера состоялась не на сцене Большого театра. Кругликов язвительно заметил, что Большому театру не до таких пустяков, поэтому он предоставляет исполнение всяких «Князей Игорей» и «Псковитянок» частным операм[367].

Весной 1898 года Мамонтову удалось организовать гастроли своего театра в Петербург, где он представил «Садко» на сцене Консерватории; репетиции проходили под руководством Римского-Корсакова. Кроме того, были исполнены «Майская ночь» и «Снегурочка».

Огромный успех ждал его и в следующий приезд годом позже, когда были исполнены «Псковитянка», «Боярыня Вера Шелога», «Садко», «Моцарт и Сальери» и «Борис Годунов» с участием Шаляпина. К тому времени цены на билеты в мамонтовской опере были на одном уровне с ценами в императорских театрах[368].

КРИТИЧЕСКИЕ ОПЕРЫ РИМСКОГО-КОРСАКОВА НА ПУБЛИЧНОЙ СЦЕНЕ

После восшествия на престол Николая II Римского-Корсакова все больше волновало положение дел в России. Именно заявление царя о том, что он намерен укреплять самодержавие, побудило композитора к сочинению «Царской невесты». В опере есть прямое указание на возраст царя, а его ум вызывает сомнение, как и его стремление подавить радикальные слои русского общества, включая раскольников:

Малюта

Его еще на свете не бывало,

А юродивый старец Доментьян

Уж провещал о нем самой княгине:

«Родится Тит – широкий ум».

Опричники

Широкий ум – по царству!

‹…›

Малюта

‹…›

Мы выметем из Руси православной

Весь сор![369]

Так как запрет на изображение царя на сцене все еще действовал, Римский-Корсаков обошел его, введя неназванное действующее лицо без слов, появление которого, однако, сопровождалось вариацией на тему песни «Слава», часто указывавшей в русских операх на присутствие царя. Опера, премьера которой состоялась в 1898 году, свидетельствует о том, что ничем не ограниченная власть может перерасти в страсть к разрушению и вылиться в террор, когда человеческое общество не в состоянии противопоставить ей твердые нравственные правила[370].

Утратив иллюзии относительно возможных перемен политической обстановки, композитор обратился к Пушкину, в произведениях которого присутствовала завуалированная критика в адрес царей. С этой точки зрения можно рассматривать оперу «Сказка о царе Салтане», премьера которой состоялась в 1900 году. Николай II был человеком слабохарактерным и ограниченным, к своим министрам относился почти как к прислуге и советовался с людьми, которые мало что понимали в государственных делах. Константин Победоносцев, который преподавал императору законоведение и, кроме того, занимал пост обер-прокурора Святейшего синода, говорил, что Николай II понимает лишь значение отдельных фактов, не видя их связи с другими фактами, событиями, тенденциями, и при этом упрямо держится за свою ограниченную точку зрения[371]. Н. Рязановский описал происходившее следующим образом: «Разные, часто не заслуживающие доверия министры принимали важнейшие решения, которым монарх был не в состоянии дать правильную оценку»[372]. Здесь можно провести параллель с царем Салтаном, который руководствуется в своих действиях преподносимыми ему лживыми слухами.

Если мы вспомним слова Победоносцева о способностях императора, едва ли вызовет удивление, что из‐за него страна оказалась втянута в войну с Японией, обернувшуюся катастрофическим поражением. О неумении царя здраво оценивать обстановку свидетельствует и его реакция на беспорядки в стране, начавшиеся с «Кровавого воскресенья» 9 января 1905 года. Не говоря уже о том, что по всей России прошли забастовки и студенческие протесты, в марте все научные учреждения были закрыты.

«КАЩЕЙ БЕССМЕРТНЫЙ»: ПОЛИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ

Все музыканты середины XIX века были любителями, располагавшими значительными средствами. Поскольку их не признавали как «свободных художников», они не принадлежали ни к какому чину, который давал бы им определенные права[373]. В 1859 и 1862 годах соответственно великая княгиня Елена Павловна, невестка императора Николая I, учредила Русское музыкальное общество и Петербургскую консерваторию. Именно влияние Русского музыкального общества и «немузыкальной» дирекции Консерватории в марте 1905 года привело к конфликту: статус Общества, исторически связанного с царской фамилией, был не вполне ясен.

После «Кровавого воскресенья», одним из следствий которого стало закрытие Консерватории, газета «Наши дни» опубликовала письмо, подписанное тридцатью девятью московскими композиторами и музыкантами, к которым позже присоединился и Римский-Корсаков. Этот документ был напечатан и в «Русской музыкальной газете» (№ 7, 1905) и явно носил политический характер:

…Когда по рукам и ногам связана жизнь, – не может быть свободно и искусство, ибо чувство есть только часть жизни. Когда в стране нет ни свободы мысли и совести, ни свободы слова и печати, когда всем живым творческим начинаниям народа ставятся преграды – чахнет и художественное творчество. Горькой насмешкой звучит тогда звание свободного художника. Мы не свободные художники, а такие же бесправные жертвы современных ненормальных общественно-правовых условий, как и остальные русские граждане, и выход из этих условий, по нашему убеждению, только один: Россия должна, наконец, вступить на путь коренных реформ…[374]

10 февраля студенты Консерватории устроили собрание, на котором решили продолжать забастовку и проголосовали за прекращение занятий. Требования студентов касались преимущественно профессиональных вопросов. Римский-Корсаков, как и другие преподаватели, поддерживал эти требования[375]. В своем открытом письме директору Консерватории от 16 марта, опубликованном в «Русских ведомостях» и перепечатанном в газете «Русь» (№ 70 от 19 марта 1905 года), он выступил с критикой руководства Консерватории:

Возможен ли какой-либо успех художественно-музыкального дела в учреждении, где постановления Художественного совета не имеют значения, в учреждении, в котором, согласно уставу, музыкальные художники подчинены дирекции, то есть кружку любителей-дилетантов, в учреждении, в котором директор выбирается, согласно тому же уставу, не на срок, а представляет собою начало несменяемое, наконец – в учреждении, совершенно равнодушном к участи своих учеников в вопросах воспитания?[376]

«И вот из‐за этого письма весь сыр-бор загорелся, да и как еще ярко!»[377] – но оно стало и причиной увольнения Римского-Корсакова.

На распоряжение о его увольнении композитор откликнулся в открытом письме от 24 марта: «Факт же увольнения меня помимо Художественного Совета еще раз доказывает справедливость моей мысли о вытекающей из устава ненормальности отношений между Художественным Советом, директором консерватории и дирекцией»[378].

В это время студенты Консерватории репетировали оперу «Кащей Бессмертный», премьера которой состоялась 27 марта в частном театре актрисы Веры Комиссаржевской. Либретто, написанное самим композитором в 1901–1902 годах, звучало как нельзя более злободневно в период, когда не только государство ужесточало контроль над университетами и вмешивалось в их дела, но то же происходило и на уровне местного управления. Подтекст заключительных слов оперы: «Вам Буря дорогу открыла! На волю, на волю!» – был совершенно прозрачен[379].

В свете последних событий это представление стало поводом для громкого выражения композитору всеобщей поддержки, в которой преобладала политическая окраска. Она объединила либеральных представителей образованного общества, а внимание прессы привлекла речь Владимира Стасова[380].

Но ведь у вас, Николай Андреевич, – сказал Стасов, обращаясь к Римскому-Корсакову, – как и у всех вообще истинно великих людей, – великая душа, а потому вам всего приличнее, всего чудеснее сказать про врагов по-христиански: «Прощаю их, сами не ведают, что творят». Но, кроме этих великих слов, есть еще другие слова, сказанные большим человеком, нашим Пушкиным: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат» – это сказано словно про вас[381].

Именно благодаря представителям театральной среды и прессы случай Римского-Корсакова привлек к себе внимание и стал предметом обсуждения. Разговоры о нем достигли, например, Юрьевского уезда Владимирской губернии, и группа местных крестьян написала композитору письмо, в котором выражала одобрение его действий: «Из газеты узнали мы, какую с Вами сделали несправедливость»[382]. Кроме того, важно помнить, каким влиянием пользовалась в России того времени сатирическая пресса, которая не только критиковала царя и попытки правительства пресечь радикальные настроения, но и подчеркивала тот факт, что видный композитор лишился занимаемой должности. Уволив Римского-Корсакова и запретив его произведения, правительство просчиталось – оно лишь показало, что неспособно признать трезвую оценку социальной и политической обстановки, исходившую от представителей нового общественного слоя, людей умственного труда.

«ЗОЛОТОЙ ПЕТУШОК»

Масштабные беспорядки заставили правительство пообещать провести реформы, после чего прошел Земский съезд, добившийся признания за представителями всех сословий основных гражданских прав, была учреждена Дума и подписан Манифест 17 октября 1905 года. Однако в конечном счете царь не сдержал своих обещаний: в 1907 году самодержавие было полностью восстановлено в своих правах, сопротивление жестоко подавлялось, снова усилилась цензура[383].

Политика нового царя выглядела все менее последовательной, и композитор вновь обратился к Пушкину и его «Сказке о золотом петушке». Возможно, что Римского-Корсакова вдохновило и опубликованное в 1906 году стихотворение Александра Блока «Сказка о петухе и старушке», в котором упоминаются алые костры перемен, разгоревшиеся на месте, «где гулял и клевал петушок»[384].

Многие фрагменты оперы вызвали возражения у цензуры. В прологе звучало почти прямое обращение к царю: «Сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок». Была в опере и отсылка к неудачной русско-японской войне. Когда армия выступает в поход, воевода Полкан сообщает царю Додону, что запасов хватит на три года («Есть запасы? На три года»). Эти слова должны были напомнить публике о Порт-Артуре, где, как считалось, запасов было на три года, а хватило только на семь месяцев. Ближе к финалу, когда Додон убивает Звездочета, он размышляет: «С ним беды лишь не нажить бы накануне-то женитьбы? Кровь на свадьбе не к добру»[385]. Здесь прочитывается намек на трагедию на Ходынке 30 мая 1896 года, когда во время торжеств по случаю коронации Николая II погибло 1389 человек.

Мотив «забывчивости» проходит через всю оперу. Самый яркий пример – первоначальное обещание Додона дать Звездочету все, чего тот ни пожелает, в обмен на петушка, призванного служить ему «сторожем». Уже в первом действии Звездочет просит гарантии, что обещание будет исполнено.

Звездочет

…И прошу тебя с поклоном

дать мне запись по законам,

чтоб стояло крепче скал

то, что царь мне обещал.

На что Додон отвечает ему:

Царь Додон

(удивляясь)

По законам? Что за слово?

Я не слыхивал такого.

Моя прихоть, мой приказ –

вот закон на каждый раз.

Только ты не сомневайся

и за всем ко мне являйся[386].

Эта реплика явно отсылала к обещаниям, которые царь дал в 1905 году и которые ничего не значили. Свое отношение к политической обстановке в стране и к цензуре Римский-Корсаков совершенно недвусмысленно выразил в письме к издателю Юргенсону от 8 марта 1908 года: «Возвращаясь к цензурному вопросу, считаю, что ни в клавире, ни в либретто никаких изменений делать не должно. Клавир и партитура должны остаться в оригинальном виде на вечные времена, а либретто тоже сохранить следует»[387]. В партитуре стояла пометка, свидетельствующая о том, что композитор запрещает вносить какие-либо изменения.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Москва стала средоточием либерально настроенной оппозиции, противостоявшей действиям царских чиновников. Если в Петербурге предпринимательство и искусство могли развиваться только с оглядкой на императорский двор, Москва от этих ограничений была свободна. Именно здесь в старообрядческой среде расцвела предпринимательская деятельность, искусство не стесняли жесткие академические рамки, а русская музыка, созданная членами «Могучей кучки», достигла своих высот.

В 1898–1907 годах критика в адрес чиновничьего аппарата, царя и последствий жесткой политики в стране все громче звучала в операх Римского-Корсакова. Благодаря отмене монополии имперских театров смогли развиваться театры публичные, а вместе с ними и публика – представители интеллигенции, новой буржуазии и купечества, у которых правомерность самодержавия к тому времени уже вызывала сомнения. В «Царской невесте» мы видим, как самодержавие разрушает жизни отдельных людей, а «Сказка о царе Салтане» показывает, что, когда царь окружен своекорыстными советчиками, которые мешают ему увидеть истинное положение вещей, он неизбежно принимает неверные решения. В «Кащее Бессмертном» изображена страна, в которой безраздельно властвует жестокий и своевольный «царь» и которая расцветает, только обретя свободу. Именно безответственная политика Николая II и его плохо подготовленные попытки расширить зону своего влияния в 1905–1906 годах побудили Римского-Корсакова в своем «Золотом петушке» создать пародию на царя. Критическая составляющая оперы настолько бросалась в глаза, что цензура никак не могла бы разрешить ее постановку. Однако композитор твердо решил ничего не менять.

Когда речь идет о политической обстановке того времени, о незрелых попытках царских чиновников пресечь распространение либеральных настроений и о том, как воспринимали происходящее Римский-Корсаков и Мамонтов, вполне очевидно, что оба они осознавали, как сужается понимание народности при самодержавии. Сценические декорации и костюмы они выбирали так, чтобы подчеркнуть связь между русской литературой, культурным наследием и музыкой; воплощением этой идеи был и Абрамцевский художественный кружок. Важно упомянуть, что после отмены театральной монополии оперы Римского-Корсакова ставились именно в «народном» театре Мамонтова, доступном для публики из разных слоев населения и потому позволявшем собрать более отзывчивых слушателей. Успех частных театров у представителей растущего среднего класса способствовал – наряду с публичными театрами и критикой в прессе – усилению радикальных настроений в русском обществе в связи с событиями 1905–1907 годов и переосмыслению доктрины официальной народности.

Публичные сферы и общественные движения в регионах предреволюционной России

Джованни Савино

Публичная сфера и внешняя политика русского национализма

Галицко-русское общество и «Галицкий вопрос», 1902–1915

ВВЕДЕНИЕ

Вопрос формирования и развития публичной сферы в позднеимперской России в последние десятилетия в центре внимания историков, социологов и юристов. В канун Первой мировой войны в Российской империи насчитывалось более десяти тысяч добровольных обществ и около пяти тысяч благотворительных обществ[388]. Американский историк Джозеф Брэдли в своей новаторской работе о добровольных обществах в Российской империи в начале ХХ века подчеркнул значимость развития ассоциаций для формирования публичной сферы в рамках поздней автократии. Причины для отсутствия или слабости «духа» гражданского общества в том контексте были, но идея о том, что не существовала публичная сфера, потому что, цитируя Антонио Грамши, «на Востоке государство было всем, гражданское общество находилось в первичном, аморфном состоянии»[389], не учитывает многогранности и развития ассоциаций в позднеимперскую эпоху[390]. Юрген Хабермас характеризовал возникновение публичной сферы как сферы, отделенной от государства и расположенной между личностью и государством, со своими независимыми институтами (общества, салоны, кружки, кофейни)[391]. Немецкий философ анализировал контекст Великобритании, Франции, Германии и США, где некоторые процессы происходили с конца XVIII века. Диалектика внутри политического либерализма в Великобритании и во Франции, переход к капитализму и, далее, развитие массового общества являются важной частью анализа Хабермаса. Ранее в дискуссиях о публичной сфере в Российской империи конца XIX – начала ХХ века часто отрицалось ее существование, потому что считалось, что у России был свой «особый путь»[392] и, таким образом, не было тех феноменов, что находились в центре размышлений Хабермаса[393], или же идеи сводились к интерпретации американского историка Ричарда Пайпса о патримониализме в российской истории[394].

Дискуссия о режиме публичности в историографии может предлагать другой подход к анализу российского контекста конца XIX – начала ХХ века и подчеркнуть те элементы, которые присутствовали в формировании и развитии публичной сферы. Практики, формы, жанры и материальная инфраструктура публичной коммуникации, как и механизмы цензуры и регламенты, присутствовали и имели значительный вес в создании российского режима публичности. Революция 1905–1907 годов ускорила процесс формирования независимого публичного пространства. Количественный вопрос, насколько «публичной» была публичность в Российской империи, имеет место, но также нельзя не обратить внимание на открытие клубов, появление газет и журналов, распространение новых общественных моделей и в провинциальные центры, особенно после 1905 года, и создание Государственной думы. Режим коммуникации изменился не только для сторонников борьбы против самодержавия, но и для самих защитников старого порядка, которые использовали возможности новой ситуации.

Публичная сфера в позднеимперской России была пространством разных политических и социальных течений. Вера Каплан убедительно показала, что нельзя говорить о публичном пространстве только добровольных обществ либерального толка, потому что и консервативные общества позднеимперской России отвечали тем же критериям участников публичной сферы[395]. В настоящей статье рассматривается благотворительное общество, которое имело открытую националистическую, консервативную и даже ирредентистскую повестку, – Галицко-русское благотворительное общество. Общество действовало в последние годы самодержавия и из кружка интеллектуалов, представителей духовенства и чиновников успело благодаря деятельности его второго председателя графа В. А. Бобринского превратиться в одну из важных структур националистического лагеря в канун Первой мировой войны и быть в центре событий оккупированной Галиции в 1914–1915 годах. Внешнеполитические позиции Галицко-русского общества были независимы от общей стратегии МИДа Российской империи и начали совпадать с ней только с 1913 года – тогда представители общества, такие как писатель и публицист галичанин Д. В. Вергун, были приглашены на работу в ведомство[396]. Историю Галицко-русского благотворительного общества можно анализировать через призму публичной сферы: как националистические общества пытались создать свое пространство в диалектическом взаимодействии с имперскими ведомствами, представителями монархических и националистических организаций и своими оппонентами (от украинских интеллигентов до деятелей либерального и социалистического движений). Именно вопрос о том, как группа интеллектуалов, публицистов, депутатов и чиновников могла действовать в режиме публичности, находится в центре внимания данной статьи.

РУССКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ И ПУБЛИЧНАЯ СФЕРА В НАЧАЛЕ ХХ ВЕКА

В истории русского национализма в дореволюционный период наличие обществ – важный социально-политический кейс. Первые попытки создать общественно-политическую силу были связаны с «правыми салонами» Санкт-Петербурга. В столице Российской империи правая политическая мысль начала формироваться в неформальной обстановке салонов. Самым известным был кружок князя В. П. Мещерского, человека близкого к престолу и находившегося в активной переписке с видными представителями императорского двора и с царями Александром III и Николаем II. Из окружения «правых салонов» вышли основатели первой русской политической организации националистического толка в ХХ веке – «Русского собрания» (РС). Формально «Русское собрание» возникло как научно-культурное общество, объединявшее сторонников русских начал и традиций. В первой статье устава общества была озвучена его цель: «„Русское собрание“ имеет целью содействовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей русского народа»[397]. Среди задач общества было изучение «явлений русской и славянской народной жизни в ее настоящем и прошлом» и «охранение чистоты и правильности русской речи». Основатели общества были из высших кругов имперской интеллигенции и бюрократии, и такая характеристика позволяла его рассматривать как дворянскую организацию, но РС охотно искало возможности распространять свои взгляды на более широкую публику. Одним из основателей общества был известный издатель и журналист А. С. Суворин, и именно в редакции его газеты «Новое время», которая была голосом консервативной мысли в позднеимперской России, проходило учредительное собрание РС 16 января 1901 года. Поддержка Суворина оказалась важной для успеха общества, как подчеркнул историк И. В. Лукоянов: «…можно сказать, что у истоков Русского собрания стояло „Новое время“. Газета печатала подробные сообщения о деятельности общества, его заседания первое время проходили в помещении редакции А. С. Суворина»[398]. Активность «Русского собрания» привела к росту влияния правых позиций в общественном мнении в столице; в разные годы в составе Совета общества появлялись лица из высших слоев дворянства, православного духовенства, офицерства и – после начала парламентской деятельности Государственной думы – депутаты. Высший чиновник и общественный деятель князь Д. П. Голицын был первым председателем Совета «Русского собрания» до 1906 года, и под его руководством общество стало более уверенно ориентироваться в политике, но не как партийная сила, а как центр пропаганды идей и позиций русского национализма. Такая деятельность в плане борьбы за гегемонию в столичном и имперском обществе имела важные последствия для становления различных правых политических организаций и партий во время революции 1905 года и после нее. Руководство самой важной партии черносотенного движения, Союза русского народа (СРН), происходило из состава «Русского собрания», а ее лидер, врач А. И. Дубровин, был с осени 1901 года активным членом РС; известный скандальный депутат, «трагический клоун Государственной думы» В. М. Пуришкевич тоже был членом РС и входил в состав его Совета с 1905 по 1913 год.

Таким образом, «Русское собрание» было «кузницей кадров» или «инкубатором» немалого количества правых организаций и в том числе обществ, которые, несмотря на культурно-просветительские цели, имели свою политическую повестку и пытались распространять ее в публичной сфере.

«НРАВСТВЕННАЯ ПОМОЩЬ ГАЛИЦИИ» – ОСНОВАНИЕ ГАЛИЦКО-РУССКОГО БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОГО ОБЩЕСТВА

Галицко-русское благотворительное общество было основано в 1902 году 52 членами-учредителями, представителями академического мира, чиновничества, духовенства и дворянства, многие из которых уже были в рядах «Русского собрания». Инициатором и председателем общества был А. С. Будилович, известный ученый-славист и не менее яркий представитель русского национализма и позднего панславизма. Уроженец Гродненской губернии[399], Будилович был одним из самых главных сторонников мер по русификации образования и науки на западных окраинах Российской империи и сам принял активное участие в этих процессах, будучи ректором Императорского Варшавского университета и потом в той же должности в Дерптском университете, ставшем под руководством Будиловича Юрьевским университетом. Женатый на дочери известного деятеля галицкого русофильства А. И. Добрянского, профессор Будилович был пламенным сторонником «русского дела» в Галиции, тогда находившейся в составе Австро-Венгрии. Будучи студентом историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета, А. С. Будилович был учеником слависта И. В. Ламанского, представителя панславизма, и активно участвовал в деятельности панславистов в конце 1860‐х. Будилович участвовал также и в Славянском съезде в Москве в 1867 году, после чего подробно рассказывал о работе съезда и своих ощущениях и мыслях в двух статьях для газеты «Голос» – «К приезду наших славянских гостей» и «Характер, цели и результаты славянского съезда». Взгляды молодого Будиловича уже имели черты правоконсервативной интерпретации панславизма с синтезом русского национализма; Российская империя должна была стать гидом союза славянских народов, а русский язык – единым языком этого союза. Что касается Галиции, то молодой Будилович видел в ее аннексии последний этап процесса собирания земель Руси:

Нет, на славян не распространяется завещание московских собирателей Руси. С присоединением (конечно, уже близким и неизбежным) к России Галиции и Руси Угорской (Карпатской), с завоеванием твердого географического положения на Западе, прекратится внешний рост России…[400]

Спустя двадцать пять лет Галицко-русское общество преследовало цели его председателя А. С. Будиловича и его деятельность впрямую была направлена на оказание материальной и нравственной помощи нуждающимся уроженцам Прикарпатской Руси, на издание, приобретение и распространение полезных книг, на содействие в установлении и укреплении духовных связей Руси Подкарпатской с Русью Державной и на устройство собраний и публичных чтений, соответствующих целям общества[401].

Деятельность Галицко-русского общества была по сути политической и имела целью изменить внешнеполитическую повестку Российской империи в Центральной и Восточной Европе, что можно интерпретировать как фактор формирования специфического режима публичности[402]. Неформальные связи салонов после основания обществ правого толка становились более структурированными, и тесное сотрудничество между некоторыми организациями считалось нормальным явлением. Как уже упоминалось, ядро Галицко-русского благотворительного общества происходило из «Русского собрания», Будилович был одним из видных интеллектуалов и чиновников (с 1901 года занимал должность члена Совета министерства просвещения)[403] в этой организации, а председатель РС Д. П. Голицын регулярно участвовал в собраниях Галицко-русского общества, которые проходили в помещениях «Русского собрания»[404].

Галиция для Будиловича и Галицко-русского благотворительного общества была не только «исконно русской» областью, но и ареной битвы между тремя разными национальными проектами: польским, украинским и русским. Регион представлял собой terra irredenta для всех этих проектов, с одним важным отличием: если для польских и украинских националистов Галиция явилась «Пьемонтом» своих версий nation и state building, то для местных русофилов и русских националистов эти территории были частью одной большой русской нации «от Карпат до Камчатки». Политические и административные условия в Галиции, где с 1861 года работал местный краевой сейм, способствовали развитию украинского национального дискурса, которому местные авторитеты отдавали предпочтение в силу конкретных соображений: русофильство (или москвофильство) открыто ориентировалось на Санкт-Петербург и воспринималось как угроза стабильности власти Габсбургов в регионе. В 1870‐х русофильская газета «Слово» получила финансовую поддержку сначала от Славянского благотворительного комитета (особенно от Киевского отдела) и только в очень краткий период (с 1876‐го по 1880 год, и не все субсидии дошли до газеты)[405] – государственное финансирование. Причина такого шага Александра II и Комиссии по украинофильской пропаганде в южных губерниях России была связана с внутренним «украинским вопросом» и озвучена так: «Украинофильский орган в Галиции, газета „Правда“, враждебная вообще русским интересам, издается при значительном пособии поляков»[406]. Несмотря на несостоятельность и скупость российской поддержки, такая деятельность была воспринята в Вене как подрывная и усугубила преследование галицийских русофилов в начале 1880‐х. Британский дипломат и историк (родом из еврейской семьи в Галиции) сэр Льюс Нэмир подчеркнул смешанный характер национального и конфессионального состава Галиции и других регионов Восточной Европы, проведя аналогию с Ольстером в Ирландии:

В лингвистически смешанных регионах разграничение между группами является сложной проблемой даже там, где национальные группы просто соседствуют. Но в Европе смешение было, как правило, результатом политических и культурных завоеваний, которые низводили изначальную национальную группу до состояния социально подчиненной. Следствием завоеваний стал Ольстер, и более масштабные регионы распространяют сеть «господства», опирающуюся главным образом на городское население и помещиков, чуждых крестьянству или выделившихся из него и сохранивших либо собственный язык, либо собственную религию, либо и то и другое[407].

Галицко-русское благотворительное общество более чем двадцать лет спустя пыталось создать новую сеть поддержки русофильства в Галиции внутри российского общества и использовать поддержку для давления на государственные власти с целью вмешательства Санкт-Петербурга во внутреннюю политику Австро-Венгрии. Но «галицийский вопрос» не был на повестке дня ни у государства, ни у общественного мнения, потому что были другие, более значимые события, такие как Русско-японская война и революция 1905 года, которые «вынудили отложить исполнение многих намеченных им (Галицко-русским обществом. – Д. С.) задач до более благоприятного времени»[408]. Руководство общества послало телеграмму царю в начале войны с Японией, где желало, чтобы «русские выстрелы на Тихом Океане [отражались] грозными раскатами и в ущельях Карпатов, вызывая сочувственные отзвуки в сердцах лучших сынов Зарубежной Руси»[409].

Русская революция 1905 года имела своим ощутимым последствием активизацию гражданского общества в более широких масштабах и создала условия для формирования нового режима публичности. Манифест 17 октября 1905 года имел значение не только для революционеров, представителей либерального движения и более консервативно-либеральных деятелей, которые создали Союз 17 октября, но и для защитников самодержавия. Как бы парадоксально это ни звучало, силы, которые противостояли революции, получили доступ к публике, возможность организовать свои партии и союзы благодаря радикализации и активизации общества в рамках событий 1905 года. Национальный вопрос на окраинах Российской империи встал во всей своей остроте, и А. С. Будилович вместе с другим видным интеллектуалом и националистом П. А. Кулаковским был одним из основателей журнала «Окраины России» в марте 1906 года[410]. В первом выпуске журнала был озвучен призыв к сплочению русских националистов:

…в тумане политической смуты, которая охватила наше отечество, является стремление нарушить государственное единство России. Враги Русского государства очень хитро и более ловко, чем искусно, связали свои сепаратистские вожделения и свой поход против единой России с так называемым освободительным движением[411].

ПОЛИТИЧЕСКАЯ АКТИВИЗАЦИЯ ГАЛИЦКО-РУССКОГО БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОГО ОБЩЕСТВА, 1908–1913 ГОДЫ

Во время выборов в Государственную думу Российской империи в 1906–1907 годах в русском националистическом движении появились новые личности, которые представляли и местные правоконсервативные кружки, и такие социальные группы, как духовенство и дворянство. Нельзя не вспомнить киевских русских националистов в Государственной думе, например В. В. Шульгина и А. И. Савенко, или епископа Евлогия (Георгиевского), депутата православной общины из Холма, или тульского общественного деятеля графа В. А. Бобринского, потомка Екатерины II и сына бывшего министра путей сообщения А. П. Бобринского. Сахарный магнат, получивший высшее образование в Парижской школе политических наук и в Эдинбургском университете, В. А. Бобринский до 1905 года был известным либералом и в 1890‐х противостоял местному губернатору, и не только ему (как писал С. Ю. Витте, царь отказался его принять, когда был в Ялте в то время, из‐за его либерализма)[412]. Бывший участник либерального кружка «Беседа», Бобринский в октябре 1905 года основал организацию «За царя и порядок» в Туле, и его взгляды были умеренно правыми: против революции, социализма и более левых кадетских позиций, но за парламент и конституцию как средства ограничения произвола и защиты законности. Активность Бобринского в заседаниях Государственной думы (он был ее членом во втором созыве) и в прессе была высока, а его позиции в международной политической повестке были ориентированы на поддержку славянских национальных движений (кроме польского) на Балканах и в Центральной и Восточной Европе в интересах Российской империи и против Германии и Австро-Венгрии. Тема Drang nach Osten[413] как угрозы для России была на международной арене в центре политической деятельности графа Бобринского, активного сторонника неославизма и представителя правого крыла этого движения. После смерти Будиловича, который в последние годы своей жизни был главным редактором газеты «Московские ведомости», в декабре 1908 года Бобринский стал председателем Галицко-русского благотворительного общества. С новым руководством организация стала и в гражданской сфере, и в политике более активной, чем с предыдущим. Галицкий писатель, журналист и общественный деятель Д. Н. Вергун, редактор панславистского журнала «Славянский век»[414], арестованный в 1905 году в Вене по подозрению в шпионаже в пользу австрийских властей и затем переехавший в Санкт-Петербург в 1907-м, стал заместителем Бобринского и ключевой фигурой связей между русскими националистами, галицкими русофилами и другими представителями славянских движений внутри Австро-Венгрии. Автор книги «Немецкий Drang nach Osten в цифрах и в фактах»[415], Вергун был ярым противником пангерманизма и видел в крушении Габсбургской империи и Германии главную задачу славянских движений и внешней политики России. Но такие намерения руководства Галицко-русского благотворительного общества в эшелонах государственной власти и особенно в дипломатическом корпусе разделяли не все. Посол в Вене Н. Н. Гирс в переписке с министром иностранных дел С. Д. Сазоновым призывал к осторожности и сдержанности в «галицком вопросе»:

Если благоразумная и духовная поддержка Русской народной партии желательна и может принести ей пользу, то, напротив, всякая пропаганда соединения с Россией, которую делают в Галиции некоторые наши общественные деятели и некоторые органы нашей прессы, обращающиеся с угрозами к австрийскому правительству, могут при нынешних условиях лишь повредить русскому национальному движению, и мы будем бессильны защищать единомышленников от строгих репрессивных мер здешнего правительства[416].

Бобринский уже с 1908 года был в центре внимания австрийских властей из‐за своей активной деятельности в Галиции. В книге «Пражский съезд. Чехия и Прикарпатская Русь» он подробно описал свои ощущения после путешествия в эти регионы Австро-Венгрии во время Пражского славянского съезда 1908 года, где присутствовали девять членов Государственного совета и двадцать три депутата Государственной думы. В книге «русскость» Галиции была в центре нарратива, и встречи графа Бобринского с деятелями русофильского движения в регионе находятся в этом русле[417]. Именно в связи с деятельностью Бобринского Галицко-русское благотворительное общество добивается первых успехов в распространении своего влияния в Галиции и в русском общественном мнении. Бобринский использует трибуну Государственной думы и националистическую прессу для пропаганды «галицкого вопроса», а перо Д. Н. Вергуна на страницах «Нового времени» и других газет и журналов создает образ Галиции как многострадального региона под игом австрийской власти, объекта заговора «мазепинцев» (украинских националистов) при поддержке польской элиты. Сопротивление дипломатического корпуса не смогло остановить агрессивный настрой русских националистов. Возрастающее напряжение между европейскими державами, особенно между Санкт-Петербургом и Веной после боснийского кризиса 1907 года, и усиление антигерманского блока Лондона и Парижа способствовали тому, что галицко-русский нарратив закрепился в общественном мнении. Обострение международной обстановки и подъем националистического дискурса в политическом пространстве столыпинской эпохи помогли Галицко-русскому благотворительному обществу шире распространиться по России. Открылись отделения в разных городах – если в 1904 году Галицко-русское благотворительное общество было только в столице, но имело членов в Москве, Киеве и Варшаве, благодаря связям В. А. Бобринского и его деятельности во Всероссийском национальном союзе новые организации появились в Москве, Житомире, Каменец-Подольском, Астрахани, Одессе, Киеве и в Холме[418]. Осенью 1910 года открылся женский кружок общества под руководством М. М. Бобринской и В. Н. Вергун, жен председателя и зампредседателя организации[419]. В докладной записке 1911 года задачи дам звучали так: «Женский Кружок при Галицко-Русском Обществе имеет непосредственной своей задачей оказыватъ посильную материальную и нравственную поддержку зарубежным русским, ведущим борьбу за русскую идею и русскую национальность»[420].

Отделения Галицко-русского благотворительного общества часто совпадали с местными националистическими организациями, которые входили в состав Всероссийского национального союза – партии, где В. А. Бобринский был одним из лидеров. В Каменец-Подольском во главе местного отделения был депутат Государственной думы и член ВНС А. С. Гижицкий, который совмещал эту должность с председательством в Союзе русского сокольства[421]. Поддержка местных православных епархий, особенно в Юго-Западном крае, была велика, и известный епископ Антоний (Храповицкий), в будущем глава РПЦЗ, был председателем Волынского отделения Галицко-русского благотворительного общества в Житомире, а местный совет в основном состоял из священников и мирян окружения епископа и Почаевской лавры[422]. Активность общества возрастала и в Галиции, где путешествия Бобринского принесли некоторые результаты. Если в первые годы существования общества имелись связи со Ставропигийским институтом, Галицко-русской матицей[423] и с другими культурно-просветительскими сообществами, то под руководством Бобринского укрепились не только культурные связи, но и политические. Граф присутствовал на торжественных собраниях местных обществ – например, в 1909 году, когда он был на открытии Женского общества «Жизнь» во Львове[424], – и вступал в переписку с ними, как в случае общества «Русская рада» в Золочеве[425]. Стратегия Галицко-русского благотворительного общества была направлена на формирование кадров русофильства, и планы по отправке молодых галичан в Российскую империю с целью получить там образование реализовались. Православные епархии Юго-Западного края активно содействовали таким планам, помогали в получении стипендий и часто предоставляли жилье для галичан[426]. Такие возможности были не у всех, и кандидаты на стипендии часто подчеркивали свою принадлежность к русофильству и самоидентификацию как русских, как можно увидеть в заявке молодого теолога Василия Сиротюка, члена Общества русских студентов Карпат и Буковины, который хотел пройти обучение в Киевском духовном училище[427]. Но не только студенты отправляли запросы и письма руководству Галицко-русского общества в Санкт-Петербург, но также и простые галичане, часто крестьяне, которые переехали работать в Российскую империю: они просили помочь с получением разрешений на проживание[428] или поддержать их просьбы получить российское подданство[429].

Такой опыт был ценным для руководства Галицко-русского общества, потому что накануне Первой мировой войны уже частично был отработан механизм перемещения лиц из Галиции в Россию, но не менее важно и то, что в регионе существовала сеть из нескольких обществ, кружков и организаций, которые имели контакты напрямую с Санкт-Петербургом, и когда в августе 1914 года началась война, Бобринский и Вергун уже играли важную роль в жизни оккупированной Галиции.

ГАЛИЦКО-РУССКОЕ ОБЩЕСТВО И «ВЕЛИКАЯ ВОЙНА»: РУССКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ, БЕЖЕНЦЫ И ЕЛКИ

В 1913 году Генштаб Русской императорской армии издал брошюру «Галиция – место возможного столкновения с Австрией». В качестве вероятного театра военных действий автор Борис Филатович видел восточную часть Галиции, как ориентированную на Россию:

…жители восточной Галиции в главной массе – русские и благожелательно относятся к нам, тем более теперь, когда преследование Австрийским правительством всего русского достигло наивысшего напряжения. Австрийское правительство видимо также считает восточную Галицию более вероятным театром войны, ибо в этой части сосредоточены все ее оборонительные сооружения, тогда как в западной Галиции имеется только одна крепость Краков[430].

Галицко-русское благотворительное общество подготовилось к «возможным столкновениям» и 17 декабря 1912 года организовало торжественное собрание в Александровском зале Городской думы Санкт-Петербурга, в котором принял участие, «в полном сборе»[431], весь Святейший Синод. Архиепископ Антоний (Храповицкий) открыл собрание и в своей речи об отношении галичан к католической иерархии, грекокатолической церкви и православию очень жестко и открыто призывал к помощи галицко-русским. Антоний вспомнил гоголевскую «сцену казни Остапа Бульбы в Варшаве» и провел параллель с тогдашним положением галичан:

Остап шел на казнь с обычной казацкой твердостью, но на плахе, перенеся все муки, спросил только: «слышишь ли, батько?» И когда раздалось глухое «слышу» Тараса Бульбы, ляхи-мучители вздрогнули. Этими же словами спрашивает теперь и терзаемая врагами Галицкая Русь свою великодержавную сестру. И мы не имеем права отнекиваться от родных братьев словами Макария: «Узы ваши целуем, помощи же вам не можем», а должны громко, на весь мир, воскликнуть: «Братья галичане, мы слышим ваши стоны, и готовьтесь к часу возмездия»[432].

«За час до собрания зал городской думы переполнен. На Невском до тысячи народа ждет напрасно впуска», – так звучат первые строки отчета о втором торжественном собрании общества 4 февраля 1913 года. Снова Антоний (Храповицкий) выступил с речью, в этот раз о разнице между унией[433] и православием, а Д. Н. Вергун объяснил политическую обстановку в украинских и галицко-русских организациях в регионе и рассказал о планах украинских депутатов в Венской Диете: «На их докладных записках и парламентских выступлениях и зиждутся австрийские планы о Галиции, как об „украинском Пьемонте“, об отчуждении всех малороссов от России и завоевании благодатного русского Юга австрийцами»[434]. В конце собрания была принята резолюция о положении дел в Галиции:

Собравшиеся на торжественном Собрании Галицко-Русского Общества, выслушав сообщения о современном положении наших подъяремных братьев Прикарпатской Руси, находя, что отношение австро-венгерских властей к 4‐миллионному русскому народу противоречит основам конституции Австро-Венгрии, выражают свое сочувствие страдающим братьям и надежду, что русское правительство найдет пути и способы добиться для Русского Прикарпатья возможности пользоваться теми же правами, какими пользуются и другие народности Австро-Венгерской империи[435].

Помимо этого, российское правительство приняло некоторые меры благодаря запросам Бобринского. Летом 1913 года председатель Совета министров В. Н. Коковцов отправил вопрос о субсидировании русофилов в Галиции министру иностранных дел С. Д. Сазонову. Было принято решение о передаче суммы в 200 000 рублей на поддержку русофильского движения, субсидии были из ресурсов МИДа, МВД и обер-прокурора Святейшего Синода[436].

Подъем патриотизма и успехи националистической повестки обрели решающее значение летом 1914 года, в момент усугубления международного кризиса. Когда 20 июля война была объявлена, среди патриотически настроенной толпы на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге были плакаты «Свободу Карпатской Руси!»[437]. «Галицкое дело» было в центре официального дискурса, и манифест верховного главнокомандующего Николая Николаевича Младшего «русскому народу» Галиции 5 августа по стилю не отличался от текстов Галицко-русского благотворительного общества: «А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретенье русской рати. Освобождаемые русские братья! Всем вам найдется место на лоне матери-России». В. А. Бобринский в первые дни «Великой войны» пошел добровольцем на фронт и сразу был зачислен в штаб 8‐й армии под командованием генерала А. А. Брусилова[438].

Оккупация Галиции была хаотичной, и в этом контексте Галицко-русское благотворительное общество могло иметь влияние на политику русификации региона. Главным союзником В. А. Бобринского был архиепископ Волынский и Житомирский и управляющий церковными делами в Галиции Евлогий (Георгиевский), который с 1910 года был почетным председателем Галицко-русского благотворительного общества[439]. Местные деятели русофильского движения, которые имели прямые связи с Галицко-русским обществом, были назначены на административные должности, и активность общества выросла значительно. В Петрограде Д. Н. Вергун, в тот момент председатель общества, курировал связи с разными государственными учреждениями и министерствами, а М. М. Бобринская и В. Н. Вергун активно занимались перемещением детей и молодых галичан в Россию и отправкой гуманитарной помощи в Галицию. Только в период между августом 1914 и концом апреля 1915 года в кассу общества поступило почти 140 000 рублей (137 014), из которых бóльшая часть (128 110 рублей) шла от Татьянинского комитета для оказания помощи сиротам, детям, молодежи и другим лицам из Галиции[440]. Был принят курс на русификацию и переобучение галицких учителей, для которых Школьный комитет Галицко-русского благотворительного общества организовал программы в Петрограде. На поддержку общества встала баронесса М. А. Лохвицкая-Скалон, учредительница Высших женских естественнонаучных курсов, и они вместе с М. М. Бобринской и В. Н. Вергун отправились во Львов для набора курсистов. Инициатива получила финансовую поддержку Министерства народного просвещения и Петроградской городской думы и помещения и общежития от правления Святейшего Синода[441]. Также было организовано место для детских праздников, а во Львове Галицко-русское общество провело елку в Рождество: из Петрограда галицкие студенты и курсисты отправили игрушки во Львов, где 25 декабря 1914 года в присутствии генерал-губернатора Г. А. Бобринского[442] и П. Б. Струве открылась праздничная елка[443].

Вопрос об интегрировании «самой коренной русской области», согласно формулировке публициста С. Соловьева, активно обсуждался в периодике и в общественных дискуссиях. В брошюре «Галиция и Россия», которая выходила в серии «Библиотека Великой войны», открыто говорилось о том, что

…так же мало знаем мы и о Галиции, которая когда-то жила одною жизнью с Киевской Русью и население которой то же самое, что населяет и многие наши южно-русские губернии. А между тем знать о ней нам особенно важно в настоящее время, чтобы при устройстве этой новой нашей окраины избежать ошибок, неизбежных при незнании местных особенностей и местных отношений[444].

Акцент публицистики был на том, что галичане были частью русского народа, и добавлялось, например: «…названия: Русь, русины, россияне удержались только в Великой Руси и в Галиции. Вот почему „руський“ у малоросса означает великорусс. Галичане же, одинаково с москвичами, всегда называли свою землю Русью»[445]. Но во время военных действий в регионе и в Карпатах российские солдаты вошли в контакт и с другими этническими группами, такими как гуцулы, лемко и бойки. Председатель Галицко-русского благотворительного общества Д. Н. Вергун в своей книге «Что такое Галиция?» перечислил четыре характеристики, определяющие «русскость» населения:

1) Православное вероисповедание (в Буковине сплошное, – и отдельные общины в Галиции и Венгрии).

2) Восточный обряд греко-униатской церкви.

3) Обиходное местное русское наречие в части населения, официально приписанного к римско-католической церкви в восточной Галиции.

4) Сознание принадлежности к «старой вере» (o-hid) среди омадьяренного населения северо-восточной Венгрии и название «orosz» (русский)[446].

Ключевым понятием в большом количестве этих публикаций является «кровь». Поля Галиции политы русской кровью, и кровью братьев присоединяли ее к империи, и в галичанах течет та же русская кровь. В плане национальной символики «кровь» имеет долгую историю, и именно пролитая кровь может освободить terre irredente (неосвобожденные земли)[447].

Но после поражений Русской императорской армии весной 1915 года из Галиции начался, вместе с солдатами, исход русофилов. Галицко-русское благотворительное общество занялось организацией перемещения беженцев, и его местные отделения сразу занялись активной помощью[448]. В Одессу уже в конце июня 1915 года прибыли две тысячи беженцев[449], а в Киеве несколько детей-сирот (нет точных данных в отчетах и документах) в возрасте 7–15 лет были усыновлены[450]. Информационные сообщения, лекции и собрания были полны оптимизма относительно скорого возвращения беженцев в Галицию, потому что «в наши времена пришла эпоха русского национального возрождения всей Галиции»[451]. Например, архиепископ Херсонский и Одесский Назарий говорил о задачах, которые стояли перед галичанами, принимавшими православие[452], так как многие галичане надеялись на новую жизнь в России. Многие из них через Галицко-русское благотворительное общество пытались получить российское подданство в ускоренном режиме[453], такую возможность искали также солдаты австрийской армии – уроженцы Галиции[454]. Центральный комитет карпато-русских беженцев был основан с намерением координировать действия галичан в России и связи с разными местными организациями[455].

Русская императорская армия во Львов больше не возвращалась, а Галицко-русское благотворительное общество стало меньше заниматься политической деятельностью, переключившись на координацию помощи беженцам из региона. В. А. Бобринский практически оставил деятельность в обществе и активно участвовал в бурной жизни Государственной думы, став одним из лидеров националистического крыла в Прогрессивном блоке, а Д. Н. Вергун продолжил исследовательско-публицистическую работу.

Ухудшение международной политической обстановки, особенности эпохи «конституционного самодержавия» и парламентаризма, а также обострение национальных конфликтов в Австро-Венгрии шли на пользу деятельности Галицко-русского благотворительного общества. В 1913–1915 годах политические взгляды, которых придерживалось общество, возобладали в общественном мнении, в военных кругах и в деятельности правительства, и Бобринский использовал все инструменты, от прессы до неформальных связей, чтобы именно такая интерпретация «галицкого вопроса» считалась официальной. Но поскольку галицкий проект был тесно связан с успехами русского оружия, когда настал момент поражения, вместе с ним рухнула и идея одной большой русской нации от Карпат до Камчатки.

Александр Коробейников

Имперская трансформация публичной сферы

Печатное слово и публичный дебат как средство формирования общественных движений в Сибири

ВВЕДЕНИЕ

Знаменитая метафора В. Живова – «Просвещение – это петербургский мираж»[456] – определила закат эпохи Просвещения в Российской империи концом XVIII века, на протяжении многих лет формируя одностороннее восприятие данного феномена. Однако пересмотр определения Просвещения И. Канта как «выхода человечества из собственной незрелости»[457] способствовал новому его пониманию не только в качестве исторического периода на рубеже XVIII–XIX веков, но и как предпосылки к формированию публичной сферы (общественности) и, соответственно, фигуры «человека письмен» (homme de lettres) или публичного интеллектуала[458] в Российской империи. Новый подход к пониманию Просвещения и связанные с ним концепции публичной сферы задают исследовательскую оптику данной статьи. Классическим примером в этом направлении является книга Р. Шартье «Культурные истоки Французской революции», в которой автор не только исследует роль и функцию политизирующейся литературы, но и описывает фигуру homme de lettres в качестве «проводника» просвещения и общественного мнения[459].

Период российского Просвещения конца XVIII – начала XIX века характеризовался различными исходящими «сверху» способами улучшения общества, направленными на благоустройство мира и народов, развитием «нового взгляда на общество и его переустройство»[460], а также ростом числа книг, газет и журналов, увеличением числа читателей. Одновременно с этим увеличивалось количество негосударственных кружков, в которых вырабатывались новые формы социальности; зарождался слой публичных интеллектуалов, воздействовавших на мнение людей, которые, в свою очередь, постепенно входили в общественные круги через печатное или письменное слово; создавались новые фигуры речи и выражения, характерные для формировавшегося дискурса[461]. Согласно Ю. Хабермасу[462], публичная сфера – это прежде всего пространство частных лиц, которые образуют некоторую общественность – диалоговую область, направленную на критическое обсуждение определенных вопросов. Она состоит из социокультурных институтов, определяющих социальные практики в зависимости от иерархической системы символических значений, принятой в конкретном обществе. Воспроизводство публичной сферы, таким образом, происходит через коммуникативные действия, дискуссии в салонах и литературных кругах, печатные и публичные выступления. Подчеркивание морального и политического значения общественных клубов, салонов, кружков, университетов, театров и аналогичных учреждений/организаций можно рассматривать как часть общеевропейского и даже трансатлантического дискурса, связанного с социальными практиками «общественной коммуникации» XVIII, XIX и XX веков[463].

Появление политической публичной сферы происходит, по словам Хабермаса, из «литературной публичной сферы», в которой общественные мнения зарождались путем обсуждения актуальных проблем через печать. Важным критерием публики и публичного является уход от опеки государства и церкви[464]: механизмы публичной сферы предполагают наличие открытой дискуссии (дебата), критики государственно-властной линии, а также источника общественного мнения. С развитием «печатного капитализма»[465] и ростом интеллектуального капитала происходило постепенное зарождение публичных интеллектуалов – образованных людей, основными отличительными признаками которых были «профессионально развитые способности и умения пользоваться письменным (печатным) словом, понимать и создавать тексты, и искусство пользоваться словом в публичном пространстве, влиять на умы и сердца, действовать печатным словом „на сцене Истории“»[466]. Они же, в свою очередь, участвовали в расширении пространства публичного как в дискурсивном, так и географическом отношении. Авторы и их тексты часто мигрировали из одной институционализированной системы в другую, приобретая в каждом новом контексте определенную, даже инструментальную функцию. Поэтому, применяя исследовательскую оптику, например, интеллектуальной истории[467], можно проследить развитие и трансформацию текста и его значения для общества в новых контекстуальных условиях.

Последние исследования, связанные с концептами публичной сферы и гражданских пространств (civic spaces), фокусируются на общественной активности преимущественно в локальной перспективе центра и западных окраин Российской империи как «наиболее развитых» регионов[468]. Имперский и пространственный повороты[469] в современной историографии внесли значительный вклад в понимание роли и функционирования различных групп, регионов и дискурсов вне политических центров (Санкт-Петербурга и Москвы), которые тем не менее были тесно с ними связаны. Несмотря на промышленную и социальную отсталость некоторых областей Российской империи, развитие коммуникаций и горизонтальных социальных пространств привело к распространению механизмов публичной сферы (или ее зачатков/элементов) даже в отдаленные части империи. Одной из таких частей была и Сибирь. В этой связи, применяя заданные концепции в качестве исследовательской рамки к сибирскому пространству, в настоящем исследовании я рассмотрю происхождение и развитие общественного движения в Сибири и его влияние на «инородческую»[470] самоорганизацию в XIX – начале XX века.

Данная статья прослеживает эволюцию институтов публичной сферы в Российской империи, подчеркивая значение имперского пространства и, в частности, роль региональных акторов, которые пытались интегрировать Сибирь в современные гражданские практики и дискурсы. Помимо этого, рассматриваются отношения между региональной самоорганизацией, политико-административным контролем и механизмами цензуры, которые, несомненно, ограничивали функционирование публичной сферы, но никогда полностью не разрушали автономию общественных пространств с момента их образования и распространения по всей империи. История сибирской публичной сферы является наглядным примером того, как идея социальной коммуникации была усвоена сибирскими студентами в Санкт-Петербурге, а затем ретранслирована в местный контекст. Как, таким образом, трансформировалась российская публичная сфера в XIX веке применительно к сибирскому пространству? Уникальна ли «сибирская публичная сфера» в контексте имперских преобразований? Какова была роль местных акторов за пределами политического центра в XIX веке в Российской империи? Насколько региональную активность сибиряков можно измерить с точки зрения создания публичных (общественных) или гражданских пространств?

Имперские видения (visions) наряду с растущей географией власти и внутренней колонизацией[471] оказали значительное влияние на распространение проектов и идей, возникших в ядре Российской империи. Рост межрегиональной коммуникации, а также появление новых образовательных возможностей для студентов по всей империи в XIX веке привели к значимой трансформации региональных гражданских пространств, которые к началу XX века становились инструментами региональной самоорганизации. Сибирь с ее разнообразным населением также была частью этих процессов благодаря появлению местной интеллигенции, которая настойчиво пыталась интегрировать Сибирь в модерные дискурсивные практики, используя в том числе механизмы публичной сферы. Их деятельность не только повысила уровень региональной самоидентификации сибиряков, но и повлияла на развитие «инородческих» (национальных) пространств.

Функционирование «классической» публичной сферы зависело от ряда обстоятельств, в силу которых существовало несколько типов публичных сфер. Одним из таких типов была так называемая «плебейская публичная сфера»[472], которая, опираясь на модели «буржуазной публичной сферы», отличалась слабым развитием капитализма, а также плохой организацией (или зарождением) общественности. Будучи одним из проектов «долгого девятнадцатого века», публичная сфера, наряду с популяризацией науки, стремлением к нравственному совершенствованию мира посредством социальных реформ и подъемом национализма, была важным механизмом в руках как правящих элит, так и интеллигенции в Российской империи. Пространственная и социальная трансформация публичной сферы, а также развитие у формирующихся местных интеллектуалов понимания регионального самосознания привели к включению публичной сферы в ранее маргинализированные пространства таких отдаленных регионов, как Сибирь. Однако была ли сибирская публичная сфера «классической» или это был лишь сибирский мираж?

РАЗВИТИЕ ПУБЛИЧНОЙ СФЕРЫ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Как и многие проекты и инновации «долгого девятнадцатого века», публичная сфера в Российской империи была результатом государственной инициативы, творческого мышления, социокультурных и политических трансферов. Несмотря на промышленную и социальную отсталость, а также самодержавные подозрения в отношении независимых (автономных) пространств и обществ к концу XVIII века, в Российской империи происходило зарождение публичной сферы: появлялись клубы, научные и литературные институции, театры, салоны и т. д.[473] Начинал формироваться новый социокультурный слой «образованной публики»[474], появление которой во многом было инициировано «сверху». Зарождалась фигура человека письмен: примером служит деятельность Н. Муравьева[475]. К началу XIX века постепенно стал развиваться и академический слой: сотрудники Академии переводили тексты с латинского, устраивали публичные лекции на русском языке, предварительно сообщая об этом в газетах. Развитие такого варианта публичности началось при Екатерине II, но в большей мере проявилось в александровскую эпоху, начиная постепенно расширяться географически от центра к крупным городам.

Тема политического все еще была табуирована, наибольшее внимание публичных интеллектуалов привлекали общественные нравы и идеи об их постепенном формировании через текст. Однако с появлением ряда «декабристских» организаций публичное пространство стало претерпевать некоторые изменения. Отталкиваясь от идеи о возможности трансформации общества через публичный текст, ранние тайные общества, по словам Ю. Лотмана[476], сделали основную ставку именно на деятельность публичного характера. На декабристов оказал значительное влияние пример революционной Франции и Соединенных Штатов Америки, у которых они позаимствовали и активно использовали в публичном поле ряд политический идей, включая федерализм и конституционное устройство[477]. К примеру, в ряде своих статей, публиковавшихся подпольно, декабрист Г. Батеньков критиковал «русский колониализм» и рассматривал возможное отделение Сибири как приемлемый способ реорганизации российского политического порядка[478]. Декабристские идеи федеративного переустройства дали толчок к развитию подобных идей в дальнейшем[479] применительно к различным областям и регионам империи (или к общегосударственной области) в качестве одной из альтернатив постимперского развития России.

В рамках рассматриваемого теоретического поля российскую «официальную» публичную сферу традиционно ограничивают правлением Александра I[480]. Однако, несмотря на реакционную политику нового императора Николая, усиление цензуры и государственного давления, сформировавшиеся общественные пространства продолжили свое функционирование, приобретая новые структуры и свойства[481]. Трансформация публичной сферы «сверху» привела к ее активизации «снизу». Согласно концепции М. Могильнер[482], из‐за цензуры и государственного давления общественная активность, обсуждения и критика переходили в область «подпольной России», где появлялся новый формат студенческих (философских) кружков, рождались новые идеи и группы[483]. Студенты получили возможность активного участия в «публичном» дебате, который в первое время редко выходил за пределы обществ, но с появлением таких публичных фигур, как В. Белинский, стал частью публичного дискурса через прессу, в том числе и на политические темы[484].

Помимо философских кружков и неофициальных обществ, к середине XIX века стали появляться радикальные подпольные пространства, члены которых требовали изменений в политическом устройстве Российской империи[485]. После Крымской войны, в эпоху Великих реформ и особенно с отменой крепостного права в областных центрах Российской империи появились предпосылки для создания самоорганизованных местных обществ (local society), члены которых встречались друг с другом, образуя круг общественных объединений. К объединениям добавились созданные в 1864 году органы самоуправления – земства[486], а также существующие неформальные кружки и салоны[487]. Как и в Западной Европе, существовали частные общества популяризации науки, например «Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии», основанное в 1863 году. Одной из целей, закрепленных в уставе общества, была «демократизация и доступность знаний»[488]. Другим примером «запроса» на социокультурную трансформацию и реформы может служить движение художественной самодеятельности – еще один распространенный феномен конца XIX века. Его российские сторонники, выходцы исключительно из образованного слоя, надеялись с помощью самодеятельных представлений в деревне способствовать политическому и моральному воспитанию неграмотного населения[489]. В этот период также возникли народнические организации, ставящие своей целью распространение знаний и «сближение» интеллигентских сил с народом. Несмотря на неудачу народнической инициативы, в некоторых регионах империи ее элементы дали толчок к деятельности локальных общественных акторов[490].

Оппозиционность общества по отношению к государству, столь важная для западноевропейских обществ XIX века, не воспроизводилась в Российской империи на протяжении века. Только к концу XIX века постепенно зарождался аналог «гражданского общества» в пространствах Российской империи[491]. Критика политического режима являлась результатом появления образованной, читающей и пишущей публики и недопуска последней к принятию властных решений[492]. Ключевую роль в этом процессе сыграло увеличение образовательных учреждений и в целом распространение знаний. В контексте кризиса и революционного момента происходил выход на сцену действий критически настроенной группы, которая привела к трансформации политического режима в Российской империи в начале XX века[493].

Таким образом, инициированное «сверху» пространство диалога и обсуждений на протяжении первой половины XIX века трансформировалось ввиду изменения политических обстоятельств и смены сценария власти. Зародившись в официальных кругах, публичная сфера не была изолированным пространством, напротив, число людей, входивших в нее, увеличивалось с каждым годом. Несмотря на политическое давление и цензуру во время правления Николая I, фигура публичного интеллектуала приобрела окончательную независимость от монарха и двора, а также получила профессиональный статус, что способствовало существенному расширению тематик публичного обсуждения. К середине XIX века параллельно с «ослабленной» официальной публичной сферой сформировалась «подпольная публичность»: некоторые механизмы общественности использовались студентами столичных университетов в неофициальных кружках. Ввиду развития транспортной и коммуникативной систем, а также доступности образовательных возможностей сформировавшаяся публичная сфера претерпевала пространственные изменения, становясь важным элементом региональной социокультурной, а также политической жизни в Российской империи. Эта тенденция охватила многие пространства империи, что привело к интеллектуальному развитию регионов, в том числе и территории Сибири.

ЗЕМЛЯ БУДУЩЕГО: СИБИРСКАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ В XIX ВЕКЕ

В начале – середине XIX века Сибирь представляла собой политический, экономический придаток Российской империи. Реформы Сперанского (Устав об управлении инородцами 1822 года и др.) определили начало «короткого XIX века Сибири»[494], который можно назвать веком ожидания реформ. Сперанский не только сформировал специальную форму управления для сибирского региона, но и определил административно-правовое обособление Сибири от остальной империи, что впоследствии будет восприниматься как преграда для реформ и препятствие для интеграции региона в пространство Российской империи[495].

В результате высылки осужденных «декабристов» в Сибирь появилось новое социально-политическое явление – политическая ссылка[496]. Принудительное переселение политических ссыльных повлекло за собой перемещение языка просвещения, а также элементов общественности, которыми владели осужденные акторы. Деятельность политических ссыльных активизировала интерес центра к Сибири: рост литературных произведений способствовал трансформации консервативного образа региона[497]. «Декабризм» также повлиял на культурное развитие сибирского пространства: например, первыми, кто организовал библиотеки в Якутской области, были декабристы. В переписке и сочинениях декабристов впервые происходила актуализация проблем колониального угнетения и неравноправия в Сибири (Г. Батеньков), а также сравнение освоения Сибири с Северной Америкой – идея отделения Сибири от метрополии за счет собственных ресурсов (И. Пущин)[498]. Подобны и культурные интенции А. Бестужева-Марлинского, который одним из первых стал вводить коренные народы Сибири в область высокой литературы[499]. Большое значение для региона оказали польские восстания 1830 и 1863 годов, которые привели к наполнению пространства Сибири политическими активистами, также сыгравшими роль в формировании общественных движений в конце века[500].

Появление интеллектуальной прослойки в Сибири напрямую связано с развитием «подпольной публичности» в Петербурге. В период между 1850–1860‐ми годами в столичные университеты поступало большое количество студентов из провинций, одними из которых стала группа сибиряков[501]. Усвоив такие механизмы публичности, как критические обсуждения социально-политических и литературных текстов, дискуссии, публичные выступления, студенты организовали кружок сибирских патриотов, разбирая проблемы экономической, политической и культурной отсталости Сибири. Помимо этого, они критиковали правительственные меры, ходили на демонстрации, беседовали о революции и реформах в империи[502]. Важное интеллектуальное влияние на них оказали А. Герцен, Н. Чернышевский, их народнические идеи и труды, анархо-федералистские представления М. Бакунина, «свободолюбивая лирика» Т. Шевченко, а также «племенной федерализм» и автономизм профессора Н. Костомарова[503]. Однако наибольшее влияние на формирование групповой самоидентификации оказала концепция «областности», федерации самоуправляющихся областей А. Щапова, идеи которого основывались на примере колонизации Сибири.

В Петербурге были сформированы принципы будущей областнической концепции[504] на основе сравнения колониального опыта Сибири, Северной Америки, Австралии и Канады. Таким образом, сибирское областничество сформировалось из встречи молодой колониальной элиты и «просвещенной» метрополии[505]. Механизмы публичной активности, используемые сибирскими студентами в Петербурге, были усвоены ими и перенесены на пространство Сибири. Воодушевленные студенческими движениями столицы, народническими интенциями и общей лихорадочной обстановкой, молодые сибиряки возвращались в родной край с надеждой на мгновенные изменения: знаменитое «Дело об отделении Сибири от России и образование республики подобно Соединенным Штатам» 1865 года[506] ослабило радикальные интенции молодых сибирских патриотов. По признанию будущего лидера областничества Н. Ядринцева, «Дело» было следствием не сепаратизма, но истинной любви к Сибири и ее благам[507], хотя другой лидер областников Г. Потанин признавал, что идеи отделения действительно присутствовали в умах сибиряков. Радикализм и желание мгновенной трансформации Сибири не принесли желаемого результата – многие участники были осуждены и высланы за пределы региона.

Несмотря на административный контроль и цензуру в Сибири, «Дело» ознаменовало изменение активности сибиряков: из революционно-подпольной она превратилась в общественную, публичную деятельность, характерную для североамериканских интеллектуалов[508]. Находясь под влиянием североамериканской колониальной модели, областники также старались воспитать в сибиряках элементы критического мышления:

Переворот умов [в Сибири] и пополнение пустоты в [сибирских] головах – вот роль, нам предстоящая. А потому рядом с изучением материализма изучайте социальные доктрины и занимайтесь чтением исторических и публицистических сочинений, изучайте законы революции и реакции и политических переворотов, клонящихся как к объединению народностей, так и к сепаратизму, и главное при этом чтении – приравнение ко всему прочитанному судеб нашей родины – Сибири[509].

В последней трети XIX века в областнической среде происходил поиск языка самоописания, характеризовавшийся гибридным состоянием – с одной стороны, русские, с другой – колониальные элементы[510]. В противовес унификаторским тенденциям имперских элит областники разработали региональную программу, используя инструменты и категории теорий колониализма и национализма, а также опыт интеллектуалов Российской империи[511]. Помимо объявления Сибири колонией, программа закрепляла фактор особой «сибирско-русской народности», а также важную роль инородческого вопроса.

Для того чтобы добиться региональной идентификации (сибирского патриотизма[512]) со стороны населения, областники прибегли к использованию механизмов публичной сферы. За счет формирования местной прессы, публицистики, литературы, истории, живописи, музыки, поиска знаковых исторических фигур, организации публичных выступлений, лекций и кружков происходило зарождение общественного мнения среди читающей сибирской публики[513], которая, по мнению областников, должна была расширяться с каждым годом. Необходимым условием было требование от имперских властей регионального самоуправления, сибирского университета и решения инородческого вопроса, которое направлялось через печать (не случайно печатный орган областников «Восточное обозрение» находился в столице) и циркулировало в формировавшемся публичном пространстве. Подобная форма публичности была способом легитимации областнических идей и включения сибирских «национальных» окраин в общественное пространство. Одним из инструментов публичности стала разработка сибиряками альтернативного сценария празднования трехсотлетнего юбилея присоединения Сибири[514], в котором областники попытались заявить об отсталости Сибири, ее нуждах и развитии: не обошли стороной пример Америки, считая процесс индустриализации Соединенных Штатов идеальным для успеха «сибирского эксперимента»[515]. Одним из итогов стала публикация ведущей работы Ядринцева «Сибирь как колония»[516], получившей небывалое распространение как в Сибири, так и в столичных научных и общественных кругах.

Вопрос о строительстве сибирской железной дороги значился одним из центральных для обсуждения в сибирской публичной сфере. Действительно, в качестве линии коммуникации, трансфера технологий и дискурсов железная дорога играла важную роль во внутренней саморегуляции Сибири второй половины XIX – начала ХХ века[517]. Являясь имперским проектом, транссибирская железная дорога одновременно «сокращала» имперское пространство, предоставляя возможности для развития мобильности, и расширяла границы сфер влияния на востоке империи. Между 1850‐ми и 1870‐ми годами вышло более ста выпусков газет, в которых обсуждалось строительство магистрали[518]. Изначально областники в лице Ядринцева высказывались однозначно негативно, считая, что железнодорожное сообщение послужит имперскому центру только в качестве механизма транспортировки ресурсов, однако в дальнейшем и Ядринцев, и Потанин описывали развитие железнодорожного сообщения в положительном ключе[519].

Несомненно, элементы просвещения и публичной сферы прослеживаются в деятельности сибирских областников: расширяя пространство публичного на окраины Российской империи, Ядринцев и Потанин представляли собой аналогов людей письмен, способных печатным словом и публичной речью сформировать общественные настроения в Сибири. Однако речь не идет о функционировании классической публичной сферы: слабое развитие капитализма в Сибири, отсутствие или зарождение публики, недостаток общественных институций, административный контроль, усилившийся после «Дела», а также негомогенность пространства говорят скорее о плебейском типе публичной сферы; из‐за узости тем и круга лиц такую активность можно назвать подпольной. Несмотря на попытки областников активизировать сибирское общество, это не привело не только к отделению Сибири от метрополии по примеру Североамериканских штатов, но и даже к зарождению революционной сибирской группы – в таком случае самоуправляющаяся (независимая) Сибирь, воображаемая сибиряками на страницах печати, являлась лишь миражом.

Изолированность и отсталость Сибири создавали условия региональной активности: зарождение общественной деятельности происходило заново, взяв в основу модели и опыт центра империи. «Сибирский тип», создаваемый областниками, представлял большую общность, которая могла быть достигнута благодаря просвещению[520]. Несмотря на неклассическое функционирование сибирской публичной сферы, данный концепт важен в качестве объяснительной модели роста и циркуляции знания через публицистику, газеты, литературные произведения, публичные выступления, организацию кружков, а также зарождения представления о Сибири как о колонии, обособленной от имперского пространства. Посредством публичной сферы происходил процесс просвещения местных жителей (прежде всего городских) и их постепенное вовлечение в трансформировавшиеся социально-политические реалии. Данная активность привела к географически локальной, но идейно глобальной трансформации механизмов публичности региональными сибирскими (областниками) и в том числе «инородческими» (национальными) интеллектуалами. Областничество существовало скорее как общий язык и комплекс проблем, нежели как политическая или общественная партия. Риторика социально-политической и культурной деятельности и «инородческий вопрос» в программе областников привлекали группы «инородцев» Сибири и находили отражение в активности киргизских (казахских), бурятских и якутских интеллектуальных деятелей периода кризиса и распада Российской империи[521], которые также заимствовали механизмы просвещения и публичной сферы для развития внутрирегиональной деятельности.

Н. М. ЯДРИНЦЕВ И Г. Н. ПОТАНИН: ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ, ОБЛАСТНИЧЕСКАЯ ТЕНДЕНЦИЯ И ИНОРОДЧЕСКИЙ ВОПРОС В СИБИРИ

В общественном пространстве сибирские областники репрезентировались в качестве просветительного движения, призванного пробудить внутренние силы населения и «инородцев» Сибири[522]. Философия понималась ими как высшая форма народного самосознания, артикуляция которого принадлежала интеллектуалам. Приобщение сибирского населения к европейской культуре, науке, литературе и философии, согласно областникам, было основным механизмом духовного развития человека. Это являлось одним из аргументов, циркулировавших в сибирском дискурсе, – человек (группа, община, нация) независим в стремлении организовать собственную жизнь. Не случайно Потанин указывал, что «население всякой территории, особенно если она крупная, желает не только устранить недостатки своей общественной жизни, но и вообще быть само творцом собственной судьбы»[523]. По признанию Потанина, программа и идейная составляющая областничества (областная идея и концепция автономии) исходила из философских воззрений И. Канта:

…человек сам себе цель; он не может служить средством. Идеал государственного строя заключается в том, чтобы все личности в государстве являлись вполне развитыми индивидуальностями. Из этого же положения Канта вытекает ряд свобод: свобода личности, свобода организации и общественных группировок, свобода органов самоуправления; отсюда же вытекает автономия волостей, уездных и губернских собраний, автономия областей[524].

Вопрос об «инородцах» в программе областников[525] инициировал появление интереса последних к проблеме колониальности и ознаменовал формирование региональной (национальной) интеллигенции. Областники способствовали изучению жизни инородцев, взаимодействию с ними и их просвещению. Уже в середине XIX века один из идейных вдохновителей областничества историк Щапов заявлял:

…пора в 8‐ми миллионах инородцев признать земские права наравне со всеми; только при равноправном и дружном, всецелом и всеобъемлющем самовыражении всех составных самобытно-общественных сил, интересов, может быть истинный, разумно-человечный и, по возможности, ровный прогресс общества и народа[526].

Ключевыми проблемами, повлиявшими на «несправедливое» положение инородцев, по мнению областников, являлись штрафная колонизация, пьянство и земельный вопрос[527]. По свидетельству Потанина, «количество земли, захваченной русскими кортами у инородцев, было, конечно, не велико, но с годами оно постепенно увеличивалось с постоянным ростом русской колонизации»[528]. Колонизация была важным элементом в кристаллизации национальной самоидентификации. Колониальный вопрос и его критика стали активно циркулировать в сибирском и центральноазиатском регионах благодаря содержательному труду Ядринцева, а также посредством организации областниками культурного и публичного пространства для дискуссий по поводу имперской политики на окраинах.

Важным общественным центром стал открытый в 1888 году Томский университет, объединивший разрозненное сибирское интеллектуальное пространство и служивший площадкой для деятельности областников[529]. Увеличение количества публикаций, печати и выступлений, по мнению областников, способствовало развитию интереса к Сибири и ее проблемам: «…областной орган печати должен обсуждение узко местных нужд предоставить газетам, издающимся в губернских и уездных городах…»[530]. В переписке Потанин не раз подчеркивал главную цель газеты – «сплочение сил области»[531]. Однако считал большим недостатком газет то, что в них не рассматривались вопросы автономии провинции, в то время как сибиряки хотели жить самостоятельно, «иметь свои нравы и законы, читать и писать, что нам хочется, а не что прикажут из России…»[532].

Просвещенческая тематика тесно коррелировала с «инородческим» вопросом. Решение предполагало формирование инородческих интеллектуальных групп, культурное развитие коренных народов Сибири через приобщение последних к культуре, знакомство с европейской системой научных и культурных ценностей при непосредственном взаимодействии с русской культурой. Оценивая роль Сибири в мировых прогрессивных процессах, Ядринцев был уверен в том, что «сибирские инородцы, усвоившие, при посредстве русской национальности, европейское просвещение, могут явиться весьма видными посредниками этой цивилизации и оказать великие услуги общечеловеческому прогрессу»[533]. Однако областники осознавали, что существуют преграды на пути реализации обозначенных процессов. Обращая внимание на запрет преподавания в школах на родном языке, Потанин отмечал:

Распространению просвещения в нашем отечестве очень мешают опасения перед сепаратическими движениями инородческих племен. Эти опасения удерживают правительство от серьезных шагов и крупных затрат на инородческие школы. Результаты этой трусливой политики таковы: самое крупное инородческое племя – татары этой политикой превращены в староверов, всецело поддавшихся под влияние мулл и боящихся света европейской науки[534].

Сибирскому региону, согласно областникам, требовались нововведения, при которых каждое племя «татары, буряты, якуты… имели бы шансы на культурное возрождение и самоопределение»[535].

Механизмом формирования региональной идентификации сибирские областники выбрали патриотизм в качестве «гражданской религии, которая говорит и вызывает чувства и страсти, которые двигают события»[536]. Описывая принципы функционирования патриотизма на страницах газет и печатных сборников, Потанин видел в патриотизме маркер, который определял региональные различия, так как «в каждой области должен возникнуть свой контингент местного патриотизма»[537]. «Патриарх сибирячества» считал, что «поликультурная Сибирь может обеспечить мирное сожительство пестрого сибирского населения только на основе признания и поддержки процессов пробуждения национальных сил»[538]. Для лидеров сибирского областного движения необходимо было найти формулу объединения сибирского патриотизма и региональных черт с общечеловеческими ценностями, такими как стремление к свободе и справедливости[539]. Региональный патриотизм являлся той идейной основой, с помощью которой можно претворять сформированные идеалы в жизнь, а механизмы публичной сферы – способом реализации региональной самоидентификации и потенциальной социальной и политической самоорганизации. Благодаря усилившейся циркуляции в прессе и обществе областнический дискурс распространился в сибирском регионе, вовлекая большое количество социальных и «национальных» групп в изучение региональных проблем.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: «ИНОРОДЧЕСКИЕ» ОБЩЕСТВЕННЫЕ ПРОСТРАНСТВА В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Помимо интеллектуального влияния сибирских областников и развития публичной сферы, формирование «инородческих» общественных пространств в Сибири было следствием появления массовой политики в Российской империи, расширения влияния империи на востоке, увеличения социальных и коммуникативных пространств, а также роста политической напряженности, ознаменовавшей период кризиса Российской империи начала XX века[540]. Кроме этого, расположение сибирских регионов в политических, социальных, коммуникационных и экономических пространствах Северной Евразии играло важную роль в азиатских, американских и европейских сферах взаимодействия[541].

Несмотря на распространение просвещения, Потанин возмущался отсутствием организованной группы «инородческих» интеллектуалов, так как «нет у них концентрации, нет ни киргизского, ни бурятского умственного центра». Однако, как ни странно, одной из самых перспективных групп областники видели якутов: в силу различий в экономическом развитии региона «только одни якуты как будто разрешили этот вопрос [культурного развития] или, по крайней мере, имеют задатки разрешить его»[542]. Действительно, к началу XX века в Якутской области стала зарождаться группа местных интеллигентов[543], задумывавшихся о судьбе региона. Описывая основные задачи якутской интеллигенции, М. Афанасьев, один из первых представителей интеллектуалов, подчеркивал:

…Якутская область – наша родина, и там нужны люди и примеры… Мы очень далеки от образованных русских, и наша нравственная обязанность помочь якутам сделать первый шаг на пути к развитию… Только тесная и живая связь с образованной частью русского общества может поддержать нас, дать нам возможность жить и быть полезными там, в родной стране[544].

В это время общественность в Якутии практически отсутствовала. Культурное пространство было сосредоточено в Якутске, не отличаясь большим многообразием. Небольшая по численности публика собиралась в местном клубе для проведения публичных чтений (Жуковского, Пушкина и т. д.), театральных и музыкальных вечеров[545]. Подобный социальный институт во многом компенсировал отсутствие в провинции общественной и политической жизни и являлся основным местом не только интеллектуалов, но и рядовых жителей Якутска: происходило постепенное вовлечение якутов в публичную сферу.

Нарастающее социальное недовольство, земельный вопрос и административная политика создавали предпосылки для появления местной интеллектуальной прослойки. Социализируясь с политическими ссыльными, народниками и учеными, якутский общественный деятель, журналист и публицист В. Никифоров перенял ключевое понятие «интеллигенция» – в народническом понимании моральное сообщество, осознающее свой долг перед «народом» (нацией), противостоящее официальным властям и борющееся за социальное равенство и справедливость[546]. Новый идейный опыт, полученный им в ходе Сибиряковской экспедиции, определил его интеллектуальный путь в качестве проводника демократических институтов и дискурса социальной справедливости в Якутской области во время революционных событий 1905–1907 годов[547]. В контексте кризиса Российской империи, неспособной справиться с нарастающим массовым недовольством, 4 января 1906 года по инициативе Никифорова был создан «Союз якутов»[548]. Члены-организаторы высказались за введение земства, за признание всех земель, находившихся в пользовании инородцев, принадлежащими якутам, за представительство в Государственной думе. Главной целью «Союза» было «прочное установление своих гражданских и экономических прав»[549]. Это ознаменовало бурный рост общественной жизни в Якутии.

Сформировавшийся на территории Якутской области дискурс самоуправления стал получать распространение благодаря зачаточным механизмам публичной политики – через прессу, выступления, литературные вечера. Постепенно идеи интеллигенции проникали в города и улусы Якутской области – учитывая огромные расстояния и неразвитость коммуникаций, непосредственную роль в передаче информации играли межродовые и межличностные связи. Для молодой якутской печати было важно поддерживать идейную взаимосвязь с общесибирским и областническим полем, «обсуждение и освещение местных вопросов и нужд»[550]. Рост общественной активности в Якутской области на фоне относительной либерализации после 1905–1907 годов был восторженно встречен в региональной печати: много писали о деятельности «Союза якутов», об организации просветительских обществ, целью которых было народное образование. Однако пропорционально возросло и давление со стороны администрации, которая препятствовала регистрации новых инициатив, каждый год закрывая региональные газеты[551]. Происходившая трансформация социального пространства в результате деятельности якутской интеллигенции воспринималась не более и не менее как «ломка строя»[552], а вовлечение широких масс якутов в решение проблем области – как «смелый опыт над строем целой нации»[553]. Репрессии властей не смогли затормозить развитие процессов общественной самоорганизации в Якутии и переосмысление местных интересов как национальных – в прессе, дискуссиях в клубах и театральных постановках.

Начавшаяся в 1914 году война сыграла важнейшую роль в регионализации пространств империи[554]: невозможность призыва «инородцев» в действующую армию воспринималась ими как символическое исключение из общеимперских гражданских процессов. Развитие публичных пространств в Якутии, идеи просвещения, социальной справедливости и демократии, а также некоторые социальные модификации привели к активизации национального движения. Как отмечал К. Залевский, общественная революционная волна способствовала развитию национальной культуры в различных окраинах империи, активизируя национальный вопрос, «игравший всегда важную роль в общественной жизни»[555]. Механизмы публичной сферы в данном контексте выполнили одну из ключевых функций мобилизации населения сибирской окраины, ее вовлечения в модерные дискурсы национализма, самоуправления и автономизма, а также повлияли на рост читающей публики и на формирование якутского «воображаемого сообщества».

Таким образом, благодаря многочисленным миграциям, расширениям общественных и коммуникативных сфер, увеличению образовательных возможностей в Российской империи сформированная «сверху» публичная сфера стала не только важным инструментом зарождения образованной публики и интеллектуалов в центре, но и средством распространения знаний и роста региональной самоорганизации в Сибири и ее «национальных» областях. Постепенная либерализация законодательства, демократизация общественной сферы и ослабление цензуры позволили ранее маргинализированным слоям сибирской и «инородческой» интеллигенции распространять идеи посредством печатного слова и публичного дебата, что приводило к увеличению циркуляции знания в региональной перспективе[556]. Появление в революционный период общественно-политических свобод давало местной интеллигенции больше возможностей для формирования общественного мнения в регионе и артикуляции актуальных социальных и политических вопросов. Важнейшим из них был вопрос регионального (земского) самоуправления, который на окраинах приравнивался к способности решить практически все местные вопросы, от проблем социокультурной жизни до постимперских проектов самоуправления и автономии.

(Ранне)советские медиа и новые схемы публичной коммуникации

Стивен Ловелл

Публичная сфера в России в эпоху стенографии[557]

Как неоднократно отмечали, реакция на важнейшую работу Хабермаса в англоязычном мире запоздала на одно поколение. Перевод «Структурной трансформации публичной сферы» вышел в 1989 году, когда ожила надежда на то, что открытая и рациональная публичная дискуссия способна изменить политическую обстановку: железный занавес был сорван, и объявленная Горбачевым гласность достигла своего апогея. Однако если мы посмотрим на историю России в целом, то поймем, что таких моментов было немного. Размышления о том, что происходило к востоку от Бреста, неизбежно вызывают в памяти возражение, которое нередко высказывали критики Хабермаса, полагавшие, что он идеализирует публичную сферу, существенно преувеличивает свойственное ей равноправие и возможности, которые она дает для рациональной дискуссии. Многие читатели отложили книгу, не уверенные, чтó перед ними – историческое исследование или размышления либерала об идеальных условиях для осмысленного публичного дискурса[558]. Слишком уж часто публичная сфера не дотягивает до высокой планки, заданной в «Структурной трансформации публичной сферы». Если это справедливо в отношении «буржуазной» Западной Европы, то уж тем более верно в отношении России, в которой власть до 1917 года (а некоторые полагают, что и по сей день) всегда была «абсолютной».

Однако это, вероятно, свидетельствует не о том, что мы должны отвергнуть концепцию Хабермаса, а о том, что нам следует ее доработать, чтобы сделать применимой и к «смешанным» случаям, сочетающим в себе «буржуазные» и «абсолютистские» черты. Сам Хабермас дал понять, что его анализ работает только для Западной Европы XVII–XVIII веков, не исключив возможности его корректировки для другого материала. Стремясь создать такого рода доработанную модель, мы в этой статье обратимся к тому периоду дореволюционной истории, когда было больше всего надежд на развитие некой формы просвещенной публичной сферы, к первой эпохе «гласности», то есть к периоду «Великих реформ» Александра II. Но это заставляет нас переключить внимание с содержания публичного дискурса на его форму. Многие отмечали, что понятие Öffentlichkeit («публичность», «общественность», «гласность», «публичная сфера») вызывает трудности при переводе на другой язык, и те, кто переводил Хабермаса на английский (и французский, а теперь и русский), как правило, передавали это понятие как пространственную категорию. Учитывая, что Хабермас к тому же уделяет много внимания роли кофеен и салонов, мы склонны воспринимать публичную сферу как некое пространство или набор связанных между собой пространств. Но, возможно, было бы продуктивнее анализировать ее как средство коммуникации или как набор различных медиа.

Разумеется, Хабермас прекрасно осознавал роль медиа – в особенности газет и журналов, – когда говорил о формировании буржуазной публики. Но если мы хотим проследить, как развивалась публичная «сфера» в последующие эпохи и в обществах, которые нельзя так однозначно назвать «буржуазными», мы должны рассмотреть разнообразные медиа – как сами по себе, так и в их взаимодействии друг с другом. Ведь что именно можно высказать публично, в значительной мере зависит от того, какими средствами для этого мы располагаем.

СТЕНОГРАФИЯ В ПЕРВУЮ ЭПОХУ ГЛАСНОСТИ В РОССИИ

Я полагаю, что подобная взаимозависимость формы и содержания была особенно характерна для России в эпоху реформ и в последующие десятилетия. В 1860‐е годы не только распространилось само понятие публичности, но появилась и новая технология, позволявшая фиксировать эту «публичность», – стенография. Стенографические отчеты, по сути, были приметой именно эпохи реформ. Хотя проблески интереса к стенографии в России наблюдались еще с 1820‐х годов, именно после учреждения новых общественных институтов – прежде всего гласных судов и земств – возникла необходимость срочно организовать более систематическую подготовку стенографистов. В речи, произнесенной по случаю открытия в Харьковском университете нового курса стенографии, барон Николай Торнау приветствовал это начинание, которое, как он полагал, прокладывало дорогу сотрудничеству между университетом и земством и свидетельствовало о растущем влиянии мнения заинтересованной общественности. Новый способ фиксации «живого слова» призван был способствовать достижению главных целей эпохи реформ – «публичности» и «гласности». Поддержание «публичности» требовало достоверной передачи «публике» произнесенных речей. Выступающие теперь знали, что их слова можно точно записать и подвергнуть критике: «Стенография передает все негладкости, все ошибки в речах с такою же неприятною нескромностью, как фотография негладкости лица»[559].

Харьковский университет, вероятно первым в Российской империи, открыл полноценный курс по стенографии, но в этой области было множество других образовательных инициатив. Помимо чтения лекций, с подачи государства началась конкуренция за создание лучшего учебного пособия по стенографии, и сторонники различных систем активно старались добиться признания. В России, как и в других странах, эта профессия вскоре стала «женской», поскольку женщины стремились воспользоваться все еще редкой возможностью получить полноценное образование и работать. По воспоминаниям одной мемуаристки, принадлежавшей как раз к этой группе, профессия стенографистки дала ей возможность сменить «праздную и зависимую жизнь» в Полтаве на хорошо оплачиваемую работу в Харькове, где находилось как минимум семь окружных судов и один из советов присяжных поверенных, которых в Российской империи было всего три. Старшим председателем судебной палаты в Харькове был все тот же барон Торнау, которого мы уже упоминали. Торнау не только поощрял преподавание стенографии в университете, но и адаптировал немецкую систему Габельсбергера для русского языка, написав одно из главных пособий по стенографии среди тех, что были изданы. Для этой молодой женщины, как и для многих ее современниц из интеллигентных семей, стенография стала возможностью получить интересную и социально значимую профессию: в их обязанности входило «передавать в печать речи и действия в учреждениях, где впервые применялось провозглашенное начало общественной справедливости, самоуправления и экономического устройства народа»[560].

Надо сказать, что «гласность» и «публичность» с самого начала были спорными понятиями. Император полагал, что гласность даст правительству возможность получить более полное представление о российском обществе за счет точной передачи бóльших объемов информации. Она должна была поощрять тех, кто хотел высказаться, но определять для них жесткие рамки, поэтому скорее служила средством ограничить свободу слова, как ее понимают в либеральном обществе, чем способствовала ей. Однако значительная часть образованного общества считала, что гласность – шаг к свободе слова. На практике вскоре стало очевидно, кто был прав: заручившись поддержкой дворянства в процессе подготовки освободительной реформы, государство решительно пресекло дискуссии в среде мелкопоместных дворян в 1862 году, а в 1866–1867 годах приняло ряд мер, серьезно препятствовавших гласности, например ограничило свободу высказывания в одном из ключевых учреждений эпохи реформ – земстве[561]. И все же, хотя в 1860‐е годы царское правительство могло диктовать условия политической жизни, гласность и публичность наложили на нее свой отпечаток. Здесь сыграли свою роль политические амбиции земских служащих, не нашедшие применения в 1867 году, но ждавшие удобного случая, который и представился, например, в конце 1870‐х годов или в начале 1900‐х. Но более глубокий след оставила культура публичного высказывания, которая сложилась в эпоху реформ и с тех пор продолжала существовать в том или ином виде: здесь и более разнообразная и живая пресса 1860‐х годов, и новые либо вновь ожившие формы общественных собраний и устных выступлений (лекции в университетах для широкой публики, литературные чтения, «реалистический» театр, речи в судах, дискуссии в городских думах и земствах). Новой технологии, связывавшей письменную и устную формы этого нового типа публичности, отводилась важная роль: благодаря стенографии «глас» проникал в пространство гласности, перекидывая мост между устной и письменной речью, соединяя непосредственность, силу и (относительную) свободу от цензуры, присущие устной речи, с возможностями фиксации и распространения, каковые давала письменная.

Это нововведение оказало настолько серьезное влияние на самые основы российской публичной сферы во всех ее проявлениях, что 1860 год, когда публичная дискуссия (между Н. И. Костомаровым и М. П. Погодиным в Санкт-Петербургском университете) впервые была записана и распространена в виде стенограммы, можно назвать началом «эпохи стенографии». Следует вспомнить, что первые русские стенографы возлагали большие надежды на свое мастерство. Как писал один из первых специалистов по стенографии в России, «сколько гениальных созданий, красноречивых проповедей, счастливых импровизаций, оживленных, умных бесед остались неизвестными, потерянными для потомства, по невозможности передать их на бумагу обыкновенным письмом»[562]. Неудивительно, что энтузиасты видели в стенографии свидетельство гениальной человеческой мысли и прогресса. Она давала бесчисленные преимущества в экономическом и культурном плане. Стенография не просто позволяла записывать публичные дискуссии – она существенно облегчала жизнь студентам (которые могли быстрее записывать лекции), адвокатам (которые могли сделать себе краткий конспект своей речи на небольших лоскутках бумаги), следователям (которые могли записывать показания) и чиновникам, когда им приходилось записывать просьбы и жалобы: «Изобретение стенографии можно сравнить с изобретением книгопечатания, давшего возможность быстрого распространения образования, благодаря ускоренному обмену мыслей»[563]. Стенография играла огромную роль в эпоху высоких скоростей – пароходов, железных дорог, телеграфа – и фотографии. Как могло «обыкновенное письмо, отстающее так много от мысли, от произносимого слова, вполне удовлетворить наставшей деятельности и потребности нашего времени?»[564]

Хотя быстроту, с которой стенографические отчеты получили распространение в России, можно назвать исключительной, сам по себе интерес к стенографии как возможности резкого разрыва с прежними культурными практиками не был уникальным. В каждой стране у «эпохи стенографии» были свои хронологические рамки, но везде стенография расценивалась как нечто принципиально новое. Достаточно рано она появилась в Соединенных Штатах, где еще в середине XIX века в силу ряда коммерческих, юридических и политических причин возникла потребность в точной передаче устной речи. Сначала то, что мы называем стенографией, носило название «фонографии», и знаменитое изобретение Эдисона с таким же названием сперва воспринималось как способ точной фиксации речи, а не как технология, связанная с воспроизведением музыки (это был уже следующий этап его применения начиная с 1890‐х годов)[565]. В некоторые германские государства стенография проникла еще раньше. Баварский парламент пользовался услугами стенографа с 1819 года и решил публиковать полные стенограммы заседаний; в какой-то момент должность местного стенографа занял Франц Ксавер Габельсбергер, который изобрел одну из двух стенографических систем, конкурировавших между собой в Германии (а позже и в России). Хотя в 1825 году правительство Баварии наложило некоторые ограничения на эту часть публичной сферы, штат парламентских стенографов был учрежден в 1831 году: десять человек парами вели совместную работу, чтобы как можно более точно передать сказанное[566]. Позже сторонники стенографии в Германии так же, как в Америке или в России, говорили о значимости этой технологии, которая позволяет экономить время и идеально отвечает быстрым темпам современной эпохи[567]. В Великобритании этот процесс происходил медленнее, по крайней мере в высоких политических сферах. Хотя отчет о парламентских заседаниях («Хансард») часто воспринимали как стенограмму, большую часть XIX столетия его составляли из фрагментов газетных отчетов; лишь в 1877–1878 годах этот «официальный» отчет стал готовить профессиональный стенограф[568].

Как видно из этих примеров, прямой связи между стенографией и политической культурой нет. Конечно, в либеральной Америке стенография распространилась рано. Но так было и в гораздо менее либеральной Германии, а Великобритания, эталон либерализма, существенно от них отставала. Когда мы говорим о России, нельзя не отметить, что здесь не было института, который считался эталоном в любой публичной сфере, где использовалась стенография, – парламента.

Но публичная сфера необязательно должна быть либеральной или конституционной. На примере России, где стенография получила распространение, несмотря на самодержавие, мы наблюдаем разновидность противоречия, которое Хабермас связывает с абсолютизмом: с одной стороны, усиление государственной власти монарха, с другой – условия для развития публичности, которые создаются благодаря формированию государственных институтов. Изначально стенография в России была призвана способствовать укреплению и модернизации правительственных проектов, но она главным образом стимулировала возникновение либеральной (и радикальной) общественности. В большинстве земств считали, что гласность необходима для нормальной работы, и некоторые местные земские собрания стремились составлять как можно более полные отчеты о своей деятельности – в виде стенограмм. Впервые составлять и издавать такие отчеты начали в Санкт-Петербурге, а в 1860‐е годы эту практику переняли и в некоторых других городах (в частности, в Херсоне и Екатеринославе); заседания Московского земского собрания записывались стенографистами, но эти стенограммы не публиковались.

Однако рамки стенографической гласности были четко определены. В большинстве земств вопрос о стенограммах даже не поднимался. Конечно, отчасти это объяснялось нехваткой ресурсов – например, в уездных собраниях не было стенографистов, – но у представителей земств были, по-видимому, и более серьезные соображения. В земском собрании Елисаветграда сформировалось противоположное мнение: земства должны заручиться более основательной поддержкой закона, прежде чем публиковать такие подробные отчеты о своих заседаниях. С 1866 года материалы, издававшиеся земствами, проходили цензуру у губернатора, и было неясно, какие гарантии защиты есть у представителей земств, если они как-то неосторожно высказались на одном из таких заседаний, и существуют ли вообще эти гарантии[569]. Какой бы практики ни придерживались в отдельных собраниях, в целом доступ к более широкой аудитории для земств часто был ограничен. Как отмечалось в июне 1866 года в «Вестнике Европы», большинство земств не могли публиковать точные протоколы своих заседаний: лишь некоторые губернские газеты соглашались печатать полные отчеты[570].

И все же даже после того, как в 1867 году гласность в земствах была резко ограничена, и несмотря на то, что правительство упорно отвергало принципы конституционализма, стенография продолжала менять природу публичного высказывания в России и расширять его возможности. Наиболее важную роль она сыграла не в общественных собраниях, существовавших в России в зачаточном виде, а в судах. Главные газеты, выходившие в столицах, как «бульварные», так и серьезные, свободно публиковали стенографические отчеты – к тому же они не были стеснены цензурными ограничениями: все периодические издания имели право публиковать такие отчеты в рубрике, посвященной юридическим вопросам. Газеты очень подробно рассказывали о многих сенсационных процессах того времени, а иногда материалы этих процессов выходили отдельными изданиями. Так, в начале 1870‐х годов читатели могли пощекотать нервы красочным изложением дела скопцов, процесса над Верой Дмитриевой, обвиняемой в «краже и убийстве своего плода», и дела Мясниковых о подложном завещании, где один из подсудимых был не в себе, что возбуждало еще больший интерес к процессу[571].

Помимо откровенно сенсационных материалов такого рода, стенограммы давали читателям новую возможность – ознакомиться с (предположительно) дословной передачей устной речи простого народа в мировых судах, благодаря чему Россия могла увидеть (и «услышать») себя по-новому. Впечатление от таких публикаций усиливалось за счет того, что журналисты сопровождали их своими комментариями и делали репортажи. Луиз Макрейнольдс так характеризует издательскую политику одной бульварной газеты: «Если на страницах „Голоса“ печатались стенограммы, то издатели „Петербургского листка“ решили не докучать читателям „сухими отчетами“. Вместо этого они „отправляли в суд собственных корреспондентов, чтобы у читателей осталось впечатление живого рассказа с места событий“»[572]. Во многом именно газеты прославили некоторых адвокатов. Речи Ф. Н. Плевако (который, по рассказам, делал для себя лишь краткие заметки, а не записывал предварительно весь текст) пользовались огромным успехом у публики, поэтому хлопоты, которые он брал на себя, приводя с собой в суд собственного стенографа, были вполне оправданны[573].

Кроме того, стенографические отчеты о судебных процессах давали некоторым русским ораторам возможность коснуться политических тем – в первую очередь в ходе сенсационных дел 1870‐х годов. Начало политизации судебных процессов положило «нечаевское дело» 1871 года – второй по масштабу процесс за всю историю судебных слушаний до революции 1905 года: не менее 79 обвиняемых, в защиту которых выступало в общей сложности 23 адвоката. Правительству не удалось найти достаточно враждебно настроенных прокуроров или взять под контроль огромный интерес, который это дело вызвало у публики. Судебное заседание записывало не менее семи стенографистов. Они работали в парах, сменяя друг друга каждые 15–30 минут, и стенограмма этого процесса была опубликована в «Правительственном вестнике»[574]. Хотя вскоре стенограмму заменили кратким изложением происходящего, было уже слишком поздно: процесс вызвал главным образом сострадание к подсудимым, так как защитники – прежде всего Урусов и Спасович – сумели провести границу между мрачной, отталкивающей фигурой Нечаева и его несчастными последователями, нечаевцами. Государственные чиновники были шокированы мягкостью приговоров[575]. Последующие громкие процессы 1870‐х годов тоже обернулись неприятными для властей последствиями. В результате «Процесса ста девяноста трех» студенты, занимавшиеся революционной пропагандой в 1870‐х годах, предстали как жертвы, угнетенные царским режимом, и радикальные настроения разгорелись только ярче. Оправдательный приговор, который присяжные вынесли Вере Засулич в апреле 1878 года, поверг правительство в ужас, и с этих пор гласность судебных заседаний была серьезно ограничена. Тем не менее были и исключения из этого правила, когда у государства создавалась иллюзия, что оно может использовать публичную сферу в собственных интересах. Поразительно, но стенограмма процесса над народовольцами, причастными к убийству Александра II, была напечатана в «Правительственном вестнике». Хотя цензура сократила ее, купюры были не настолько существенными, чтобы читатели не смогли получить представление о политической программе подсудимых. Публика с жадностью поглощала эти материалы: газеты продавались по пятьдесят копеек за экземпляр – то есть в десять раз дороже обычного[576].

ПУБЛИЧНАЯ РЕЧЬ В ЭПОХУ КОНТРРЕФОРМ

С 1881 года стенографии приходилось существовать в еще более жестких условиях, в особенности когда речь шла о судебных заседаниях. Началась эпоха контрреформ – Победоносцев принял твердое решение положить конец «говорильне» либеральной общественности. Придание огласке политических и других щекотливых процессов теперь было запрещено. Лишь совместными усилиями Владимир Короленко вместе с двумя другими журналистами смог составить нечто близкое к стенограмме скандального процесса над вотяками, которых обвиняли в человеческих жертвоприношениях[577]. Однако и в судах, и в других местах по-прежнему произносилось множество публичных речей. Такие московские ораторы, как историк В. О. Ключевский, уже упоминавшийся адвокат Ф. Н. Плевако и Н. А. Алексеев, занимавший во второй половине 1880‐х годов должность московского городского головы, прославились своим риторическим мастерством[578]. Среди тех, кто выиграл от политики контрреформ, в первую очередь следует назвать элитарные церковные учреждения, а духовные академии начали подготовку богословов с блестящим образованием, из среды которых впоследствии вышли некоторые из наиболее выдающихся русских ораторов[579]. После отмены театральной монополии в 1882 году начался расцвет театра, особенно ярко проявившийся в Малом театре в Москве[580].

Однако нас в данном случае больше интересует то обстоятельство, что образованное русское общество не забывало о политических последствиях, к которым могло приводить обнародование стенограмм. Хотя в России по-прежнему не было парламента, российская публика 1880‐х и 1890‐х годов, читавшая газеты, не могла не помнить, что 1870‐е годы были периодом, когда во многих странах Центральной и Восточной Европы утвердилась конституционная модель правления. Свой парламент (рейхстаг), о заседаниях которого публиковались пространные отчеты, был не только в объединенной Германии – парламентская система распространилась в славянских странах Юго-Восточной Европы, включая Болгарию и Сербию. В российских газетах того времени регулярно печатались отчеты о парламентских слушаниях почти во всех европейских государствах.

Однако пока трудно было не согласиться с тем, что составление стенограмм скорее влекло за собой риск, чем служило инструментом укрепления политического влияния. Даже в скромных провинциальных земских собраниях присутствие стенографиста заставляло ораторов волноваться. В декабре 1886 года членам земского собрания в Симбирске сообщили, что заседания теперь будут записываться двумя способами: как и раньше, секретарь будет вести краткий протокол (журнал), но его будет дополнять более полный стенографический отчет. Эта новость повергла в смятение нескольких членов собрания. Каков будет статус новой стенограммы – будет ли она просто дополнять протокол или будет считаться самостоятельным «документом»? Выступает ли стенографист лишь в качестве помощника секретаря или как самостоятельное лицо? Как земское собрание будет проверять и утверждать стенограмму – не займет ли это слишком много времени? Смогут ли члены собрания вычеркивать фрагменты собственных речей? (Нет – они могли только проверить запись.) Обсуждение все длилось и длилось, и в конце концов председатель собрания потерял терпение и потребовал прекратить прения; члены собрания, по крайней мере, успокоились на том, что губернатору – а это было важнее всего – будет посылаться только журнал, а не стенографический отчет[581].

Однако через какое-то время публичные дискуссии стали более ожесточенными и приобрели политическую окраску. Этому в значительной мере способствовал голод 1891–1892 годов, в корне изменивший отношения между государством и образованным обществом. Заседания губернских земств вновь оказались в центре публичного внимания. Один столичный журналист в конце сентября 1891 года приехал в Казань и как раз застал дискуссии в земском собрании, созванном ввиду чрезвычайной ситуации. Эти дискуссии поразили его тем, что ясно свидетельствовали, насколько члены земского собрания плохо представляют себе положение дел: у них не было ни людей, ни административного влияния, чтобы противостоять надвигающемуся кризису[582]. Среди тех, кто воспользовался возможностью публично затронуть политические темы, был В. А. Маклаков, тогда студент, активно участвовавший в политической жизни, а впоследствии один из лидеров кадетской партии. Случай представился – было большое студенческое собрание, на котором обсуждали, следует ли деньги, вырученные с бенефисного концерта, передать для помощи голодающим. В этой непривычной обстановке – для России подобные собрания были исключением – Маклаков «выступил с первой в своей жизни большой политической речью», решиться на которую ему помогло знакомство с речами Мирабо. Он даже заручился было согласием Плевако – на тот момент «первого русского оратора» – произнести речь на этом концерте, правда затем знаменитый адвокат отклонил приглашение[583].

Позже в те же 1890‐е годы выступающие на самых разных мероприятиях явно начали нарушать границы дозволенного. В Тамбове Виктор Чернов слушал лекцию В. В. Лесевича о «Робинзоне Крузо», которая изобиловала тем, что в советское время стали называть эзоповым языком[584]. Когда П. Н. Милюков читал в Нижнем Новгороде лекции по истории общественных движений в России, его с увлечением слушала огромная аудитория, но когда стенограмма этих лекций попала к властям, Милюков лишился места в Московском университете[585]. В Московскую думу, где обстановка была относительно спокойной, где простота речи ценилась больше, чем витиеватость, и где слово ораторам давалось в порядке старшинства, проник новый риторический стиль. Утомительные речи «местных Мирабо» с их беспочвенными амбициями скрашивало изящное «парламентское» красноречие, образцом которого служили выступления С. А. Муромцева, ученого и адвоката, через несколько лет вошедшего в состав Государственной думы[586]. А главное – земские риторы начали упражняться в ораторском искусстве, и не только в Москве. В январе 1899 года И. И. Петрункевич, позже один из наиболее выдающихся ораторов в Государственной думе, произнес перед Тверским земским собранием пламенную речь в защиту принципа гласности. На протяжении тридцати трех лет, напомнил он своим слушателям, заседания тверского земства были открытыми, но теперь губернатор требует, чтобы при ревизии документов посторонние не присутствовали. Гласность, заявил Петрункевич, ввели не для того, чтобы потакать тщеславию ораторов, – она нужна, чтобы улучшить работу различных ведомств. Ему возразили, что даже в таких либеральных странах, как Англия и Франция, подобные комиссии не проводят открытых заседаний, а тверское земство было единственным губернским земством, заседания которого до сих пор оставались открытыми. Но Петрункевича поддержал Е. В. Де-Роберти: проводить параллели с Западной Европой неправильно, потому что в этих странах достаточно других возможностей для публичных дискуссий. И, в конце концов: «Если я убежден в чем-либо, то я свободно могу сказать при всех и везде. Не говори того, чего не можешь сказать перед всеми!»[587]

В начале ХХ века сторонников публикации стенограмм стало еще больше, а высказывались они еще более откровенно. Осенью 1904 года в губернских городах вызвали оживление газетные сообщения о смелых речах, произнесенных во время «банкетной кампании» (хотя бдительная цензура вырезала слово «конституция»)[588]. В октябре 1904 года группа земских представителей в Саратове жаловалась, что отчеты об их заседаниях опубликованы в сильно сокращенном и искаженном виде. Три местные газеты отозвались на эту жалобу, сославшись на цензора: «Все сокращения и все искажения их речей произведены не нами и не редакциями, а г<осподином> местным отдельным цензором, признающим возможным не только вычеркивать целиком речи ораторов, но даже вставлять свои собственные слова в официальные документы, оглашаемые в собрании, и заменять своими собственными выражения, употребляемые г<осподами> Гласными»[589].

ЗОЛОТОЙ ВЕК РУССКОЙ СТЕНОГРАФИИ: ЭПОХА ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ (1906–1917)

В 1906 году, когда была учреждена Государственная дума, земские ораторы получили такую возможность выступать публично, о какой и мечтать не могли. Здесь обнародование стенографических отчетов наконец происходило по западноевропейскому образцу: российский парламент наладил взаимовыгодное сотрудничество с газетами, в которых уже на следующий день печатались стенограммы состоявшихся дебатов[590]. 27 апреля 1906 года, на первом же заседании Думы, статс-секретарь Э. В. Фриш торжественно объявил собравшимся: «Каждый шаг, вами сделанный по новому пути, каждая высказанная в ваших собраниях мысль немедленно сделается достоянием всего народа, который при помощи печати будет зорко следить за всеми действиями и начинаниями вашими». 8 мая А. Ф. Аладьин, главный оратор «Трудовой группы», заявил: «Есть моменты, в которые взять слово значит взять на себя громадную ответственность, когда слово является уже делом. Один из таких моментов мы переживаем теперь»[591]. Существовало более чем оправданное подозрение, что выступающие говорили больше ради стенографиста, чем ради других участников заседания: «Некоторые из них откровенно и признаются, что их долг – высказать свои мнения через головы народных представителей перед страной»[592]. Представитель правого крыла и известный скандалист Владимир Пуришкевич в своей речи в марте 1907 года сделал схожее признание: «Зная заранее, что слова мои не встретят здесь поддержки, я говорю через головы членов Думы, обращаясь к России»[593]. Еще тогда Дума начала приобретать закрепившуюся за ней сейчас репутацию говорильни. Как отметил на одном из первых заседаний член недолго просуществовавшей Государственной думы второго созыва: «Мы не должны действительно только говорить и говорить, мы должны помнить… что мы пришли сюда не разговоры разговаривать, а дело делать»[594]. Затяжные дискуссии в Думе давали богатый материал для сатирических заметок, например тех, что публиковались в «Новом времени» под псевдонимом «граф Алексис Жасминов». Однако в стране, где впервые велась официальная политическая полемика, публичные дискуссии такого масштаба вовсе не были чем-то тривиальным.

Создание Думы повлекло за собой быстрый рост числа профессиональных стенографов. До 1906 года высококвалифицированных стенографистов было мало. В начале 1900‐х годов в Москве существовали различные курсы для стенографистов, но обучались там главным образом секретари, которые затем работали в торговой сфере (для этого достаточно было записывать 50–60 слов в минуту, тогда как для «парламентского» стенографиста норма составляла 90–100 слов). Пока шла сессия Думы, стенографы должны были не только присутствовать на заседаниях, но и работать по ночам, записывая полученные по телефону указы и отчеты. В целом в крупных газетах после 1905 года работало около двадцати стенографов. Эта работа хорошо оплачивалась (120–150 рублей в месяц, тогда как секретари-стенографисты могли рассчитывать лишь на 50–70 рублей), но была и достаточно трудоемкой. Кроме того, стенографисты работали в земских собраниях (которые заседали три-четыре раза в год на протяжении шести-десяти дней), на лекциях и редких съездах. Даже на съезд старообрядцев пригласили стенографов, хотя женщинам, согласившимся на эту работу, пришлось покрыть головы белыми платками, чтобы скрыть, чем они на самом деле занимаются[595].

В марте 1906 года был объявлен конкурс для стенографистов, которые хотели работать в Государственной думе или Государственном совете (в каждое из этих учреждений требовалось 24 человека). В конкурсе приняли участие 70 человек, а отбор прошли 40 (12 мужчин и 28 женщин); минимальная требуемая скорость составляла лишь 80 слов в минуту. В Думе стенографисты работали в парах. В процессе записи исправления в речи не вносились – этим занималась группа редакторов, состоявшая из шести человек. В январе 1907 года прошел второй такой конкурс, участие в котором приняли 157 кандидатов, 29 из которых прошли отбор. В феврале 1907 года только 18 из 40 участников прошли дополнительные испытания. К 1910 году планку минимальной скорости подняли до 90 слов в минуту[596]. Поначалу женщин-стенографисток брали на работу в Государственную думу лишь для помощи мужчинам, а жалованья им платили меньше, но вскоре их уравняли в правах; учитывая нехватку квалифицированных стенографов-мужчин, женщины, которых поддержали их коллеги противоположного пола, смогли отстоять свои права. К моменту созыва Третьей думы жалованье думского стенографиста выросло с 75–100 до 150 рублей. Женщины должны были одеваться в простые черные платья и причесываться скромно; кроме того, им не разрешалось разговаривать с депутатами в перерывах между заседаниями. Сначала стенографы сменяли друг друга каждые пять минут, но вскоре оказалось, что работа получается более качественной при еще более коротких сменах – 2–2,5 минуты. Стенографисты работали в парах. Когда их смена подходила к концу, они выходили в смежную с залом заседаний комнату, чтобы перепечатать (с помощью машинистки) свои записи. Отпечатанный текст передавался в думскую канцелярию, состоявшую, помимо ее начальника, из еще шести человек, которые во время заседания поочередно присутствовали в зале, чтобы потом сравнить услышанное с текстами, полученными от стенографов. Выступавшим дозволялось редактировать тексты своих речей, однако вносить существенных изменений они не могли. При этом стенографы обязаны были передавать в канцелярию тексты, ничего не приукрашивая и не сглаживая, поэтому иногда ораторы ставили им в вину недостатки собственной речи[597].

Стенограммы передавались по телефону и на следующий день печатались в московских газетах. Их дополняли заметки, в которых журналисты делились впечатлениями от выступлений разных ораторов. Например, корреспондент «Русских ведомостей», говоря об обращении Думы к правительству, заметил, что только Ф. И. Родичев и И. В. Жилкин, представитель трудовиков, сказали что-то достойное внимания: «[Жилкин] был не из тех народных ораторов, которые берут смелостью и самоуверенностью. В нем большая доза искренней сантиментальности. Когда он стоит на трибуне, вся его фигура, его голос, движения как бы говорят: „Пожалейте нас бедных, исстрадавшихся!“»[598] Через несколько дней та же газета беспощадно описала «гробовую тишину», которой слушатели встретили речь И. Л. Горемыкина, председателя Совета министров[599].

Стенограммы заседаний приобретали особое значение – они связывали устную речь с письменной. Выступающие в Думе ораторы должны были соблюдать регламент: согласно Наказу, читать было запрещено, речи должны были произноситься экспромтом, и известны случаи, когда председатель перебивал оратора, напоминая ему об этом правиле. Так, 6 марта 1907 года речь пламенного оратора из Риги была прервана вопросом: «Г<осподин> оратор, вы читаете или говорите?»[600] В январе 1914 года А. Ф. Керенский предложил внести поправку в Наказ, разрешив депутатам, не владевшим свободно русским языком, зачитывать свои речи. В ответ на эту попытку принять во внимание многонациональность российского государства Пуришкевич, что было вполне предсказуемо, разразился гневной тирадой – для него это означало не что иное, как «столпотворение вавилонское». Но и более либерально настроенный В. А. Маклаков высказался, хотя и сдержаннее, против этого предложения. Маклаков заботился не о том, чтобы слово в Думе оставалось только за русскоговорящими депутатами, а скорее о подлинности речи: если речи нерусских депутатов будут заранее переводиться, чтобы они могли их прочитать, то волей-неволей они будут говорить при этом чужие, а не свои слова. Чтение «по бумажке» было запрещено, чтобы Дума не превратилась в «место декламации, где декламировались бы произведения совершенно других поэтов»[601].

Вот почему особенно важно было убедиться, что в стенограммах точно передавались слова, произнесенные на заседании. Согласно принятому в марте 1907 года регламенту, члены Государственной думы имели право редактировать тексты своих выступлений или сразу после расшифровки стенограммы, или в течение двух часов с момента окончания заседания; правки не должны были касаться содержания, а если депутаты не приходили в назначенное время, отчеты публиковались без исправлений[602]. В Наказе Государственного совета содержалось предложение, чтобы ораторы первыми (до председателя) просматривали стенограммы и проверяли, как записаны их слова. В. И. Тимирязев, член Государственного совета от промышленности и торговли, возражал против такой практики на том основании, что «в этом случае можно будет для литературы изменить слова, но ведь смысл стенографических записей в том, чтобы знать все то, что здесь говорилось, хотя бы и в недостаточно хорошо изложенном виде». Но предложение все же было принято по ряду причин: выступающим слишком трудно через десять-пятнадцать дней вспомнить, что именно они говорили на заседании; в общих интересах было как можно скорее получить готовую стенограмму; наконец, оратор лучше всего мог проверить, насколько точно записана его речь[603]. Но хотя предполагалось, что исправления будут касаться лишь незначительных деталей, по-видимому, правительственные депутаты систематически игнорировали это правило. Знающие люди утверждали, например, что В. И. Гурко из Министерства внутренних дел полностью переписал свою речь, с которой выступал в Думе во время обсуждения аграрного вопроса, внеся в нее и стилистические, и смысловые изменения. Когда об этом сообщили Д. И. Шаховскому и С. А. Муромцеву – секретарю и председателю Думы, – они только пожали плечами[604].

Стенографические отчеты давали читателям возможность ознакомиться с самыми разными коммуникативными стилями. Хотя тех, кто выступал регулярно, было не так уж много – в одной из статей того времени отмечалось, что во время заседаний Думы третьего созыва только 50 из 440 депутатов произносили речи, и лишь 15 из них обнаруживали какие-то ораторские способности[605], – но по разнообразию риторического репертуара Дума существенно превосходила все прежние политические дискуссии в Российской империи. Здесь был, например, Муромцев, председатель Думы первого созыва, державшийся с подчеркнутым чувством собственного достоинства. Оболенский писал о нем: «Нигде, ни при каких условиях он не забывал своего высокого положения. Выработал себе манеры, жесты такие, какие, согласно его артистической интуиции, должна была иметь его председательская особа. Мне казалось, что он даже ел и спал не так, как все, а „по-председательски“». Были и ораторы старой земской закалки, в том числе Петрункевич, Родичев и Гейден, которому заикание не мешало удерживать внимание аудитории. Были близкие к народу политики, как, например, Аладьин, защищавший интересы крестьянства. Кроме того, были, особенно в Думах третьего и четвертого созывов, грубоватые консервативные помещики и крикливые реакционные ораторы (Марков Второй, Пуришкевич)[606].

Иные ораторы, которые были известны еще до 1905 года, в сухой передаче публичных стенографических отчетов выглядели не столь блестяще. Некоторым Муромцев стал казаться жеманным и самовлюбленным. А знаменитый оратор Плевако, по крайней мере с точки зрения либеральной публики, в Таврическом дворце выступал хуже, чем в суде[607]. Кроме того, депутатам со старомодными представлениями о красноречии теперь приходилось состязаться с теми, кто говорил без лишних прикрас. Среди последних было немало крестьян и депутатов нерусского происхождения, которые постоянно извинялись за свое плохое владение языком и неспособность достигать таких высот красноречия, как Родичев или Петрункевич[608]. Но такая скромность часто выглядела не слишком искренней: отсутствие риторических красот все чаще расценивали как признак естественности. Такое ложное самоумаление можно было наблюдать даже в Государственном совете. 4 мая 1906 года, когда обсуждался вопрос амнистии, князь Н. Ф. Касаткин-Ростовский, предваряя свою речь, назвал себя «скромным провинциалом», который едва ли может соперничать в красноречии с предыдущим оратором – выдающимся ученым и государственным деятелем (А. С. Лаппо-Данилевским). Он попросил аудиторию слушать «не то, как я скажу, а то, что я скажу». За тридцать лет, проведенные им в деревне (из них двадцать пять он был предводителем дворянства), он убедился, как важно показать крестьянам, что государство не дремлет, вот почему амнистия весьма нежелательна[609].

С самого начала некоторые депутаты в своих выступлениях нарушали границы дозволенного. Известный пример – случай, когда в ноябре 1907 года Родичев сгоряча назвал виселицу «столыпинским галстуком», за что был исключен из Думы на пятнадцать заседаний. Если Родичев все же вскоре извинился перед Столыпиным, то другие нарушители не выражали особых сожалений. За семь месяцев до этого, во время заседания Думы второго созыва А. Г. Зурабов произнес речь, оскорбительную, по мнению монархистов, для армии. Председатель Думы не только сделал Зурабову замечание – его речь даже не опубликовали. Решение подвергать сказанное цензуре вызвало протест, который инициировал И. Г. Церетели и под которым поставил свои подписи 31 депутат: «Отношение председателя Госдумы к ораторам в течение последних заседаний, а особенно в последние два дня, убедило нас в том, что он систематически злоупотребляет своим правом вмешиваться и лишать ораторов слова»[610].

Дума давала возможность публичного пространства, но это пространство оспаривало само себя. Конституционный статус российского парламента с самого начала вызывал сомнение, и, хотя его плоды в законодательной сфере были не такими скудными, как иногда принято считать, эту политическую систему никак нельзя было назвать парламентской; исполнительная власть всегда могла настоять на своем, а многие правительственные чиновники даже не пытались скрыть своего презрения к Думе. Но Таврический дворец идеально выполнял функцию политического театра, в котором могли выступать ораторы самых разных мастей. Это означало, что политическая партия могла произвести впечатление, даже если в состав Думы вошло не так много ее членов, как это было, например, с партией большевиков, которая была представлена в Думе четвертого созыва лишь шестью депутатами[611]. И наоборот, реакционеры, которых в Думе было значительно больше, тратили немало красноречия на то, чтобы бранить законодательный орган, в который их избрали.

Но, как и любому театру, российскому парламенту требовалась публика, а для этого надо было печатать стенограммы. В период работы последней, Четвертой думы жалобы на цензуру достигли своей кульминации. В январе 1914 года некоторые депутаты заявили, что в Наказ следует внести поправки, которые бы способствовали широкому распространению стенографических отчетов, дававших «совершенно объективный материал»; в газетах публиковались лишь фрагменты дискуссий, а официальная газета «Россия» как раз перестала издавать стенограммы в качестве бесплатных приложений[612]. В конце 1916 года выступления представителей оппозиции стали систематически вырезать из газетных отчетов о думских заседаниях (хотя находились другие способы распространить тексты этих выступлений)[613]. В ноябре 1916 года М. С. Аджемов, член партии кадетов и депутат от Области войска Донского, высказался по поводу сокращений, с которыми отчеты о заседаниях печатались в газетах: «Думу оторвали от страны. Вы, г<оспода>, закрыты в этом зале, в этом старом дворце Потемкина, закрыты, заперты, и вам говорят: кричите, говорите, негодуйте, ни одного слова Россия не узнает все равно». М. И. Скобелев, меньшевик, представлявший русское население Закавказья, возмущался тем, что «истерзанная, оскорбленная и истекающая кровью страна» надеялась услышать от Думы всю правду, а вместо этого получала «белые места», которые лишь будоражили новые слухи. Прессе надо было прикладывать больше усилий, чтобы оживить сухие стенографические отчеты. Месяц спустя Скобелев с насмешкой отозвался об Аджемове, который, как говорили, писал свои речи за целую неделю до заседания. Такая работа на досуге была немыслима для постоянно занятых представителей социал-демократической партии[614].

К этому времени сдержанное красноречие окончательно вышло из моды. Керенский стал известен как один из самых активных думских ораторов, а к концу 1916 года его речи (это заметно даже по официальным стенографическим отчетам) отличались эмоциональным накалом и отрывистостью. Легко представить себе, как он задыхается от негодования, произнося тирады вроде: «Нам остается только одно сказать, сказать, что мы молчим потому, что нам затыкают горло, потому что над страной издеваются… и не хотят дать народу прав»[615]. Один из депутатов позже нарисовал весьма нелестный его портрет: «Больной Керенский, сыпящий словами как из пулемета и оплевывающий внизу сидящих стенографов брызжущим фонтаном своей ядовитой слюны»[616]. Еще одним оратором, который в тот период приложил немало усилий, чтобы изменить представления о нормах политической риторики в России, был Н. С. Чхеидзе. Русский язык не был для него родным, но в речи, произнесенной им 16 декабря 1916 года, Чхеидзе удалось превратить это в достоинство: «Должен вам сказать, что, несмотря на то, что я говорю на этом ломаном русском языке, а [В. И.] Стемпковский на чистом литературном языке, должен сказать, что все-таки меня с неменьшим вниманием слушают и здесь и в стране, чем г<осподина> Стемпковского, который так хорошо говорит на русском языке. Это, во-первых, а во-вторых ведь все правительство наше говорит также на чистом русском языке и это не мешает ему быть предательским»[617].

ПОЯВЛЕНИЕ ПРОФЕССИИ СТЕНОГРАФА В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ

Хотя режим, в конечном счете пришедший на смену Государственной думе, порицал ее за пустословие, для него самого были характерны постоянные дискуссии, которые обязательно записывались. Как писал в 1923 году Георгий Чичерин, «каждое заводское собрание, каждый сельский сход, каждое заседание какой-либо местной партийной ячейки или местного комитета какой-либо профессии, являются событием в истории развития данной общественной единицы, событием, которое должно быть зафиксировано и запечатлено»[618]. С увеличением числа новых политических организаций после 1917 года резко выросла и потребность в профессиональных стенографах, и требования к ним. До революции в Москве проходило не больше десяти крупных съездов в год; с 1917 года их количество могло достигать двадцати в месяц. Политические ставки были высоки: делегаты говорили много, часто очень быстро и в помещении с плохой акустикой, однако все это надо было записать. В 1917 году в Советской России было лишь сто дипломированных стенографов, и даже в 1923 году их число не превышало двухсот. Из этих ста только тридцать семь обладали высокой квалификацией, необходимой для «парламентской» работы. Во время Гражданской войны случалось, что просто не оказывалось стенографа, который мог бы записать какое-нибудь важное совещание, а часто стенографы работали в одиночку и в течение гораздо более продолжительного времени, чем это было желательно[619].

Но хотя в революционный период стенографам приходилось напряженно работать, многие большевистские лидеры тесно сотрудничали со своими стенографами, прекрасно сознавая, что не могли бы обойтись без этого средства коммуникации. По воспоминаниям (несомненно, приукрашенным) многих мемуаристов, опубликованным в «Вопросах стенографии», Ленин ценил труд стенографов и однажды лично зашел к ним, чтобы убедиться, что у них есть телефоны. Стенографы, в свою очередь, восхищались его способностью общаться с разной аудиторией, хотя их несколько обескураживали его «немецкий» синтаксис и манера ходить туда-сюда по сцене (чтобы помешать ему отходить туда, откуда им было плохо слышно, они даже пытались воздвигнуть на его пути баррикаду в виде стола, но из этого ничего не получилось)[620]. Стенография была неотъемлемой частью большевистской публичности, сохранив за собой ту роль, которую она играла до революции. В 1919 году Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) сформировал постоянный штат стенографов. К 1924 году все заседания Совнаркома записывались[621]. В 1925 году стенография была признана «вредной» профессией[622], что было вполне справедливо, учитывая, с какой нагрузкой была сопряжена работа в первых советских учреждениях.

Но сама профессия была все еще на ранних этапах развития, и к этому развитию надо было прикладывать усилия. Еще до окончания Гражданской войны только что созданное советское правительство предпринимало шаги к подготовке нового поколения стенографов. На курсы стенографии, организованные профсоюзом советских служащих в 1920 году, поступило около 50 заявок. Три четверти этих заявок пришло от женщин; люди, подавшие заявки, были в возрасте от шестнадцати до тридцати с небольшим лет, а работали они в основном секретарями и машинистками[623]. В 1921 году на эти курсы было зачислено 47 человек – правда, посещаемость составила меньше 50 процентов[624]. Цифры, конечно, весьма скромные. Однако к 1924 году сложились отчетливые представления о профессиональной стенографической работе и начались разговоры о борьбе со «страшным шарлатанством», которое царит среди стенографов в провинции и для преодоления которого надо организовать более централизованное обучение[625]. В марте 1925 года в Москве прошла первая Всесоюзная конференция стенографов, на которую съехалось 98 делегатов с правом голоса с разных концов РСФСР, а также Украины, Белоруссии и Азербайджана. Главная цель этого мероприятия заключалась в том, чтобы сплотить представителей этой редкой специальности, которые не ощущали себя единым профессиональным сообществом. Хотя на тот момент число дипломированных стенографов по всей стране достигло семисот, это все еще было очень мало, и больше чем по десять-двадцать стенографов приходилось только на Москву и Ленинград. Кроме того, представители этой профессии чаще отождествляли себя с организацией, в которой работали, а не со своими коллегами по цеху[626].

К 1930 году число дипломированных стенографов увеличилось втрое по сравнению с 1925 годом; в одной только Москве работало 600 стенографов, и у большинства из них было постоянное место в советских учреждениях[627]. Одна из опытных сотрудниц «Бюро съездовских стенографов» позже вспоминала, как она и ее коллеги были загружены работой в 1930‐е годы. Будь то совещания Госплана, заседания по поводу партийных чисток, лекции в Коммунистической академии, бесконечные профсоюзные собрания или полноценные съезды, стенографистки 1930‐х годов – представительницы «старой» интеллигенции, прокладывающие себе дорогу жены советских служащих и те, кто только недавно приехал в столицу (в основном еврейки), – никогда не сидели без дела. Больше всего усилий требовала так называемая парламентская работа, когда стенографам приходилось делать записи с ходу; в таких случаях четыре женщины работали совместно, поочередно сменяя друг друга; если выступающий к тому же говорил быстро, это еще более усложняло задачу. В 1930‐е годы в Советском Союзе, когда за любую ошибку с политическим подтекстом можно было дорого поплатиться, эта работа была очень нервной, пусть какие-то задания и считались относительно простыми. Менее добросовестные стенографы старались добиться занятости на профсоюзных мероприятиях, где перерывы между заседаниями длились долго, а язык был простым, шаблонным и предсказуемым[628].

Учитывая, каким спросом пользовались их услуги, немудрено, что некоторые представители этой профессии на заре советской эпохи высказывали непомерные притязания, полагая, что стенографию следует включить в число обязательных предметов в вузах, готовящих работников умственного труда, и что только этот навык отвечает быстрым темпам современности[629]. В перегруженной риторическими оборотами статье, которая была опубликована в самом первом выпуске «Вопросов стенографии», утверждалось, что стенография – «лучший способ мгновенного запечатления живой речи и мысли», «крылатое письмо, аэропланопись»: «Если в грядущих веках человечество будет писать, то оно будет писать стенографически»[630]. Как отметил один из выступавших на первой конференции стенографов, в будущем изобретут машину, которая сможет выполнять эту работу, но пока стенография остается передовой технологией: «В прежнее время книги писались авторами, а теперь книги в значительной части своей стенографируются»[631].

Но нельзя сказать, что среда советских стенографов была свободна от внутренних конфликтов. Существовало два взаимосвязанных источника напряжения: во-первых, отношения между высококвалифицированными «съездовскими» стенографами и теми, кто мог работать лишь с более низкой скоростью; во-вторых, между стенографами, работавшими на постоянной основе в разных учреждениях (это были главным образом стенографистки-машинистки), и теми, кто работал по найму. Возмущенные коллеги считали независимых «парламентских» стенографов «туристами», которые разъезжают туда-сюда, забирая себе всю самую прибыльную работу (тогда зарплаты были низкими, и многие работали не на полную ставку)[632]. Высококвалифицированные стенографы иногда жаловались, что на бирже труда к ним относятся предвзято, считая их представителями привилегированной «касты», которые зарабатывают огромные суммы, в то время как их коллеги голодают[633]. В разных регионах страны возможности заработка и получения работы существенно различались. Так, в Ростове-на-Дону 26 стенографов имели постоянную работу с хорошей зарплатой 80–120 рублей в месяц; более того, многие из них могли еще и подрабатывать отдельными заказами. В Краснодаре же зарплаты не превышали 75 рублей, заказы были достаточно редкими, царила безработица[634]. К какой бы категории ни принадлежали стенографы, им иногда приходилось отстаивать свое профессиональное достоинство. Многие наниматели не хотели понять, что нельзя ожидать от стенографа, чтобы он с девяти до шести был прикован к своему рабочему месту, или что расшифровка стенограмм шести часов заседаний в неделю – завышенная норма (если учитывать, что обычно расшифровка устной речи, записанной за час, занимала пять часов)[635]. Такая работа нередко приводила к физическому истощению, поэтому и на профсоюзных собраниях, и на страницах журнала «Вопросы стенографии» тогда часто обсуждали то, что теперь называют травмами от повторяющегося напряжения[636].

Было и еще одно обстоятельство более общего характера, которое усугубляло эту и так непростую ситуацию. Что бы ни говорили о рождении «советской» стенографии, невозможно было отрицать неудобный факт: многие стенографы, работавшие в 1920‐е годы, набирались опыта еще в Государственной думе. По большей части это была та же элитная группа думских стенографов, которая позже работала в «Предпарламенте» (Временном совете Российской республики) 1917 года, в комиссии по подготовке Учредительного собрания и в самом Учредительном собрании, быстро прекратившем свое существование. Те же мужчины и женщины записывали речи, произносившиеся на съездах Советов в 1917 году. После Октябрьской революции они продолжали работать, хотя уже не были прикреплены к определенному государственному ведомству, как в думский период[637]. Само выражение «парламентский стенограф» постоянно напоминало об этом нежелательном наследии. Как заявила в сентябре 1924 года одна из участниц собрания представителей профсоюза и других заинтересованных сторон: «Я бы предложила отменить слово „парламентские“. Оно все время вызывает возражения. Просто подготовку стенографов высшей квалификации»[638]. Через некоторое время на смену этому термину действительно пришел более нейтральный – «съездовский стенограф».

Однако проблема была не только в словах. Существовали серьезные подозрения, что многие стенографы, обучавшиеся профессии до революции, занимали опасную аполитичную позицию. Стенографов допускали в святая святых советских политических учреждений, но многих из них явно совершенно не волновало то, что они там слышали. Один из участников первой конференции стенографов заметил: «Стенограф, записывающий историческую речь, стенограф, записывающий величайшие мысли, и в то же время он является политически безграмотным. Это нонсенс, это противоречие, с которым мы дальше мириться не можем»[639]. Позже еще один участник той же конференции предположил, что некоторым его коллегам не понравилась новая красная обложка журнала «Вопросы стенографии», – заявление, вызвавшее, как мы видим из составленного самими же стенографами стенографического отчета, суматоху в зале («сильный шум, протест»)[640]. В 1930 году одна из наиболее видных представительниц этой профессии по-прежнему сетовала на «общественную и политическую отсталость стенографов», полагая, что они «меньше дали стране за эту пятилетку, чем получили от нее»[641]. К тому времени в профессиональной среде разгорелась своего рода классовая вражда. Еще в 1925 году один из участников первой конференции стенографов поставил вопрос: «Кого мы должны принимать в члены союза, всех ли называющих себя стенографами, или руководясь классовым принципом?»[642] Вопрос носился в воздухе в начале советской эпохи, однако определенный ответ на него был сформулирован уже в конце 1920‐х годов, в период «культурной революции». О многом говорит тот факт, что в 1928 году специализированный стенографический журнал был переименован в «Вопросы стенографии и машинописи», а на смену броским футуристическим обложкам середины 1920‐х годов пришла подчеркнутая простота оформления. На машинисток смотрели как на соль земли, пролетариев, в отличие от испорченной буржуазии, представителями которой считались стенографы. Как вскоре было отмечено на страницах самого журнала, некоторые стенографы (как, впрочем, и некоторые машинистки) не понимали смысла этого вынужденного союза[643].

Озабоченность классовой принадлежностью и политическими убеждениями стенографов была связана с двойственностью, присущей профессии стенографа. С одной стороны, стенограф был машиной для воспроизводства устной речи. С другой – поскольку на самом деле он все же был человеком, услышанное (иногда – в высших государственных инстанциях большевистской России) не могло на него не воздействовать[644]. Более того, стенографы выступали как истолкователи текста: они не только принимали решение, когда расшифровывали стенографические знаки и превращали устную речь в письменную, но к тому же могли выбирать, в виде каких именно знаков представить записанные слова. Неотъемлемой чертой профессии стенографа – чертой, которая все больше раздражала чиновников, – была принадлежность каждого стенографа к определенной группе в зависимости от используемой им системы. У систем Вильгельма Штольце и Франца Габельсбергера, придуманных в XIX веке, оставалось немало приверженцев, и ни те, ни другие не проявляли особого интереса к разработке «единой» системы, с появлением которой бóльшая часть их навыков перешла бы в разряд устаревших. В 1920‐е годы советские стенографы не вполне понимали даже, чем они занимаются – искусством или наукой. Одна из представительниц этой профессии в 1924 году утверждала, что на обсуждение этого вопроса времени тратить не стоит: «Нужно выкинуть слово, что стенография – есть искусство, это был давнишний спор. Стенография не искусство – а наука, самая обыкновенная наука, которая в будущем заменит общепринятое письмо»[645]. Тем не менее некоторые ее коллеги явно продолжали задаваться этим вопросом[646]. Один из участников первой конференции стенографов пошел еще дальше, процитировав слова Ломброзо о том, что гениальность сродни безумию: «Когда мы наблюдаем выдающихся работников стенографии, мы можем тоже сказать, что они не вполне нормальные люди»[647].

В 1920‐е годы горячо обсуждались изобретения, с появлением которых отпала бы нужда в стенографах, но в конце концов эти разговоры побудили стенографов отстаивать престиж своей профессии, не сводившейся к механическим навыкам. Правда, новое оборудование часто вызывало возражения практического характера – оно слишком дорого стоило. Как заметил один из участников дискуссии, при скромных ресурсах было гораздо рациональнее приобрести две сотни тракторов, чем тратить тысячи на закупку стенографических машин за рубежом[648]. Автоматический стенографический аппарат, разработанный В. И. Коваленковым, руководителем Ленинградской электротехнической экспериментальной лаборатории, представлял собой, по сути, кассетный магнитофон, в котором использовалась кинопленка. Предполагалось, что с появлением такого аппарата стенографы станут не нужны, так как машинистка сможет замедлить кассету, чтобы успевать набирать текст. Но было весьма сомнительно, что такая машина обойдется дешевле существующей практики. Не говоря уже об услугах специалиста, который бы работал с этой машиной, больше всего средств ушло бы на пленку и вещества для ее проявления: расшифровка одного часа речи обошлась бы в 250 рублей, то есть в 17 раз дороже найма стенографа[649].

У этих предшественников диктофона был и другой, более серьезный недостаток – они не могли корректировать текст. Как в 1928 году писали представители центрального союза стенографов в ответ на вопрос одного из членов этого союза, диктофоны не годились для работы не только потому, что они по-прежнему были ненадежны, а пользоваться ими было неудобно. Что гораздо важнее, стенограммы большинства выступлений требовали существенной доработки и редактуры, а для этого было недостаточно наличия пленки и машинистки[650].

Вокруг того, как именно стенографы вносят правки в текст, в 1920‐е годы тоже велось немало споров. Долгое время стенографам не удавалось выдержать баланс: если они записывали услышанное слово в слово, получалось косноязычно, если вносили исправления, ораторы нередко обвиняли их в излишне вольном обращении с текстом[651]. Существовали разные взгляды на то, насколько серьезным может быть вмешательство стенографа: должен ли он исправлять явные ошибки, заниматься «литературным» редактированием или выбирать разные подходы в зависимости от говорящего и ситуации? На многих заседаниях, особенно в провинции, выступали докладчики, получившие весьма скромное образование, и их речь без существенной доработки производила бы странное и невыгодное впечатление[652]. Один стенограф из Ярославля предположил, что это лишь вопрос здравого смысла: в провинции не так много хороших ораторов, поэтому передавать их слова один в один неуместно. Если бы стенографы не сглаживали шероховатости устной речи, это подорвало бы престиж их профессии[653]. Калинин в своей речи, произнесенной на первой Всесоюзной конференции стенографов, высказал похожую точку зрения: «Вы меня сейчас слышите и великолепно понимаете, а если бы меня записать дословно, то получилась бы белиберда, потому что речь – это одно, а стенографическая запись – это другое»[654].

Когда в советских учреждениях ввели «режим экономии», предпочтение стали отдавать не полным стенографическим отчетам, а протоколам. Протокол обходился вдвое дешевле стенограммы, и было бы ошибочно считать его – вопреки мнению многих излишне консервативных стенографов – «профанацией» стенографического искусства. Это была скорее «сгущенная, хорошо спресованная стенограмма, из которой выжата вся водица». Протокол составить было не легче, чем стенографический отчет: работа над ним требовала опыта и определенных навыков[655]. Когда в конце 1920‐х годов все больше внимания стали уделять «производительности труда», в главном профессиональном издании вышло немало статей в поддержку протоколов. Как полагал автор одной из них, не следует отказываться от протокола только потому, что выступающим хотелось бы видеть текст своей речи полностью: «Оратор может требовать все что угодно, но приходится считаться с требованиями администрации, которая приглашает стенографов и знает, что ей нужно от стенограммы». Автор другой заметки высказал предположение, что с практической точки зрения протокол почти всегда однозначно лучше стенограммы. Если стенографы с этим не согласны, то просто потому, что им не хочется осваивать новый метод работы[656].

Однако многие мероприятия в Советском Союзе по-прежнему предполагали составление полного стенографического отчета, и вопрос, какое вмешательство в текст считается допустимым, не терял своей актуальности. Иногда тематика была слишком специальной, чтобы стенографы могли уверенно вносить правки. Кроме того, существовал риск, что в отредактированном тексте исчезнет своеобразие речи каждого из говорящих. Например, чтó получится, если речь необразованного крестьянина или рабочего в записи передана так, как если бы он говорил на безупречном русском литературном языке?[657] Как заметил автор еще одной статьи, вопреки распространенному представлению, стенограф вовсе не «фотографирует» речь. Стенограмма не механически воспроизводит сказанное, а воссоздает его. Более уместна здесь аналогия с кинематографом: «Стенография – кинематография речи и самого оратора, где вы – только оператор, вертящий ручку, но отвечающий – увы! – и за интересность сюжета, и за красоту положений, и за все, за все»[658].

СТЕНОГРАФИЯ И БОЛЬШЕВИСТСКАЯ ПУБЛИЧНАЯ СФЕРА

В России начала советской эпохи такие вопросы передачи устной речи в стенографических отчетах имели не только профессиональное, но и политическое значение. В период «коллективного руководства» страной после смерти Ленина стенографические отчеты приобрели статус важного политического инструмента. После июня 1923 года некоторые заседания Политбюро стенографировались, и иногда эти стенограммы (с пометкой «совершенно секретно») распространялись среди более многочисленной элиты – местных партийных секретарей и ведущих представителей других организаций. Таким образом были записаны лишь отдельные заседания; в целом в 1920–1930‐е годы сведения о таких дискуссиях все реже выходили за пределы узкого круга их участников, а в конце 1930‐х годов заседания Политбюро и вовсе перестали стенографироваться (после 1953 года эту практику возобновили). Однако в середине 1920‐х годов, в один из важнейших для страны периодов, они играли значительную роль. Так, в марте 1926 года Сталин обвинил Каменева в том, что тот говорит ради стенограммы, а Дзержинский в июне 1926 года заявил даже: «Я считаю преступлением, что у нас имеются стенограммы, что у нас говорят для документов». Как видно из этих примеров, члены Политбюро всегда помнили, что их слова записываются, и не пренебрегали тем, чтобы отредактировать отчет, прежде чем его распространять. За решением подготовить стенограмму заседания всегда стояла конкретная причина – как правило, необходимость разослать политические инструкции или указания от московского центра его полномочным представителям[659].

Но одно дело – заседания Политбюро, и другое – пленумы ЦК. Последний считался «демократической» дискуссионной площадкой большевиков – она давала возможность представителям политической элиты, не обладавшим непосредственной властью, подробно обсуждать политические вопросы, а также делиться своими соображениями с более широким кругом партийных чиновников. Средством передачи всей этой информации служил стенографический отчет. Большевистские лидеры подчеркивали, что участники пленумов высказываются открыто, без цензуры и не колеблются говорить неприятную правду. Как заметил Сталин в своем незапланированном выступлении на пленуме ЦК в июле 1928 года, иногда резкие слова были самыми честными и точными:

Одни думают, что не следует говорить всю правду на пленуме ЦК. А я думаю, что мы обязаны говорить на пленуме ЦК своей партии всю правду. Не следует забывать, что пленум ЦК не есть крестьянский митинг. Конечно, слова «сверхналог», «нечто вроде дани» – неприятные слова, ибо они бьют в нос. Но, во-первых, дело не в словах. Во-вторых, слова вполне соответствуют действительности[660].

Недавно опубликованные отчеты с пяти значимых пленумов конца 1920‐х годов, на которых Сталин взял верх над «правыми», начав проводить жесткую политику коллективизации, многое говорят о процессе превращения устной речи в письменную. В архивах хранятся три разных варианта стенограммы этих заседаний: исходный текст без правок, версия, исправленная авторами, и окончательный отредактированный вариант для распространения в партийных организациях. Редакторы, работавшие с этими текстами в наши дни, обнаружили в исходной неисправленной версии столько погрешностей (виной чему могли быть и необразованные ораторы, и плохая акустика, и неквалифицированные стенографы), что для научных исследований такие тексты оказались непригодны. Исправления, сделанные ораторами, не считая некоторых важных исключений (на которых мы еще остановимся подробнее), касались как раз стилистических особенностей. Различия между версией, отредактированной оратором, и версией для распространения были минимальными[661].

Наиболее ярким исключением был Сталин. Он внимательно отслеживал, в какой форме распространяются произнесенные им слова. Тексты его выступлений извлекались из полной стенограммы и помещались в его личный архив. И. П. Товстуха, помощник генерального секретаря, тщательно редактировал эти тексты, после чего Сталин сам вносил еще некоторые дополнительные правки. Редактура была в первую очередь направлена на то, чтобы сделать речи Сталина более лаконичными. Например, речь, произнесенная им 5 июля 1928 года, после редактирования существенно сократилась, а прерывавшие ее реплики Ворошилова были убраны. Его главное выступление на том же пленуме, уже 9 июля, в процессе редактирования уменьшилось в объеме примерно на 20 процентов[662]. Речь Молотова, наоборот, была дополнена большим количеством вставок, которые придали ей еще большую вескость и решительность[663].

В то же время, хотя над головой оппонентов Сталина уже собирались тучи, участники таких заседаний продолжали считать стенографический отчет документом, отражающим факты, более авторитетным, чем слова любого отдельно взятого оратора, пусть даже самого влиятельного. Известно три случая, когда статистик В. В. Осинский, позже расстрелянный как один из организаторов печально известной переписи 1937 года, заявлял, что Сталин неверно истолковал его доводы, и в двух из них отсылал слушателей к стенограмме. Например:

Осинский: Я как раз читаю стенограмму этого места.

Сталин: Тем лучше, но мне послышалось нечто другое[664].

Более того, очень часто отчеты с заседаний не производят впечатления тщательно выверенных образцов авторитетного большевистского дискурса. В то время как речи Сталина редактировались с целью сделать их более краткими и убедительными, Калинин придерживался противоположного подхода. В июле 1928 года Калинину пришлось отстаивать свою точку зрения как члену правительства, известному своей «мягкостью» в отношении крестьянского вопроса. На этом пленуме он попытался аргументировать умеренную позицию, но выбрал для этого маску большевистского юродивого. Если другие ораторы старались максимально заполнить отведенное им время примерами, аргументами и опровержениями контраргументов, Калинин охотно отклонялся от темы и пускался в посторонние рассуждения о пустяках. Он ввязался в шутливый обмен репликами об «ученом» выражении «Сцилла и Харибда»[665]. Он постоянно уходил в сторону. Он работал на публику. Когда возмущенный Николай Скрыпник напрямую спросил Калинина, поддерживает ли он религиозные коммуны, тот с притворным негодованием ответил: «Удивительная вещь, как будто хоть один из выступавших здесь ораторов говорил более прямо, чем я»[666]. Здесь в стенограмме значится: «Смех», и можно предположить, что это был не сдавленный смех сталинских 1930‐х годов, а неподдельное веселье.

Что еще более удивительно, Калинин неоднократно указывал на то, что стенограмма не вполне отражает смысл сказанного. В письменной речи слова оказывались вырваны из контекста взаимодействия между говорящим и слушателями, которое определяло их значение. Его запутанное объяснение своего отношения к кулакам заставило стенографов прибегнуть к кавычкам, чтобы подчеркнуть разные оттенки смысла: «Вопрос стоит: как поддерживать кулака? Можно поддерживать и „поддерживать“. Можно марксистски „поддерживать“ кулака». Неудивительно, что это утверждение было встречено «взрывом смеха». Чуть позже, в одном из своих более примечательных отступлений, Калинин напомнил своим коллегам, что Ленин, рассердившись на кого-то, часто кричал: «Расстреляйте!» Но, разумеется (!), вождь мирового пролетариата говорил не буквально. Когда Емельян Ярославский заметил Калинину, что отчет о пленуме будут читать все члены партии и что ему не мешало бы следить за своими словами, тот ответил, что внимательно отредактирует текст, прежде чем его напечатают, но речь – дело совсем другое: «Стенограмму я должен обдумать очень строго, а когда я говорю речь, я хочу свою мысль полнее внедрить в сознание людей». На пленуме, проходившем в ноябре 1928 года, Калинин снова заметил, что, какой бы несовершенной ни казалась его речь, никто не сравнится с ним в умении удерживать внимание аудитории. После очередного отступления он предложил вернуться к обсуждению темы, заявив: «Мое преимущество по сравнению с другими ораторами заключается в том, что меня внимательно слушают… Поэтому, товарищи, не стенографистки, а аудитория напоминает то, о чем я говорил». За этими словами, конечно, опять последовал «смех»[667].

На ноябрьском пленуме 1928 года оппозиционер М. И. Фрумкин тоже прибегал к смеху, стремясь обезоружить слушателей:

Я понимаю, что тов. Сталин должен был избрать Фрумкина для битья (смех), тем более что до сегодняшнего дня это была единственная правая фамилия. Обижаться, конечно, нельзя. Если это необходимо в интересах партии, то с этим нужно мириться (cмех).

Но, кроме того, Фрумкин отметил, что именно стенограмма позволяет восстановить точный смысл сказанного:

Я бы не взял слова, если бы был уверен, что мое «письмо» будет приложено к стенограмме, если можно будет сравнивать то, что я говорил в своем «письме», с тем, что говорил обо мне тов. Сталин. Но, поскольку у меня такой уверенности нет, я считаю необходимым в интересах читателей стенограмм пленума зафиксировать некоторые моменты, на мой взгляд, неправильно изложенные тов. Сталиным[668].

Однако было нетрудно исказить и саму стенограмму. А. М. Лежава, еще один большевик, которому пришлось отстаивать свою позицию, вступил в спор с В. В. Ломинадзе, цитировавшим неверно понятые им слова из речи, которую Лежава произнес на заседании Госплана (но текста которой после этого не видел). Этот эпизод спровоцировал самую, вероятно, несдержанную реплику за весь пленум: «Выдерните фразы из вчерашней речи Сталина, и можно состряпать какой угодно уклон, о котором т. Сталину, вообще говоря, не снилось. Это можно сделать таким путем и разделать его как уклониста. Из его речи можно сделать и российского националиста, и правого уклониста, и все что хотите»[669].

Не стоит и говорить, что из версии, предназначенной для распространения среди членов партии, этот фрагмент исключили[670].

Апрельский пленум 1929 года, на котором Сталин разгромил Бухарина, стал точкой невозврата в плане устных выступлений. Во-первых, оппозиционеров постоянно прерывали, с чем большевистские лидеры раньше не сталкивались. Бухарин сравнил собственное положение с положением осужденного в царской России, который подвергался «гражданской казни»[671]. Во-вторых, стенограмма была напечатана с существенными сокращениями (но при этом включала ответ Сталина на реплики оппозиционеров, из‐за сокращений казавшийся не таким резким, каким он явно был на самом деле), а главная речь Сталина оставалась окружена тайной – ее издали лишь незадолго до его смерти, в двенадцатом томе его собрания сочинений. Сама речь была необычайно пространной и звучала безапелляционно – это была уже речь диктатора[672]. Помимо других источников власти, Сталин теперь взял в свои руки еще и политическую коммуникацию: он решал, какой именно версии стенограммы суждено увидеть свет и при каких обстоятельствах. Весьма показательно, что смертельными ударами для политической репутации Бухарина в 1929 году стали два письменных рассказа об устных беседах: сначала сообщение Каменева о встрече с Бухариным летом 1928 года, когда «правый» в отчаянии обратился за помощью к «левому», затем стенограмма речи раскаявшегося «правого» из Промышленной академии. Эта речь в сентябре 1929 года окончательно решила вопрос об исключении Бухарина из Политбюро[673].

Вскоре стенография заняла свое место в характерной для современного авторитарного государства публичной сфере «народного одобрения», как называл ее Хабермас в своем содержательном предисловии к исследованию публичности в XVIII веке[674]. В 1930‐е годы стенографические отчеты о политических заседаниях существенно отличались от того, что на них в действительности говорилось. Как отмечает Наталья Скрадоль в своей работе о смехе в эпоху сталинизма, невозможно узнать, что на самом деле стояло за этим всеобщим весельем. Важно, что стенограммы происходящего, которые теперь публиковались в советской прессе, представляли собой новую разновидность «коммуникативного акта»[675].

Однако одобрение в адрес Вождя было не единственной функцией сталинской публичной сферы. Она являлась еще и важным инструментом контроля. Как кампания за «самокритику» в конце 1920‐х годов вылилась в преследование инакомыслящих и принудительные отречения, так и партийные заседания стали средством «взять в заложники» всю советскую публику[676]. Особенно беспомощными в этой публичной сфере оказались ее непосредственные участники, чьи слова – записанные в «необработанной» стенограмме – полностью зависели от воли тех партийных чиновников, которые первыми их прочитают; если кто-то отступал от заданного сценария, его речь для версии текста, публикуемой в газетах, все равно переписывалась. Самый яркий пример – показательный процесс в марте 1938 года, на котором Сталин окончательно свел счеты с Бухариным. Сталин не только имел возможность слушать судебное заседание, удобно устроившись в Кремле, но еще и лично редактировал стенограмму, полученную им от Военной коллегии Верховного суда. Хотя в целом обвиняемые точно следовали сценарию, который с ними отрепетировали сотрудники НКВД, в текст все же были внесены некоторые исправления, чтобы исключить всякую двусмысленность и вычеркнуть все неудобные обстоятельства, случайно просочившиеся наружу. Диктатор спешил: смертные приговоры были приведены в исполнение в ночь с 14 на 15 марта, но уже 28 марта полный текст стенограммы был подписан в печать. Это была кульминация риторики сталинизма довоенного периода: гротескно пространное самообличение было нужно, чтобы вызвать одобрение последующих действий[677].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ЭПОХА СТЕНОГРАФИИ (1860–1940)

Конечно, стенограммы никогда в точности не передавали всего, что говорилось в ходе публичных дискуссий. В 1914 году известный адвокат А. Ф. Кони сетовал, что люди слишком склонны составлять мнение о суде присяжных по тому, что написано в газетах, хотя стенографам не всегда удается расслышать сказанное или уловить его смысл[678]. Как заметил Виктор Чернов по поводу речи, произнесенной им в январе 1918 года в уже обреченном Учредительном собрании, когда его то и дело перебивали: «Кто прочтет стенографический отчет об этом заседании, не будет иметь даже отдаленного впечатления о том, что происходило на самом деле»[679].

И все же с середины XIX по середину ХХ столетия стенография наложила заметный отпечаток на публичную культуру в России. Ее можно назвать важнейшим способом коммуникации в эпоху, когда политика перестала быть уделом меньшинства, – тенденция, неуверенное начало которой положили 1860‐е годы, которая набирала силу в начале ХХ века и достигла гротескного апогея в ритуалах сталинизма, таких как съезды или собрания по поводу партийных чисток. Пока в 1940‐е годы не появилась удобная технология звукозаписи (магнитофон), у стенографии как способа документальной фиксации публичных выступлений практически не было конкурентов, поэтому она сыграла определяющую роль в становлении политической риторики в России на позднем этапе развития гражданского общества. Радио по сравнению со стенографией давало больше возможностей для распространения устной речи, но оно не позволяло сохранить сказанное, а затем уже распространять его[680]. Стенография отличалась от радио и тем, что перекинула мост между дореволюционной и советской эпохами, – отсюда ее особая чуткость к развитию политической риторики, ее перестройке и (впоследствии) преобразованию. Анализируя, как устная речь превращалась в письменную, мы наблюдаем конфликт между абсолютистской и буржуазной публичными сферами в период, предшествовавший революции; между буржуазной и «народной» риторикой – во время революции; между «народной», одобрительной и обличающей публичной речью – в сталинскую эпоху[681]. Эта тема заслуживает более обширного исследования, в рамках которого можно было бы рассмотреть трудности, связанные с переосмыслением риторики сталинизма и ее норм в хрущевскую эпоху, а также формирование разнородной социалистической публики – на уровне различных организаций, профессий, неформальных объединений или групп энтузиастов[682].

Мы видим в стенографии двойственность, типичную для России в позднее Новое и Новейшее время, летопись которого она вела. С одной стороны, стенография подразумевала шаг к свободе и демократии. С 1860‐х годов письменные указы в России перестали восприниматься как последнее слово в публичных дискуссиях. Стенография позволила записывать речь тех людей, которые раньше оставались вне публичной сферы. В стенограммах ощущалась подлинность, значившая больше, чем субъективность. Однажды произнесенные слова были ограждены от наиболее бесцеремонных вмешательств цензуры. Пожалуй, можно предположить еще, что благодаря стенографии в письменную речь вошли новые, более разговорные обороты; по крайней мере, возникла форма взаимодействия между устной и письменной речью[683].

С другой стороны, способность облеченных властью использовать коммуникацию в публичной сфере в своих интересах не исчезла, а просто приняла новую форму. Распространение стенографии в судебной практике в эпоху реформ, в Государственной думе или на многочисленных политических собраниях советского времени привело к тому, что публичная сфера оказалась пространством множества разговоров, которых иначе никто бы не услышал. Многие современники считали стенографию признаком демократизации публичной сферы, как сегодня считают интернет. Но, как и в случае с интернетом, стенографические отчеты вскоре стали издаваться в таких количествах, что один человек или даже группа людей были бы не в состоянии прочитать и усвоить всю эту информацию. Важную роль играла возможность контролировать то, как записывалось сказанное, как оно распространялось, как запоминалось и цитировалось, то есть право определять толкование устной речи. Права, которые широкой публике давала стенография, всегда были ограниченными. Возьмем лишь один из многих возможных примеров и, вероятно, главный парадокс этого средства коммуникации: с самого начала, еще с 1860‐х годов, большинство стенографов составляли женщины (стенографистки), чего нельзя сказать о подавляющем большинстве ораторов, чьи слова они записывали.

Перевод с англ. Татьяны Пирусской

Константин Бугров

Индустриализация, газеты и рождение социалистической публичной сферы в советском городе (1920–1930‐е годы)[684]

I

Хотя определения публичной сферы, которые предложил в классической работе Ю. Хабермас, сегодня оспариваются во многих позициях, речь о сложной конфигурации публичной сферы в советском обществе следует начать именно с этих определений, потому что именно в сравнении с этими определениями специфика изучаемого предмета будет видна наиболее ясно. Как мы постараемся показать ниже, такого рода сравнение вовсе не предполагает соотнесения с каким бы то ни было идеальным образцом; нас интересует не наличие либо отсутствие в СССР тех или иных форм хабермасовской публичности, а метод анализа. Сам Хабермас говорил о «публичной сфере» как о «категории буржуазного общества» или даже о «буржуазной публичной сфере», и эта структурная связь является принципиально значимой. Говоря о специфике публичной сферы в советском обществе, следует концентрировать внимание на ее квалификациях как «категории социалистического общества»; ниже мы будем использовать выражения «буржуазная публичная сфера» для общего обозначения хабермасовской публичной сферы, а «социалистическая публичная сфера» – для обозначения того режима публичности, который сложился в определенных социально-экономических обстоятельствах СССР рубежа 1920–1930‐х годов, эпохи индустриализации.

Хабермас считал публичную сферу «пространством» (domain), возникающим в сложном взаимодействии приватного и общественного[685]. Он анализирует процесс развития публичной сферы от ее возникновения в XVII–XVIII веках (когда она заменила собой более раннюю «феодальную публичную сферу», основанную на демонстрации статуса, а не критическом обмене аргументами) до ее вступления в фазу кризиса, своеобразной «рефеодализации». Согласно Хабермасу, кризис этот был обусловлен развитием социально-экономической структуры публичной сферы: «По мере того как частные лица утрачивали свои социально контролируемые роли хозяев собственности и приобретали чисто „личные“ роли разнообразного использования досуга, они оказывались в прямой зависимости от полупубличных авторитетов без прикрытия в виде институционально защищенного домохозяйства»[686]. Основными параметрами этой публичной сферы были равенство ее участников, их автономия и свобода от внешнего принуждения, обсуждение проблем, значимых для всех, и, наконец, возможность свободного доступа к участию в дискуссии[687]. Рост индустриального, массового общества, концентрация капитала и создание могущественных издательских предприятий привели к тому, что круг буржуа-интеллектуалов, использовавших свой разум для публичной критики культурных и политических процессов, распался на изолированные меньшинства специалистов-эстетов, критически настроенных, но не имеющих главенства в публичной сфере, и большинство потребителей, использующих свой разум публично, но не критически. А массмедиа превратились в машины для тиражирования культурных образцов и фабрикации всеобщего согласия.

Концепция Хабермаса противоречива: анализ исторического развития публичной сферы в связи с социально-экономическими трансформациями дополняется ностальгической симпатией к публичной сфере эпохи ее становления. Г. Юдин подчеркивает: «Хотя в соответствии с предлагаемой теорией возникшая в Новое время публичность была изначально обречена на распад в результате демократизации общества и усиления „четвертого сословия“, именно буржуазный образец станет впоследствии для Хабермаса нормативным ориентиром»[688]. Как отмечает Е. Трубина, «для Арендт предметом ностальгии был дух античной агоры, для Дьюи – публичные собрания в городах Новой Англии XVIII–XIX веков, для Хабермаса – европейские кофейни»[689]. Критика концепции Хабермаса привела к тому, что исследователи начали предлагать дополнительные концепции публичной сферы; доминирующим стало представление о многообразии публичных сфер[690].

В критике концепции Хабермаса нет недостатка: ключевым направлением критики оказались атаки на идеализированный образ буржуазной публичной сферы как пространства всеобщего компромисса на основе обмена рациональными аргументами. Но нас интересует не взгляд Хабермаса на проблемы демократии, а анализ специфики социалистической публичной сферы. Левые критики Хабермаса этому вопросу внимания не уделяли. Так, Ш. Муфф – наверное, наиболее влиятельный критик Хабермаса – записывает советский социализм по тому же разряду, что и делиберативную либеральную демократию, усматривая в этих системах стремление к тотальности и отказ от признания неизбывной конфликтности демократии[691]. Равным образом О. Негт и А. Клюге противопоставляют «пролетарскую публичную сферу», основанную на «опыте», буржуазному абстрагированию, характерному для хабермасовской публичной сферы. Однако советский опыт Негт и Клюге относят к тому же типу публичности, что и буржуазная публичная сфера, поскольку руководившая культурной политикой партия точно так же оказалась склонна к абстракциям и иерархизму[692].

Подобным соображениям в определенном смысле противостоит мнение Й. Хелльбека:

В рассуждениях об идеологии требуется ориентироваться не на предзаданный корпус текстов, представляющих «идеологию коммунистической партии» в узком смысле, а на вызывающие индивидуальные брожения ферменты, сообщающие функционированию идеологии большую вариативность, в зависимости от обстоятельств личной жизни конкретного индивида. При таком взгляде индивид снова окажется активным началом, причем началом идеологически активным. Уходя от интерпретации дискурса как единственной активной исторической силы, я предлагаю круговое, или диалогическое, понятие идеологии и субъективности. Индивид при таком понимании действует на манер центра обработки данных, где идеология распаковывается и персонализируется, в результате чего индивид преобразует себя в субъекта с ясными и значимыми биографическими характеристиками. В процессе активации индивида оживает и сама идеология. Следовательно, идеология должна рассматриваться как приспосабливающаяся сила; она сохраняет свое влияние в той мере, в какой продолжает действовать на уровне индивидов, идеологически применяющих ее к себе и к окружающему миру. Почти вся логика основных революционных нарративов преобразования (преобразование себя и социального пространства), коллективизации (коллективизация индивидуальных производителей и самого себя) и очищения (политические чистки и акты личного усовершенствования) производилась и воспроизводилась самими советскими гражданами, которые неустанно рационализировали непроницаемые политические программы и таким образом являлись идеологической силой, действующей наравне с лидерами партии и государства[693].

Конечно, Хелльбек, как и многие другие исследователи, проводит грань между субъективностью «сталинской эпохи», когда «экзистенциальные ставки советских граждан были как никогда высоки», и практиками позднесоветского времени с его «отчужденными формами речи, двоемыслием и цинизмом». Мы же полагаем, что указанные различия были связаны с изменениями той социально-экономической структуры, которая служила основой для социалистической публичной сферы.

II

Нашей отправной точкой для анализа особенностей социалистической публичной сферы является следующий тезис: определение публичной сферы СССР как пропаганды не является валидным, хотя его до сих пор можно встретить в работах, рассматривающих советское государство как идеологический монолит, движимый импульсами из центра[694], а советского гражданина – как страдающего от «социальной шизофрении» homo soveticus[695]. Подобного рода определение трактует советский опыт как девиантную форму публичной сферы, грубо задавленную деспотическим государством, наделяя социалистический опыт чертами «от противного»: например, если классическая публичная сфера предполагала критику, то советская публичность предполагает полное ее отсутствие. В частности, Г. А. Меньшикова полагает: «Советские СМИ не адекватно отражали общественное мнение, умышленно подменяя его пропагандистскими лозунгами вплоть до манипулирования фактами и аргументами. В стране отсутствовала свобода печати, а соответственно и свобода мнений. Проявления протестных форм сводились к „кухонным посиделкам“, молодежному андерграунду (в искусстве), единичным политическим выступлениям»[696]. В сходных категориях описывал ситуацию и Т. Ремингтон (опиравшийся, впрочем, не на Хабермаса, а на Арендт): в условиях рынка информация становится товаром, и конкуренция между медиа приводит к тому, что рынок получает многообразную информацию, пусть такая система и несовершенна. В СССР тотальное доминирование государства приводит к сплошному умолчанию об определенных вещах, к образованию информационных «черных дыр». Это – различие между конкуренцией и монополией.

Согласиться с подобным мнением нельзя, и дело здесь не только в том, что куда более обоснованным является взгляд на советский строй как на сложную систему, которая «не только использовала насилие и принуждение в своей практике, но и пыталась договориться с массами, в том числе используя механизмы их вовлечения в политический процесс»[697]. Да, значительный объем контента в советских медиа формировался благодаря импульсам из центра; можно вслед за Т. Ремингтоном сказать, что если американские или французские газеты 1930‐х годов создавали возможность для выражения разных точек зрения о политике постольку, поскольку разными были предпочтения их редакций и авторов, то советские газеты старались тиражировать единую позицию, исходившую из политического центра. Но эта разница между одним «учредителем» и многими совершенно не позволяет увидеть различия, поскольку манипулятивный характер коммуникации сохраняется в обоих случаях[698]. Аргумент Ремингтона сводится к тому, что система, в которой читатель получает точки зрения А, Б и В, является принципиально иной по отношению к той, где он получает только точку зрения А.

Представим в порядке мысленного эксперимента ситуацию, при которой в рыночной экономике один издатель смог бы вытеснить остальных с рынка и добиться монополии. Была бы такая ситуация аналогична советской? Конечно, нет. Если единственной задачей советских медиа была бы трансляция набора тех идей и образов, которые были угодны центру, почему тогда количество медиа росло? Почему оно растет в рыночной экономике, нам ясно: конкуренция стимулирует появление на рынке все новых и новых игроков в сфере медиа, которые занимаются поиском новых рынков сбыта и разработкой новых маркетинговых стратегий. А в плановой экономике зачем это нужно? Хватило бы ограниченного числа газет и журналов, которые – выходя колоссальными тиражами – доносили бы до читателей, насильственно изолированных от иных источников информации, официальную точку зрения. Именно так дело обстояло на советском телевидении, которое располагало очень небольшим числом каналов всесоюзного охвата. Но совершенно по-иному обстояло дело в советской прессе. Конечно, Т. Ремингтон верно указывает, помимо пропагандистской, на мобилизационную функцию советских медиа: «В ленинистской модели медиа служат и для того, чтобы мобилизовать массы для действий, и для того, чтобы связывать местные кадры и сторонников с лидерами в центре с помощью публичности под тщательным надзором»[699]. К сожалению, под «мобилизацией» здесь подразумевается всего лишь управляемая из центра трансляция идей, которые активисты затем должны разъяснять всем остальным категориям населения, которые по тем или иным причинам плохо читают газеты или не доверяют газетам. И даже если сбалансировать этот тезис с помощью соображений в духе Хелльбека о советской субъектности, перенося центр тяжести с трансляции идеологии на обратную связь, все же именно бинарные отношения власти и общества (читай, «публичного» и «приватного») остаются в центре внимания[700].

Однако ключевым вопросом для изучения социалистической публичной сферы должен быть вовсе не вопрос о советской субъектности с вытекающей отсюда дискуссией об отношениях между властью и обществом. Специфика публичной сферы в СССР, по нашему мнению, заключалась вовсе не в монополии «учредителя», а в плановом характере экономики, внутри которой эта публичная сфера развертывалась и функционировала. Описать функционирование публичной сферы в СССР как «извращенный» вариант буржуазной публичной сферы нельзя, потому что как раз буржуазной эта сфера не являлась. Эти вопросы были затронуты в чрезвычайно важной работе Б. Цимбровского, развивающей идеи Негта и Клюге и посвященной функционированию «пролетарской публичной сферы» в условиях «государственного социализма» (state socialism) в СССР и странах народной демократии. Б. Цимбровский характеризует эту сферу как «гибридную», «поскольку, во-первых, она не была демократической и, во-вторых, была ориентирована не на рынок, а на производство». Это второе качество позволяет, согласно Цимбровскому, считать эту публичную сферу «пролетарской»; однако несмотря на то что пролетариат риторически и стилистически был центральной фигурой этой сферы, она оставалась по своему существу «механизмом вмешательства в пролетарскую публичную сферу извне», а рабочие «остаются подчинены давлению, сходному с тем, какое имеет место при капитализме», хотя давление это оказывается теперь «публичным», политическим, а не «приватным», как у капиталиста[701]. Но Цимбровский не предлагает никакого дальнейшего анализа специфики этой «гибридности», переходя вместо этого к анализу положения внутри «гибридной» публичной сферы социалистического государства специфически «пролетарской» публичности.

А как следует оценивать саму социалистическую публичную сферу? Как писал один из крупнейших теоретиков-марксистов 1920‐х годов Е. Б. Пашуканис, победа буржуазии над «феодально-патриархальным строем» влечет за собой «глубокие всесторонние изменения объективного характера», в числе которых идет и «отделение политической власти, как особой силы, рядом с которой появляется чисто экономическая власть денег и вытекающее отсюда более или менее четкое разделение сферы публичных и частных отношений, публичного и частного права»[702]. Иными словами, победа капитализма означала возникновение публичного над приватным, хотя власть внутри отдельного капиталистического предприятия, оставаясь «частным законодательством», в определенном смысле остается «куском феодализма». Но в целом именно из разделения публичного и приватного вытекает концепция автономии индивида: «На рынке каждый отчуждающий и приобретающий является, как мы видели, юридическим субъектом par excellence. Там, где на сцену выступает категория стоимости и меновой стоимости, там предпосылкой является автономная воля лиц, вступающих в обмен. Меновая стоимость перестает быть меновой стоимостью, и товар перестает быть товаром, если меновая пропорция определяется авторитетом, расположенным вне имманентных законов рынка. Принуждение, как приказание одного человека, обращенное к другому и подкрепленное силой, противоречит основной предпосылке общения товаровладельцев»[703]. В Советском Союзе, находящемся на переходе от капитализма к социализму, сохраняется «чисто-юридический, то есть судебный порядок урегулирования отношений» (поскольку государственные предприятия СССР участвуют в товарообороте как «автономные единицы», связанные друг с другом через рынок, хотя эта автономия и сохраняется «лишь как метод»), но «наряду с этим сохраняется и с течением времени несомненно будет усиливаться непосредственное, то есть административно-техническое руководство в порядке подчинения общему хозяйственному плану»[704].

Все эти наблюдения, которые Пашуканис изложил еще в 1923 году, позволяют нам наметить концептуальную рамку социалистической публичной сферы. Действующими лицами этой сферы не являются автономные субъекты; автономия отсутствует потому, что отсутствует рынок и с ним отсутствуют товарные отношения, а именно товарные отношения являются условием для автономии субъекта. Без рынка отсутствует и деление на публичную и приватную сферы. И тогда вместо совокупности частных лиц (читай, буржуа) с автономной волей, участвующих в рыночном обмене и одновременно в публичной сфере, регулирующей этот обмен, социалистическая публичная сфера оказывается населена индивидами-рабочими, коллективно осуществляющими производственный план.

Подобно тому, как складыванию буржуазной публичной сферы предшествовало формирование определенного рода социальных и экономических структур, социалистическая публичная сфера возникала в специфических исторических обстоятельствах. Важнейшими из них были два: уничтожение частной собственности и рынка (вытесненного в обширную, но периферийную зону «теневой экономики») с последовавшей заменой их плановой экономикой, а также стартовавшая одновременно с этим амбициозная программа построения социализма, разрушившая или по крайней мере сильно деформировавшая противопоставление «публичного» и «приватного», столь важное для определения буржуазной публичной сферы[705]. Экономика СССР начала двигаться по неизведанным маршрутам командно-административного регулирования и уже в начале 1930‐х годов в полной мере столкнулась с проблемой организации, стимулирования и контроля труда при отсутствии рынка и конкуренции.

Творцы плановой экономики искали выхода из тупика на путях «социалистического соревнования», субститута конкурентной борьбы. Соревнование предполагало организацию, ключевым элементом которой являлись медиа[706]; печатные газеты представляли собой вершину айсберга, состоявшего из стенгазет, листовок, плакатов, «живгазет» и оформления рабочих мест, в той или иной форме поддерживавших и стимулировавших соревнование. Идеологические усилия советской власти оказались направлены теперь не только на легитимацию политического порядка, но и на управление колоссальной экономикой[707]. Чем дальше от уровня центральных изданий, в наибольшей степени загруженных идеологической репрезентацией, тем больше эта роль медиа в социалистическом обществе возрастала. Мы постараемся проиллюстрировать этот тезис анализом соответствующего газетного контента.

III

Рассмотрим обычный экземпляр советской газеты эпохи индустриализации, издававшейся в провинциальном городке, значимом (но не крупнейшем!) промышленном центре, проходившем в годы пятилетки переоснащение. Таком, как небольшой уральский город Лысьва, где располагался металлургический завод, до 1917 года принадлежавший Шуваловым, а в межвоенную эпоху известный как завод имени газеты «За индустриализацию». В годы индустриализации здесь каждые два дня выходила газета «Искра», включавшая четыре страницы.

Возьмем выпуск «Искры» от 18 апреля 1931 года. Год не случаен: к этому времени пятилетний план находился в глубочайшем кризисе, и советское руководство напрягало все силы, чтобы хоть как-то выполнить свои же сверхамбициозные показатели. Пресса, как и все остальные организационно-властные ресурсы, была брошена на передовую борьбы за план. День, напротив, был подобран случайно – подальше от крупных партийных съездов, заполнявших всю прессу Союза перепечатками докладов, подальше от крупных международных событий, подальше от праздников советского календаря. Конечно, неделя не была совсем уж нейтральной – на днях в Испании была свергнута монархия, а само 18 апреля было годовщиной Ленского расстрела, игравшего значительную (хотя и далеко не первостепенную) роль в революционной мифологии СССР. Кроме прочего, газета и вовсе не должна была выходить в этот день (пришедшийся, кстати, на субботу, хотя в условиях непрерывной рабочей недели это не было важным); маленькая заметка на первой странице сообщала читателям, что по нерасторопности начальника типографии номер «Искры» не успели напечатать к 17 апреля, когда – согласно своему регулярному интервалу – она должна была увидеть свет.

Итак, о чем писала лысьвенская «Искра» 18 апреля? Первая страница, как и у всех городских и заводских газет СССР того времени, была посвящена производству, вторая – сельскому хозяйству, хотя конкретно в этом номере на вторую страницу попал и заводской материал. На третьей странице под лозунгом «Вырвем рабочие поселки Лысьвы из лап бескультурья, грязи и обывательщины» обсуждались вопросы городской жизни. И, наконец, на четвертой странице разместился обзор новостей с разных концов СССР и международных дел.

Контент «Искры» может быть поделен по своему характеру и происхождению на несколько блоков. Первый из них – это та самая пропаганда, набор материалов, транслируемых из идеологического центра: выступления вождей, тезисы идеологов-теоретиков, а также мощный блок по международному положению. Эту часть газеты можно условно назвать «пропагандистской». Равным образом и международный обзор, сообщавший о германо-австрийском таможенном союзе, был далек от сухого изложения новостей:

Против этого-то и вопит французский империализм и его подручные – Чехословакия, Югославия, Венгрия, Польша. Они отлично понимают, что мощь германской буржуазии усиливается от хозяйственного объединения с Австрией. Ропщет и итальянский империализм, который еще недавно открыто мечтал о поглощении маленькой Австрии. Недовольно и так называемое «рабочее» правительство Англии. Оно, как верный слуга английского промышленного капитала, явно побаивается усиления германской конкуренции на рынках Центральной и Юго-восточной Европы[708].

Однако пропагандистско-идеологический блок не был крупнейшим. По размеру он уступал второму блоку – материалам, посвященным сугубо локальным вопросам, почти исключительно производственным и бытовым[709]. «Искра» была озабочена практически всеми вопросами производства на основном городском предприятии – заводе имени газеты «За индустриализацию».

Сообщения о городской жизни, помещенные на третьей странице выпуска «Искры», целиком состояли из материалов «массового рейда» рабкоров «Искры», «Рабочей газеты»[710] и «легкой кавалерии» местного комсомола, состоявшегося поздно вечером 12 апреля. В подписях под статьями и заметками фигурирует в общей сложности 22 фамилии рабкоров, хотя на деле в рейде участвовало еще больше людей.

Материалы, подготовленные рабкорами, живописали самые разнообразные ужасы лысьвенского быта – антисанитарное состояние общежития ФЗУ, рукоприкладство гражданки Волосновой, избивающей собственную падчерицу, отсутствие в рабочих домах и бараках красных уголков. В центре же внимания «легкой кавалерии» находились так называемые «типы» – пять огромных казарм на 650 квартир, выстроенные в годы Первой мировой войны. Перенаселенные «типы» не сходили со страниц «Искры», будучи рассадником хулиганства и дебоширства даже по меркам совсем небезопасной Лысьвы начала 1930‐х годов.

Не то чтобы рейд «легкой кавалерии» выявил что-то необычное – одни и те же жалобы можно было встретить в любой заводской или районной газете Урала; жалобы эти можно было разделить на две большие группы – отсутствие культурного (клубы, красные уголки) и бытового (вода, топливо, постельное белье, питание) обслуживания и скверное поведение самих жителей (хулиганство, пьянство). Как правило, скверное поведение вытекало из нехватки культурного и бытового обслуживания – рабкоры уверяли, что в Механических казармах «все рабочие, с какими только мы ни говорили, сильно возмущены тем, что они всеми заброшены и вместо культуры к ним в казармы идет вино, карты, драки».

Заметки рабкоров, старавшихся, по-видимому, фиксировать или передавать речь самих обитателей «типов», иногда выглядели довольно курьезно – сегодня они воспринимаются едва ли не как сатирические зарисовки:

Топчанки наполовину были заняты спящими. За отдельным столом сидело несколько человек русских и нацмен (татар). Люди ужинали, а над столом на воткнутых шестах висели и сохли портянки. Присутствующих это ничуть не смущало. На наш вопрос – есть прогулы? последовало многоголосое «Нет!»

– Ударная бригада бетонщиков им. 13‐й годовщины Красной армии не делает прогулов ни в какие дни, – заявил старший бригадир.

Старая казарма, но новые люди, жизнерадостные, бодрые и смелые, они здесь так же, как и в цехах, в непреодолимой воле энтузиастов противопоставили старым загнившим устоям новое, настоящее.

Однако в стенах этих казарм еще худшие виды бескультурья. Здесь также не оказалось ни газет, ни шашек, ни радио, ни красного уголка. И только один из нацмен укоризненно заметил – «кабишь двуя сутка не бывал кипятка, плуха это»[711].

Если люди в «типах» – хорошие, кто же тогда виноват в разрухе? Рабкоры винили местных начальников: горсовет Лысьвы не уделяет внимания рабочим окраинам, ЦРК уже месяц не может организовать в «типах» столовую, культурная работа не ведется… Работники культпросвета даже «легкую кавалерию» не смогли обеспечить сопровождением: «Об этом была договоренность с завклубом металлистов и рабочим клубом, которые в результате оказались бессовестными обманщиками. Слышите, товарищи Ильин, Широков, Шардаков и Иванов?»

Впрочем, рейдом по рабочим окраинам присутствие рабкоров в номере «Искры» от 18 апреля не ограничивалось. На первой странице помещались и маленькие заметки о разных лысьвенских делах, написанные явно участниками этих дел[712]. Автор под псевдонимом Студкор сообщал о том, что во время практики студент техникума Кокшарев перебивал инженера Иоффе и говорил другим студентам, что инженер ничего не знает: «Кокшарев кончил 1 курс техникума, а воображает уже, что он знает больше других. Студенты возмущены поступком Кокшарева». Другой корреспондент, под псевдонимом Зоркий, возмущался тем, что слесаря цеха молочной посуды Ставрова отдел кадров направил в пожарное депо: «Отделу кадров нужно внимательней относиться к распределению рабочей силы и не посылать слесарей на дежурство, когда они нужны до зарезу на Магнитострой. Ставрову надо дать работу по специальности, послав его на один из строящихся гигантов». (Что о таком любезном предложении думал сам слесарь-пожарник Ставров, нам, очевидно, не узнать.) Наконец, рабкор Новый требовал судить общественным судом старшего рабочего ремонтно-строительного цеха Ворожцова, который срывает ремонт мартеновской печи № 1, «расхолаживая» рабочих разговорами о том, что к 25 апреля работу все равно не сдать, сам же старается «как можно меньше работать и больше делать прогулов». Объявлений в лысьвенской газете было немного: так, газета извещала о готовящемся собрании жен инженерно-технических работников, информировала читателей о культурной программе городского цирка и двух кинотеатров – «Триумф» и «Пролетарий»[713]. При этом не весь рабкорский материал попал в выпуск – в специальной рубрике «Искра» давала короткие разъяснения соратникам Студкора и Нового. Например, рабкору Шляпе, приславшему заметку «О вывозке дров», было отказано с формулировкой «Не пойдут факты мелочны». Заметку рабкора Ленивцева «Шуткам должен быть конец» в «Искре» посчитали не основанной на фактах, а некто Д., автор заметки «Не ученье, а мученье», опоздал – «об этом уже писали»[714].

Таков был контент главной лысьвенской газеты, которую можно считать несущей конструкцией публичной сферы отдельно взятого социалистического города[715].

Возьмем для сравнения номер американской газеты «Янгстаун виндикейтор» за тот же день, 18 апреля 1931 года[716]. Эта газета была гораздо больше по объему контента, чем любая из газет, выходивших в те годы на Урале: «Янгстаун виндикейтор» имел порядка 16 страниц в выпуске. Первые страницы газеты были заняты новостями – не только местными, но и мировыми; особенно много внимания уделялось новостям о катастрофах и преступлениях, а также о политике. Между сообщениями об убийстве тещи собственным зятем (дочь убитой женщины хотела купить стиральную машину, из‐за денег вспыхнула ссора, в ходе которой муж застрелил тещу и пытался застрелить жену) и о том, что бывший военный министр США Н. Бейкер может вступить в президентскую гонку, затесалась написанная в разухабистой манере колонка известного киноактера и авиатора У. Роджерса, посвященная его визиту в Венесуэлу: «Что за страна Венесуэла! Здесь есть мужик по имени Гомес, это местный „Билл-Люцерна“ Мюррей[717], который ей управляет. Его называют диктатором, но в наше время, похоже, только такие хоть что-то делают. Хочу вернуться обратно и посмотреть на него подольше. Он настоящий, а не подделка (He is the real McCoy)»[718]. Много места в выпуске «Виндикейтора» было посвящено делу прокурора Р. Томаса, который хранил в «Central Saving & Loans Co.» депозитов на сумму порядка 20 000 долларов и использовал служебное положение, чтобы угрозами вынудить компанию вернуть депозит, несмотря на отсутствие у нее средств. За этими страницами шли страницы, посвященные литературе и кинематографу, спорту и общественным делам; «Виндикейтор» публиковал темы воскресных проповедей в церквях Янгстауна, биржевые курсы, цены на продукты, рецензии на художественные издания, полторы страницы мелких объявлений, прогноз погоды и, наконец, кроссворд. Чем ближе к концу выпуска, тем больше на страницах «Виндикейтора» появлялось рекламных объявлений – отели в Чикаго и Филадельфии, пиво «Августинер», полки и шкафы от мебельного магазина «Yoho & Hooker» и многое другое. Словом, янгстаунская газета воплощала собой именно тот процесс товаризации публичности, который, как мы видели выше, беспокоил Хабермаса.

Различия между «Искрой» из Лысьвы и «Виндикейтором» из Янгстауна столь велики, что эти две газеты надо бы признать относящимися к разным видам средств коммуникации. Да, подобно «Виндикейтору» и тысячам других газет в разных уголках земного шара, «Искра» играла роль клубной, театральной и кинематографической афиши. Однако рекламу она не размещала; отсутствовал в «Искре» и развлекательный контент, которому в «Виндикейторе» было посвящено несколько страниц – ни кроссвордов, ни спортивных обзоров, ни комиксов с короткими рассказами. А вместо 25‐й главы повести Роба Эдена[719] «Прекрасный лжец» («The Lovely Liar»), выходившей на страницах «Виндикейтора», лысьвенские читатели могли насладиться чтением очерка видного партийного историка П. Н. Лепешинского «Кровавая Ленская трагедия».

Одним из наиболее весомых различий был стиль. Информационно-отстраненный тон «Виндикейтора» резко контрастировал со страстной, лозунговой, активистской манерой «Искры». Оно и понятно: «Искра» могла не опасаться судебных исков и тяжб за грубость – вряд ли обвиненный в саботаже рабочий Ворожцов обратился бы в суд. И совсем не случайно мы отметили выше колонку У. Роджерса о Венесуэле – в стилистическом отношении это был единственный текст, который (с поправкой на идеологию оценок) можно было бы представить себе в лысьвенской газете.

В этом, по нашему мнению, и заключалась специфика социалистической публичной сферы. Социалистические медиа не участвовали в отношениях торговли, и в этом смысле они могли бы быть сведены до ограниченного количества рупоров официальной точки зрения. Однако в ситуации, когда исчезновение рынка не сняло потребности в организации экономической жизни, медиа публичной сферы оказались глубоко интегрированы в процесс управления экономикой и организации взаимодействия между индивидами. Буржуазная публичная сфера была населена редакциями и издательствами, продававшими доступ к критической аргументации и движимыми в этом деле коммерческим интересом, и читателями-буржуа, владельцами собственности и участниками товарных отношений.

Социалистическая публичная сфера, заимствуя хорошо развитую технологию коммуникации у этих редакций и издательств, имела иную структуру: ее населяли разнообразные организации, для которых издание газет и иных форм публичности (стенгазеты, плакаты и прочее) было неотъемлемой частью управления читателями-рабочими. Социалистическая публичность была похожа на то, что Хабермас называет «репрезентативной» («плебисцитарно-аккламаторной») публичной сферой, поскольку вместо критической дискуссии занималась транслированием готовых образов. Но одновременно она была вовсе и не похожа на «репрезентативную» публичную сферу, поскольку принципиально важным для такой коммуникации было активное вовлечение в нее читателя. «Искра» и ее собратья из других городов попросту не смогли бы эффективно работать без мощной и растущей сети рабкоров-активистов, без Зоркого, Нового и Студкора и десятков их коллег, так как должны были не только формировать массовое «необщественное» (опять-таки говоря словами Хабермаса) мнение, не только снабжать сеть активистов информацией, но и управлять производственными процессами в цехах местного завода и чистотой в жилых помещениях. Пожалуй, работа локальных газет в условиях социалистического соревнования была в определенном смысле ближе к современным социальным сетям[720], чем к современной же профессиональной журналистике: страстность вместо отстраненности, активизм вместо аналитики. Но главное – характер вовлечения читателей в процесс публичной коммуникации: индивиды, утратившие в плановой экономике характер автономных субъектов, насыщали страницы газет сообщениями в жанре, который можно определить как жалобу в широком смысле.

В ситуации, когда – говоря словами Пашуканиса – перевес получает административное управление экономикой, в публичной сфере критическое обсуждение принимаемых данным порядком решений становится невозможным. Сами большевистские теоретики описывали СССР именно как общество, в котором экономическая деятельность является одновременно и политической[721]. Однако индивиды сохраняли доступ к публичной сфере для того, чтобы жаловаться друг на друга или хвалить друг друга. Разумеется, жалобы советских граждан, которые подробно анализирует в своей работе Ф.-Кс. Нерар[722], были чрезвычайно обширным потоком. Но одновременно жалоба (и ее близнец – похвала) была функциональным жанром социалистической публичной сферы, доступным для использования индивидами. Сами решения, двигавшие плановую экономику, были вне критики, однако можно было пожаловаться на того или иного индивида (или группу индивидов), плохо справлявшегося с проведением плана в жизнь[723], или похвалить того, кто справлялся хорошо.

На эту функцию надстраивалась другая роль социалистической прессы – роль транслятора единообразной риторики, образности и мифологии, которые одновременно усиливали идеологически-пропагандистский эффект и наделяли высказывания прессы силой[724], а также роль медиатора, организующего обратную связь. По-видимому, в обоих случаях рядом с этими публичными сферами существовали и иные коммуникативные пространства, подвергавшиеся влиянию доминирующих сфер и одновременно противостоявшие им – такие пространства, как пролетарская публичная сфера Негта и Клюге по отношению к буржуазной публичной сфере Хабермаса. К примеру, Л. Захарова выделяет в СССР три вида публичных сфер: «полностью официальную плебисцитарно-аккламаторную публичную сферу, соответствующую советскому понятию общественности», «полуконтролируемую» зону завуалированной критики и, наконец, неофициальную и тайную зону, «существовавшую в нишах, оппозиционных режиму»[725]. Важную роль играл и пространственный фактор: социалистическая публичная сфера, как мы ее описали, была по большей части локализована в городах, будучи привязанной к крупным предприятиям, которые проходили через переоснащение либо строились заново[726]. В сельской местности, где в 1930‐х годах все еще проживало большинство граждан СССР, ситуация была иной.

IV

Чтобы завершить наш анализ социалистической публичной сферы, нам остается сделать еще одно сравнение. Две роли советской публичной сферы были по-разному представлены на разных уровнях коммуникации: медиа общесоюзного охвата резко отличались от низового слоя городских и заводских газет. Это различие не бросается в глаза, однако анализ специфики социалистической публичной сферы позволяет его высветить: газеты общесоюзного охвата реализовали по преимуществу пропагандистскую роль, тогда как газеты локальные в большей степени воплощали роль организаторскую. Рассмотрим выпуск «Правды» за тот же день, 18 апреля 1931 года. Кажется, что лысьвенская газета копирует «Правду» до степени смешения – бóльшая часть материалов «Правды» посвящена актуальным проблемам хозяйственного строительства: МТС в Средней Азии, освоение Криворожского металлургического бассейна, организация речного транспорта, трудности освоения производства на Сталинградском тракторном заводе. «Правда» также напечатала несколько заметок о международном положении. Небольшая статья З. Г. Зангвиля, одного из разработчиков кредитной реформы, разъясняла читателям нововведения. Кроме того, «Правда» выступала и в роли организатора: третья страница газеты была почти полностью посвящена обмену посланиями между разными производственными коллективами (все они были из Тулы), вызывающими друг друга на соревнование. «Правда» критиковала и подгоняла строителей социализма на всем пространстве Союза, от Памира до Криворожья.

Какого типа контента практически не было в «Правде»? В ней отсутствовали материалы рабкоров. Это было обусловлено как общесоюзным масштабом работы «Правды», так и тем, что у центральных газет хватало профессиональных журналистов (которым на помощь всегда могли прийти свободно владевшие пером большевистские руководители типа Зангвиля). Различия в контенте определялись именно тем, что газетам локальных организаций приходилось участвовать не только в пропагандистском оправдании, но и в реальном управлении или, используя понятия Б. Цимбровского, в «производственной» функции.

Таким образом, социалистическая публичная сфера была принципиально важной частью экономической системы, сложившейся в ходе индустриализации СССР на рубеже 1920–1930‐х годов и включавшей также ряд других режимов трудовой организации (в том числе и разнообразные меры прямого принуждения). Коммуникацию, осуществлявшуюся в рамках этой сферы, нельзя свести только к вертикальному общению, к параллельно шедшей индоктринации сверху и отклику снизу. В городах, на производствах пресса играла роль самостоятельного актора, позволявшего индивидам и группам индивидов использовать риторику пропагандистов. Для социалистической публичной сферы не была принципиально важной демаркация между приватным и публичным. Вместе с тем эта публичная сфера не сводилась к тому, что Хабермас называет «репрезентацией». Локальные массмедиа социалистической публичной сферы были частью функционирования производственных и бытовых процессов, сконцентрированных в растущем советском городе и охватывающих относительно небольшое количество индивидов – работников конкретных предприятий и организаций. Основой для взаимодействия индивидов в публичном поле были в данном случае не отношения равных частных лиц, обсуждающих общие вопросы, а соревнование равных участников производственного процесса, обменивающихся жалобами, похвалами и обязательствами. Структура этой публичной сферы определялась не только общими чертами плановой экономики (товарный дефицит, соревнование, отсутствие частной собственности), но и социально-экономическим ландшафтом советского города эпохи индустриализации. Именно форсированное промышленное строительство, носившее проектный характер – строительство социализма, – наделяло соревнование смыслом. По мере завершения строительного проекта, своего исходного контекста формирования, социалистическая публичная сфера начинала функционировать иным образом; А. Юрчак называет это «перформативным сдвигом», связанным с исчезновением того метадискурса, который был способен изменять господствующую идеологию из внешней позиции. Теперь идеологический язык свелся к поддержанию формы, а не к «более-менее точному описанию фактов» (рабкоры Зоркий и Новый были бы этим недовольны!), а главным принципом «символического режима» стал «принцип вненаходимости». В позднесоветском обществе возникали «новые, неожиданные смыслы, интересы, отношения, способы существования, виды субъектности, сообщества и публики»[727]. Этот процесс можно считать процессом возникновения разных форм приватного в такой публичной сфере, которая была для этого в наименьшей степени приспособлена.

Остается кратко рассмотреть вопрос о том, существует ли преемственность между социалистической публичной сферой и реалиями современного постсоветского пространства. Может показаться, что такая преемственность существует. В конце концов, «материальные ценности» советской экономики, то есть те самые заводы и предприятия, работу которых когда-то позволяла организовывать социалистическая публичная сфера, после исчезновения породившей их экономики продолжили функционировать в новых, рыночных условиях, оказывая влияние на складывающуюся постсоветскую экономику. Никуда не исчезли и сложившиеся в социуме связи, приобретенные людьми навыки и умения – все эти «кирпичики» планового хозяйства оказались теперь материалом для возведения здания рыночной экономики…

Но с социалистической публичной сферой этого не случилось, ведь она – как и буржуазная публичная сфера, описанная Хабермасом, – не сводилась к инфраструктуре (медиа) либо к индивидам, участвовавшим в ней. Оставались в рабочем состоянии типографские производства и бумажные фабрики, сохраняли свои навыки публицисты, корреспонденты и художники, а на стены по-прежнему можно было вешать плакаты и стенгазеты. Однако исчезновение плановой экономики и распад советского государства означали полный и мгновенный крах социалистической публичной сферы. Сохранение одного из этих слагаемых, пожалуй, могло бы задержать крах: даже при изменении социально-экономической основы политическая «надстройка» была бы способна инкорпорировать отдельные элементы социалистической публичной сферы в новые реалии. Этого не случилось, и сегодняшняя российская публичная сфера, хотя и использовала старую инфраструктуру для своего роста, принципиально отличается от советской, а потому обязательным условием для ее содержательного анализа является отказ от заведомо тупиковой аналогии.

Анна Ганжа

«И все мы похожи слегка на детей»

Производство публики в советском цирке

Мириам Нейрик начинает свою книгу, посвященную истории советского цирка[728], рассказом о смерти Юрия Никулина в августе 1997 года и сопровождавшей ее беспрецедентной общественной реакции[729]. Нейрик отмечает уникальность разделяемой миллионами бывших советских граждан и преодолевающей любые социальные барьеры любви к человеку, делом жизни которого был цирк. Эта всенародная любовь к Никулину как к олицетворению советского цирка обязывает исследователя рассматривать цирк в СССР не только как популярное массовое зрелище, но и как важнейший коллективный опыт, опыт публичности, объединявший большинство советских людей[730].

Для того чтобы прояснить характер советской цирковой публичности и ее радикальной трансформации на протяжении нескольких десятилетий, необходимо обратиться к истории публичного. Ханна Арендт относит слово «публичный» к миру, понимаемому как пространство всеобщей открытости, видимости и слышимости, конституируемое совместной политической деятельностью людей. Гарантией реальности мира как публичного пространства является соединение множественности частных перспектив и тождества общего дела – полиса, республики[731]. Публичность исчезает и мир обращается в безмирность, когда «виды деятельности, служащие единственно поддержанию жизни, не только выступают на открытой публичной сцене, но и смеют определять собою лицо публичного пространства»[732]. Жизнь, обеспечение которой в эпоху Античности является частным делом, в современную эпоху становится предметом всеохватывающей социальной инженерии, ищущей оправдание в сентиментальном гуманизме.

Если Арендт датирует начало распада аутентичного публичного пространства эпохой поздней Античности, то последующие авторы стремятся обнаружить исторические анклавы публичности на разных стадиях формирования современного мира. Юрген Хабермас относит к XVII веку момент складывания буржуазной публичной сферы – коммуникативного пространства, в котором частные лица практикуют публичное пользование собственным разумом[733]. Ричард Сеннет, локализуя пик публичности в Лондоне и Париже середины XVIII века, определяет публичного человека как актера – успешного перформера социальных масок и конвенциональных эмоций[734]. Существенно то, что и Хабермас, и Сеннет рассматривают публичную сферу как динамичную среду, альтернативную существующим формам публичности и моделям коммуникативных практик (государственная власть, придворное общество), которые трактуются как устаревшие, закрытые и исключающие. Такое понимание публичности воспроизводится рядом других авторов, начиная с Оскара Негта и Александра Клюге, которые в полемике с Хабермасом обосновывают понятие пролетарской публичной сферы[735], и заканчивая Нэнси Фрейзер и Майклом Уорнером, концептуализирующим идею множественности контрпублик[736].

Общим для перечисленных исторических типов публичности является то, что их формирование сопровождается возникновением нового типа социального пространства: в зазоре между ойкосом и космосом раскрывается пространство полиса; книгопечатание создает публику в кантовском смысле слова – читающую публику, общество граждан мира в отличие от любого «домашнего, хотя и большого, собрания людей»[737]; публичный человек-актер действует в пространстве большого города; множащиеся контрпублики активно эксплуатируют современные коммуникативные среды. Идея трансформации физического пространства с целью отображения в нем социального пространства и воссоздания условий публичности характерна как для проектов преобразования городской среды, так и для перформативных искусств, и в первую очередь театра. В течение XIX века европейский театр развивался в направлении все большей интимизации – исключения незапланированных эффектов присутствия публики путем жесткой регламентации поведения в зале, запрета разговоров, погружения зрителей в темноту[738]. В начале ХХ века политика в театре кардинально меняется:

Речь больше не идет о том, чтобы воспрепятствовать внешнему выражению зрительских реакций. Задача теперь заключается в том, чтобы постановочными средствами вызвать в публике совершенно определенные реакции. Иными словами, постановочные стратегии распространяются и на поведение публики. Задача при этом заключается в том, чтобы организовать развитие «петли ответной реакции»[739].

Театральные эксперименты ХХ века приводят к пониманию театра как пространства коллективного действия, в котором каждый раз, независимо от степени радикальности режиссерского замысла, происходит более или менее заметное для всех участников переопределение границ между публичным и интимным, выход «за пределы стабильной схемы бинарных оппозиций, лежащих в основе нашей культуры»[740], трансформация присутствия в опыт открытости, совместности и сопричастности, «новое оволшебствление мира»[741].

Трансформативные театральные стратегии различаются между собой в зависимости от категоризации трансформируемого материала в качестве «зрителя», «аудитории/публики»[742], «театрального пространства»[743] или – еще шире – «театральной публичной сферы»[744]. Кристофер Бальм так интерпретирует различие между этими категориями:

Если термины «зрители» и «аудитория» обозначают индивидуальные или коллективные тела, собранные внутри данного театрального здания и принимающие участие в представлении hic et nunc… то термины «публика» и, шире, «публичная сфера» отсылают к потенциальной аудитории… тем индивидам, которые регулярно посещают театры, – театралам. ‹…› Театры непрестанно коммуницируют с театральной публикой, предугадывая ее эстетические вкусы, пытаясь оценить ее масштабы и настроения или – в авангардной традиции – риторически отрицая ее значимость и оскорбляя ее. Пространство этой коммуникации может быть определено как театральная публичная сфера[745].

Бальм подчеркивает, что смещение исследовательского фокуса со зрительской аудитории на театральную публичную сферу требует трактовки театра не столько как суммы спектаклей, пьес и актеров, сколько как общественного института. Трансформация театральной публичной сферы не сводится к локальному акту упразднения границ между сценой и залом или недолговечному коллективному трансцендированию приватности. Главным оружием театра в публичной сфере вместо перформанса и режиссерского эксперимента становится слово в широком спектре форматов – от рекламной заметки до научной монографии.

Таким образом, мы можем истолковать спектакль не как самодостаточный феномен, конститутивный для театра и театральности, но как конечный и во многом случайный продукт коммуникации в театральной публичной сфере. Участие в театральной коммуникации не требует непременного посещения театра в качестве зрителя. Если в классической перспективе фигура любителя или знатока театра, не бывающего в театре, абсурдна и комична, то в коммуникативной парадигме она не только возможна, но и, по всей вероятности, не так уж редка. Театральные критики и театроведы, литераторы и кинорежиссеры, обращающиеся к театральной теме, способны взаимодействовать за рамками театральных институций, продуцируя новые смыслы и обогащая театр новыми ресурсами самоистолкования.

Жак Рансьер обнаруживает в трансформативных театральных стратегиях ХХ века «логику оглупляющего учителя»[746]: и в эпическом театре Брехта, и в театре жестокости Арто знание о том, какими средствами и с какой целью необходимо изменить зрительскую ситуацию, всецело принадлежит режиссеру, который занимает позицию всеведущего наставника по отношению к пассивным зрителям-профанам. Логике оглупления Рансьер противопоставляет логику эмансипации: от учителя ученики узнают то, чего не знает сам учитель. Зритель не нуждается в трансформации, поскольку он обладает собственным знанием и собственной активностью, он «уже является актером в своей собственной истории»[747]. Опираясь на идеи Бальма, мы можем усмотреть сходство рансьеровского эмансипированного зрителя и активного участника коммуникации в театральной публичной сфере, обладающего независимым ресурсом смыслополагания, свободного как принять правила игры, предлагаемые режиссером, так и переосмыслить их в соответствии со своей собственной логикой.

В отличие от театра, в цирке любые попытки вовлечения зрительской аудитории в ход представления и экспериментирования с пространством наталкиваются на фундаментальные ограничения, обусловленные спецификой традиционных цирковых жанров. Рост сложности технического оснащения циркового зрелища в течение XIX и XX веков сопровождается прогрессирующей жанровой специализацией[748], постепенным исчезновением из цирковых программ крупных синтетических форм – пантомим и феерий, усилением требований к технике безопасности. Аккумулируя багаж передовых инженерных решений, цирковое предприятие, вопреки ожиданиям, становится все более консервативным в том, что касается содержания программ. Логика расширения технических возможностей формирует установку цирковых режиссеров на решение главной задачи – достижения максимальной интенсивности циркового представления без утраты зрелищности. Самый простой способ решения этой задачи – составление программы из отдельных номеров, каждый из которых доведен до технического совершенства и удовлетворяет сложившимся жанровым канонам и современным исполнительским стандартам.

В эпоху быстрой смены политических режимов, художественных направлений и научных картин мира цирковой производственный консерватизм начинает восприниматься как признак гораздо более глубокого и субстанционального традиционализма, укорененного в структурах коллективного бессознательного, в народной смеховой стихии, в космологических мифах. Важно то, что весь этот слой интерпретаций складывается не в самом «цирковом мире», зачастую крайне замкнутом и лишенном энергии самоистолкования, а в пространстве литературной и художественной коммуникации, которое принимает черты «цирковой публичной сферы» (термин, который можно предложить по аналогии с «театральной публичной сферой» Кристофера Бальма) приблизительно в 1960–1970‐е годы. В СССР в это время издается возрожденный цирковой журнал[749] и происходит переосмысление цирковой темы в литературе и кинематографе, а в Европе, Северной Америке и Австралии зарождаются идеи «нового цирка»[750].

Жан Старобинский, исследуя «природу необычного пристрастия, побуждавшего писателей и живописцев XIX века изображать в своих произведениях – так часто, что это наконец стало общим местом, – акробатов, клоунов и ярмарочную стихию»[751], отмечает, что со времен романтизма «шут, акробат и клоун становятся гиперболическими и намеренно искаженными образами, с помощью которых художники все чаще осмысляют собственную судьбу и место искусства в обществе»[752]. В образе паяца художник

…изображает всех людей без исключения… мы все до единого шуты – и… все наше достоинство… заключается в признании нашего шутовского состояния. ‹…› С помощью клоуна мы прозреваем, приходя к горькому сознанию своей участи[753].

Фигура клоуна не только амбивалентна и трансгрессивна, она также заключает в себе неисчерпаемый критический потенциал, ресурс негативности, который так легко пустить в дело и конвертировать в критику любого наличного, устоявшегося порядка вещей:

Всякий подлинный клоун является из иного пространства, из иной вселенной: его выход должен изображать нарушение границ реальности, и, каким бы веселым ни было представление, мы должны увидеть в нем призрака, пришельца из потустороннего мира. ‹…› Символические интерпретации можно было бы умножить. В самом деле, не знаменует ли собой круглая арена цирка наш мир? ‹…› Нельзя, однако, увлекаться подобным нагромождением аллегорий, ведь это значило бы приписывать клоуну, бродячим паяцам, миру цирка четкое значение, устойчивую функцию. А они могут существовать только в условиях полной свободы. Не надо торопиться наделять их определенной ролью, функцией, смыслом – напротив, следует оставить за ними право быть всего лишь игрой, не имеющей смысла. Немотивированность, отсутствие какого бы то ни было значения – это, если можно так сказать, воздух, которым они дышат. Только благодаря этой незаполненности, этой первичной пустоте они и могут переходить к значению, которое мы в них обнаружили. Они должны быть как можно более бессмысленными, чтобы обрести смысл. ‹…› Как раз из‐за начального отсутствия всякого значения клоун и получает исключительно высокое значение «несогласного»: он ниспровергает все существовавшие ранее системы ценностей, он создает внутри привычного монолитного порядка пустоту, благодаря которой зритель, отделившийся наконец от самого себя, может расхохотаться над собственной неуклюжестью[754].

Работа Старобинского «Портрет художника в образе паяца» издана в 1970 году. К этому моменту мир цирка становится объектом публичной критической рефлексии. Достаточно напомнить, что в этом же году выходит художественно-документальный фильм Федерико Феллини «Клоуны» – иронико-ностальгическое исследование умирающего «старого цирка». В фильме цирковые зрители присутствуют только в сценах, воссоздающих классические клоунские антре, тогда как заключительная клоунада с похоронами клоуна разыгрывается даже не при пустом зале, а в пространстве, напоминающем ангар, с несколькими установленными по краям манежа перевернутыми групповыми изображениями «публики». Примечательно, что в одной из сцен фильма появляются Жан-Баптист Тьерри и Виктория Чаплин – пионеры «нового цирка» во Франции.

Проблема публики остро встает и перед новым революционным советским цирком, призванным сменить собой старый, буржуазный цирк.

Евгений Кузнецов, первый советский цирковед, в своем хрестоматийном исследовании[755] воссоздает широкую историко-социологическую панораму старого цирка. Первые стационарные конные цирки конца XVIII столетия заполнялись представителями «родовой и военной аристократии», питавшими интерес к практическому коневедению. К середине XIX века стационары в крупных европейских столицах начинают ориентироваться на «более однородные по своему социальному составу», более демократические городские буржуазные слои. Вторая половина века прошла под знаком стремительной демократизации цирковой публики:

Состав публики, заполнявшей теперь крупнейшие стационары, стремительно дифференцировался, эволюционируя в сторону городских разночинных слоев вообще и в сторону средней буржуазии в частности. В то же время мелкая буржуазия, ремесленное сословие и верхние прослойки пролетариата, с годами все более громко заявляя о себе, стремились отвоевать и свои зрелища, одной из форм которых становился именно провинциальный полустационарный цирк. Такой цирк, вплотную сраставшийся с балаганом, стремился всячески ограничить непосредственно конные зрелища ради гимнастов, акробатов, фокусников, атлетов и других представителей смежных жанров и ярмарочной площади[756].

Первый русский стационарный цирк – цирк Гаэтано Чинизелли – был открыт в Петербурге в 1877 году. Дешевые места – второй ярус и стоячая галерея – имели отдельный вход с улицы, и само здание было спроектировано так, чтобы зрители верхних мест (мелкая буржуазия, ремесленники, нижние чины) не смогли общаться со зрителями партера и лож (аристократия, крупная и средняя буржуазия, чиновники, офицеры) и, главное, не смогли встретиться с ними в антракте в конюшнях.

Ни один театр не знал такого контраста между партером и райком, как цирк вообще и петербургский цирк Чинизелли в частности. Громадные промежуточные слои русской интеллигенции чуждались цирка, и последний заполнялся самыми верхами общества, располагавшимися внизу, и самыми низами общества, находившими свои места наверху[757].

Московский цирк Альберта Саламонского на Цветном бульваре, открытый в 1880 году, ориентировался, как пишет Кузнецов, на «разночинную демократическую… публику». В то же время зарождавшиеся в русской провинции передвижные цирки, такие как цирк братьев Никитиных, делали ставку на «городские низы».

В 1870‐е годы в Европе цирк «впервые стал рассматриваться буржуазией как зрелище для детей и подростков». По оценке Кузнецова, в целом буржуазный цирк к концу XIX века тяготеет к чистой развлекательности и зрелищности, к привнесению в манеж элементов развлекательного театра, оперетты, а в начале ХХ века – эстетики варьете и мюзик-холла:

Цирк в течение всего представления освещается ровным мощным светом, наделяя им в одинаковой мере и исполнителя и зрителя, обнажая себя из конца в конец и рождая в амфитеатре коллективное чувство слитности, тогда как мюзик-холл в течение представления погружается в полутьму, как бы изолирует зрителей друг от друга и пользуется изощреннейшей сценической осветительной аппаратурой[758].

Как отмечает Кузнецов, предвоенные мюзик-холлы ориентировались на техническую интеллигенцию и торгово-промышленную буржуазию, интеллектуально более требовательную, нежели тот смешанный состав публики, который до недавнего времени заполнял стационары европейских столиц. В то же время, потворствуя буржуазным вкусам, цирк наполняет программы эротическими и так называемыми «смертными номерами» (механическими аттракционами с элементами риска). «Так создавалась атмосфера тревожной игры на неврастении зрителя, накаляемая до такой степени, чтобы после благополучного окончания трюка из тысячи грудей вырвался бы вздох облегчения»[759].

Анализируя состав русской цирковой публики начала ХХ века, Кузнецов подчеркивает крайнюю степень ее социальной дифференциации и, как следствие, потребность в самых разных типах цирковых зрелищ. Удовлетворению этой потребности во многом препятствовала «профессиональная и культурная отсталость русского циркача». Спрос публики на зрелища удовлетворяли цирковые борцовские чемпионаты и оригинальный жанр русской клоунады, пионером которого стал Анатолий Дуров – первый русский разговорный сольный клоун-дрессировщик.

Незабываемая его заслуга состоит в том, что, не лишая клоунаду ее специфически циркового стиля, он сумел внести в нее элементы политической и бытовой сатиры. ‹…› Дуров первым заговорил с арены на чистой русской речи. Он обладал чудесным московским произношением и имел недюжинные декламаторские способности, позволявшие ему выступать с чтением монологов даже на концертной эстраде. ‹…› Выявлявшиеся в форме вступительных монологов, словесных реприз, импровизированных разговоров с публикой, делавшихся почти что в манере конферанса, или, наконец, небольших сюжетных сценок с животными, эти ярко оппозиционные отклики на общественно-политическую злобу дня подняли Анатолия Дурова на высоту клоуна-публициста и стали идеальной формой связи цирковой клоунады с актуальной тематикой: его отношение к миру животных было отношением баснописца, и он мастерски пользовался дрессированными четвероногими как объектом для политического каламбура[760].

Резюмируя изложение социологических идей Евгения Кузнецова, необходимо отметить присущий им крайний эссенциализм и редукционизм. Сословные и классовые группы мыслятся как объективно существующие категории с определенными границами и неотделимыми родовыми признаками. Цирковое предприятие, предлагая свой продукт на рынке, апеллирует к той или иной социальной категории в качестве «своей» публики; при этом признаком апелляции к аристократии является преобладание в программе конных номеров, к буржуазии – ставка на развлекательность и интенсивность возбуждаемых аффектов, к городским низам – балаган, ярмарочные жанры, французская борьба и политическая клоунада. Цирк дифференцирован настолько, насколько дифференцировано само общество, и единственным его содержанием является репрезентация социальной сущности референтной группы. Коммуникация между цирком и публикой априорна и непосредственна: цирк, формируя текущую программу, объективно обслуживает вкусы определенной публики, существующей до и независимо от деятельности цирка. Даже политическая сатира клоуна-публициста не в состоянии раздвинуть рамки сословно-классового формата и адресоваться к универсальной аудитории. Тем не менее точность анализа Кузнецова заключается в констатации очевидного отсутствия в дореволюционной России того, что можно назвать цирковой публичной сферой, – пространства за пределами обособленной цирковой среды, в котором цирк как социальный институт мог бы стать одним из участников публичной коммуникации наравне с иными в разной степени институционализированными публиками, как существующими в виде более или менее устойчивых социальных групп, так и возникающими или трансформирующимися в процессе коммуникации[761].

В первые послереволюционные годы остро встал вопрос о классовой сущности цирка. Защитником цирка от обвинений в буржуазности стал нарком просвещения РСФСР Анатолий Луначарский. В докладе «Задачи обновленного цирка»[762], сделанном в январе 1919 года, Луначарский выстраивает следующую линию аргументации. Многие коммунисты считают, что цирк нужно отменить, поскольку это искусство третьего сорта, созданное буржуазией для развращения народа. Эта точка зрения верна лишь наполовину. Да, буржуазные антрепренеры, заманивая народ в цирк, потворствуют самым низким и дурным страстям толпы. Но это означает, с другой стороны, что они способны угадать ее исконные вкусы, а эти вкусы не могут быть насквозь дурны – в своей основе они «выше, лучше и сильнее, чем вкусы культурных людей»[763]. Народ любит зрелища, презираемые интеллигенцией, не за внешнюю мишуру и дешевые эффекты, не за убогую роскошь наряда, а за те здоровые, сильные, простые и ясные формы подлинно народного искусства, которые скрываются за «ужасной внешностью того художества третьего и четвертого сорта, которым его угощают»[764].

Подите в цирк. В нынешний цирк… Вы увидите, что цирки и теперь переполнены… Присмотритесь к публике: это наша публика. Это та публика, которую мы только еще начинаем зазывать в театр. На девять десятых красноармейцы, рабочие и их семьи. На днях, когда я был в цирке Никитина, эта публика, узнав о моем присутствии в зале, устроила мне единодушную овацию. Это наша публика. И один тот факт, что она до страсти любит цирк, показывает, что мы не смеем быть к нему равнодушными и что те из нас, которые расходятся в этом отношении с нею, скорее не правы, чем она[765].

Обновленный цирк, избавившийся от налета буржуазной пошлости, призван стать храмом физической красоты и очистительного смеха, школой смелости и мужества. Говоря о новом понимании роли клоуна и социального смысла смеха, Луначарский сравнивает старую, тенденциозную клоунаду и новую, идейную клоунаду, самым ярким примером которой является «прыгун-сатирик» Виталий Лазаренко. Старую клоунаду, очищенную от вульгарных шуток и пощечин, унижающих человеческое достоинство, нужно сохранить в новом советском цирке – но сохранить лишь как музейный артефакт[766]. А развивать и наполнять новым советским содержанием необходимо новую клоунаду, главное отличие которой от старой в том, что она задействует все виды смешного и комического – не только буффонаду и гротеск, но также тонкий, лирический юмор, иронию, смех сквозь слезы, социальную сатиру, сарказм. Новый клоун должен уметь обнаруживать смешное во всем, а не только в ограниченном наборе стандартных комических ситуаций и действий. Клоун может быть белым или рыжим, но он также может и должен быть сатириком, публицистом, шутом его величества народа. Смех – «вещь священная, радостная и грозная»[767] – в сочетании с языческим, «афинским» культом тела, органически присущим пролетариату – классу физического труда, призван радикально преобразить цирк.

И когда мы дойдем до того, что будем устраивать эстетические церемонии, настоящие богослужения красоте, подобные олимпийским играм, панафинейскому празднеству, высочайшим спектаклям греческой трагедии и даже елевзинским мистериям, – то в нашем климате, который не позволяет достаточно широко пользоваться лесом и парком, полем и площадью, их естественной рамкой будут все расширяющиеся цирки и важным элементом их живой сути будут артисты цирка[768].

Луначарский мыслит идеальную публику советского цирка в виде коллективного мистериального тела, очищенного от всего грязного и пошлого, преображенного священным клоунским смехом, мобилизованного для борьбы и труда. Идею возвышающей силы циркового искусства советские цирковеды обнаруживают впоследствии у молодого Маркса, который писал:

Когда мы видим боязливо скорчившегося, униженно гнущего спину индивида, мы невольно осматриваемся, сомневаясь в своем существовании и опасаясь, как бы не затеряться. Но видя бесстрашного акробата в пестрой одежде, мы забываем о себе, чувствуем, что мы как бы возвышаемся над собой, достигая уровня всеобщих сил, и дышим свободнее[769].

В течение первого десятилетия развития советских государственных цирков (1919–1929) обнаружились серьезные препятствия на пути советизации циркового искусства. С введением в 1921 году нэпа «оживилась деятельность ресторанов, кабаре, варьете и других очагов буржуазных развлечений»[770]. Нэп тотчас же вернул в цирк «буржуазную публику», которая «требовала, чтобы в представлениях были „смертные“ номера, эротика, эксцентрические маски буржуазного цирка»[771]. Начиная с 1922 года «на центральных аренах выступали преимущественно иностранные гастролеры»[772]. В резолюции партийного совещания по вопросам театра при Агитпропе ЦК ВКП(б) в мае 1927 года отмечалось:

Цирк и эстрада, обслуживающие значительные слои трудящихся, все же не в достаточной мере изжили элементы дореволюционных цирка и эстрады, не приемлемые в условиях советской действительности. Ведя борьбу с построением зрелища на возбуждении нездоровых инстинктов, проявлением халтуры, порнографии и т. п., необходимо рядом мер превращать цирк в место показа достижений здорового спорта, ловкости, виртуозности и т. п., пополняя содержание цирковых номеров элементами социально-воспитательного значения[773].

Далее в этом же документе театрам и циркам в директивном порядке предписывается «установить с будущего сезона льготную рабочую полосу в размерах не менее 50 процентов всех мест»[774]. Легкость, с которой «наша публика» во времена нэпа была вытеснена «буржуазной», объясняется, по всей видимости, финансовыми причинами.

Мириам Нейрик отмечает, что в 1920‐е годы риторика нового цирка, отвечавшего эстетическим запросам «нашей публики», носила сугубо идеологический характер, игнорируя действительное положение советского цирка в эпоху нэпа. Эксплуатируя идеальный образ пролетарской публики, ждущей от цирка не зрелищ, а демонстрации социальной нормы и высмеивания отклонений от этой нормы, критика предъявляла к цирку нормативные требования, которые так никогда и не были выполнены. Несмотря на то что отдельные социологические исследования аудитории театров и цирков, предпринятые в 1920‐е годы[775], свидетельствовали о высокой степени неоднородности публики, результаты этих исследований интерпретировались все в той же логике нормализации: они должны были

…обосновать нормативную модель правильного восприятия циркового зрелища и предоставить доказательства того, что советская публика в полной мере соответствовала этой модели. Официальные дискуссии о зрительском восприятии были важным этапом эволюции цирковой риторики в эпоху нэпа, когда ради достижения коммерческого успеха из цирковых программ было практически полностью удалено революционное содержание[776].

Иллюстрацией к этому утверждению Нейрик может служить характерная реакция Луначарского на результаты анкетирования читателей, проведенного журналом «Цирк» в 1925 году. Из ста детей в возрасте от 12 до 15 лет, ответивших на вопросы анкеты, почти девяносто заявили, что предпочитают театр и кинематограф (примерно в равной пропорции) цирку. Дети охарактеризовали цирк как грубое зрелище для нэпманов, в котором нет ничего занимательного или поучительного. По мнению Луначарского, такое мнение детей о цирке совершенно неправильно и обусловлено тем, что у них не сформирован вкус к физической культуре и спорту. Любой молодой спортсмен или рабочий способен увидеть в цирке его подлинное назначение – служить образцом физической красоты, силы и ловкости[777].

Первое послереволюционное десятилетие – это еще и время интенсивного сближения театра и цирка, инициаторами которого становятся театральные художники и режиссеры. Это сближение, как отмечает Антон Сергеев, происходит по трем основным направлениям: единичные опыты театральных постановок на цирковом манеже (самый известный пример – постановка «Мистерии-буфф» в цирке Саламонского на Цветном бульваре в 1921 году); театрализация цирка – непродолжительный период экспериментальных постановок цирковых революционных пантомим, слишком «театральных», игнорирующих специфику циркового представления; циркизация театра – использование в драматических спектаклях актерских приемов и умений циркового происхождения: акробатики, жонглерства, дрессуры, иллюзионизма, клоунады (режиссерские опыты Мейерхольда, Анненкова, Радлова, Фореггера, Эйзенштейна и др.). «Как правило, эти опыты сопровождались движением драматургии спектакля в сторону цирковой программы, а вещественного оформления – к цирковым станкам и реквизиту»[778]. В театральных экспериментах Сергея Эйзенштейна наиболее ярко обозначилась одна из главных тенденций циркизации театра – сознательное «оформление зрителя в желаемой направленности (настроенности)»[779] посредством «аттракционов». Сергеев полагает, что

…в связи с работой Эйзенштейна нельзя говорить о простом переносе цирковых элементов в театр… взяв от цирка аттракцион и прообраз монтажа, Эйзенштейн обогатил театр качественно новым явлением – монтажом воздействий. Аттракционы сознательно монтировались один с другим. Два последовательно спланированных воздействия рождали не столько две последовательные зрительские реакции, сколько «третье чувство», возникающее от ударного перехода от одной реакции к другой… Все устремления режиссера были направлены на зрителя, монтаж происходил «внутри» зрителя[780].

Монтаж воздействий, наиболее эффективным образом реализуемый в медиуме кинофильма, используется Эйзенштейном в качестве инструмента политической агитации. Поскольку монтаж воздействий чужероден цирку, Эйзенштейн делает вывод о принципиальной невозможности политизации циркового зрелища. Однако вывод этот он подкрепляет аргументами иного рода. В заметках 1940 года Эйзенштейн описывает цирк как искусство, сохранившееся в неизменном виде с первобытных времен:

Так же покоряются воле человека, склоняя колени – кони и слоны, «очеловеченные», ходят орангутанги, в человеческих костюмах играют мелодраму собачки, и, пища детским дискантом, демонстрирует свои незатейливые и извечно-инфантильные проделки коверный рыжий под хохот детей и взрослых, бесшабашных и серьезных, отцов семейств (!) и бухгалтеров (!!), ответработников (!!!) и профессоров (!!!!), смеющихся на то же, тем же смехом, как деды, прадеды и предки![781]

Эйзенштейн объясняет неизменную популярность цирка у всех категорий зрителей (также перечисляются «боец с седою головою», «серьезный мужчина в очках», «счетовод высшего разряда»[782]) тем, что традиционные сюжеты цирковых номеров воссоздают архаичный коллективный опыт человечества и не сохранившийся в сознательной памяти детский опыт, «когда почти единственным содержанием в борьбе за место под солнцем у каждого из нас… была проблема равновесия при переходе от четвероногого стояния „ползунка“ к гордому двуногому стоянию повелителя вселенной»[783]. Любая попытка наполнить цирк актуальным политическим содержанием приведет к архаизации и инфантилизации этого содержания.

Сближение театра и цирка в 1920‐е годы следует трактовать в том числе и как появление «цирковой» коммуникации в театральной публичной сфере – в театральной периодической печати, в публичных выступлениях и дискуссиях деятелей театра. Создание специализированного циркового журнала в 1925 году[784] – один из результатов этой коммуникации. С достаточной уверенностью можно утверждать, что роль представителей цирковой среды в театрально-цирковых опытах поначалу была незначительна. Негативным итогом экспериментов по театрализации цирка и циркизации театра стал скепсис в отношении агитационных возможностей цирка, обусловленный более глубоким пониманием специфики циркового представления. К концу десятилетия цирк перестал быть объектом пристального внимания художественного авангарда и театральной критики.

В 1930‐е годы мир цирка приобретает черты социальной утопии. Фильм Григория Александрова «Цирк» (1936) демонстрирует радикальный разрыв с традиционной цирковой семантикой: цирк здесь не микрокосм, хрупкая гармония которого удерживается диалектической фигурой клоуна, а микросоциум, спаянный нерушимым единством. Поставить это единство под сомнение способен лишь внешний враг, олицетворяемый фигурой немецкого импресарио фон Кнейшица. Недаром в цирке Александрова нет клоунов, за исключением эпизодического «Чарли Чаплина», очищенного от традиционной клоунской карнавальности и пугающей негативности.

Отсутствие клоунов в утопическом цирке, репрезентирующем советское общество, отражает реальную тенденцию, обозначившуюся в эти же годы. По воспоминаниям Михаила Румянцева (Карандаша), в 1930‐е годы критика требовала полностью изгнать буффонадных клоунов из цирка. Результатом этой критики стало почти полное исчезновение клоунов (не только белых и рыжих, но и комических жонглеров, клоунов-дрессировщиков, эксцентриков) из цирковых программ. «И вот клоунов в паузах, то есть коверных, единственных клоунов, которых не удалось изжить, во всех цирках стали занимать не только между номерами, но и всюду, где только возможно»[785].

В старом цирке коверный занимал низшую ступень в иерархии цирковых амплуа и, строго говоря, не считался клоуном. У коверного не было узнаваемой маски, при этом он должен был владеть техникой акробатики, жонглирования, приемами дрессуры. Новый статус коверного в советском цирке послужил предметом статьи Георгия Венецианова «Победа коверного»[786], вызвавшей бурную дискуссию в цирковых кругах. Венецианов отмечает, что вытеснение буффонадных клоунов коверными является характерной чертой развития именно советского цирка. Причина как в современности образов, создаваемых коверными, так и в абсолютной гибкости формы их номеров-реприз. Венецианов резюмирует:

В сущности, то, что мы по традиции продолжаем называть коверной клоунадой, на деле далеко переросло ее пределы. Появилась совершенно новая форма советской клоунады, лишь в отдаленных чертах напоминающая прежнюю коверную клоунаду[787].

Традиционный буффонадный клоун – фигура, трансцендирующая онтологическую определенность, в том числе гендерную и возрастную. Новый советский коверный находится на периферии системы устойчивых социальных категорий – периферии, ассоциируемой с легкими формами девиантного поведения, но чаще всего с детством:

Вот откуда вырастало брызжущее юмором искусство Карандаша – из детской непосредственности, из игры, из зорких наблюдений в отделе игрушек универмага, за поведением детей, которые «все делают мягко». ‹…› В… основе лежало подсмотренное в жизни детское пристрастие к подражанию, к повторению поступков взрослых по-своему, по-детски[788].

Инфантилизм коверного становится единственной приемлемой формой негативности в советском цирке. Мир взрослых – мир высоких достижений, демонстрируемых гимнастами, жонглерами и дрессировщиками, уравновешивается миром детства – миром веселого озорства и социально одобряемой беззаботности. Это соотношение меняется к концу 1950‐х, когда два мира диалектически сближаются посредством категории «юность», вокруг которой строится новый язык советской оттепельной культуры. Юность не просто период жизни между детством и взрослостью, это мироощущение нового, целенаправленно конструируемого на страницах газет и журналов поколения советских людей, устремленных в будущее строителей «общего мира, освоенного и обжитого пространства социального взаимодействия»[789].

Советская юность преодолевает замкнутость возрастных, профессиональных, культурных миров, создавая публичное пространство современности – всеобщей открытости, искренности и социального оптимизма. Гарантией реальности общего мира как пространства публичности является диалектическое соединение множественности частных перспектив и тождества общего дела – строительства коммунизма.

Послесталинская культурная политика направлена на модернизацию обособленных, стремящихся к самоконсервации культурных практик. Цирк становится одним из перспективных направлений культурного развития начиная с середины 1950‐х. В 1955 году ГУЦ[790] провело режиссерское совещание, по решению которого из циркового репертуара было исключено свыше трехсот устаревших произведений разговорного жанра и поставлена задача максимально широкого привлечения писателей и драматургов к созданию современных реприз, интермедий и клоунад[791]. В том же году в ГУЦИ[792] открыто отделение клоунады и музыкальной эксцентрики. В 1957 году после почти тридцатилетнего перерыва возобновляется выпуск профессионального циркового журнала под новым названием «Советский цирк». Цирковая тема переосмысляется в литературе и кинематографе: цирк на протяжении 1960–1970‐х годов становится все более материальным и даже обыденным, однако в этой обыденности, экзотеричности и обнаруживается его социальная магия.

Можно с уверенностью говорить о существовании в позднесоветскую эпоху феномена цирковой публичной сферы – пространства культурной коммуникации, в котором цирк обретает значение общественного института[793] и впервые представляет себя не в космологических, технических или классово-утопических понятиях, а при помощи социально-поэтического языка романтизируемой коллективной повседневности.

В языке социальной романтики клоун не «абстрактный комедийный персонаж на манеже»[794], а культурный, разносторонне одаренный человек с богатым внутренним миром, клоун-интеллигент, клоун-философ, клоун-поэт, «клоун с осенью в сердце»[795]. Такой клоун не просто смешит зрителей: он выражает «общественное коллективное мышление»[796] – поэтическую диалектику частного и общественного, вечно юного и современного, задумчивого молчания и оживленной дружеской беседы.

Примером языка новой цирковой социальности может служить типичный документ эпохи – закадровый комментарий к телевизионному фильму-концерту «Папа, мама, цирк и я»[797]. В репликах, сопровождающих демонстрацию на экране цирковых номеров, представлена широкая панорама советской действительности. Так, выступление силовых акробатов из Грузии служит поводом к следующей сентенции: «В наш век сплошной автоматизации и механизации этот слаженный силовой квартет артистов демонстрирует, что никакая техника не заменит кустарную и ручную работу». О жонглере Абдуллаеве:

Наблюдая за скоростью… можно сказать, что это не кирпичи, а скоростное блочное строительство. ‹…› Бывает так, что человек, его вес, его положение целиком и полностью зависят от стола, за которым он сидит, а здесь наоборот – стол целиком и полностью зависит от человека.

Об Олеге Попове:

Ни Олег Попов, ни эта Буренка, конечно, не специалисты по сельскому хозяйству, однако своим отношением к кукурузе она, как видите, дает наглядный урок агрономам, которые до сих пор не оценили этой культуры.

О дрессированных свиньях из Литвы: «Я вижу, как и во всяком коллективе, здесь есть свои отстающие. Ну, очевидно, с ней проводят большую работу, перевоспитывают». О воздушных гимнастах Вязовых: «Некоторые люди ходят вверх головой менее уверенно, в особенности в субботу вечером, когда возвращаются из гостей». О воздушной эквилибристке на трапеции Эмме Грилье:

Как известно, у нас женщина всегда на высоте. И в этом отношении номер… не составляет исключения. – Ну почему, по-моему, это все-таки исключение. Женщина у нас наравне со всеми, ну а в данном случае, как видишь, она буквально над всеми.

Об эквилибристах на канате Волжанских:

Иногда говорят: человек катится по наклонной плоскости, и это звучит как осуждение. – Да, но здесь это звучит как высшая похвала. ‹…› Смотря на этот трюк, заново понимаешь такие стертые слова: идут нога в ногу. ‹…› Они идут единственно верным путем. Тут ведь ни направо, ни налево не свернешь.

Один из комментариев посвящен публике:

Вот если бы представить себе, что когда-нибудь в цирке состоялся парад не артистов, а парад зрителей. Можно было бы увидеть самых различных людей: инженеров и астрономов, моряков и трактористов, сталеваров и композиторов… Все любят цирк. Все бывают в цирке. Ну, конечно, в цирке бывают разные люди и естественно, что они по-разному относятся к цирковым номерам.

Далее следует рассуждение о том, что инженер, врач и ревизор воспринимают цирк в перспективе своего профессионального и социального опыта.

В отличие от Эйзенштейна, объяснявшего всеобщую любовь к цирку универсальностью архаичного слоя коллективной психики, приведенные комментарии самой своей поэтикой показывают нам, что причина популярности цирка – в той легкости, с какой публика наполняет цирковой номер произвольным социальным содержанием.

Роль публики не только в оценке, но и в создании циркового номера (клоунской репризы) исследуется в мемуарах Юрия Никулина[798]. Описывая свой опыт взаимодействия с публикой, Никулин выступает в роли практикующего полевого социолога. Так, он подробно рассказывает о принятом в цирковой среде делении городов на цирковые и нецирковые, простые и сложные – в соответствии с особенностями публики. Разъясняет различия в поведении публики в зависимости от дня недели, погоды, событий в стране. Упоминает разницу в реакциях публики на обычных и «целевых» представлениях. Приводит высказывание Карандаша о том, что умение «переломить», «завести» зрителя, когда чувствуешь, что зал «не берет», вырабатывается годами[799].

Зритель – первый и самый главный рецензент нашей работы. Мы внимательно прислушиваемся к реакции зала, стараясь почувствовать, где зрителю скучно, фиксируем ненужные паузы. Словом, все наши репризы, интермедии, клоунады мы всегда окончательно доводим на зрителе. ‹…› Меня всегда восхищало, что в старых классических клоунадах нет ничего лишнего. Все в них смешно. Они как круглые камешки, гладко отшлифованные морским прибоем. И это потому, что над ними работало не одно поколение клоунов. Да и у нас, прежде чем новая реприза по-настоящему зазвучит, ее нужно «прокатать» на публике сто, а то и двести раз[800].

Реприза принимает свою окончательную форму в результате многомесячного – а иногда и многолетнего – поиска нужной интонации, эмпатической адаптации к изменчивым реакциям публики. Найденная интонация носит глубоко социальный характер. В отличие от экспериментального театра с его «логикой оглупляющего учителя», в отличие от политической пропаганды и «буржуазной» массовой культуры, берущих на вооружение приемы монтажа аттракционов, советская клоунада пользуется максимально бедными средствами – жест, пауза, взгляд, междометие… Вооружившись этими средствами, советский клоун-исследователь вступает в процесс перманентной социальной коммуникации с цирковой публикой, которая не может быть редуцирована к зрителям, собравшимся сегодня в этом конкретном зале. В результате многолетней обкатки на публике, которая количественно разрастается до размеров общества, клоунская реприза вбирает в себя богатейший социальный опыт – опыт мельчайших интонационных различий, социально-миметических реакций и социально-кинетических паттернов. При посредничестве бедного, лаконичного циркового номера зритель обучается коллективно апробированным схемам социальной коммуникации. Таким образом, советский цирк, конструируя публичное пространство, в котором воспроизводятся эти пускай примитивные, но проверенные и статистически точные схемы, участвует в воспроизводстве социальности как таковой.

Позднесоветские режимы публичности: имитация общественности

Татьяна Воронина, Анна Соколова

Протоколы сельских партсобраний и режим официальной публичности в «Эпоху развитого социализма»

На повестке партсобрания в колхозе «Красное знамя» Кирилловского района Вологодской области, проходившего 26 марта 1969 года, стоял вопрос о «мерах по подготовке и организации… весеннего сева»[801]. Докладывал председатель колхоза Погорельский, который рассказал о «рабочей текучке»: ремонте тракторов, сроках завоза семян в бригады и вывозе навоза с ферм на поля. В выступлениях, последовавших за докладом, коммунисты указывали на большое число конкретных недостатков в подготовке сева. Они отмечали, что ремонт тракторов запаздывает, в мастерских нет запасных частей, уже два месяца, как в колхозной кузнице нет кузнеца, семена в бригады не завезены, почва к посеву не готова. По итогам собрания было принято решение: коммунисту Иванову, механику колхоза, – «усилить ремонтные работы и завершить ремонт техники вовремя», бригадирам-коммунистам – развести семена по бригадам, а председателю Погорельскому – «вопрос о подготовке к весеннему севу обсудить в ближайшее заседание правления колхоза»[802].

Как видно из текста протокола, партийное собрание не предлагало конкретных мер, способных повлиять на ход подготовки к севу. Предложение добросовестно выполнять обязанности, порученные собранием механику и бригадирам, и без того занятым на этих работах, кажется скорее риторическим оборотом, нежели сигналом к действию. Никто из выступавших или присутствовавших не предложил реальных мер, например кандидатуру нового кузнеца или командировать члена парторганизации в ближайшее отделение «Сельхозтехники», чтобы добиться получения для колхоза нужных запасных частей. Более того, пожелание партсобрания обсудить сев на правлении колхоза (то есть в другой обстановке и с другим коллективом) прямо ставит вопрос о смысле происходящего действия. Зачем привлекать к обсуждению одну группу людей, если через какое-то время состоится разговор с другой на эту же тему, где решения будут конкретны и обязательны? Иными словами – в чем заключался смысл партийного собрания как социального взаимодействия?

Отвечая на этот вопрос в своем исследовании о позднесоветском обществе, антрополог Алексей Юрчак писал, что процедура партийных собраний предполагала не столько реальное обсуждение дел организации, сколько соблюдение формы ее проведения[803]. То есть само собрание как публичный акт было важнее того, какие именно вопросы на нем обсуждались. Ставшие рутиной позднесоветской жизни, они выполняли ту же легализующую власть роль, что и демократические процедуры в западных сообществах: они демонстрировали законность и коллегиальный характер принимаемых решений[804]. Отличием являлось то, что партсобрания не инициировали, но лишь формально ратифицировали позицию руководства страны, что подчеркивало их прикладной или декоративный для политического управления смысл. В то же время зазор между потерявшими смысл словами и делом – отличительная черта позднесоветской общественной жизни – не препятствовал людям участвовать в самоорганизации и создавать культурные и социальные пространства, далекие от формализованных ритуалов и позволявшие обществу полноценно развиваться. Для Юрчака наличие этих свободных для дискуссий пространств, так называемых сообществ своих, было показателем того, что советское общество развивалось в том же модернизационном модусе, что и общества условного «Запада»[805]. Именно эти альтернативные комсомольским и партийным собраниям городские пространства создавали такой режим публичности, который позволял людям быть и чувствовать себя частью глобальных процессов. Поэтому неудивительно, что для городских жителей партийные собрания были тягостной формальной обязанностью, имевшей значение скорее для партийных органов, чем для обсуждавших дела рядовых сотрудников.

Однако как это выглядело в сельской местности, где «прозрачная» для взгляда соседей жизнь и публичное обсуждение всех волнующих вопросов (от длины юбки местных красавиц до размера социалистических обязательств) являлись традиционной чертой повседневности в малочисленных, компактно проживающих сообществах за пределами городов? Как институт партийных собраний встраивался в режимы публичности, существовавшие на периферии страны?

В отличие от столичного и городского населения, рано оказавшегося в сфере влияния и внимания коммунистической партии, включенность сельских жителей в социальные проекты советского государства, а вместе с ними и в советскую публичную сферу долго не наступала. И хотя ресурсы деревни активно изымались на всем протяжении существования СССР, полноценными субъектами социальной политики жители деревень стали только в годы правления Никиты Хрущева[806]. Практически не имея социальной поддержки государства и находясь под сильным экономическим давлением, сельская периферия российского северо-запада до середины 1960‐х годов сохраняла самоорганизацию, присущую традиционным сельским общинам. Правлениям колхозов, образованных в основном в границах традиционных деревенских общин и возглавлявшихся местными коммунистами, предоставлялась известная автономия в хозяйственных и экономических решениях в обмен на непременное выполнение ими обязательных поставок сельхозпродукции государству. Эта автономия имела и обратную сторону. Сельское население вплоть до хрущевских реформ находилось вне каких-либо социальных гарантий, а значит, государство не несло ответственности за его выживание. Поскольку партийные организации, включавшие в себя правления и директоров колхозов, были фактически единственными представителями государства в деревне, партийные собрания служили важным инструментом публичного обсуждения дел в хозяйствах. Пересмотр принципов взаимодействия с крестьянством в ходе реализации хрущевских реформ привел к тому, что сельские сообщества 1960–1970‐х годов по сути перестали отвечать за результаты собственной хозяйственной деятельности. Назначаемая райкомом партии администрация совхозов, намного превышавших размеры сельских общин, решала административные вопросы. Планирование хозяйственной деятельности происходило в сельскохозяйственных управлениях, так что местные коммунисты и партийные собрания потеряли свое прежнее значение.

Допуская разный уровень «включенности» социальных групп в советские модернизационные процессы, мы предположили, что и степень участия советских граждан в поддержании форм авторитетного дискурса и публичной жизни сообществ была разной. В этой связи нас интересует, какие задачи решали периферийные партсобрания в условиях ликвидированной хозяйственной автономии в сельской местности и лесных поселках. Превратились ли они в формальный институт или являлись для сельского сообщества местом реальных обсуждений? Коснулся ли риторики сельских коммунистов 1960–1970‐х перформативный сдвиг, описанный Алексеем Юрчаком на материалах жизни советских городов?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, мы рассмотрели массив из более чем ста протоколов низовых партийных собраний, написанных в 1960–1980‐е годы. В центре нашего внимания были протоколы партийных организаций колхозов «Борьба» и «Красное знамя», образовавших в 1970 году совхоз «Воробьевский» Глазатовского и Мигачевского сельских советов Кирилловского района Вологодской области; протоколы совхоза «Плодовопитомнический», в 1970‐е годы ставшего совхозом «Майский» Рабоче-Крестьянского сельского совета Вологодского района Вологодской области, – они хранятся в Вологодском областном архиве новейшей политической истории (ВОАНПИ); а также протоколы партсобраний различных цеховых партийных организаций Ругозерского леспромхоза Республики Карелия из Национального архива республики Карелия (НАРК)[807]. Хотя поселки лесозаготовителей формально не являются сельской местностью, условия жизни в них, отдаленность от городских поселений и численность партийных ячеек в целом позволяют рассматривать партийные собрания, проводившиеся в поселках, в одном ряду с собраниями колхозных и совхозных партийных организаций.

ЯЗЫК В СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЕ, ИЛИ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О МЕТОДОЛОГИИ

Для исследователей, изучающих процедуры принятия решений в СССР, не секрет, что все наиболее значимые решения в жизни страны исходили от политической воли руководства, а не выдвигались «снизу»[808]. Это обстоятельство стало основанием противопоставления публичных режимов в СССР и западных странах. Политические философы усматривали в этом принципиальную разницу между тоталитаризмом и демократиями[809]. Например, условия политической несвободы связывались с отсутствием в России языка публичного обсуждения[810]. Однако, при всей справедливости этого общего рассуждения, низовые партийные собрания как проявления специфической советской публичной сферы находили мало внимания у исследователей[811]. Немногочисленные исследования указывали на их «декоративный» характер и тот факт, что они служили инструментом воспитания коммунистов. Так, партийные собрания органов советской юстиции 1920–1930‐х годов, например, не влияли на характер судебных решений[812]. Их функции заключались в поддержке партийных инициатив, просвещении и мотивировании коммунистов «работать над собой». Практика исповедей и раскаяний на партсобраниях 1930‐х годов служит тому наглядным подтверждением[813].

Размышляя о феномене советской культуры, Борис Гройс утверждал, что философские аргументы, сформулированные в первые десятилетия советской власти для обоснования политических решений, в СССР имели гораздо больше веса по сравнению с экономической рациональностью, предложенной рынком[814]. Первенство философии над экономикой делало советский проект уникальным на фоне других стран. Как писал Гройс, «коммунизм сталинского образца реализует платоновскую мечту о правлении философов, осуществляемую исключительно посредством языка»[815]. Диалектический материализм, по его мнению, являлся не просто отвлеченной формулой советского дискурса, но «кровью и плотью» философского осмысления реальности советских людей, требовавшей от всех носителей языка особенного взгляда на описываемую проблему или явление. Гройс называл такой подход тотальным и понимал под ним свойство советского субъекта видеть явления во всей своей противоречивости и парадоксальности[816].

С точки зрения «тотального подхода» реальность нельзя было описать исключительно в терминах успеха или провала. В рассказе о ней всегда должен быть отражен процесс, движение, создаваемое в результате борьбы антагонистических сил: хорошего и плохого, прогрессивного и отсталого, сознательного и стихийного. И хотя с точки зрения официального дискурса все прогрессивное в советском обществе безусловно превалировало, отсталому – недостаткам, пережиткам и ошибкам – также всегда уделялось внимание[817]. Описание успехов в совокупности с «отдельными недостатками» стало общим местом в суждениях о социалистической реальности.

Принципы описания реальности, закрепленные в языке советского официального дискурса, перекликаются с особенностями соцреализма в литературе. По мнению Катарины Кларк, исследовавшей master plot соцреалистических романов, именно противопоставление «стихийного» «сознательному» является сюжетообразующим элементом, вокруг которого строится основное повествование[818]. Ставшая «общим местом» советских художественных произведений борьба главного героя за лучшее будущее и преодоление им на пути к победе многочисленных преград находят множество параллелей с формой обсуждения производственных вопросов и рутины на страницах протоколов партсобраний[819]. Таким образом, советское публичное пространство становилось специфическим или отличным от пространства других стран не только в силу особенной организации власти (создание новых институтов и публичных пространств, к которым мы относим партсобрания), но и в силу создания специфического языка, на котором говорили в этих пространствах.

Языку как инструменту изучения советской культуры посвящены многие исследования[820]. Один из основоположников этого направления в истории Стивен Коткин размышлял о советском новоязе как средстве и способе советизации населения. Усваивая новую для себя терминологию и речевые обороты, рабочие Магнитогорстка 1930‐х годов учились мыслить в новых для себя категориях[821]. К схожим выводам приходила Шейла Фицпатрик, анализируя крестьянские документы личного происхождения 1920–1930‐х годов: биографии, жалобы, письма во власть, доносы[822]. По ее мнению, после революции люди не просто осваивали советский язык, чтобы стать полноценными гражданами новой страны, но пытались инструментализировать его, используя для решения собственных проблем, будь то расширение жилплощади или получение финансовой помощи от государства.

Размышляя над документами личного происхождения советских людей, написанными в период сталинизма, Йохен Хелльбек и Игал Халфин видели в ведении дневников, составлении автобиографий, выступлениях на партийных чистках практики работы над собой. Сравнивая себя с советскими героями и развивая в себе те качества, которые казались людям главными для жизни в советском государстве, они взращивали в себе «советскую личность»[823]. «Работа над собой» продолжалась и в более позднее время. Как показала Алексис Пери в своей работе о ленинградской блокаде, люди стремились сохранить свою советскую субъектность в условиях катастрофы, ведя дневники и описывая увиденное и пережитое в категориях советского языка, ставшего родным и понятным для поколения горожан, рожденных в СССР[824]. И хотя проводимая работа над собой далеко не всегда была ориентирована на публику, пространство партийных собраний 1930‐х годов, как правило, ее подразумевало[825].

При всей разнице подходов к изучению советского языка и советской субьективности исследователи сходятся во мнении о том, что именно сталинизм стал критически важным для формирования официального советского дискурса. По мнению Алексея Юрчака, время, когда Иосиф Сталин признавался главным источником истинности и достоверности всех основных суждений и концепций в советской культуре, породило весьма своеобразную систему артикуляции смыслов[826]. Признавая верность «сталинской экспертизы» в годы культа личности, советский послевоенный дискурс оказался в беспомощном состоянии после кончины вождя. Никто из его наследников не смог приобрести тот же статус «эксперта», что и Сталин. В результате официальный дискурс стал воспроизводить проверенные временем формулировки, повторяя их снова и снова как наиболее нейтральные и не противоречивые. Такой извод советского дискурса породил своеобразный феномен, названный Юрчаком «перформативным сдвигом»[827].

С одной стороны, повторение и переповторение ключевых для СССР идей и формулировок (процесс «нормализации языка»), будь то о классовом происхождении государства или оппозиции социалистического строя капиталистическому, создавали преемственность культурных смыслов. С другой стороны, за счет неизменяемой формы репрезентации, смысл, вкладываемый в формулировки, постепенно обесценивался и превращался в риторический оборот. Прослеживая изменения языка советских газет на протяжении нескольких послевоенных десятилетий и анализируя принципы создания официальных советских текстов, Юрчак пришел к выводу о том, что штампы советских передовиц не столько отражали смысл происходивших в мире и обществе перемен, сколько воспроизводили форму официального высказывания, открытого для любых трактовок[828]. Обезличенность и универсальность формулировок скрывали позицию агента высказывания и делали советский официальный дискурс универсальным при аргументации «за» или «против» того или иного обсуждаемого вопроса. Другими словами, «перформативный сдвиг», наметившийся сразу после смерти Сталина и ставший языковой нормой в позднесоветском обществе, придал значение форме высказываний, низведя до минимума их смыслы[829]. Политический язык советской документации и публичные обсуждения в режиме партийных собраний, таким образом, Юрчак предлагает рассматривать в качестве инструментов, воздействующих на формы и способы описания советской реальности.

Таким образом, и для Юрчака, и для Гройса парадоксальность советского дискурса представлялась главным условием существования советской политической и идеологической системы, предполагавшей известную свободу в поступках и действиях советских людей, но очевидную их зависимость от формы описания реальности.

Эффект партийных обсуждений, проходивших в режиме официальной публичности, состоял не только в том, что люди видели и использовали по-своему зазор между формой советского официального дискурса и смыслами повседневной жизни, но и в том, что дискурсивные стратегии, вырабатываемые в результате партийных встреч, становились языком большинства публичных мероприятий, будь то профсоюзные или школьные собрания, производственные совещания или собрания сельских советов. Как писал Олег Хархордин, «советское интуитивное представление о том, как проводить собрание, сохраняется теперь в остаточном виде и в постсоветской действительности, если учесть, что теперь нет пионерских дружин и комсомольских организаций и школьные и университетские собрания проводятся нынешней молодежью на базе навыков, переданных им их воспитателями, учителями и профессорами, в чьи тела, так сказать, вписано еще советское время»[830].

ПРОТОКОЛЫ КАК ЖАНР СОВЕТСКОЙ ДЕЛОПРОИЗВОДСТВЕННОЙ ДОКУМЕНТАЦИИ

Сравнение протоколов партийных собраний колхозов, совхозов и леспромхозов российского северо-запада, написанных в 1960–1980‐е годы, показывает, что они имели одну и ту же структуру в оформлении стенограмм партийных встреч и писались одним языком. Безотносительно к тому, где проходило собрание – в преуспевающем совхозе, «дышащем на ладан» колхозе или крепком лесопромышленном предприятии, – протоколы партийных собраний следовали одной и той же логике при описании советской действительности с насущными проблемами и борьбой за результаты, поддержкой решений партии и правительства, «отдельными успехами» и «некоторыми недостатками». Анализ формы протоколов, в которые хотя и заносилась не вся информация, звучавшая на партийных встречах, свидетельствует об унифицированном характере обсуждений. Все партийные встречи проходили по заранее оговоренным правилам.

В советской культуре протокол партсобрания являлся жанром отчетной документации. Протоколы партийных собраний низовых организаций являлись самым массовым источником информации о партийной жизни СССР, учитывая, что партийные организации в период позднего социализма были атрибутом работы практически всякого советского учреждения от завода до детского сада.

В своем исследовании, посвященном тому, как архивы влияли на представление исследователя о религиозности советского населения, антрополог Соня Лурман писала о разных способах прочтения официальных документов[831]. Вслед за Натали Зимон-Дэвис она видела в структуре и принципах хранения документов особенности того, как, в зависимости от собственных целей, государственный аппарат оформляет и концептуализирует прошлое и настоящее. Документы советского делопроизводства в этом смысле не уникальны. В зависимости от государственного запроса они отличались степенью подробности и отсутствием или наличием в них нужного фильтра при подаче материала.

За годы существования СССР протоколы партийных собраний пережили существенную трансформацию. Говоря о генеалогии этого жанра, следует указать на стенограммы партийных встреч и съездов, решения которых считались источником легитимности власти с первых лет советской власти[832]. О связи стенограмм с протоколами свидетельствует и то, что основная часть протокола партийного собрания создавалась так же, как и стенограмма, по ходу заседания собрания, решения считались коллегиальными и обязательными для выполнения. Однако в отличие от стенограмм партийных встреч на высшем уровне, протоколы низовых партийных собраний не были очень подробными и предназначались не для нижестоящих органов, а для вышестоящих – райкомов партии и являлись свидетельством функционирования организации. Протоколы партсобраний фиксировали только часть происходившего действия: обычно в них обходилось без конспекта докладов и ответов докладчиков на вопросы.

Принципы ведения документации в работе низовых парторганизаций неоднократно были предметом обсуждений партийных органов, а соответствующие инструкции строго регламентировали как их форму, так и содержание. Например, «Инструкция по работе с документами в первичных партийных организациях» 1974 года предписывала ведение протокола на каждом партийном собрании[833]. В нем обязательно должны были быть указаны: дата собрания; количество членов и кандидатов в члены КПСС, состоящих на учете, присутствовавших и отсутствовавших на собрании; состав президиума или фамилии председателя и секретаря собрания; фамилии и должности докладчиков. По каждому пункту обсуждаемой повестки должна была производиться запись основных положений доклада и выступлений. Каждый протокол должен был оканчиваться постановлением, включавшим указание людей, ответственных за исполнение намеченных мероприятий, и сроки их выполнения. Инструкция не обязывала секретаря организации вести протокол, но именно он нес ответственность за его составление. По правилам, протокол должен был быть оформлен не позднее чем через пять (а в случае отчетно-выборного собрания через семь) дней после проведения собрания. Инструкция также регламентировала такие, казалось бы, малозначительные факты, как цвет чернил (синий, фиолетовый, черный) или копировальной ленты печатной машинки (черный). Протоколы партийных собраний визировались председателем и секретарем партийного комитета и сдавались в райком КПСС, а затем передавались в областной, краевой или республиканский партийный архив[834].

Обучали вести партийную документацию в рамках партийной учебы, а также в комсомольских организациях, собрания которых также должны были быть запротоколированы. Различные курсы, кружки политического просвещения, партийные школы, повсеместно организованные в 1960–1970‐е годы, давали среди прочих знаний, необходимых для коммунистов, представления о процедуре проведения партийных собраний и составлении сопутствующей документации.

Существование предписаний о том, как вести протоколы партийных собраний, не означало, однако, что партийные встречи везде проходили одинаково. Как не все коммунисты были прилежными студентами системы политического просвещения, так не каждый протокол соответствовал всем формальностям. Например, большинство протоколов колхоза «Борьба» Кирилловского района Вологодской области назывались выписками из протоколов, хотя по сути это были документы, ничем не отличавшиеся от обычного протокола[835]. Выписки следовало делать только в случае обсуждения кандидата в члены КПСС, но секретарь партячейки колхоза «Борьба» 1960‐х имел другое мнение на сей счет, отличное от мнения авторов рекомендаций. Значительная часть протоколов заседаний партийных ячеек Ругозерского леспромхоза 1960–1970‐х годов вообще не содержит ни «шапки» с общими данными о партийной организации и присутствовавших на собрании, ни постановления или резолюции. Встречались и более существенные различия. Например, протоколы партийных собраний совхоза «Воробьевский» нередко сопровождались конспектом выступления докладчика, в то время как секретари партийных организаций карельских леспромхозов этого никогда не делали и просто ограничивались указанием темы доклада[836]. Специфика проявлялась и в степени подробности: одни были чрезвычайно лаконичны, в то время как другие изобиловали подробностями и деталями.

Несмотря на эти различия, общий принцип составления протоколов партийных собраний был хорошо усвоен сельскими коммунистами. Разные почерки вручную написанных документов показывают, что их составлением занимались разные люди, а не один освоивший этот навык секретарь. Например, протоколы партсобраний «Борьбы» в 1960 году велись четырьмя разными почерками[837].

Теоретически количество протоколов должно было строго соответствовать числу собраний. Однако анализ ряда протоколов дает основания предполагать, что документы составлялись, но собраний не проводилось. Например, в совхозе «Борьба» Глазатовского сельсовета Кирилловского района вопрос «о взаимодействии партийной организации с совхозным комсомолом» обсуждался в 1965 году дважды, 21 марта и 9 июля. Тексты протоколов, вплоть до реплик выступавших, были идентичными, что позволяет предположить, что один протокол был списан с другого[838]. Учитывая, что в среднем вопрос о контроле партячейки КПСС за комсомолом рассматривался не чаще одного раза в год, можно предположить, что второе собрание на ту же самую тему было вызвано не столько необходимостью обсуждения, сколько нуждами партийной отчетности. Партсобрания в совхозах должны были проводиться ежемесячно, и отсутствие протоколов свидетельствовало о нарушении партийной дисциплины. Написанный протокол позволял скрыть от райкома тот факт, что парторганизация колхоза, скорее всего, в этот месяц не собиралась.

Вероятно, частая отправка представителей райкома на партсобрания совхозов в 1970‐е годы в числе прочего должна была гарантировать, что сельские коммунисты на собрания действительно собираются, а не только пишут протоколы[839].

Характер обсуждаемых на партсобраниях проблем был разнообразен, хотя и четко структурирован партийными предписаниями. В колхозе «Борьба» 3 июля 1967 года список вопросов включал: обсуждение итогов VI Пленума обкома КПСС «О мерах по усилению коммунистического воспитания трудящихся»; состояние дел в животноводстве; ознакомление с закрытым письмом ЦК КПСС по докладу т. Брежнева Л. И. на июньском (1967) Пленуме ЦК КПСС; политику СССР в связи с агрессией Израиля на Ближнем Востоке[840]. В колхозе «Красное знамя» 24 июня 1964 года коммунисты обсуждали «массово-политическую работу среди животноводов» и заметку из газеты «Новая жизнь» Кирилловского района «Не пашут, не сеют, а празднуют», где критиковалось пьянство среди механизаторов хозяйства[841].

Форма документа, с помощью которой секретари райкомов КПСС анализировали повестки собраний низовых организаций своего района, проливала свет на запросы партии к повесткам низовых организаций. В 1971 году она предполагала следующие разделы. «Вопросы организационно-партийной работы» был самым большим и насчитывал двадцать две темы, включая обсуждение постановлений и съездов, партийную дисциплину, руководство комсомолом и т. д. Раздел «Идеологическая работа» посвящался военно-патриотическому воспитанию, организации досуга, партийной учебе и еще семнадцати темам. Раздел «Соцсоревнования» был лаконичен и посвящался руководству соцсоревнованими. «Руководство промышленностью, строительством, транспортом и связью» состояло из пяти тем и включало обсуждение планов социального развития, эффективность производства, вопросы оплаты и организации труда. «Руководство сельским хозяйством» обсуждалось разнообразнее, в тринадцати темах, и подробно рассматривало отдельные виды сельскохозяйственного производства: животноводство, семеноводство, агротехнику, а также весь спектр управления совхозами и колхозами. Наконец, в разделе «Вопросы административного характера» предполагалось обсуждать работу народных дружин, товарищеских судов, органов здравоохранения, торговли и общественного питания[842].

Коммунисты, готовившие партийное собрание в низовой партийной организации, обязаны были руководствоваться этими предписаниями и выбрать для разбора одну или две темы из предложенного списка. Выбор обычно производился заранее, для чего секретари парторганизации составляли годовые планы работы партийной организации с указанием предположительных тем для обсуждения[843]. Протокол партийного собрания составлялся секретарем или членом бюро партийной организации, заверялся подписью председателя и отправлялся в районный комитет КПСС, где просматривался членом райкома перед отправкой в архив.

Таким образом, протоколы являлись весьма распространенным жанром советской отчетной документации 1960–1970‐х годов, призванным легитимировать решения вышестоящих партийных органов и подтвердить законность принятия тех или иных партийных решений, касавшихся дисциплины членов организации или отдельных положений, сформулированных в решениях и постановлениях собрания.

«ТОТАЛЬНЫЙ ВЗГЛЯД» НА ПОВСЕДНЕВНОСТЬ: УСПЕХИ И «ОТДЕЛЬНЫЕ НЕДОСТАТКИ»

Закономерности в презентации работы партийной организации колхоза, совхоза или леспромхоза проявлялись на уровне оформления протоколов. Условно текст протокола партийного собрания можно разделить на несколько частей, каждая из которых выполняла свою функцию. Вводная часть или «шапка» документа служила указанием на общую информацию, помогающую читателю сориентироваться во времени проведения встречи и ее месте в общей иерархии партийных событий. Вторая часть – доклады, вопросы и реплики – показывала, чтó и как собравшиеся обсуждают. Наконец, заключительная часть – постановления и решения – подводила итог встрече. Значение каждой из указанных частей в общем тексте протокола со временем менялось. Если первоначально главный смысл обсуждения виделся в решении собрания, то в 1960–1970‐е годы доклады и их обсуждения приобретали первостепенное значение. Именно в ходе этих процедур оттачивался метод описания повседневности.

Доклады на сельских партсобраниях 1960–1970‐х годов делали представители районной партийной организации, коммунисты, входившие в парторганизацию совхоза или колхоза (чаще всего секретари и парторги), а также приглашенные для рассказа о делах «специалисты»: агрономы, зоотехники, механизаторы, заведующие клубом и комсомольцы.

Представители райкомов обычно знакомили собравшихся с решениями и постановлениями высшего партийного руководства, объясняя смысл и значение принятых мер для конкретного района или хозяйства. Доклады секретарей партийной организации чаще всего рассказывали о деятельности бюро и достижениях партячейки за отчетный период. Выступления директоров и специалистов знакомили слушателей с работой отдельных подразделений производства или работой совхоза или колхоза в целом. В любом случае доклад был обязательным элементом партийного собрания. Он вводил в суть дела и задавал направление дискуссии. Стенографирование доклада не входило в обязанности секретаря, ведущего протокол собрания. Поэтому в большинстве случаев в протоколе лишь указывалась фамилия выступающего и называлась тема выступления. Однако иногда прилагался краткий конспект.

Например, доклад секретаря партийной организации совхоза «Воробьевский» на собрании 8 сентября 1971 года, посвященный отчету партбюро за год, был представлен следующим образом: «Товарищ Орехова в своем докладе отмечает авангардную роль коммунистов на своих участках. Давались коммунистам партийные поручения. На каждом партсобрании первым вопросом была информация о выполнении решений предыдущего партсобрания. Слабо работает комсомольская организация нашего отделения. При нашей партийной организации работала школа политического просвещения, но не все коммунисты посещали занятия. Перед парт. организацией стоят задачи: вытеребить лен, подготовить скотопомещения, поднять зябь»[844]. Конспект доклада коммуниста Ореховой отражал типичность его структуры.

Обычно всякий доклад начинался со ссылки на решения ЦК КПСС и обсуждения текущей политики КПСС[845]. Затем речь шла о деятельности местной партийной организации и проведении в жизнь политики КПСС[846]. Характеристика партячейки, как правило, давалась по всем направлениям ее работы – оргмассовой, административной, внутрипартийной, идеологической. Структура описания была следующей. В начале каждого раздела рассказывалось об успехах организации в выполнении плана по тем или иным направлениям. Там приводились не только достижения внутрипартийной работы – организованная партучеба, плановость, контроль за партийной дисциплиной, – но и показатели хозяйственной деятельности предприятия[847]. В отчетах говорилось о том, чтó нового и передового появилось в методах управления, администрировании и в целом в развитии хозяйства[848]. Часто успехи в той или иной отрасли производства иллюстрировались личными достижениями отдельных работников – доярок, механизаторов, садоводов[849]. Сразу после описания успехов шли «отдельные недостатки», в эту категорию записывались все негативные явления в жизни хозяйства: невыполненный план, низкая трудовая дисциплина и прогулы партсобраний[850].

Заканчивался доклад постановкой конкретных задач перед партийной организацией или всем коллективом, призывом коммунистов включиться в борьбу за выполнение постановлений и заверением в успехах, которые в скором времени будут достигнуты. Так, в докладе на собрании в совхозе «Плодовопитомнический» раздел «Наши задачи» был выделен в самостоятельный. В нем говорилось о том, что «важнейшей задачей коммунистов и всего коллектива совхоза является безусловное выполнение государственных планов по производству и сдаче с/х продукции», для чего «надо организованно провести зимовку скота», «больше уделять внимания работе животноводов», «улучшить внутрипартийную работу», «регулярно проводить заседания партбюро», «давать партийные поручения», «устранять недостатки в идейно – политическом воспитании коммунистов», укреплять партийную дисциплину и «принять меры к улучшению организации соц. соревнования»[851].

По сути структура протокола собрания в целом повторяла структуру основного доклада, который должен был включать в себя рассказ обо всех сторонах жизни предприятия с выводом о позитивных изменениях, что подтверждает наблюдения о внутренней цикличности авторитетного дискурса. Майкл Урбан, посвятивший свое исследование анализу речей генеральных секретарей, видел закономерности в конструировании советских текстов. Он, в частности, отмечал замкнутую логическую структуру в речах генеральных секретарей[852]. В отличие от Урбана, Юрчак считал этот эффект не запланированным, но «мутировавшим» в результате «попыток большого количества людей, участвующих в производстве текстов на этом языке, сделать свой собственный субъективный авторский голос как можно менее заметным»[853]. Цикличность нарративов партийных протоколов – явление того же порядка: выступавшие коммунисты вставляли полный цикл объяснений о достоинствах и недостатках работы и в решения/постановления, и в доклады. При этом степень подробности объяснений могла варьироваться от случая к случаю, однако последовательность частей строго соблюдалась.

Доклад на партсобрании служил эталоном, на который ориентировались другие коммунисты. Поэтому способ представления материала, равно как и форма доклада, были призваны описать ее таким образом, чтобы, с одной стороны, внушить людям оптимизм и веру в правильный путь развития, указать на преимущества «социалистического хозяйствования», а с другой – рассказать о трудностях, с которыми сталкиваются руководители, и назвать недостатки. Сделать это следовало так, чтобы недостатки не «затмили» собой успехов в общей картине мира. В этом смысле доклады на партсобрании склонялись в большей мере к оптимистическим интерпретациям рабочей повседневности (как в романах соцреализма), даже если она не слишком к этому располагала. Настоящий коммунист должен был рассмотреть суть происходящих перемен (то есть прогресс и развитие в построении социализма) даже там, где его было не видно простым рабочим. Другими словами, «общую тенденцию» не следовало путать с «отдельными недостатками».

Выступление на партсобрании требовало определенных знаний и умений не только в подборе информации, но и в ее структурировании. В конце концов, раскритиковать доклад могли в любой момент и присутствовавшее на собрании районное руководство, и свои коммунисты, поэтому докладчик тщательно подбирал правильные факты и формулировки, аккуратно обходил «острые углы».

Доклад на собрании совхоза или леспромхоза не просто служил введением в суть заседания, но воспроизводил в миниатюре принцип публичной речи. Перечисление положительных и отрицательных сторон в деятельности партийной организации находило отражение в вопросах и репликах, в то время как формулируемые задачи в конце доклада напоминали решения и постановления. Более того, иногда эта структура дублировалась в решениях партсобраний, подводивших итоги партийных встреч. Таким образом, базовая структура повествования, встречаемая в разных вариациях и разных частях протоколов, являлась своего рода универсальным способом в публичном описании советской реальности.

«СЕМАНТИЧЕСКИЙ РАЗРЫВ», ИЛИ СБОИ В ЛОГИКЕ ОБСУЖДЕНИЙ

В предыдущей части мы показали, что типичный протокол партийного заседания может быть рассмотрен как образец или модель «тотального взгляда» на повседневность. В этих протоколах все части докладов тематически (содержательно) вращаются вокруг заданной повесткой обсуждения темы собрания, диалектически освещая разные стороны вопроса. Иными словами, реплики и вопросы к докладам полностью отвечают заявленной теме, логично перетекая в постановления и решения.

Однако время от времени протоколы демонстрировали своего рода сбои в логике и последовательности обсуждений. В некоторых протоколах тематика обсуждаемого доклада уходила на второй план, ставя в центр внимания вопросы, волновавшие собравшихся коммунистов, но не вынесенные в повестку собрания. Так, например, на собрании 4 марта 1966 года в колхозе «Красное знамя» Мигачевскго сельсовета обсуждались два вопроса: проекты директив к XXIII съезду КПСС по пятому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР и отчет о работе сельского клуба в 1965 году. Хотя первый вопрос касался общесоюзной повестки, коммунистов интересовали конкретные вопросы, касавшиеся жизни в совхозе. Они спрашивали: «Дадут ли трактор нашему колхозу в 1966 году?»[854] Похожим образом проходило собрание в совхозе «Борьба» в 1960 году. После доклада представителя Кирилловского райкома А. А. Батулиной, посвященного «итогам декабрьского пленума», коммунисты перевели разговор на показатели социалистических обязательств в своем колхозе и обсуждали, должны ли они брать завышенные обязательства, если точно уверены в их невыполнении[855].

Общий связный нарратив партийного собрания (и протокола), выстроенный вокруг заранее заданной тематики повестки дня, оказывается разорван дискуссией. Эта дискуссия, зачастую весьма критическая по отношению к докладу или совершенно доклада не касавшаяся, но запечатленная в протоколе в разделе реплик и комментариев к докладу, велась на тему, никак не связанную ни с заявленным докладом, ни с последующей резолюцией собрания. Подобный разрыв семантической структуры нарратива происходил, как правило, в пределах раздела «Вопросы и реплики». Решения и постановления собрания снова возвращались к заявленной докладчиком теме, игнорируя озвученные во время обсуждения доклада производственные проблемы. Хотя далеко не все протоколы включали в себя семантический разрыв, их частотность в общем корпусе документов была высокой, а противоречие заявленной и обсуждаемой тем, как правило, очень наглядным.

Можно заметить, что наличие семантического разрыва в протоколах находится в зависимости от повестки дня конкретного собрания и его характера. Чем более конкретными были вопросы обсуждения, тем меньше была вероятность его появления. На закрытых собраниях, где собирались только коммунисты, семантический разрыв также не наблюдался. Иным словами, он присутствовал в протоколах тех собраний, на которых собиралось значительное число людей, не вовлеченных напрямую в партийную работу. Происходило это только тогда, когда в качестве темы для обсуждения людям предлагались далекие от жизни вопросы.

Мы предполагаем, что такого рода нарушения повествования не были случайными и имели определенную прагматику. Существует несколько причин появления семантических разрывов. С одной стороны, они отражали ожидания рядовых участников от партийного собрания. Пришедшие на партсобрание люди рассматривали его как инструмент решения производственных и бытовых проблем, поэтому они предпочитали обсуждать насущные вопросы жизни своей местности, а не внешнеполитический курс СССР. С другой стороны, семантический разрыв раскрывает специфические функции партийного собрания и его протоколов как института по воспитанию коммунистов.

Ярким примером семантического разрыва может служить протокол заседания кустового партийного собрания Тикшинского, Тикшезерского и Хаудо-Порожского лесозаготовительных пунктов (ЛЗП) от 14 июля 1967 года, на котором рассматривали вопрос об итогах июньского Пленума ЦК КПСС. Докладывал первый секретарь райкома Кузьмин В. Ф. Текст его доклада в протоколе отсутствует, однако из постановления заседания, а также из имеющихся материалов июньского (1967 года) Пленума ЦК КПСС становится ясно, что оно было посвящено обсуждению позиции СССР в отношении Шестидневной войны между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром, с другой. Центральным событием Пленума стал доклад Л. И. Брежнева «О положении на Ближнем Востоке в связи с агрессией Израиля».

За докладом первого секретаря последовало шесть выступлений коммунистов леспромхоза, каждое из которых начиналось с декларации безоговорочной поддержки ими позиции ЦК КПСС в отношении Израиля и продолжалось критикой конкретных проблем лесозаготовительного пункта. Так, Семенов Ф. К. говорил: «Я тоже целиком и полностью одобряю решения июньского пленума ЦК КПСС. Но хочу сказать что в ЛЗП очень низкая дисциплина, причём это все связано с руководством, с Начальником и также с механиком. ‹…› Шаллиев Ф. Ф. говорил что я целиком и полностью одобряю политику нашей партии, но хочу сказать, что в ЛЗП очень низкая дисциплина много стало появляться пьяниц, а это является потому что руководство ЛЗП в особенности начальник тов. Естадоев большинство рыбачить а днем отдыхает, и нужно подумать о работе ЛЗП. Ключеров говорил что я тоже целиком и полностью одобряю решения нашей партии Июньского пленума. Хочу сказать что очень плохо обеспечивали автобаза машинами, раньше выделяли 5-6 машин, а в это время ни одной не выделяют. Этими машинами мы не можем обеспечить вывозку продуктов»[856]. Последним выступил секретарь парткома Ругозерского леспромхоза Б. А. Барбалюк, реплика которого была построена по тому же принципу: «Наша партия очень мудро приняла решения по отношению с агрессией Израиля против Арабских стран и одобряло решение июньского пленума ЦК КПСС. Сейчас после этого нашего собрания сразу составить график по читкам и разъяснению материалов по Июньскому пленуму ЦК КПСС. Плохо сложилась работа на лесозаготовках, очень слабая дисциплина. Нужно наладить товарищеские суды, чтобы они работали»[857]. Однако резолюция собрания не откликалась на обсуждение, она полностью воспроизводила необходимые элементы «авторитетного дискурса» и была лишена каких бы то ни было отсылок к производственным проблемам лесопунктов[858].

Анализируя данный случай, мы могли бы вслед за Алексеем Юрчаком предположить, что нарушение логики повествования в протоколе обусловлено необходимостью соблюсти форму, предполагающую обязательное наличие критических реплик и вопросов, содержательно не вполне уместных при обсуждении резолюций ЦК КПСС. Иными словами, мы видим главенство формы над содержанием, которое заставляет участников заседания в положенном месте критиковать локальное руководство на производстве вместо обязательной по форме критики в адрес руководства партии. При этом данная критика носит скорее ритуальный характер, не отражается в резолюции и, следовательно, не предполагает никаких действий со стороны руководства ЛЗП или ЛПХ. Однако такое объяснение представляется нам неполным. Мы думаем, что в данном случае ритуальная форма, предполагавшая обязательный элемент критики, переставала быть самоцелью, а становилась важнейшим коммуникативным элементом встречи.

Эта догадка подтверждается свидетельством одного из наших респондентов, емко сформулировавшего это следующим образом: «Партийное собрание – это возможность высказаться, быть услышанным». По его мнению, заседания и протоколы партийных собраний были средством коммуникации между низовыми партийными организациями и райкомами партии. Поэтому коммунисты высказывались и критиковали руководство в любой ситуации, когда форма собрания позволяла это делать. Он говорил:

…Директора леспромхозов являлись коммунистами. ‹…› И назначали-то директора только по рекомендации партии. ‹…› Если говорить о том, что внутри творится – столовая, там не работает, вот такую бытовую мелочь, на уровне бытовых, директор, слушая это, понимает, что в протоколе это записано, и это дойдёт до райкома партии. (Усмехается) Соберется на бюро и скажет: «Ну что Геннадий Климентич, – Смирнов, там, – что у тебя в Ондозере столовая-то два дня не работает? Ты чего, совсем распустился, что ли? Ты забыл, кто тебя рекомендовал на это место? Давай, наводи порядок со столовой». ‹…› Так что вот таким образом они влияли на ситуацию, которая проходила, – внутрибытовую и другую[859].

В другом примере информант рассказывал о том, как рядовые партийцы использовали партийные собрания, чтобы заявить о своих требованиях:

Вплоть до того, как на партийном собрании поднимались… какая-то нянечка. Вот она считает что главная проблема – не хватает одеял для детей. Почему она не может проблему озвучить как коммунист? Естественно, она свою отрасль возьмет – там, работает нянечкой в садике. Поэтому получается так что… Поднялся, там, сторож – он сказал одно. А лесовозник сказал, что у меня колёс не хватает. Это ж… ‹…› Партийное собрание – это возможность высказаться, быть услышанным. Выслушать. И, наверное, есть надежда, что что-то изменится[860].

Прагматичное использование партийных собраний и их протоколов для решения бытовых или производственных проблем сельских сообществ, по-видимому, соответствовало представлениям сельских коммунистов о предназначении этих встреч. При этом соблюдение формы их проведения говорит о том, что сельские коммунисты не хуже своих коллег из городских организаций чувствовали, что следование форме авторитетного дискурса дает им рычаги влияния на ситуацию. Логика обсуждения реальности, формализованная протоколом партсобрания, а именно докладом, вопросами, решениями и постановлениями, предполагала место для критического высказывания. Если жанр партийного доклада, при всей его противоречивой внутренней структуре, в общем и целом располагал к «оптимистическому взгляду» на обсуждаемую проблему, то раздел вопросов должен был указать на сложности и недостатки в жизни партийной ячейки или жизни совхоза или леспромхоза. Исключительно положительные моменты в жизни страны, колхоза или парторганизации, описанные в докладе, не отвечали принципу «тотального» описания реальности и противоречили бы логике «объективного» ее представления. Поэтому, не рискуя критиковать высшее советское руководство, сельские коммунисты «переводили стрелки» на недостатки в своем колхозе или хозяйстве, тем самым добиваясь баланса положительного и отрицательного и «всесторонней оценки» в описании окружавшей их повседневности. Другими словами, с точки зрения логики составлявших протоколы людей, в СССР принимались правильные решения, в то время как на местах были отдельные недостатки, которые и следовало видеть и называть. Однако эта важная деталь не противоречила тому, что режим официальной публичности предполагал обсуждение дел на местах, а не был исключительно имитацией. И в этом смысле партсобрания несомненно являлись пространством публичных обсуждений.

Критические реплики о работе производства, не имевшие ничего общего с тематикой прочитанного доклада, свидетельствовали о понимании людей, что фиксация их мнения в протоколе может быть одним из немногих имеющихся у них средств исправить ситуацию к лучшему. Присутствовавшие на собрании люди хотели воздействовать на процессы, происходившие в хозяйстве или на предприятии, даже если не могли открыто обсуждать проблемы или влиять на их решение. Участвуя в обсуждении и задавая вопросы, они стремились донести свое мнение до администрации, представленной коммунистами и занимающими посты в управлении. Так, коммунист Косогоркин на партсобрании совхоза «Плодовопитомнический» 28 января 1964 года, обсуждая итоги декабрьского Пленума ЦК «Об ускоренном развитии химической промышленности как важнейшем условии подъема сельхозпроизводства», «предъявил требования к дирекции совхоза об открытии пункта искусственного осеменения»[861]; коммунист Лопатин заявил: «Для того, чтобы хорошо работала техника, нужно создать условия для ее переправки из бригады в бригаду. Но мостов в ручьях нет, и ежегодно трактора и машины выходят из строя»[862]; коммунист Ведров призвал применить механизацию на вывозке органических удобрений и т. д.

Однако требование формализованных правил к проведению партсобраний заключалось не только в невозможности критиковать «руководящую линию партии», но и в том, как связать резолюции ЦК КПСС, написанные на эталонном официальном языке, с той реальностью, в которой жили рядовые коммунисты. Так, реплики и вопросы, прозвучавшие после доклада секретаря парткома Ругозерского леспромхоза на открытом партийном собрании Ругозерского лесозаготовительного пункта (далее – ЛЗП) 2 марта 1973 года, касались исключительно конкретных и специальных вопросов производства – перспектив получения новой техники и ремонта старой. К сожалению, в протоколе заседания полностью отсутствует конспект доклада тов. Барбалюка Б. А. «Об итогах декабрьского (1972 года) Пленума ЦК КПСС и задачах партийной организации», однако заявленная тема не выглядит связанной с трудностями ремонта техники. Две реплики, последовавшие за докладом, дают нам возможность деконструировать данное несоответствие. Тов. Василевский Г. А. говорит: «Проходящие пленумы ЦК КПСС и пленумы Обкома партии и РК КПСС, поставили задачу перед лесозаготовителями о повышении производительности труда за счет освоения новой техники», а тов. Кононов поясняет: «Из доклада видно, чем должен заниматься лесопункт». Другими словами, члены партийной организации пояснили, как именно декабрьский пленум связан с ремонтом техники.

Таким образом, партийное собрание предстает нам в качестве герменевтической процедуры, в которой секретарь парткома переводит общее и далекое от лесозаготовителей постановление ЦК КПСС об итогах декабрьского Пленума на язык лесозаготовок и конкретных проблем данного лесозаготовительного пункта. Рядовые члены собрания, как партийные, так и беспартийные, задавая вопросы докладчику и выступая с репликами, продолжают этот перевод, выделяя конкретные участки работы, такие как ремонт машин, уплотнение рабочего дня, поиск запчастей и резервных тракторов, проведение коммунистического субботника и т. д., которые могли бы стать адекватной реакцией на абстрактное постановление ЦК КПСС. К сожалению, постановление этого заседания не сохранилось, однако маловероятно, что предложенные конкретные меры нашли в нем свое отражение. Постановление, по-видимому, работало как механизм обратного перевода, при котором конкретные задачи производства вновь переводились на метаязык советской теории[863].

В другом примере перевода смысла постановлений на понятный простым коммунистам язык речь шла об обмене партийных документов. «Осуществляя линию партии, труженики ЛЗП усиливают борьбу за выполнение заданий решающего года девятой пятилетки», – так резюмирует стенографист доклад «О готовности партийной организации к обмену партийных документов» на закрытом партийном собрании по Ругозерскому ЛЗП от 26 февраля 1973 года. Следом за этим идет перечисление показателей результативности и процент выполнения по отношению к плану[864]. Таким образом, для аудитории закрытого собрания – исключительно коммунистов и кандидатов в члены партии – не требовалось сложного герменевтического перевода: связь между готовностью членов ячейки к обмену партийных документов и выполнением производственного плана предприятием была для членов организации прозрачна и очевидна. В этом контексте становится понятным, почему «обмен партийных документов вызовет мощный прилив творческой энергии, еще выше поднимет авангардную роль коммунистов», – быть достойным получить новые документы означает, что данная партийная ячейка, а вместе с ней и каждый член партии овладели искусством герменевтики, перевода партийного языка в кубометры заготовленной древесины[865].

Таким образом, структура протокола партийного собрания помогала не только сформулировать на языке производства, какие конкретные действия должны последовать за абстрактными и туманными постановлениями ЦК КПСС, но и решать те бытовые и производственные проблемы, которые стояли перед жителями деревень, сел и поселков. Протокол каждого собрания первичной партийной организации непременно попадал в вышестоящие партийные органы – райком или обком партии и становился, таким образом, важным коммуникационным инструментом, связывавшим низовых коммунистов и беспартийных с более могущественными «районом» и даже «областью». Именно эта функция протокола заставляла участников усиленно и многократно повторять реплики о тех или иных проблемах «на местах». Более того, по воспоминаниям наших респондентов, на низовых партийных собраниях регулярно лично присутствовали представители райкома партии, которые записывали наиболее важные моменты дискуссии, а сами протоколы заседаний иногда разбирались на заседаниях райкомов[866].

«УСИЛИТЬ КОНТРОЛЬ» И «ПРИНЯТЬ ВО ВНИМАНИЕ»: РЕШЕНИЯ, КОТОРЫЕ НИЧЕГО НЕ РЕШАЛИ

Партийные собрания не были единственным пространством официальной публичности. Помимо них, дела сельских сообществ обсуждались на собраниях сельских советов и производственных совещаниях. Главная разница между производственными совещаниями и партийными собраниями в сельских производственных объединениях, колхозах, совхозах и леспромхозах в 1960–1970‐е годы заключалась в том, что для первых были важны решения, итог встречи, в то время как для вторых – процесс обсуждения. Так, автор брошюры о роли партсобраний в советском обществе писал: «В ходе активного и делового обсуждения вопросов повестки дня члены и кандидаты партии учатся партийному подходу к явлениям повседневной жизни, познают, как иногда казалось бы незначительные, обыденные вопросы поднимаются на большую принципиальную высоту, получают политическое звучание. На партийном собрании коммунисты обогащаются опытом, приобретают необходимые им качества: высокую принципиальность и требовательность, деловитость и нетерпимость к недостаткам, к зазнайству и благодушию. Обсуждение на партийном собрании вопросов расширяет политический кругозор его участников, повышает уровень сознательности коммунистов, чувство партийного долга и высокой ответственности за порученное дело»[867].

Изначально партсобрания низовых сельских и производственных организаций активно использовались советским руководством в качестве главного института в проведении аграрных преобразований, важных для руководства страны и часто невыгодных для экономики крестьянских хозяйств. Сельские коммунисты рассматривались властями как проводники политики партии, поэтому решения сельских партсобраний были обязательными и конкретными, они легализовали вышестоящие решения, а их невыполнение грозило серьезными последствиями. Отсюда, например, пришла практика посылки городских коммунистов в деревни с целью добиться одобрения «линии партии» в сельских сообществах. Однако в 1960‐е и 1970‐е годы, в связи с многочисленными преобразованиями внутрипартийной жизни и массовым огосударствлением и укрупнением колхозов, администрированием стали заниматься не сельские коммунисты, а созданные при сельскохозяйственных предприятиях аппараты управления, в которые коммунисты входили, но не были «главными производственниками». Главные инженеры и агрономы хозяйств часто оставались беспартийными. В результате функции партсобрания как органа, от которого реально зависела политика хозяйства, атрофировалась, а решения партсобрания, еще недавно столь важные и даже судьбоносные (особенно если они касались обсуждения размера взятых на себя социалистических обязательств или продналога), приобрели декоративные функции.

По-видимому, дублирование повестки партсобраний на производственных встречах и собраниях правлений совхозов стало одной из причин принятия Постановления ЦК КПСС «О практике проведений партийных собраний в Ярославской городской партийной организации» 1969 года, предписывавшего секретарям партийных организаций отказаться от рассмотрения «узким кругом лиц» «малозначимых, однообразных вопросов, касающихся в основном текущей производственной деятельности» и сосредоточиться «на злободневных вопросах развития производства, повышении его экономической эффективности, организаторской работе»[868]. Пресечь практику дублирования функций партсобрания и производственного совещания предполагалось не только за счет изменения повестки, но и благодаря привлечению к обсуждению дел беспартийных рабочих и служащих производств. То есть партийные собрания отныне должны были стать более публичными, а эффект обсуждений – более весомым. Кроме этого, авторы постановления надеялись, что партийные собрания низовых организаций станут местом свободной критики и обсуждения недостатков в руководстве парторганизацией и предприятием. Принимаемые на партсобраниях решения отныне должны были быть конкретными, собрания обязывались назначать ответственных поручителей за их выполнение.

Принятие постановления повлияло на характер подготовки к собраниям. Отныне секретари писали тематические планы партсобраний на год вперед. Однако это не изменило прикладного характера решений и постановлений низовых партийных органов.

По идее, решения не были синонимом постановления, но секретари партсобраний зачастую вписывали их в один раздел или ограничивались лишь «решением» или лишь «постановлением», помещая туда главные выводы. Решения принимались по каждому вопросу повестки. В одних случаях они были лаконичными и просто фиксировали одобрение партсобранием того ли иного плана работы или решения партии и правительства. Такие решения, например, принимались при обсуждении внешнеполитического курса страны. В других случаях они представляли собой развернутые тексты и демонстрировали внутреннюю логику, то есть пересказывали основные тезисы доклада. При этом фиксация настоящего положения дел в хозяйстве была не самоцелью, но лишь условием для разговора «о проделанной работе» и прилагаемых усилиях. Так, подводя итог обсуждения по тому или иному вопросу, секретарь парткома фиксировал положительные стороны и достижения коллектива совхоза и его руководства. В качестве иллюстрации приводились цифры выполнения или перевыполнения плана по тем или иным показателям, или, если план давно не выполнялся, секретарь оптимистично отмечал, что коллектив «работал более ритмично» по сравнению с прошлым годом», «вовремя и качественно произвел сев», «больше заготовили сена» и т. д.

Например, так начинается постановление общего партийного собрания Вологодского районного сельхозуправления «Об итогах XIX районной партийной конференции от 15 января 1966 года», проходившего в Вологде 23 января 1966 года: «Заслушав и обсудив доклад начальника районного производственного управления сельского хозяйства т. Усова С. М. … партийное собрание отмечает, что усилия коммунистов управления вместе со всеми коммунистами райпарторганизации были направлены на выполнение решения Мартовского и Сентябрьского пленумов КПСС, на развитие экономики совхозов и колхозов. В результате район увеличил производство, выполнил государственные планы заготовки молока на 133 %, мяса на 144 %, яиц на 138 %, картофеля на 106 %, овощей на 101 % и т. д.»[869].

Похожим образом начинается постановление общего партсобрания совхоза «Майский» от 6 февраля 1975 года: «Заслушав и обсудив доклад секретаря парткома Павлик В. Н. „Задачи партийной организации в свете постановления Пленума Обкома КПСС“, партийная организация и партийное собрание отмечает, что за 4 года текущей пятилетки коллектив совхоза достиг определенных успехов в производстве и продаже государству продукции растениеводства и животноводства. Так, план продажи основных видов сх продукции составит в сумме за 4 года (1971–1974) зерновые – 316 %, картофель – 129 %, молоко – 113 %, мясо 145 % и т. д.»[870]

После перечисления достижений страны, области, района и хозяйства наступала очередь недостатков, к числу которых авторы документа относили все озвученные и не озвученные на партсобрании проблемы. Если речь шла о производстве, тут писали о низкой трудовой дисциплине и недостаточных надоях, проблемах с запчастями и перебоях с доставкой кормов и т. д. Если о работе парторганизации – то «о недостаточном контроле», «слабой организации», «невнимании к работе» и т. д.

За счет противопоставления положительных и отрицательных сторон развития производственной жизни в тексте создавалось напряжение, где оптимистическое будущее в виде перечисленных экономических успехов страны, области или района (названных в начале решения или постановления) уже признавалось состоявшейся реальностью. Таким образом, сельским коммунистам оставалось лишь ликвидировать отдельные недостатки в своем совхозе.

Важной спецификой партийных решений и постановлений было и то, что они были адресованы, по сути, аудитории партийного собрания, обычно состоявшей исключительно из коммунистов. Несмотря на постановление о Ярославской городской парторганизации, беспартийные на партийные собрания в сельской местности в основном не ходили, если повестка не включала специальных вопросов, предполагавших их присутствие. Поэтому в протоколах все рекомендации формулировались таким образом, чтобы у вдруг решивших проверить исполнение решения райкома не было шанса понять, чтó изменилось в жизни совхоза или леспромхоза со времени их принятия. Этот эффект достигался использованием безличных устойчивых выражений, вуалирующих смыслы. Так, наиболее часто встречающимися были: «усилить работу», «взять под контроль», «проследить за соблюдением» и т. д. Например, в ответ на бездействие совхозного комсомола партсобрание колхоза «Борьба» в 1968 году предлагает собранию «устранить имеющиеся недостатки в работе комсомольской организации», «улучшить воспитательную работу среди молодежи» и «добиться устранения недостатков в проведении комсомольских собраний»[871]. Постановление партсобрания совхоза «Воробьевский» от 4 апреля 1973 года призывало партийную организацию приступить к выполнению правительственного постановлении и «постоянно концентрировать усилие специалистов на повышение культуры земледелия, животноводства, высокоэффективного использования земли, машин и других материально-технических средств»[872].

Понятно, что способов, благодаря которым можно было бы измерить «усилия» или «контроль», не существует, поэтому, предлагая такие действия, партком отдавал себе отчет в том, что решения не будут выполнены, но продолжал их вписывать в протоколы, соблюдая форму[873].

В том случае, если партсобрание обсуждало производственные дела, а не внешнюю политику или поведение отдельных коммунистов, рекомендации строились таким образом, чтобы они согласовывались с решениями управлений колхоза. Поэтому решения партсобраний лишь вторили производственным совещаниям и приглашали «улучшить подготовку к севу», «серьезнее отнестись к вопросам техники безопасности» и т. д.

Осознание бессмысленности постановлений низовых партсобраний, по-видимому, приходило в головы не только самим участникам партсобраний и авторам стенограмм, но и руководству партии, которое на всем протяжении функционирования системы отчетов стремилось обязать коммунистов стать более ответственными. Поэтому периодически им предлагалось «брать на контрольный учет собственные решения». В ответ на эти требования в отчетах партсобраний периодически встречались фамилии ответственных коммунистов, вписанные напротив каждого решения или рекомендации: «Ремонт производственных помещений закончить в срок, ответственный прораб совхоза В. В. Соколов» или «Комитету комсомола провести обмен членских билетов. Ответственная: секретарь комсомольской организации совхоза т. Власова»[874] и т. д. Правда, во многих случаях решения предлагали личную ответственность тем, кто и так ее разделял, занимая ту или иную должность. Поэтому протоколы упорно назначали агронома ответственным за сев, зоотехника – за подвоз кормов, а бригадиров – за трудовую дисциплину.

Таким образом, решения и постановления партийных собраний являлись той частью протоколов, которая наиболее последовательно воспроизводила форму авторитетного дискурса. Именно в этой части употреблялись такие обороты речи, которые создавали видимость действия, но не предполагали его совершения. К тому же, являясь главными исполнителями взятых на себя поручений, сельские коммунисты старались формулировать их таким образом, чтобы не подставить себя под удар в случае проверки. Уклончивые формулировки позволяли мастерски это сделать. В конце концов, советовать вывезти навоз было проще, чем сделать это силами собственной партийной организации.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. СЕЛЬСКИЕ ПАРТСОБРАНИЯ И ЭФФЕКТЫ ОФИЦИАЛЬНОЙ ПУБЛИЧНОСТИ

Не имея возможности менять советскую жизнь к лучшему так быстро, как это провозглашалось на съездах и в передовицах советских газет, партия учила людей «правильно» к ней относиться и оценивать окружающий мир через призму «тотального» взгляда. Система советского языка в совокупности с новыми ритуалами, в числе которых можно считать и режим публичного обсуждения проблем низовых партийных организаций, сделали эту задачу вполне решаемой. Своеобразная структура нарратива партийных собраний была методом социалистического воспитания, который позволял молодым коммунистам и беспартийным познавать советский язык и оценивать реальность в его терминах.

Опираясь на теорию перформативного сдвига, предложенную Алексеем Юрчаком, мы взглянули на протоколы партсобраний не просто как на источник описания сельской повседневности, но и как на оттачиваемые со временем навыки репрезентации советской жизни. Форма партийных протоколов, четко делившая текст на определенные смысловые части, в 1960‐е годы стала условием появления различных феноменов, принципиально значимых для советской культуры позднего социализма.

Одним из таких феноменов является «тотальный», в терминологии философа Бориса Гройса, взгляд на советскую действительность, при котором учитывался баланс между описанием двух разновекторных оценок и направлений: положительного процесса (движения к коммунизму) и некоторых сопровождающих его отрицательных явлений (или отдельных недостатков). Любой описываемый объект всегда должен был быть представлен с учетом этих позиций. Следование этому правилу в протоколах партсобраний не только выражалось в дуалистичной системе оценки в партийных докладах или решениях собраний, где рассказ всегда начинался с показателей успехов, а заканчивался отдельными недостатками, но и закрепилось в самой протокольной структуре. Раздел вопросов, фиксировавший в протоколах высказывания участников собраний, не принимавшиеся во внимание при написании итогового постановления, служил пространством для критических замечаний. При этом «семантический разрыв» внутри текста протокола (когда вместо темы доклада собрание обсуждает внутренние вопросы жизни сообщества или производства, а затем принимает решение исключительно по заслушанному докладу) говорит об инструментализации формы. Видя бессмысленность собрания с точки зрения практической пользы и экономики хозяйства, сельские коммунисты использовали это пространство по-своему, а именно доводя до сведения читающего протоколы райкома по-настоящему волнующие сообщество проблемы или имитируя активность, столь важную для признания заседания успешно состоявшимся.

В условиях дефицита альтернативных партсобранию публичных пространств для обсуждения дел предприятия или совхоза в сельской местности члены сообществ обсуждали волновавшие их вопросы даже в условиях предельно формализованных встреч. Усвоив правила проведения дискуссии и язык официальной публичности, они открыто и безопасно существовали в режиме тесного контакта с государством и тем самым, при желании, наполняли партсобрания важным для присутствующих (а значит, и для локальных сообществ) смыслом. Иными словами, партсобрания на периферии были не только ритуальной формой поддержания установившегося порядка или авторитетного дискурса, но и актом публичного обсуждения, важного для существования сообщества. Несомненно, в деревнях и поселках 1960–1970‐х годов, так же как и в городской среде, существовали различные «сообщества своих», где можно было с разной степенью открытости обсуждать повседневные заботы. В некоторой степени сельская среда создавала гораздо больше возможностей для такого рода контактов. В то же время партсобрания как места публичного обсуждения производственных и бытовых вопросов оказывались гораздо более значимыми для периферии по сравнению с описанными в исследовании Юрчака городскими сообществами. Находясь в состоянии перманентной включенности в тесные сельские социальные связи, люди искали возможности, которые бы позволяли выходить за пределы локального социума и межличностных отношений, выводя дискуссию, с одной стороны, на уровень общегосударственного авторитетного дискурса, а с другой – на решение повседневных производственных и бытовых вопросов.

Выгодное для центрального руководства «масштабирование» звучащей на партсобрании критики создавало ситуацию, при которой, с одной стороны, критика присутствовала, а значит, принцип «тотальности» не нарушался. А с другой – эта критика не затрагивала реальных причин сложившейся проблемной ситуации, нередко связанной с компетенциями вышестоящих партийных органов. Партсобрания могли сколь угодно долго говорить о плохих дорогах, но критиковали при этом лишь коммунистов своей организации, а не райком, ответственный за выделение «дорожных» средств.

Наконец, умение формулировать задачи таким образом, чтобы их не выполнять и не брать на себя ответственность, и оттачиваемое годами написание ни к чему не обязывающих решений и постановлений вырабатывали у членов партийных организаций совхозов, колхозов и леспромхозов устойчивое чувств «вненаходимости», столь же практиковавшееся в советской сельской местности, сколь и в описанных Юрчаком крупных городах.

Ольга Розенблюм

«Дискуссий не было…»

Открытые письма конца 1960‐х годов как поле общественной рефлексии

Открытые письма – это «богатая вариациями форма публицистики»[875], не ставшая еще предметом активного изучения. Так в предисловии к первой комментированной антологии с открытыми письмами на немецком языке – от Лютера до Меркель – писали ее составители Р. Никиш и Р. Эссиг в 2007 году, через несколько лет после всплеска исследований открытых писем, спровоцированного расцветом этого жанра в период объединения Германии. В СССР расцвет открытых писем относится к 1960–1980‐м годам: каталог самиздата на сайте Международного Мемориала по запросу «открытое письмо» выдает более пятисот документов, в том числе за 1960‐е – более восьмидесяти. Однако как совокупность документов эти открытые письма, существующие в очень небольшом количестве экземпляров[876], также еще не спровоцировали появление единого поля посвященных им исследований: исследовательские оценки открытых писем 1960–1980‐х годов в диссидентской среде[877] сильно уступают мемуарной литературе и дневникам, содержащим описания процессов составления писем, сбора подписей и последствий для подписантов[878].

В 1960–1980‐е открытые письма стали способом и сообщения новостей (об арестах, судах и т. п.), и обсуждения общественно значимых вопросов. Слушавшим радио во второй половине 1960‐х годов открытые письма были доступны – как и весь остальной самиздат, передававшийся целиком или упоминавшийся западными радиостанциями. Глушение «вражеских голосов» несколько раз ослаблялось в хрущевские годы: «Радио Свобода» в Москве слушать было практически невозможно (москвичи слушали на дачах – многим нестоличным жителям оно тоже было доступно), а Би-би-си, «Голос Америки» и становившаяся все популярнее Deutsche Welle ловились и в столицах. Глушить снова их стали в день вторжения в Чехословакию, 21 августа 1968 года. Таким образом, от появления открытых писем, проходивших через западные радиостанции (обозначим эту нижнюю границу письмом Лидии Чуковской Шолохову), до появления существенных трудностей в их прослушивании – период в два года, который по этой именно технической причине (и, конечно, как период становления формы) уже должен быть выделен при изучении открытых писем. В этот период открытые письма, как и другие тексты, попадавшие в самиздат и на зарубежное радио, могли быть легко записаны с «голосов» на магнитофон и напечатаны заново – и распространялись таким образом не только в московских и ленинградских кругах, из которых они в основном и происходили, и не только в тех городах, с которыми обладавшие самиздатом москвичи были связаны командировками, но и по всей стране[879]. В этот период возможностей для подключения к прочтению открытых писем общественности – а это второй, имплицитный, их адресат, mitlesende Öffentlichkeit (читающая общественность – нем.), наличие которого является критерием, позволяющим причислить письмо к открытым[880], – было гораздо больше, чем впоследствии.

Значительную часть всего корпуса открытых писем 1960–1980‐х годов составляют письма на религиозные[881] и национальные темы – письма, вызванные дискриминацией православных, лютеран, письма евреев-«отказников», письма крымских татар, боровшихся за возвращение в Крым после депортации в 1944 году. Заметная часть открытых писем отправлена инвалидами и их родными. Однако был корпус текстов, продолжавший начатую в литературе, публицистике и кино общественную дискуссию, прерванную с ослаблением позиций Хрущева и его смещением: письма, связанные с осмыслением, переоценкой сталинского прошлого и попытками предотвратить реабилитацию Сталина. Эта тема объединяла литераторов и возникших чуть позже диссидентов, воспринимавших судебные процессы второй половины 1960‐х годов как попытки возврата к сталинизму. Свидетельство Павла Литвинова:

…весь в то время политический, общественный самиздат был связан либо с делом Синявского и Даниэля, либо с вопросом цензуры, сталинизма. Это не различалось, это все воспринималось как один поток. Дискуссий не было: все воспринимали 100 %, я бы сказал…[882]

С точки зрения Р. Никиша, размышлявшего о Германии накануне объединения, всплеск открытых писем есть признак демократизации общества[883]. Всплеск не публиковавшихся в официальной печати открытых писем в СССР в посттоталитарный, но все же предполагающий абсолютный контроль над печатью период дает материал именно для исследования того публицистического поля, на котором возможно обсуждение проблем, оставшихся за пределами советской печати. Связанная с противостоянием ресталинизации общественная дискуссия – способы создания необходимого для нее публичного пространства, способы ведения ее, вовлечение новых участников (граждан) в процесс формирования если не решений, то общественного мнения – и находится в поле нашего внимания.

* * *

Ко времени появления открытых писем диссидентского характера этот жанр, значимый и для Серебряного века, и для 1920‐х годов, для авторов и читателей газет прочно ассоциировался с одной из постоянных форм газетной публикации 1930–1950‐х годов, имитировавшей общественное мнение и общественную активность. Она была скомпрометирована не только бесконечными открытыми письмами читателей, рабочих и т. п., но и организованными сверху письмами, которые подписывали деятели культуры. Самое страшное среди них – и по последствиям, которые оно должно было за собой повлечь, и по тяжести, которую взвалили на себя подписавшие его, – так и не появившееся зимой 1953 года в «Правде» письмо «Ко всем евреям Советского Союза», «полностью» одобрявшее «справедливые меры партии и правительства, направленные на освоение евреями просторов Восточной Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера»[884]. Подписавший это письмо В. Гроссман через несколько лет в романе «Жизнь и судьба» заставит физика Штрума подписать письмо, которое неприлично подписывать, и сделает одной из болевых точек романа именно неспособность противостоять втягиванию себя в публичное поле в качестве одного из тех, кто поддерживает происходящее.

Поддержать произошедшее должны были и писатели, поставившие подпись под письмом «Видеть всю правду!», которое было написано как ответ на письмо к ним западных писателей, возмущенных «подавлением восстания венгерского народа»[885]. Под этим письмом, имитировавшим дискуссию с Западом, поставили подписи не только Шолохов, Марков, известный просталинскими взглядами Кочетов, но также Твардовский, Каверин и Паустовский, меньше месяца назад на обсуждении романа Дудинцева «Не хлебом единым» говоривший в ЦДЛ о необходимости борьбы с последствиями культа личности.

За два года до того, в октябре 1954-го, в преддверии Второго съезда советских писателей в «Литературной газете» было опубликовано «Открытое письмо товарищам по работе»[886]. Такую форму выбрали будущие издатели альманаха «Литературная Москва» В. Каверин, К. Паустовский, Эм. Казакевич и поставившие под написанным ими письмом подписи С. Маршак, М. Луконин, Н. Погодин и С. Щипачев для разговора о необходимости реформирования Союза писателей и сокращения его структур[887] – вполне традиционную для газеты форму «предсъездовской дискуссии». Именно в порядке дискуссии авторам письма резко ответил с позиции одного из руководителей Союза писателей В. Ажаев – предложением создать еще одну структуру, Московское отделение Союза писателей (которое и было вскоре создано). В этом случае открытое письмо, пусть и не спущенное им сверху, а инициированное самими подписантами, также не привело к настоящей дискуссии – лишь к ее имитации.

На этом фоне личное «закрытое» письмо руководителям государства и партии часто воспринималось писателями как более достойное. Илья Эренбург, полагавший, что он предотвратил депортацию евреев своим письмом Сталину, в котором он предлагал поменять формулировки в письме «Ко всем евреям Советского Союза» и просил совета, подписывать ли ему это письмо в его нынешнем виде[888], впоследствии говорил о письмах своему литературному секретарю Юлии Мадоре, «что еще по сталинским временам помнит, что индивидуальное лучше коллективного»[889].

Если в сталинские годы коллективное письмо могло тянуть на сговор, а индивидуальное предполагало форму просьбы или совета[890] (будучи одновременно поступком, требовавшим мужества[891]), то в письмах 1963–1965 годов в ЦК, к генеральному прокурору и в другие инстанции Лидия Чуковская, Фрида Вигдорова, Наталья Грудинина и другие защитники Бродского, помимо просьбы, выражали возмущение, несогласие – но не в адрес системы, а в адрес конкретного недобросовестного судьи (Савельевой) и конкретного фальсификатора (Лернера). Сообщая о нарушениях в ведении дела, их письма предполагали не противостояние, но совместную работу с общими целями и ценностями – разобраться в судебной ошибке, освободить невиновного.

В марте 1966 года, в начале поры «подписантства», в письмах в инстанции мы находим и пример осторожно советующего письма от автора сталинской эпохи[892], и пример развития другой тенденции – выражения несогласия: несогласия теперь уже не с действиями конкретных людей, не с конкретными газетными публикациями, основанными на все той же недобросовестности конкретных людей (отчеты о суде над Бродским), но с высказыванием в газете от имени всех, в том числе от имени пишущего сейчас это письмо. 1–2 марта 1966 года, через две недели после суда над Синявским и Даниэлем, Владимир Тендряков пишет секретарю ЦК КПСС по вопросам идеологии, истории и культуры П. Н. Демичеву о том, что писателя, даже если его творчество вызывает возмущение, нельзя подвергать судебному преследованию.

Почему Владимир Тендряков написал письмо Демичеву, но не подписал появившееся через пару недель «письмо 62‐х», авторы которого просили разрешить им взять Синявского и Даниэля на поруки? Предположим: индивидуальное письмо в инстанции, по сравнению с коллективным письмом в инстанции, предполагало личную ответственность и потому давало больше свободы в выборе интонации. В личном письме Тендряков мог позволить себе, с одной стороны, неподходящие для коллективного письма маркеры непротивостояния системе (цитата из Маркса, дописанная им от руки к уже отпечатанной версии письма, видимо, дань надеждам на его результативность), а с другой – гораздо большие резкость и иронию, чем это возможно было бы в письме, о чем‐то просящем:

Волей не волей (sic) я прихожу к выводу, что делается попытка вести идейную борьбу старыми способами тридцать седьмого года.

Может кто-то и хочет возврата в мрачное прошлое тридцать седьмого? Тогда этим товарищам хотелось бы заявить, что они действуют непоследовательно и слишком робко: единичными арестами погоды не сделаете ‹…›.

‹…› И нужно ли говорить в заключение, что с письмом секретариата Союза Писателей, по сути тоже анонимным, без подписей, с письмом безответственно говорящим от лица всех писателей, я согласиться не могу, как не могу согласиться с редакционной статьей в «Правде»[893].

И вторая причина: открытое письмо вообще – как и именно «Открытое письмо в редакцию „Литературной газеты“» от 19 февраля 1966 года, о котором идет речь, – все еще воспринималось Тендряковым как непрозрачная, неблагородная форма публичной коммуникации. Сообщая о своем несогласии с открытым письмом секретариата Союза писателей, ссылающегося «на активную поддержку» тоже безымянных «миллионов и миллионов граждан»[894], Тендряков отмежевывался от заявленной секретариатом позиции: задача отмежевания от какой-то огромной расплывчатой общности станет одним из основных рычагов и протеста вообще, и многих открытых писем, и в частности письма Лидии Чуковской к Михаилу Шолохову: первого открытого письма, реабилитировавшего саму эту форму, после нескольких предыдущих попыток, и содержательно, и этически не вполне однозначных[895].

Автор «закрытых» писем в недавнем деле Бродского, эту форму – открытое письмо – Лидия Чуковская нашла не сразу. Защитникам Бродского публичное разоблачение фальсификаций в газетных отчетах казалось задачей второстепенной, ставившей под угрозу основную – его досрочное освобождение. Теперь же, после снятия Хрущева, стало важным публичное обсуждение газетных статей, возвращающих к сталинским репрессиям: сравнение с ними – отличительная черта писем, отправленных в ответ на опубликованную еще до суда, но уже обличающую подсудимых статью Д. Еремина и последовавшую за ней публикацию откликов возмущенных Синявским и Даниэлем читателей[896].

Письмо в «Известия» Лидии Чуковской и Владимира Корнилова[897], как и письма Юрия Левина и Юрия Герчука[898], с формальной точки зрения вряд ли еще можно отнести к открытым, скорее к обычным письмам читателей:

Уважаемый товарищ редактор!

В номере 10 Вашей газеты от 13 января 1966 года помещена статья Дм. Еремина «Перевертыши».

Молча пройти мимо этой статьи мы не можем[899].

Эти письма, как и письма Елены Ржевской и Ирины Роднянской[900], должны были стать моральным протестом, о факте и содержании которого знает лишь ближний круг, – но буквально сразу авторы некоторых их них уже искали пути для опубликования своего письма на Западе[901]. Самиздат, о достаточности которого Лидия Чуковская как раз в эти месяцы писала в своей книге-плаче о Фриде Вигдоровой, по каким-то причинам ей не подошел: в каталоге, отражающем Собрание документов самиздата, нет ее и Владимира Корнилова письма. Видимо, искали иностранных журналистов, которые помогут с передачей текста письма по радио: в первые недели после суда над Синявским и Даниэлем западное радио уже воспринимается как возможная трибуна, с которой можно произнести то, что прозвучит альтернативой публикациям отчетов о суде в советских газетах (прецедент – выступление Ларисы Богораз по «Голосу Америки», о котором Раиса Орлова делает запись 23 февраля):

Крупицы сопротивления. Все отказываются выступить по радио, даже Соболев. Но и найти того, кто прочитает вслух письмо ЛК [Лидии Чуковской] пока не можем. Так что же, нас семеро или тысяча?[902]

Но западное радио, видимо, не было готово подхватить письмо в «Известия»: сам текст письма не был событием, событием не было и обращение к главному редактору газеты, который даже и не был в письме назван, – к новому редактору «Известий» Л. Н. Толкунову, пришедшему сюда из Отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, где он был заместителем Андропова. Да и самой Чуковской в этот момент уже была нужна обозначенная языком и содержанием письма дистанция между теми, кто «против суда», и теми, «кто судит»: свидетельство этому находим в дневнике Раисы Орловой, заносившей туда споры при сборе подписей под письмом, которое позже стало называться «письмом 62‐х» – письмом писателей к готовящемуся XXIII съезду КПСС с просьбой разрешить взять Синявского и Даниэля на поруки:

Лидия Корнеевна о языке нашего письма (ей не нравится выражение «взять на поруки»)[903]: «Это доказательство того, насколько близки те, кто протестует против суда, к тем, кто судит».

Как подписывали письмо. У Эренбурга – собачехвостизм 25-летней давности. По его счету Мартынов выше Корнилова, а по-моему, наоборот. Напрасно мало возражала. Письмо составлено плохо, правили Эренбург и Аркадий <Анастасьев>[904].

Иронизируя по поводу Эренбурга, Орлова в свою очередь больше ценит не литературные статусы и достижения, а общественные – лишь с этой точки зрения подпись Владимира Корнилова, совсем недавно вступившего в Союз писателей, но в последние месяцы участвовавшего в создании трех защитных, антисталинских писем, может быть значительнее подписи одного из поэтических мэтров – Леонида Мартынова, подписи которого под письмом нет. С обеих точек зрения, и Эренбурга и Орловой, статусы и иерархия при составлении этого письма представлялись значимыми: имена мэтров – Чуковский, Эренбург, Шкловский, Антокольский, Славин, Каверин, Дорош – в нем выделены графически.

Письмо Эрнста Генри к Эренбургу было – и это несколько раз подчеркнуто его автором – разговором внутри одного общего поля. «Письмо 25-ти», подписанное преимущественно лауреатами Ленинской и Государственной премий, по инициативе Эрнста Генри обратившимися к Первому секретарю ЦК ленинской партии со словами о недопустимости реабилитации Сталина (14 февраля 1966 года), как и письмо в Президиум ЦК КПСС присоединившихся к ним еще 13 деятелей науки, литературы и искусства (25 марта 1966 года), тоже были письмами внутри одного поля, хотя постепенно обретали и «имплицитного адресата»[905], и задачу формирования общественного мнения. Просьба 62 писателей разрешить им взять Синявского и Даниэля «на поруки», справедливо не нравившаяся кому-то из подписантов, на уровне риторики тоже не означала обособление, но отсылала к привычным понятиям «коллектив», «исправление» и т. д. «Письмо 62‐х» продолжало традицию писем в инстанции от просящих, но и высказывающих государственные соображения граждан.

Отправлено письмо было, вероятнее всего, в двадцатых числах[906], до 29 марта – дня открытия съезда, и уже 1 апреля с трибуны съезда на него ответил Шолохов, подтвердив, что и этот способ заявить о существовании в обществе несогласных с приговором не ведет ни к открытому обсуждению проблем, ни к досрочному освобождению Синявского и Даниэля[907]:

Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью все самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто пытался и пытается брать их под защиту, чем бы эта защита ни мотивировалась. (Продолжительные аплодисменты.)[908]

Вдвойне стыдно за тех, кто предлагает свои услуги и обращается с просьбой отдать им на поруки осужденных отщепенцев. (Бурные аплодисменты.)[909]

Вениамин Каверин напишет в «Эпилоге», что единственным ответом на «письмо 62‐х» «был протокол Секретариата МО ССП от 25 мая 1966 года, в котором было выражено „глубокое сожаление, что группа московских писателей, в том числе и члены партии, сочли возможным поставить свои подписи под документом более чем сомнительного свойства“»[910]: вероятно, именно этот документ объясняет дату, стоящую под письмом Лидии Чуковской Шолохову, – 25 мая 1966 года[911], хотя, судя по датировке в «Белой книге», написано оно было еще в апреле. Ее письмо, переполненное символами, обращалось и к более-менее узкому кругу писателей, знавших о протоколах Союза писателей, и в целом к интеллигенции.

Ответив по пунктам на цитировавшееся в газетах выступление Шолохова, Чуковская заявила о существовании другой литературы и другой общественности, помимо тех, которые он представлял[912], и отказалась от риторики нескольких только что прозвучавших обращений, построенных на декларации единого поля советской общественности. Впервые за последнее время адресат письма не был в той или иной мере случаен, но не мог быть никем иным. Ни Демичева, ни Брежнева в письме к ним нельзя было показать символом чего-либо. С иронией[913] ли, с гневом[914] ли к ним обращались авторы писем, эти письма все равно оставались наследниками многолетней практики писем-просьб в инстанции. Чуковская же обратилась к человеку, которого она могла сделать символом чуждого ей общественного поведения и образа мыслей – и от которого она могла дистанцироваться, пригласив читателей последовать ее примеру.

То, что второй адресат этого письма – читатели – важнее основного адресата, подчеркнуто самой его адресацией. «Михаилу Шолохову, автору „Тихого Дона“» – это название письма; из перечня адресатов Чуковская Шолохова исключила, дав понять: она не хочет разговаривать с ним напрямую, только через газету (в адресной строке их пять), информируя о разногласиях во взглядах на общественное поведение литератора, и различные отделения Союза писателей (в адресной строке их три). Это разговор с Шолоховым, при котором должны присутствовать его коллеги и читатели главных газет страны. Сам Шолохов как собеседник Чуковской не интересен и не важен.

А кто важен? Важны советские газеты, которым она предлагала определиться (печатать или не печатать?). Важны литераторы, которым она, чье заступничество в деле Бродского в традиции Чехова и Короленко было широко известно, своим письмом предлагала определиться: с какой из традиций русской литературы они себя ассоциируют? Чехов? Шолохов? Важны все причисляющие себя к интеллигенции (отсылка к Золя). И, наконец, это письмо, в отличие от предыдущих в деле Синявского и Даниэля, было составлено так, что не привлечь внимание западных изданий и радиостанций, ждавших появления оппозиции в СССР, оно не могло[915]: оно отсылало к Эмилю Золя и пробужденному его открытым письмом объединению интеллигенции в защиту невинно осужденного; оно было обращено к только что награжденному Нобелевскому лауреату; оно относило подписавших письмо в защиту Синявского и Даниэля к «славной традиции советской и досоветской русской литературы»[916], задачей которой было говорить об общественных бедах и которую именно она, Лидия Чуковская, застала и о которой теперь свидетельствовала и сообщала – и недостаточно образованному для этого Шолохову, и просто более молодым читателям.

Следуя образцу Золя и Герцена[917], Чуковская от риторики убеждения (весь смысл писем-просьб в инстанции был в поиске аргументации, способной убедить адресата) перешла к риторике обличающей, предлагающей, заявляющей, декларирующей, разоблачающей своего адресата, обильно его цитирующей – но не вступающей в дискуссию. Риторика размежевания не допускала дискуссии.

По примеру письма Чуковской к Шолохову обратились Юрий Галансков (1966, альманах «Феникс») и А. Е. Костерин (июль 1967). Их письма, гораздо более пространные, теряющие иногда необходимые для открытого письма характеристики[918], письма, содержащие статистику, подробные пересказы текста или изложение событий, по форме были ближе статье, чем открытому письму. Будучи, однако, названы именно открытыми письмами, упоминая предыдущие, они создавали традицию написания открытых писем, утверждали их как важную форму публицистики. На утверждение открытых писем как значимой формы публицистики работала и публикация нескольких из них под одной обложкой «Феникса»[919].

Письмо Чуковской Шолохову стало моделью и с других точек зрения: «человеку-институту», говорящему от имени всей литературы/всего общества и т. д., могут ответить другие их представители; осужденных советским судом нужно поддерживать независимо от степени их вины; возмутительное публичное выступление, будь то слова с трибуны или газетная статья, требует ответа. 3 апреля 1968 года К. И. Чуковский пишет дочери:

Хотя я и не имею права советовать, но мне очень хочется думать, что Ты не поддашься на провокацию последних дней – и не сделаешь того, чего хотят провокаторы, – не доставишь им этой радости. Не выступишь с обличительным памфлетом[920].

Речь идет о двух публикациях «Литературной газеты» по поводу «процесса четырех» – суда над Гинзбургом, Галансковым, Лашковой и Добровольским: «Ответ читателю» А. Б. Чаковского, главного редактора «Литературки» (27 марта), и «Выступление на XIX конференции Московской городской организации КПСС» Сергея Михалкова (3 апреля). В тот же день Чуковская отвечает:

Писать я ничего не собираюсь, не чешутся руки, по совершенной обыденности всего происходящего. ‹…› А что мною написано – т. е. месяца 2 назад, Алигер в новом виде – то написано. И точка[921].

Статья Чаковского вызовет много ответных писем: в 1969 году семь писем к нему будут собраны в единую 24-страничную брошюру[922], сообщая вместе о существовании возникшей на каких-то новых началах общественности (одинаковая инициатива незнакомых друг с другом людей). Чуковская же, задавшая образец для этих писем, теперь уже начинает борьбу внутри «либерального лагеря»:

3/XI 67

В Новом мире № 9 стихи Алигер. О том, что счет «оплачен и оплакан». Руки чешутся написать ей – или в Новый Мир – письмо…

1/XII 67

Писала письмо к Алигер. ‹…› Два дня назад Саша[923] отвез и вручил это письмо Марг. Иос. Другие экземпляры готовы, но я решила ждать еще дня 3, никому не показывая, чтобы дать ей возможность как-то поступить… ‹…› Этого своего письма я боюсь. Оно гораздо страшнее, чем Шолохову, п. ч. гораздо более по существу. Мне не хочется, чтоб оно широко распространялось, чтоб оно попало за границу. Быть ошельмованной на весь мир – этого Алигер не заслужила. ‹…› Это – размежевание внутри «либерального лагеря». Оно нужно – но м. б. не столь звонко. ‹…›

4/XII 67

Никакого ответа от Алигер нет. Друзья велят ждать. Жду.

Кончила 2‐е письмо к Алигер, советуюсь, не уверена… И писать ли ей кроме всего лично? Я написала – но посылать ли?

14 декабря 67

‹…› Оно служит размежеванию, а сейчас, говорят мне все, нужна, наоборот, консолидация…[924]

4 февраля – в письме к отцу:

Дорогой дед,

Посылаю тебе мои два письма к М. А. Алигер. ‹…› Если захочешь, покажи своим друзьям, но не выпускай из рук, чтоб никто не переписывал. А то, упаси Бог, залетит куда не надо. И отдай Люше[925].

И снова в дневнике:

13 февр. 68

Окончила работу над «Не казнь, но мысль…», все лежит готовенькое, чисто переписанное – но что делать далее – ума не приложу.

22 февраля 68

А я снова переделала Не казнь, но мысль, отказавшись от милого Колокола и сделав подзаголовок: К 15-летию со дня смерти Сталина. Так конечно спокойнее. Но все равно – очень тревожно. Пошлю в Известия…[926]

Очень насыщенные записи, свидетельствующие о поиске формы. Письмо не частное – это обсуждается обеими сторонами. «Писать ли лично?» Чуковская, в течение недели после отправки письма Маргарите Алигер ждавшая ответа и не распространявшая его копии (через неделю «из дому ушли 2 экземпляра»[927]), пишет Алигер личное письмо – и не отправляет его. Получив ответ Алигер, снова пишет личное письмо – и снова не отправляет[928], но в отосланной ею версии ответа отстаивает свое право писать не частные письма («частные письма следует писать от руки и в одном экземпляре»[929] – «мое письмо к Вам не частное, и написано далеко не по частному поводу»[930]). Алигер замечает, что первое письмо Чуковской к ней не частное и по форме («неестественная для частного письма громогласность, неуместное красноречие, прокурорский тон»[931]) – точность этого замечания показывает и сравнение этого письма с неотправленным «личным» письмом Чуковской, где она старается в чем-то убедить Алигер («Попробуйте почитать их <стихи> разным людям и спросите, как поняли. О чем идет речь?»[932]), сообщает о себе что-то личное, говорит о своем самоопределении («Вы лирический поэт, я не поэт вообще, я публицист»[933]). Личное письмо оказывается пространством дискуссии, спора, открытое и даже «полузакрытое» – нет.

25 января 1968 года (в те же дни, когда Чуковская работала над письмом к Алигер) было написано еще одно, ставшее очень известным не вполне личное, не вполне открытое, но «полузакрытое» письмо, тоже распространявшееся автором в близких кругах, – письмо Вениамина Каверина к Константину Федину, который вопреки Г. Маркову и К. Воронкову (они «были за опубликование романа») «решительно высказался против» публикации «Ракового корпуса» Солженицына – и набор романа был рассыпан[934]:

Мы знакомы сорок восемь лет, Костя. В молодости мы были друзьями. Мы вправе судить друг друга[935].

Это письмо, конечно, предназначено для прочтения не только Фединым, которому Каверин опустил его в почтовый ящик[936]. Но, в отличие от «Не казнь, но мысль. Но слово» Чуковской, не только способ распространения, но и сам текст письма уже подразумевал ограниченный и очень конкретный круг читателей. Сближающие открытое письмо со статьей многочисленные детали, предназначенные «имплицитному адресату», здесь отсутствовали: это письмо должно было остаться внутри «писательских кругов», в которых «широко известна» «общественная деятельность» Федина. Перечисленные эпизоды ее – «история с романом Пастернака», то, что Федин «затоптал „Литературную Москву“», то, что на 75-летии Паустовского его имя «было встречено полным молчанием»[937], – отсылают к тому, что читатели письма и так знают, а для посторонних пояснения не даны. О двойной адресации своего тоже «полузакрытого» письма к Федину пишет и Твардовский, замечая в дневнике, что в его письме «больший смысл, чем в письме непосредственно наверх, – оно все равно там будет»[938].

«Полузакрытые» письма – письма, автор и адресат которых часто были связаны когда-то близкими, дружескими отношениями, – будут появляться и на рубеже 1980–1990‐х, став к этому времени привычным, естественным способом ответа на публичное высказывание, вызвавшее резкое несогласие. Таково письмо Ирины Уваровой к Александру Воронелю по поводу его предисловия «Право быть услышанным» к эссе Сергея Хмельницкого «Из чрева китова» в 1986 году[939]; таково письмо Вадима Борисова к Солженицыну в 1992 году, отвечающее на обвинения в присвоении гонораров за публикацию «Архипелага ГУЛАГ», не опубликованное, но распространенное среди друзей и знакомых[940]. Публичное оскорбление требовало ответа, хотя бы и полупубличного – отсутствие ответа подразумевало, что обвиняющий прав: за 20–25 лет открытые письма стали уже привычной, ожидаемой формой ответа на газетную клевету – объяснений в своем кругу («на кухне») оказывается недостаточно. Письмо, даже и распространяемое лишь на тех же кухнях или дачах, обретало статус «литературного факта», «события», текста, к которому можно было апеллировать, которое вставало рядом с другими текстами, формировавшими общественное мнение, – с открытыми письмами. Среди наиболее распространившихся и известных писем этого рода – письмо Чуковской к Алигер и, позже, в 1973 году, письмо к Надежде Мандельштам самого Каверина, возмущенного ее второй книгой воспоминаний, – письмо, которое в свою очередь возмутит многих.

Возможность личного обращения к «имплицитному читателю», переведения его в какой-то другой ранг показали разосланные Солженицыным по личным адресам писателей экземпляры его открытого письма к IV съезду писателей[941] о необходимости упразднения цензуры: получив копию письма к довольно большой общности (все – делегаты съезда), писатель тем самым приглашался ответить – но не автору письма лично, а съезду[942] или всем, тоже публично.

На письмо Солженицына от 16 мая к съезду, работавшему с 22 по 27 мая, писатели ответили общим письмом (80 подписей) – ответили быстро, за считанные дни до начала работы съезда. Предположим, что составлено оно было бывшими соредакторами «Литературной Москвы» Паустовским и Кавериным, когда-то вместе работавшими над «Открытым письмом товарищам по работе»[943] (одной из предыдущих их попыток реформировать литературный процесс). Как и за год до того, при сборе подписей явно учитывались иерархия и статусы подписантов. Авторы «письма 80-ти» уже не «просили», как в «письме 62‐х», но «сообщали», ставили в известность о позиции значительной части «писательской общественности»:

Письмо А. И. Солженицына ставит перед съездом писателей и перед каждым из нас вопросы чрезвычайной важности. Мы считаем, что невозможно делать вид, будто этого письма нет, и просто отмолчаться. Позиция умолчания неизбежно нанесла бы серьезный ущерб авторитету нашей литературы и достоинству нашего общества.

Только открытое обсуждение письма, обеспеченное широкой гласностью, может явиться гарантией здорового будущего нашей литературы, призванной быть совестью народа.

Сообщить свою точку зрения съезду мы считаем своим гражданским долгом[944].

Тем не менее именно это письмо, связанное с надеждами на обсуждение проблем цензуры и репрессий писателей с трибуны съезда и на масштабные реформы в сфере литературы, – самый пик «подписантства» в среде литераторов. Меньше чем через год писатели будут ставить подписи в защиту осужденных на «процессе четырех», но уже не как представители «корпорации», а как «диссиденты» от этой корпорации – т. е. по-прежнему связанные с ней, принадлежащие к ней, но выступающие не от имени ее (Союз писателей), а от имени некоторой высшей ценности (литература). Индивидуальные письма литераторов, отправленные как бы коллегам, но в отличие от индивидуальных писем в деле Синявского и Даниэля растиражированные, фактически – открытые, станут значимым явлением уже в эти же дни работы IV съезда писателей: содержательно они будут гораздо острее[945]. Самое острое и известное – письмо Георгия Владимова, написанное за день до завершения работы съезда, когда уже было ясно, что обсуждения письма Солженицына не будет. Это был момент, когда публичная дискуссия, открытая, в зале, где все друг друга видят, дискуссия, отчет о которой будет напечатан в газете, была наиболее возможна – но не состоялась. Отсюда и обращение Владимова к сидящим в зале коллегам, предполагающее одновременно и соотнесенность с ними, принадлежность к ним, и готовность дистанцироваться:

И вот я хочу спросить полномочный съезд – нация мы подонков, шептунов и стукачей, или же мы великий народ, подаривший миру бесподобную плеяду гениев?

Мы в это время выслушивали приветствия г-на Дюрренмата и г-жи Холлмен.

Извините все резкости моего обращения – в конце концов, я разговариваю с коллегами[946].

Переход от обращения в инстанции (или к их представителю) или к коллегам к обращению к рядовым представителям общества или сообщества (членам Союза писателей, гражданам и др.) произошел не внутри литературной среды, где люди теснейшим образом были связаны профессионально и даже в ситуациях протеста придавали большое значение статусам, так или иначе понятым, но в диссидентской среде – поскольку сам разговор о правах человека уравнивал всех граждан СССР (и других стран), субъектов этих прав.

Пик «подписантства» в области защиты прав произошел через полгода с небольшим, зимой 1968 года, достигнув, по подсчетам Андрея Амальрика, в общей сложности 738 подписей[947]. Ключевым письмом, написанным 11 января 1968 года накануне приговора на «процессе четырех» и вызвавшим письма поддержки и присоединения к позиции его авторов, Ларисы Богораз и Павла Литвинова, стало письмо «К мировой общественности». Оно было обращено не к инстанциям, а к людям; к людям не разрозненным, но составляющим общественность; к людям, уже исключенным из этого огромного безразмерного советского «мы», «вся советская общественность» и чем-то при этом объединенным, а кроме того, включенным, включаемым в мировую общественность:

…у нас двоих было ощущение, что нужен следующий этап, при котором мы обращаемся прямо, без каких-либо экивоков, – к общественности. Это было советское слово, которое широко использовалось в советской пропаганде – «общественность». ‹…› …было ощущение, что мы больше не можем обращаться только к советским органам, а только к каждому человеку внутри России и вне России[948].

Через полгода в открытом письме в защиту арестованного Анатолия Марченко (в том числе с подписями Ларисы Богораз, Павла Литвинова, Людмилы Алексеевой, Натальи Горбаневской) не будет ни адресации, ни обращения, оно будет сообщать о причинах ареста – всем заинтересованным[949]. Открытое письмо, уже несколько лет по форме довольно близкое статье[950], теперь сблизилось и с такими формами обращения в инстанции, как «жалоба»[951] и «заявление»[952]. Тенденцией этого времени становится то, что «имплицитный адресат» превращается в основного, главного, эксплицитного: адресация обозначена прямо – «люди»[953] (все способные к нравственному сопротивлению), «граждане Советского Союза»[954] (все, кто разделяет так понимаемый автором марксизм), «деятели науки, культуры и искусства»[955] – или же через заголовок открытого письма (см. открытое письмо И. А. Яхимовича под названием «Призрак бродит по Европе, призрак катастрофы», в сентябре 1968 года осудившее оккупацию Чехословакии[956]); другим примером этой тенденции становятся письма, заявленный адресат которых (не Брежнев, но Косыгин) легко мог бы быть заменен другим[957]. Теперь уже не с ними ведется разговор, за которым допущена наблюдать широкая общественность, но, напротив, разговор идет с людьми, с неизвестными авторам открытых писем членами общества, которые могут переопределиться и присоединиться к ним, а органы государственной безопасности, генеральный секретарь ЦК КПСС и другие принимающие решения инстанции приглашены к созерцанию этого процесса и должны реагировать на него.

Открытые письма литераторов отражали процесс размежевания внутри одного четко определенного сообщества. Но открытые письма правозащитного характера символизировали объединение там, где необходимых для этого профессиональных рамок не было. Обращаясь к символически значимым людям в присутствии всех слушателей радио или ко всем слушателям радио в присутствии наблюдающих за этим инстанций, отсылавшие друг к другу авторы открытых писем, а в большей мере уже не авторы, но сами безымянные открытые письма, неизвестно кем написанные, но поддержанные зачастую достаточно длинным списком подписавших их, утверждали существование не круга несогласных, но именно достаточно репрезентативной части общества, к которой приглашали присоединиться. Открытые письма – жанр, присущий определенному кругу и поддержанный смежными кругами, – оказался формой, позволявшей увидеть сообщество, «круг» (студенческие компании, сотрудники научного института, кухни и т. п.) как «общество».

Открытое письмо, переданное по радио или перепечатанное на машинке, создавало впечатление общности, которая могла существовать лишь на бумаге и в эфире: подписанты могли не знать, кто еще подписал письмо, под которым они поставили свою подпись[958], они могли отказываться позже от самой подписи или от сознательности этого поступка. Текст жил своей жизнью, отдельной от той, что происходила на собраниях в институтах, прорабатывавших подписантов, и для читателей самиздата важен был той общностью, которая на самом деле не существовала или же, напротив, была шире (см. описанный С. Чуприниным случай, когда подписи под одним и тем же письмом собирали дважды, во второй раз не привлекая «молодых, обоих членов семьи, перспективных ученых» и др. и снизив количество подписей с нескольких сотен до нескольких десятков[959]). Эти подписи под письмом оказывались результатом иногда действительно встречи (подписи, собранные во время «процесса четырех» непосредственно перед зданием суда), но чаще, если подписей было много, если письма начинали претендовать на бóльшую репрезентативность, – символической встречи, псевдовстречи и, напротив, символического разрыва людей, продолжавших в реальности существовать в едином пространстве, кругу, сообществе и т. п.[960]

Псевдовстречи согласившихся друг с другом по какому-то одному вопросу, отсутствие дискуссии с адресатом полемики (на практике и на уровне риторики открытых писем), не-встреча на едином, физически конкретном и ощутимом поле обсуждения поднятых в открытых письмах вопросов – вот характеристики того образа публичного поля (the public), которое создавалось открытыми письмами, в свою очередь возникшими из реальных дискуссий – в домах, на шумных днях рождения или в небольшом кругу (the publics). Если понимать публику как людей, видящих друг друга (Арендт[961]) и вступающих в открытый и для самих дискутирующих, и для зрителей обмен мнениями, готовых убеждать и быть переубежденными (Шмитт[962]), то открытые письма конца 1960‐х годов позволят нам говорить не о существовании публичной сферы, а о развитии различных ее признаков: письмо, собравшее несколько сотен подписей, может быть понято как совместное действие, но лишь как совместное действие, осуществленное не только вне процесса дискуссии, но и помимо открытой коммуникации.

«Дискуссий не было»: в конце 1960‐х годов их не было не только в смысле отсутствия разногласий внутри одного круга или смежных кругов по вопросам самиздата (оценка Павла Литвинова), их не было также и в том полемическом пространстве, которое создавалось открытыми письмами. Полемика с недостойными ее адресатами в открытых письмах диссидентского круга оказалась столь же номинальной, как и дискуссия в открытых письмах, широко публиковавшихся советскими газетами. В 1970‐е, с развитием эмиграции и появлением эмигрантских периодических изданий, открытые письма обретут больше возможностей для полемики внутри (бывших) единомышленников, сохранив при этом и тенденцию к декларативности, которая не предполагала поля для спора[963].

Тимур Атнашев

Переключая режимы публичности

Как Нина Андреева содействовала превращению гласности в свободу слова

Мы хотим проследить некоторые механизмы изменения режима публичности в период перестройки на примере дискуссии вокруг письма Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» в марте – апреле 1988 года. С одной стороны, знаменитый текст интересен сочетанием архаического раннесоветского языка со ссылками на запрещенные имена и неожиданно откровенным описанием идеологического противостояния «двух башен», которые атакуют социализм. Однако аргументы и язык текста недостаточны для понимания последствий его публикации. Нашей задачей будет восстановить политический контекст появления письма и действия ключевых участников политической и идеологической борьбы вокруг этого текста, которые повлияли на то, что именно услышала в этом высказывании каждая из сторон. В ходе борьбы вокруг интерпретации несколько раз менялся статус текста («письмо в редакцию», «эталон», «манифест консервативных сил»). В результате этой борьбы менялся режим публичной коммуникации – представления участников о границах и последствиях допустимых политических высказываний.

Случай Нины Андреевой стал ключевой вехой в процессе трансформации режима публичности от управляемой гласности 1986–1987 годов к полной свободе слова в 1991 году вопреки целям и противоречивым представлениям большинства участников дискуссии. Внутренне противоречивый канон советских норм публичных политических дискуссий включал в себя представление о священном характере политического режима, своеобразный культ предков, представления о научном и проверяемом в споре характере советской идеологической доктрины, установку на гласность как инструмент борьбы с бюрократизмом и тезис о приоритете политического единства над дискуссиями, ведущими к расколу (запрет на фракции). В 1988 году члены Политбюро также поддерживали «ленинские» идеи гласности и самоуправления для решения главной проблемы – бюрократизма. Полемика вокруг письма может быть достроена ex post как серия не продуманных участниками и историками советских апорий о свободе публичной дискуссии и единстве власти. Мы возьмем на себя смелость их воспроизвести.

Мы можем также ответить на обсуждавшийся участниками и историками вопрос: был ли тайный заказчик письма, «водивший пером» Нины Андреевой? По всей видимости, нет.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТКА И РЕЖИМ ГЛАСНОСТИ НАКАНУНЕ ПУБЛИКАЦИИ ПИСЬМА НИНЫ АНДРЕЕВОЙ

Вплоть до осени 1987 года инициатива в перестройке принадлежала коалиции реформаторов вокруг Михаила Горбачева, включавшей Егора Лигачева, Николая Рыжкова, Виктора Чебрикова, Эдуарда Шеварднадзе, Александра Яковлева, а также большую группу советников и экспертов. Игроки вне и внутри команды могли поддерживать, адаптировать на свой лад или не доверять новым инициативам, но не могли публично критиковать лидера. Ряд экономических реформ, проводившихся в рамках политики «ускорения» в 1985–1987 годах (сухой закон, борьба с нетрудовыми доходами, легализация ИТД – индивидуальной трудовой деятельности, инвестиции в машиностроение), был реализован без видимого сопротивления. Они дали краткосрочный, затухающий экономический рост в сочетании со снижением доходов, увеличением расходов и ростом долга[964].

Аппаратная конкуренция за управляемую гласность и ее границы

В первые годы Лигачев, Яковлев и Горбачев единодушно призывали к большей гласности и открытости, в том числе к честности в отношении к прошлому. Для большинства в команде реформаторов, включая второго секретаря ЦК КПСС Егора Лигачева или главного редактора «Советской России» Валентина Чикина, гласность представлялась инструментом борьбы с узкокорыстным «бюрократизмом» и служила обоснованием необходимости реформ. Александр Яковлев, на тот момент член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, ответственный за вопросы идеологии, информации и культуры, имел гораздо более радикальные взгляды. Он видел гласность как инструмент трансформации политической системы в сторону двухпартийной социал-демократии – через критическое переосмысление советской истории в контексте мирового опыта, с которым он был хорошо знаком как посол СССР в Канаде[965]. Эта аппаратная борьба Лигачева, по должности старшего в этом тандеме, и Яковлева, непосредственно курировавшего вопросы идеологии в должности секретаря ЦК, за оперативный контроль над идеологической повесткой и над главными редакторами ведущих средств массовой коммуникации расширяла спектр высказываемых в прессе мнений и публикуемых художественных произведений, но не отменяла контролируемого характера гласности.

Основной стратегией Яковлева, который сыграл наиболее значительную роль в расширении границ гласности, был личный патронаж главредов изданий, в которых точечно публиковались запрещенные произведения и смелые публицистические статьи, рассказывавшие о НЭПе, коллективизации и репрессиях, а также личной роли Сталина, Бухарина и других большевиков, имена которых еще недавно публично не упоминались[966]. Растущая популярность таких изданий, как «Огонек», «Московские новости», «Новый мир» и «Наука и жизнь», давала Яковлеву преимущество над Лигачевым, который не имел своих «золотых перьев» и пытался воздействовать угрозами и установочными встречами. Номера журналов, публиковавших ранее запрещенные литературные произведения, становились бестселлерами[967]. С лета 1987 года Егор Лигачев и официальные лица, ответственные за пропаганду и воспитание, стали высказываться против чрезмерного «очернения» истории[968]. При этом публикации, не согласованные с одним из двух курирующих идеологию членов Политбюро, в прессе не появлялись, ограниченные механизмами цензуры и самоцензуры. В это же время Александр Яковлев рекомендует отказаться от предварительной цензуры курируемых им изданий, встречая активное противодействие Главлита. Вокруг смелых публикаций разворачивалась борьба, в которой главный редактор отсылал цензора к отделу пропаганды ЦК Яковлева, а цензоры просили письменного разрешения КГБ[969]. Блюм представляет этот процесс как стихийную победу гласности, но описываемая логика – это аппаратная победа стратегии Александра Яковлева и доверенных главных редакторов. Неподдельный и массовый интерес читателей закреплял эту формировавшуюся гегемонию.

Учитывая неудачу Хрущева, Горбачев и Яковлев делали ставку на создание широкой коалиции интеллигенции и новых субъектов, которые в условиях гласности и отказа от репрессий быстро приобрели автономию. Новые акторы, такие как народные фронты и «неформальные» клубы, поддерживаемые Яковлевым и республиканскими руководителями, стали тестировать новые инструменты – издание газет, клубные дискуссии, массовые митинги[970]. Выражение национальных интересов оказалось наиболее востребованной повесткой новых игроков. С осени 1987 года в Нагорном Карабахе и Азербайджане начались столкновения и погромы. В ноябре 1987 года Ельцин, рекрутированный в Москву из Свердловской области Лигачевым и бывший на тот момент в статусе кандидата в члены Политбюро, выступил на пленуме с резкой критикой непоследовательности в проведении реформ и обвинил Секретариат ЦК, курируемый Лигачевым, в работе «по-старому»[971]. Ельцин был вынужден извиниться и уйти со своего поста с существенным понижением, но его готовность потерять высокий статус и пойти на открытый конфликт была явным знаком нового.

Не глупость, не измена: революционный дизайн новых политических институтов

Насколько мы можем судить по записям заседаний Политбюро вплоть до начала 1988 года, руководству партии угроза виделась в медленном темпе изменений и отсутствии явных успехов, которые можно было бы предъявить в ответ на возникший в начале перестройки энтузиазм и высокие ожидания[972]. Рыжков предупреждал о дисбалансах в экономике и предлагал продолжить курс на предоставление большей самостоятельности предприятиям. Горбачев, наблюдая снижающуюся отдачу экономических реформ и видя главное ограничение для роста в бюрократизме аппарата, сосредоточился на радикальной политической реформе. Вместе с небольшой группой советников генеральный секретарь определил институциональный дизайн нового политического режима. Модель предполагала передачу высшей власти от Политбюро и Секретариата ЦК к реформированному Верховному Совету и новому Съезду народных депутатов, избираемому без привязки к партийной принадлежности по смешанной модели – от организаций и от территорий. Это была революционная инициатива и по замыслу, и по последствиям. Исследование истоков «политической философии» Горбачева и его ближайшего интеллектуального окружения в этот период (Александра Яковлева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова, Анатолия Лукьянова, Валерия Болдина, Ивана Фролова и Анатолия Черняева) представляется ключевым для понимания результатов перестройки в целом[973]. Через два года после начала «испытаний» предложенной ими модели произошел распад СССР. Многие историки сходятся в том, что анонсированные в 1988 году политические реформы были одним из ключевых факторов распада СССР[974]. Однако частые утверждения о некомпетентности или злонамеренности высшего руководства КПСС и их влиятельных советников выглядят поверхностными. Реформы осуществляла дееспособная часть элиты СССР, отобранная самым компетентным из четырех предыдущих генсеков, нацеленным на укрепление режима, – Юрием Андроповым. Для реформаторов (за исключением Яковлева) речь шла о возрождении самостоятельности Советов, «творчестве масс» и «самоуправлении» как замене бюрократизма[975].

Слабость исторических знаний о том, как функционировали Советы, ВЧК, профсоюзы и другие институты при жизни Ленина, и отсутствие личного опыта участия в самоуправлении укрепляли веру Горбачева и его советников в то, что проводимая ими политика будет эффективной, а также ленинской[976]. Михаил Горбачев убеждал соратников в универсальной пользе нового метода: «Я считаю, что нужно тайное голосование сверху донизу, вплоть до выборов генерального секретаря. Принцип должен быть один всюду. Только так мы заложим механизм саморегулирующегося партстроительства»[977]. Это не было просто риторикой. Гласное обсуждение во вторую половину перестройки становится способом принятия решений, а выборы – новой кадровой политикой. Даже закон о государственном предприятии с января 1988 года вводил выборность руководителей и управленческого звена крупных предприятий, что напоминает ранние эксперименты в Красной Армии. Осознание утопичности решения пришло через два года, и положение о выборности было отменено[978]. Курс демократизации в политике и децентрализации в экономике казался очевидным многим внутри аппарата КПСС, включая тех, кто позже обвинял Горбачева и Яковлева в измене[979]. Критику и желание дистанцироваться в сотнях интервью и мемуаров вызывали последствия одобряемого в целом курса демократизации и вопрос о конкретных мерах.

Общей проблемой позднесоветской элиты было осознание необходимости каких-то перемен и слабое представление о конкретных возможностях изменения сложившегося уклада. Сциентистский официальный дискурс создавал у высшего руководства и части интеллигенции иллюзию, что, отказавшись от «догматизма» или цензуры, специалисты быстро придут к оптимальному и научно обоснованному курсу реформ. Первым значительным вопросом, вызвавшим технический раскол в Политбюро, стал новый этап политической реформы, задуманный Горбачевым без полноценного обсуждения с большей частью соратников. Оказалось, что ни Горбачев и его более либеральные соратники, ни более консервативное большинство Политбюро не могут всерьез обсуждать политический курс.

Ставки в Политбюро весной 1988 года

Итак, весной 1988 года происходила техническая подготовка радикальной политической реформы, разработанной лично Горбачевым, Яковлевым и небольшой группой советников, работавших на спецдаче в Волынском-2[980]. Эта рабочая группа не включала большинство членов Политбюро и лично Егора Лигачева, занимавшего второе место в иерархии. После первых трех лет перестройки в коалиции реформаторов внутри Политбюро обозначился неявный конфликт по вопросу дальнейшей стратегии – делать ставку на дисциплинарные меры и ручное управление в сочетании с хозрасчетом и гласностью как инструментом давления на бюрократию снизу (линия Лигачева) или экспериментировать с новыми решениями, включая бóльшую свободу предприятий, выборы и отказ от монополии аппарата КПСС и госплана на власть (линия Яковлева и Рыжкова). Во втором случае гласность использовалась для критики сложившейся системы в целом. Дисциплинарные меры типа госприемки и облав ОБХСС не сработали, а морализаторство Лигачева дало обратные результаты: антиалкогольная кампания вызвала массовое неприятие, контрабанду и привела к тяжелым потерям бюджета. Ручное управление в исполнении Лигачева вызывало растущее раздражение Яковлева, курировавшего идеологию, Рыжкова, отвечавшего за экономическую политику, Ельцина в Москве и других членов команды. Память о смещении Хрущева задавала Горбачеву горизонт восприятия опасностей – главной угрозой ему казалось Политбюро, которое могло выступить против лидера[981]. Утверждение активом партии нового проекта демократизации было приоритетом Горбачева в этот период и не было заведомо решенным вопросом.

Подходя к своим мартовским идам, инициатор перестройки был готов к бою с теми, кто внутри будет сопротивляться изменениям. Орудием боя была выбрана гласность в сочетании с демократическим централизмом. На Х съезде РКП(б) в 1921 году руководство партии приняло решение о том, что в случае конфликта между политическим единством и свободной дискуссией необходимо отдавать приоритет единству. Решение было зафиксировано в наборе формулировок, которые просуществовали в редакциях Устава вплоть до перестройки[982]. В 1988 году Михаил Горбачев и члены Политбюро были убеждены, что выбирать между дискуссией и единством необязательно. Возвращение к «ленинским нормам» выглядело смелым, но не безрассудным шагом. Как емко сформулировал Лев Зайков, ненадолго сменивший на посту первого секретаря МГК КПСС строптивого Ельцина, в ходе обсуждения письма Андреевой, «нам нужно единство, которое не исключает дискуссии, но без упрямства, а для выработки общего мнения»[983].

АВТОР И ЕГО ЗАМЫСЕЛ: ЧТО ХОТЕЛА СКАЗАТЬ НИНА АНДРЕЕВА?

В конце 1987 года Нина Андреева, преподаватель химии Ленинградского технологического института, написала и опубликовала полемическую заметку «Воспоминания о будущем» в ответ на интервью писателя Александра Проханова в газете «Ленинградский рабочий»[984]. Читательница соглашалась с ключевыми мыслями Проханова о важности Сталина как строителя мощной империи, ведущей роли классового подхода и авангардной роли русского народа как «старшего брата» в СССР. Однако Андреева оспорила принципиально важный момент – плюрализм и «соревнование идей», которые воспевал Проханов, должны носить строго социалистический характер: «Без идейной консолидации будут мало что значить морально-политическое единство общества, дружба народов, а значит, и сам социализм». Публикация не произвела эффекта на публику или на адресата. В следующем интервью, опубликованном 2 января как ответ на многочисленные письма в редакцию, Проханов «продолжал отстаивать свои взгляды, в том числе явно ошибочные»[985]. Второе письмо Андреевой в ответ на отсутствие должной реакции писателя редакция городской газеты решила не печатать.

Первая публикация и дальнейший отказ местной газеты побудили начинающего автора собрать несколько текстов, включая новый отклик на пьесу Михаила Шатрова «Дальше… дальше… дальше!» (вызвавшую резко критические статьи в «Правде» и «Советской России»[986]), и направить их в центральные газеты – в «Советскую Россию», «Правду» и «Советскую культуру». Валентин Чикин, близкий Лигачеву редактор «Советской России», вероятно, переслал письма в Секретариат ЦК. Получение писем и одобрение их публикации Лигачевым не имеют документального подтверждения, а свидетельства участников расходятся. Лигачев отрицает знакомство с текстом до выхода в свет, остальные участники утверждают обратное[987]. По всей видимости, Лигачев как минимум одобрил инициативу Чикина подготовить большую статью на основе заметок и потом отрицал этот факт, оказавшись в удачной ловушке, подстроенной Горбачевым. В ходе двух заседаний Политбюро в марте 1988 года, когда письмо уже было объявлено манифестом антиперестроечных сил, Горбачев сделал центральным вопрос о подлинном авторстве и заказчике письма и намеренно оставил вопрос о заказчике открытым, давая Лигачеву возможность говорить о том, что с его стороны речь шла не о противодействии курсу, а только о частном мнении. Это снимало необходимость немедленной отставки «за раскол партии», при этом лишало Лигачева будущей политической позиции в вопросе, который, казалось бы, действительно затрагивал и его принципы[988].

По свидетельству Чикина, в ответ на его звонок с предложением отредактировать присланные в редакцию тексты Андреева болезненно отнеслась к идее компиляции без ее участия и сама подготовила статью для итоговой правки. Опытный журналист Владимир Денисов был оперативно командирован в Ленинград для шлифовки итогового варианта[989]. Целью редактуры было снизить резкость тона (по словам Андреевой, был добавлен фрагмент с осуждением репрессий; явный антисемитизм высказываний о Троцком был, вероятно, дополнен формулами интернационализма), а также усилить личную интонацию, чтобы подчеркнуть жанровую принадлежность «письма в редакцию». Постоянным собеседником и возможным соавтором мог быть также муж Нины Андреевой – специалист по истории советской социологии 1920‐х годов Владимир Клушин. Забегая вперед, мы можем ответить на вопрос, поставленный Горбачевым через две недели после публикации: «Кто „водил пером“ Андреевой?» Подходящий аргумент был следующим: казалось очевидным, что обычный преподаватель химии в вузе не мог знать имени живущего в эмиграции Суварина, осуждать Троцкого, цитировать Черчилля, иметь доступ к спецхрану и одновременно быть сталинистом. Однако муж и соратник Андреевой, безусловно, мог иметь доступ к архивам, предоставить супруге такую информацию, о чем свидетельствуют более поздние публикации Клушина[990]. А дальнейшая биография Андреевой свидетельствует, что ее сталинизм, личные политические амбиции и вкус к анализу текущего момента были вполне аутентичными. Таким образом, помимо автора на содержание и форму письма оказали влияние несколько человек: Александр Проханов, Владимир Клушин, Владимир Денисов, Валентин Чикин и, вероятно, Егор Лигачев. Однако, несмотря на эти разнообразные влияния, содержательно и стилистически Нина Андреева была автором в том же смысле, в каком им остается автор научной статьи, прошедшей редакторскую правку. Пройдя несколько фильтров редактуры, письмо было опубликовано 13 марта 1988 года в газете «Советская Россия» в рубрике «Полемика»[991].

Нарушая законы жанра: между письмом в редакцию и установочной статьей

Текст письма нес два очень разных по жанру сообщения – письмо в редакцию и критическую корректировку курса партии. Как показывает Катриона Келли, советский жанр «письмо читателя» возник через трансфер американо-британского канона[992]. Жанр был адаптирован к политике СССР середины 1920‐х годов при посредничестве Платона Керженцева через систему рабкоров. Впоследствии формат был закреплен в серии пособий «Как писать в газету» и в инструкциях редколлегиям. Важной особенностью советского жанра была обязательная корректура письма редакцией, как бы очищающая жанр от стилистических отклонений, что также обеспечивало контроль над этой критикой снизу[993]. Характерно, что редактор «Советской России» старался скорее усилить личную интонацию, а Андреева делала акцент на доктринальный характер текста. Это нашло анекдотическое выражение в добавлении Денисовым ложных «бытовых» подробностей о прогулках Андреевой, в ходе которых они со студентами любовались статуями в Петергофе (статуи зимой полностью закрывались), чтобы подчеркнуть частный характер письма. При этом письмо читателя в редакцию могло обличать отдельные нарушения местного руководства и апеллировать к высшему руководству за помощью в восстановлении порядка, а также просить разъяснений по сложным доктринальным вопросам. Письмо читателя не могло выражать претензию на коррекцию курса партии в целом или указывать на ошибки руководителя партии. Келли приводит фрагмент рассказа Бабеля, в котором читатель в исповедальном письме в газету «ликовал и подстерегал, ликуя, таинственную кривую ленинской прямой»[994]. Коррекцию общего курса партии мог осуществлять исключительно ее действующий руководитель.

Неразрешимая проблема Нины Андреевой, как и многих правоверных коммунистов-диссидентов до нее, была связана с тем, что она выражала беспокойство о генеральной линии. Как замечает помощник Горбачева Шахназаров, с ее стороны «это была неслыханная дерзость – как если бы захудалый провинциальный священник бросил вызов самому Римскому Папе и клану кардиналов, обвинив их в богохульстве»[995]. В конце 1970-х годов такие жесты ограничивались уже на локальном уровне. Критика злоупотреблений руководства Ленинградского технологического института ранее привела Андрееву к временному исключению из партии. Благодаря гласности правоверный диссидент мог напечататься в городской газете, но у него не хватало влияния опубликовать текст в центральной газете и воздействовать на курс партии.

Две башни и платформа Лигачева

О чем писала решительная преподавательница химии? Она делилась с редакционной коллегией беспокойством о злоупотреблении гласностью, мыслями о Сталине и рассказывала о разговорах с молодыми студентами, дезориентированными троцкистской пьесой Шатрова и лживыми публикациями о героическом периоде становления СССР. Отсылая к размышлениям Проханова, автор описывала политическую сцену и общественные настроения не в терминах «единодушной поддержки перестройки», а в терминах «двух альтернативных башен» или идеологий, равно направленных против социализма, – сторонников «леволиберального социализма» и «[русских] охранителей и традиционалистов». Совмещая сдержанную критику русского национализма, похвалу интернационализму и антисемитизм, автор выказывает сочувствие славянофильской башне, подчеркивая роль русского народа в построении социализма. Андреева далее утверждает, что нарастающая критика советского прошлого и плюрализм опасны возвратом капитализма и потерей КПСС власти. В заключение, цитируя недавнюю речь генерального секретаря на февральском Пленуме[996], автор как бы предлагает лидеру определиться, какой лагерь ему ближе. Валентин Чикин предложил парафраз этого заключительного тезиса в качестве заголовка, сделавшего Андрееву знаменитой, – «Не могу поступаться принципами». Название усилило послание как публике, так и лидеру[997].

Таким образом, Андреева делает два серьезных полемических жеста, следуя за Прохановым: а) интерпретирует линию Яковлева, его союзников в команде Горбачева и широкого круга перестроечных публицистов не как возврат от Сталина к Ленину, а как атаку против социализма, против роли партии и даже как курс на реставрацию «домонополистического капитализма»[998]; б) несмотря на ритуальные пассажи об опасностях шовинизма, предлагает контур новой широкой идеологической коалиции защитников социализма (от пуритан-реформаторов Лигачева до сталинистов наподобие самой Андреевой) с русскими националистами на основе неприятия «очернения истории» и влияния Запада. Новый альянс проектировался в противовес сложившемуся союзу двух башен, которые сходятся «в избиении социалистических ценностей». Этот тезис Проханова – Андреевой указывает на реактивную роль Лигачева, который в отсутствие близких ему идеологов, способных ярко писать и точно формулировать, вынужденно продвигал текст, содержащий чуждую ему повестку русских националистов и антисемитов. Лигачев был чувствителен к русской тематике, но советский канон интернационализма для него был важнее как до, так и после этого эпизода. Наконец, Андреева корректирует тезис Проханова о пользе «соревнования идей» ссылкой на необходимость твердого единства пролетарской позиции в ответе на главный вопрос «кто кого?» во внутреннем и международном аспектах. Признание «руководящей роли партии, рабочего класса в социалистическом строительстве, а значит, и в перестройке» не допускает мягкотелости в отношении идейных противников, которых Владимир Ильич сотнями высылал за границу для перевоспитания[999].

Почему второй секретарь ЦК КПСС выбрал неизвестного автора для перехвата инициативы в конкуренции с Яковлевым? Наиболее убедительным ответом оказывается отсутствие у него «других писателей», что хорошо показал дальнейший ход перестройки. Лигачев был вынужден использовать удачную любительскую инициативу для решения важной политической задачи, что отражает слабость его игры. При этом позиция Андреевой была неплохим компромиссом, основанным на новаторских тезисах Проханова, скорректированных требованием запретить очернение советского прошлого. В этом смысле письмо Андреевой имеет больше последствий и больше соучастников, чем принято думать. Это была оригинальная попытка связать убеждения не очень образованного большинства в Политбюро, озабоченного критическим разгулом прессы, с проектом будущего позиционирования в конкурентной среде массовых коммуникаций. Андреева, Лигачев и Проханов олицетворяют здесь прошлое, настоящее и будущее. Нетрудно узнать в письме Андреевой критически значимые для современного официального дискурса темы и формулы, включая альянс советского патриотизма и русского национализма, защиту религиозных чувств, борьбу с «фальсификацией» истории, оборонное сознание и сдержанное диалектикой оправдание сталинского режима. Остается другой вопрос: почему же прямой Егор Лигачев не выступил прямо? Почему предпочел лукавую жанровую инновацию и чужой голос, а потом настойчиво отказывался от вменяемых ему соавторства или даже содействия в публикации?

КАК РЕАКЦИИ НА ПИСЬМО АНДРЕЕВОЙ ИЗМЕНИЛИ РЕЖИМ ПУБЛИЧНОЙ КОММУНИКАЦИИ В СССР

Традиционные советские правила публичных дебатов неожиданно «сверкнули» в марте 1988 года в последний раз, чтобы создать условия для свободы слова. Окончание террора в советской элите также сопровождалось обвинением Берии в шпионаже и внесудебной казнью. В разгар перестройки торжество свободы слова проявилось через внезапное усиление норм партийного единства и иерархии, которые на этот раз были направлены против тех, кто защищал «завоевания социализма». Дело Нины Андреевой в этом отношении сыграло центральную роль. Мы можем выделить три этапа в дискуссиях и политической борьбе, развернувшихся после публикации письма: 1) продвижение письма Лигачевым в середине марта 1988 года; 2) реакция Горбачева и принуждение к единству на заседаниях Политбюро в конце марта; 3) публикация ответа в «Правде» в июле и последующая эволюция гласности. Трансформация режима публичной коммуникации в целом заняла около трех месяцев вплоть до созыва XIX партконференции, которая открыла новый формат политических дискуссий.

Что поддержал Егор Лигачев и что услышала публика?

Контекст появления письма определил прием сообщения широкой публикой больше, чем текст. На следующий день после публикации статья была горячо рекомендована Лигачевым на встрече с главными редакторами 14 марта, на которую он многозначительно не позвал двух ярких союзников Александра Яковлева – Виталия Коротича и Егора Яковлева[1000]. В последующие дни Егор Лигачев официально с трибуны и неформально в разговорах с активом ЦК указывал на то, что статья может использоваться главными редакторами, а также ответственными за идеологическую работу и пропаганду[1001]. Дэвис и другие исследователи подробно разбирают отдельные голоса в прессе против призыва Андреевой, но, по формуле влиятельного историка Юрия Афанасьева, письмо было воспринято публикой и редакторами «как директива»[1002]. Статья также понравилась многим членам Политбюро, в частности Бакланову, Воротникову, Громыко, Долгих, Никонову, Соломенцеву, Слюнькову, Лукьянову[1003]. Руководители силовых министерств, Чебриков и Язов, видимо, отнеслись к статье благожелательно. Несколько сотен республиканских, областных и городских газет, включая «Ленинградского рабочего», с которого начался путь Нины Андреевой в историю, переиздали статью, отвечая на сигнал второго секретаря ЦК КПСС. В ГДР ведущая газета Neues Deutschland перепечатала письмо, что свидетельствовало скорее о симпатиях Эриха Хонеккера. По словам Чикина, большинство писем, полученных «Советской Россией», были в поддержку Андреевой в пропорции 60 % за и 40 % против[1004].

Кампания в прессе и в партийном аппарате в поддержку письма Андреевой шла в момент, когда Горбачев находился в Югославии, а Яковлев – в Монголии. Большинство историков полагает, что это прямое свидетельство ее спланированного характера. Коротич указывает на то, что Яковлев еще до этого случая рекомендовал ему уезжать из Москвы на время отсутствия Горбачева и Яковлева, подчеркивая ручной режим гласности в этот период[1005]. Возможно, этот удачный график действительно был частью намерений Лигачева, но свидетельств такой подготовки нет. В любом случае это стечение обстоятельств было использовано вторым секретарем и объективно усилило значимость кампании в глазах аппарата, прессы и публики.

Что же в момент публикации и продвижения манифеста получило наибольший отклик у публики и членов Политбюро и ЦК? Альянс русских националистов и коммунистов, а также предупреждение о скором наступлении капитализма и потере власти КПСС почти не обсуждались теми, кто поддержал письмо Андреевой. Резонанс вызвало требование прекратить очернение прошлого, высказанное в религиозных терминах святости, кощунства и верности памяти предков, проливавших кровь за дело социализма. Критика советского прошлого в прессе воспринималась значительной частью членов Политбюро и авторов десятков тысяч писем в редакции газет как оскорбление. Этот тезис против «очернительства истории» был также крайне важен и актуален для Егора Лигачева, который с сентября 1987 года высказывался против слишком критического освещения советской истории и пытался, но не мог включить требование защиты советской истории в официальные документы и постановления. Яковлев переигрывал его и в аппаратном, и в риторическом соревновании. После настойчивых жалоб Лигачева Горбачеву тот попросил двух конкурирующих идеологов встретиться для согласования позиций. По словам Лигачева, встреча закончилась констатацией принципиальной разницы в мировоззрении, правда он не приводит конкретных расхождений[1006].

Этих расхождений мы не можем найти и в многочисленных интервью и воспоминаниях главного куратора идеологии КПСС помимо указаний на скрытое намерение Яковлева развалить СССР, которое Лигачев не разделял[1007]. Мы можем предположить, что второй секретарь действительно защищал советскую историю и социализм от очернения и поддерживал перестройку как борьбу с бюрократизмом. В этой перспективе надо было дисциплинировать рабочих, избавлять от коррупции и мобилизовать аппарат с помощью… демократизации и гласности. Иначе говоря, у этой группы не было других предложений о том, как воздействовать на систему, кроме уже реализованных, но была высокая приверженность символам и тому, что мы можем назвать советским «культом предков».

Таким образом, защита прошлого была не до конца артикулированным символом двух политических императивов: 1) ограничить радикальность реформ и 2) сохранять позитивный образ советского народа, сакральную коллективную идентичность. Второй императив звучал сильнее, первый был подспудным и открыто никем не озвучивался[1008], что отражало неготовность к содержательной защите сложившихся в СССР политических институтов. Лигачев чувствовал свою ответственность за это сообщество, тогда как Яковлев был к этому моменту глубоко разочарован и критически настроен к системе, в которой сделал карьеру и которую хорошо понимал. В этом, вероятно, заключалась «разница мировоззрений». Речь шла о чувстве принадлежности к (всегда воображаемому, а в социальном смысле вполне реальному) политическому сообществу, почитание которого для части руководства и населения носило квазирелигиозный характер, что отражалось в их языке. Так, Валентин Чикин за полтора месяца до случая Андреевой учтиво полемизировал с Михаилом Сергеевичем на эту тему и обращал его внимание на «кощунственные фразы» журналиста Льва Холодного, критикующего советское прошлое (курсив мой. – Т. А.)[1009]. В ответ на беспокойство Чикина Горбачев осудил погоню за сенсациями и призвал все стороны к ответственности. Журналы, курируемые Яковлевым, продолжали публикации о преступлениях прошлого и забытых именах. Критика вызывала массовый читательский интерес и раздражение части читателей и членов Политбюро. В марте 1988 года защита советского прошлого от кощунства получила символическую и аппаратную поддержку. До половины высшего руководства партии и, возможно, сходная пропорция читателей, разделявших религиозные чувства, услышали и поддержали этот тезис.

Лигачев между героической защитой СССР и частным мнением в рамках гласности

В позднесоветском режиме публичности вплоть до 13 марта 1988 года единственным способом гласно оспорить идеологический курс партии и ее первого лица без встречных санкций был выход за периметр публичных коммуникаций – необходим переворот при поддержке части Политбюро, армии или спецслужб. В замысле Лигачева никакой силовой и даже полноценной политической подготовки за исключением симпатий соратников к письму в редакцию не было. Двусмысленность жанра письма и неподготовленность кампании могут свидетельствовать скорее о неуверенности и запальчивости, чем о претензии на захват власти. Чтобы озвучить едва скрытую (но все еще не открытую) претензию, генсеку потребовался человек, привыкший конфликтовать с местным руководством и одновременно преданный памяти Сталина – результат использования сталинским режимом критических «писем в редакцию» для контроля аппарата. Лигачев не был готов открыто выступить с критикой новой стратегии лидера. Предыдущие полгода он «атаковал» Горбачева записками и сдержанно отстаивал свою точку зрения на заседаниях Политбюро. Импровизированная аппаратная кампания в ЦК по продвижению чужой статьи оказалась максимально острым публичным выпадом Лигачева. Через тридцать лет после распада СССР второй секретарь считал необходимым подчеркивать, что не читал статью заранее, не пытался организовать оппозицию или перехватить высшую власть, чтобы исправить критически опасную, с его точки зрения, ситуацию. Эта устойчивая позиция Лигачева, вроде бы содержащая формальное противоречие, кажется важной для понимания его роли в деле Нины Андреевой[1010].

Егор Лигачев, сохранивший репутацию прямого и честного человека, как будто бы явно лукавя, подчеркивал, что речь шла не о попытке влиять на курс партии, а о частном мнении, которое оказалось ему и другим членам Политбюро близким[1011]. Если второе утверждение верно, первое представляется ложным. Свои рекомендации членам Политбюро, ЦК и главным редакторам газет и журналов «внимательно отнестись к статье» он сопровождал указанием на то, что «это не только мое мнение»[1012]. Впоследствии Лигачев представлял эти рекомендации как свое частное и честное убеждение, разделяемое соратниками, а не как попытку корректировать официальную партийную линию. Как объяснить это странное упорство в отрицании, казалось бы, желательной для него роли не только во время кризиса, но и много лет спустя? Этот нюанс в его самооправдании не должен показаться надуманным – на партийном языке речь идет о критической разнице между демократической дискуссией внутри партии и расколом КПСС на фракции или переворотом[1013]. Странная для нашего уха риторика самозащиты подтверждает, что через несколько десятилетий обвинение в несостоявшемся расколе и фракционной деятельности остается для Лигачева более тяжелым, чем ответственность за реально произошедший распад СССР. А для Горбачева неосуществившаяся угроза его смещения членами Политбюро и сегодня выглядит важнее, чем реальная потеря власти в результате реформ и демократизации СССР.

Что услышали Горбачев, Яковлев и Медведев

По возвращении из Югославии Горбачев неожиданно обнаружил сочувственный прием статьи как идеологического «эталона» в разговоре с Воротниковым в кулуарах съезда колхозников[1014]. В его глазах статус текста, сначала показавшегося «проходным», изменился. Содержание статьи и факт публикации не имели значения, что Горбачев повторял во время обсуждений в Политбюро и после: «…были публикации и похуже», «…мало разве разного печатают в газетах, в журналах. Это нормально. Люди обдумывают»[1015]. Для лидера, готовившего свой решительный ход, речь шла только о статусе текста, который стал частью «акции»: «Обращает на себя внимание отношение к этой статье, ее оценка как эталона, рекомендация перепечатывать и всячески пропагандировать статью. Именно в этой связи позиции ряда товарищей вызывают тревогу»[1016]. Яковлев, в течение недели с момента публикации получавший тревожные запросы от дружественных главных редакторов, просил их переждать и собирал силы. Искусный аппаратный игрок и политик понимал, что этот выпад конкурента нельзя оставить без ответа. Он готовился нанести встречный удар или подать в отставку. Начался второй этап реакции на статью. По инициативе генерального секретаря, поддержанного Яковлевым, Медведевым и Черняевым, два полных дня Политбюро, 24 и 25 марта, были посвящены реакции на статью Нины Андреевой.

Март 1988 года был моментом наибольшей близости позиций Горбачева и Яковлева как с точки зрения идеологической и риторической чувствительности (общая нечувствительность к «кощунству» и понимание необходимости признавать сталинские преступления, хотя по вопросу о Ленине и марксизме их позиции сильно различались), так и с точки зрения конкретного политического приоритета в этот период – одобрение намеченной реформы (переход от партийной бюрократии к выборам). Медведев, разделявший убеждения и цели двух лидеров, был младшим участником триумвирата[1017]. Доверенный помощник Горбачева Черняев, также участвовавший в подготовке реформы, воспринял письмо Андреевой как чрезвычайную опасность[1018]. К лидеру также присоединились премьер-министр Рыжков, находившийся в остром конфликте с Лигачевым, и министр иностранных дел Шеварднадзе, проводивший внешнюю политику, далекую от формулы «кто кого». В руководстве произошел раскол, и для Горбачева и его близкой группы, настроенной на новые реформы, критически важной была нейтрализация второй группы в ходе будущего обсуждения. Любой лидер может требовать от соратников лояльности по ключевым вопросам. Генеральный секретарь ЦК КПСС мог также указать на недопустимость раскола и фракций как подтверждение их верности принципу единства одной партии, у которой есть монополия на власть и насилие.

В предшествующий период в Политбюро сложилась атмосфера относительно свободных обсуждений, которая предполагала в том числе и несогласие участников. Два дня заседаний по делу Нины Андреевой сильно отличались от этой новой практики. Горбачев, Яковлев и Медведев в данном случае не предполагали и не допустили обсуждения – задача, по словам самого инициатора гласности, была добиться «полного единства» в этом вопросе. С учетом состава Политбюро на тот момент Егор Лигачев мог быть наиболее вероятным и влиятельным организатором оппозиции. И если до марта 1988 года основные политические разногласия возникали между Лигачевым и Яковлевым, Лигачевым и Ельциным, Лигачевым и Рыжковым, то письмо «Не могу поступаться принципами» свидетельствовало о том, что Лигачев, возможно, готов выступить и мобилизовать оппозицию против предлагаемой Горбачевым новой реформы. Заключение письма отсылало к речи самого Горбачева и прямо поднимало центральный вопрос о власти КПСС в момент, когда Горбачев принял решение перераспределить власть от КПСС к Советам и Съезду народных депутатов, переходить от назначений к выборам. При этом генеральный секретарь точно оценил жест своего соратника Лигачева и увидел в нем не только опасность, но и готовность принять точку зрения старшего товарища.

Горбачев решительно осудил статью как противоречащую новой политике ЦК, одобренной февральским Пленумом, и заставил каждого члена Политбюро выразить свою позицию, предварительно предъявив им эталон. Александр Яковлев выступил с развернутой критикой и впервые дал характеристику текста как антиперестроечного манифеста, затем Медведев, Шеварднадзе и Рыжков резко осудили статью. Медведев предложил дать оценку тексту в «Правде». Ни один участник не осмелился высказаться в поддержку «манифеста», объявив о своем противостоянии с лидером. Несколько человек признались, что статья им сначала понравилась, но теперь вопрос прояснился. Однако Лигачев, Громыко, Язов и Лукьянов выражали озабоченность слишком большой свободой печати и отстаивали свое право на личную позицию. Для Горбачева этого было достаточно: опасным было не особое мнение, а воля к власти и консолидация позиции группы вокруг любого вопроса против мнения лидера – оппозиция.

Дискуссия в Политбюро достаточно точно воспроизводила нормы Устава КПСС о единстве, оппозиции и свободе дискуссии, унаследованные от Х съезда ВКП(б). Политический язык участников был в этом отношении действительно общим, несмотря на фактический раскол, который они хорошо осознавали: «Нам нужно полное единство взглядов по этим вопросам» (Горбачев), «…по главным вопросам у нас не мнимое, а подлинное единство» (Лигачев), «…демократия и единство начинаются за этим столом» (Долгих), «Все мы политически согласны с оценкой статьи» (Никонов), «В этом составе Политбюро – абсолютное и полное единство» (Демичев), «Конечно, главное для нас – это единство, но не любой ценой. Только на принципиальной основе» (Шеварднадзе), «Единство должно быть не механическим, а на молекулярном уровне» (Бакланов), «Единство предполагает необходимость защищать свою позицию» (Лукьянов), «Политическое единство Армии обеспечено руководством Компартии» (Язов). После двухдневного марафона по принуждению к единству Михаил Горбачев мог подвести итог: «Думаю, разговор нас сплотил»[1019]. При этом в воспоминаниях Горбачев пишет об этом эпизоде так: «…еще раз выявился эфемерный характер солидарности руководящего синклита. В рассуждениях некоторых коллег проскальзывали ностальгия по старому, внутреннее несогласие со многими нашими новациями. Некоторые уже не шли в ногу, а тащились через силу, усмиряя в себе „ретивое“, лишь бы не оторваться от власти, связанных с нею благ. Но так, конечно, не может продолжаться до бесконечности. Раскол неизбежен. Вопрос лишь – когда?»[1020]

5 апреля «Правда» опубликовала развернутый ответ на письмо Андреевой, однозначно осуждая его как «манифест антиперестроечных сил». Достаточно скучный текст, написанный позднесоветским бюрократическим языком, был подготовлен редакцией газеты, Яковлевым, Лаптевым и его помощником, но не подписан. Отсутствие подписей придавало ответу более авторитетный характер, подчеркивая, что речь идет не о личном высказывании, а об общей позиции руководства партии[1021]. Как и в случае с «письмом в редакцию», содержание и стиль «ответа редакции читателю» были не так важны, как статус текста. После этого вынужденного акта единодушия в Политбюро Горбачев провел три заседания 11, 15 и 18 апреля, убеждая партийную элиту – первых секретарей республик и регионов, что его политические реформы единогласно поддержаны Политбюро, а платформа Андреевой несовместима с перестройкой и оценена «единодушно как вредная, антиперестроечная». И далее: «И это нельзя было оставить без оценки. Поручили „Правде“ дать ответную статью»[1022]. Фактически это была чистая победа Горбачева и членов Политбюро, готовивших радикальную демократизацию, над Лигачевым[1023] и членами Политбюро, чувствительными к очернению социалистического прошлого. В результате Лигачев потерял право вести заседания Политбюро, а секретариат ЦК – свое значение. Съезд народных депутатов через год открыл вторую в отечественной истории эпоху управления страной с помощью публичных дебатов[1024]. Лигачев и другие члены Политбюро не предприняли политических действий, чтобы защитить свою позицию и повлиять на реформу Горбачева, кроме «PR-поддержки» письма Андреевой.

На что мог рассчитывать Лигачев, проводя кампанию по продвижению письма, не имея ни плана, ни других ресурсов, кроме сочувствия коллег? Для него было важным сделать публичное предостережение близкому соратнику, личный и политический контакт с которым он терял. Именно так, вероятно, Лигачев понимал внутренний долг перед лидером, страной и партией, а также верность принципам. Чикин несколько косноязычно, но ярко говорит об «уставной воплощенности» «канонического партийца» Лигачева. Горбачев мог воспользоваться подачей Лигачева, чтобы приостановить зарвавшихся прорабов гласности и снизить влияние Яковлева на прессу. А мог отказаться от предложенной схемы. Такой акт предостережения имеет смысл, если главным долгом является лояльность лидеру. Лигачев, наиболее влиятельный и преданный советской идеологии член Политбюро, не был фанатиком. Для него представления о личной честности и лояльности перед патроном – понимаемые как верность партийной дисциплине – были важнее идеологической позиции. Личность и породившая ее система здесь трудноотделимы. Жанр частного предупреждения генерального секретаря о грядущей катастрофе проявляется почти во всех воспоминаниях советников, членов Политбюро и высших руководителей КГБ, с горечью пишущих об измене на высшем уровне. Только Нина Андреева решилась предупредить лидера открыто с партийных позиций, создать общество «Единство» и затем даже воссоздать ВКП(б), генеральным секретарем которой она стала в 1991 году.

Неустойчивое развитие: как совместить свободу слова и политический порядок?

Критика советского прошлого возобновилась и обострилась после очевидного политического триумфа линии Горбачева – Яковлева[1025], использовавших партийную дисциплину и принцип единства для защиты радикальной реформы, направленной на плюрализм и свободу слова. Здесь кажется очевидной манипуляция или двусмысленность. Однако для понимания третьего этапа трансформации режима публичности, когда газеты и журналы уже «решительно осудили» Нину Андрееву, остается недооцененным фактор, который отражал убеждения Горбачева. Несмотря на обвинения в расколе, Лигачев и главный редактор «Советской России» не были уволены. От Чикина потребовали признать ошибку, перепечатать ответ «Правды» и прекратить публикацию проандреевских писем[1026]. Оказалось, что главный редактор печатного органа ЦК КПСС в 1988 году может безнаказанно публиковать не только критику лидера, но и «манифест антиперестроечных сил» при условии, что он сам не высказывается против лидера, а просто поддерживает плюрализм мнений. Это было неожиданно близорукое, но честное прочтение принципов Х съезда и демократического централизма. Горбачев так обосновывал свое решение, выступая перед первыми секретарями: «Некоторые предложили просто выгнать Чикина из редакции и даже из партии. Не надо! У нас достаточно силы, чтобы справиться в демократическом русле… Переживал Чикин. Каялся. Я ему верю»[1027]. Это решение, а не только сама аппаратная победа одного из идеологов в борьбе за гегемонию быстро переключило коммуникации в новый режим публичности, который в течение двух лет привел к свободе слова в СССР.

Михаил Горбачев был уверен, что свободная дискуссия и выборы не приведут к потере лидерства, и мастерски лавировал, пытаясь сохранить контроль над дискуссиями в Политбюро и на пленумах, на XIX партконференции, а затем над решениями Съезда народных депутатов и Верховного Совета[1028]. Непредвиденные реформаторами последствия этой политики были более революционными, чем предвиденные – оказалось, что гласностью и выборами могут пользоваться не только реформаторы-центристы, но также консерваторы, националисты, популисты или более радикально настроенные реформаторы. Горбачев до 1991 года раздражался и разносил на заседаниях непокорных главных редакторов, но не увольнял и не наказывал за неповиновение. Горбачев считал, что сможет удержать лидерство, свободу слова и организационное единство. Источником этой удивительной и по сути утопической модели, по всей видимости, были представления, почерпнутые из чтения поздних работ Ленина. Впрочем, сходные убеждения разделял Лев Троцкий и многие репрессированные представители старой гвардии большевиков. Открытие того, что гласность не может обеспечивать политического единства, основанного на убеждениях, и ослабляет институты государственной власти, оказалось неожиданным и трудным для большой команды Горбачева. Анатолий Черняев, верный советник генсека, открывает в воспоминаниях главу о 1988 годе, так говоря о гласности: «…инструмент стал самостоятельной силой»[1029]. Яковлев писал, что во второй половине того года «перестройка приобрела автономность от ее инициаторов»[1030]. Главный инициатор перемен в многочисленных воспоминаниях и интервью не признал связь политики гласности и выборов со стремительным распадом СССР, считая причиной распада эгоизм республиканских лидеров. Александр Яковлев был единственным участником этой борьбы, кто понимал несовместимость полноценной гласности и однопартийности. Яковлев использовал советские конвенции и гласность для реализации своей утопии – построения устойчивой двухпартийной социал-демократической системы, с которой он лично познакомился во время работы в должности советского посла в Канаде.

Вопреки намерениям участников случай Нины Андреевой быстро привел к почти полной свободе слова в печати. Однако он показал, что высшее руководство СССР и лично Горбачев на деле не были готовы содержательно договариваться и обсуждать разногласия даже между ближайшими соратниками по самым важным для себя вопросам. Гласность, плюрализм и дискуссии казались им средством убеждения других в правоте собственной позиции.

Позднесоветские публичные сферы в культуре и искусстве СССР

Маргарита Павлова

Публичная сфера в движении

Клуб-81 и группа спасения памятников архитектуры как примеры гражданской самоорганизации в позднесоветском Ленинграде

Рецепция модели, предложенной Юргеном Хабермасом в книге «Структурное изменение публичной сферы», нашла отражение в историографии, посвященной обществам советского типа. Вопрос существования публичной сферы в Советском Союзе и странах Варшавского договора рассматривался историками в контексте различных сфер жизни советского общества[1031], получив не менее глубокое освещение в теоретических исследованиях[1032]. В то же время Алексей Юрчак критикует применение теории Хабермаса к советскому контексту. Так, следуя хабермасовской концепции, согласно которой зарождение публичной сферы происходило в кафетериях и салонах, Елена Здравомыслова иллюстрирует данное явление ленинградским кафе «Сайгон», которое в период брежневского застоя стало ключевым пространством взаимодействия контркультурных элементов[1033]. Юрчак усложнил данный аргумент, подчеркнув бинарный характер «публичной сферы», в которой критические обсуждения велись как на политические, так и на социальные темы. При этом социальные среды неформальных «публичных» пространств избегали обсуждения политических и социальных тем, маркируя их в качестве «неинтересных»[1034]. Именно поэтому Юрчак подчеркивает, что применение понятия публичной сферы в советском контексте упрощает понимание характерных черт позднесоветского периода. Взамен он предлагает концепцию «публик вненаходимости», подразумевающих «одновременное существование внутри дискурсивных и ритуальных форм системы и за пределами ее буквальных смыслов»[1035].

Однако последствия ленинградских событий трех послесталинских десятилетий затрудняли контрполитическую реакцию в публичных пространствах. Серия арестов участников подпольных кружков и издателей самиздатского журнала «Колокол», судебное разбирательство над членами подпольного Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа, случившиеся в промежутке с 1957 по 1968 год[1036], а также последующие разоблачения подпольных политических групп[1037], происходившие в строжайшей изоляции, практически полностью вытеснили возможность обсуждения политических вопросов в общественной жизни Ленинграда. Во многом это объяснялось жестким и тщательным контролем ленинградского начальства над любым проявлением инакомыслия и его освещением в СМИ, в то время как в Москве иностранные корреспонденты в той или иной степени обеспечивали передачу информации по зарубежным радио[1038].

Именно поэтому независимая общественная жизнь в Ленинграде проявилась в виде «второй культуры»[1039], литературный язык которой стал единственным доступным способом артикуляции несогласия с режимом, вобрав вокруг себя пространство сообщников и оказывая косвенное влияние на официальную культурную деятельность[1040]. Ряд исследователей отмечают, что существование классической публичной сферы в контексте советского общества было невозможным ввиду тоталитарного контроля над всеми сферами жизни общества, включая СМИ и культуру[1041], и, соответственно, неспособности повлиять на политическую жизнь государства. Однако эти обстоятельства не препятствовали появлению неподконтрольных сообществ и так называемой публичной сферы, которую исследователи по-разному маркируют – «альтернативной», «закрытой», «квазиофициальной», «неофициальной», «подконтрольной» или «тоталитарной» или вовсе избегают ее упоминания, говоря о «публике», «публичных местах» и «пространствах». Вне зависимости от выбранного названия, сам факт существования «второй культуры» означал плюрализацию и политическую дифференциацию общества[1042], что особенно ярко проявилось в период перестройки с развитием независимости средств массовой информации.

Принимая во внимание специфичный характер публичной сферы в контексте советского общества, в настоящем исследовании я проанализирую трансформацию ленинградского движения «второй культуры» в публичную сферу, кристаллизация которой была обусловлена политическими изменениями в период перестройки.

ЛЕНИНГРАДСКАЯ «ВТОРАЯ КУЛЬТУРА» И ЛИТЕРАТУРНЫЙ САМИЗДАТ: ОТ КОНФРОНТАЦИИ – К ЛЕГАЛИЗАЦИИ

Середина 1950‐х годов стала поворотной точкой советской истории: критическое осмысление сталинизма, смягчение тоталитарного режима и последовавшая хрущевская оттепель способствовали относительной либерализации советского общества. Смягчение цензурных ограничений привело к распространению (не)политического инакомыслия, главным образом среди интеллигенции, которая консолидировалась в подпольных кружках. В Ленинграде с конца 1950‐х годов появлялись студенческие литературные объединения (ЛИТО) при городских университетах[1043], в которых, помимо поэтических чтений, распространялся самиздат, на тот момент преимущественно состоявший из гулаговских произведений. Реакция на студенческий активизм, спровоцированная событиями в Будапеште, последовала незамедлительно: в 1956 году первый секретарь Ленинградского горкома КПСС Иван Спиридонов отмечал «нездоровые настроения» в студенческом ЛИТО Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта, которое выпустило рукописный журнал «Свежие голоса», выражая протест против литературных стандартов соцреализма и настаивая на принципах «свободы творчества»[1044].

С середины 1970‐х годов несогласие нового поколения литераторов следовать цензурным ограничениям и формальным правилам литературного творчества привело к оформлению «второй культуры»[1045], неофициального движения ленинградских авторов, художников и гуманитариев. Движение стремительно увеличивалось и приобретало форму литературных собраний, квартирников и семинаров, которые формировали пространства для диалога и обмена идеями. Несмотря на давление КГБ, неофициальная среда литераторов и художников, самоопределявшихся в качестве «второй культуры», существовала параллельно с официальной и обрастала сетью самиздатовских журналов, в которых публиковались стихи, прозаические произведения, эссе, переводы и пьесы ленинградских авторов.

Первыми, кто рискнул преодолеть немоту советской общественности Ленинграда, стали художники-нонконформисты, вдохновленные опытом московских коллег. После успешного опыта организации ряда выставок в ленинградских домах культуры литераторы «второй культуры» продолжали добиваться официального признания[1046]. В начале 1975 года была предпринята попытка публикации коллективного поэтического сборника неофициальной поэзии «Лепта», подготовленного с учетом возможных цензурных замечаний и «не содержавшего ни политической, ни идеологической крамолы»[1047]. Однако прошение было отклонено, что фактически означало непризнание существования литературы, находившейся вне государственного контроля.

Однако это не помешало дальнейшему развитию подпольного культурно-интеллектуального движения в Ленинграде: в 1976 году появились новые самиздатовские периодические журналы, молодые литераторы продолжали добиваться институционального признания. Этому способствовало постановление ЦК КПСС о работе с творческой молодежью от 12 октября 1976 года, согласно которому требовалось «поддержать инициативу творческих союзов по созданию советов (комиссий) по работе с молодежью и по расширению ее представительства в редколлегиях периодических изданий – органов учреждений культуры и творческих союзов, в выставкомах, художественных и редакционных советах, в руководящих органах…»[1048]. Спустя несколько дней, 27 октября, в Ленинградский областной комитет КПСС поступило предложение от представителей «несоюзной творческой интеллигенции Ленинграда» об осуществлении ряда мероприятий по реорганизации культурной жизни, в частности создании «при Ленинградском отделении Союза советских писателей и Союза советских художников Советов по работе с творческой молодежью»[1049]. Предполагалось, что в состав новообразованных органов должны входить «как представители творческих организаций, так и представители несоюзной молодежи»[1050] с целью расширения и обновления советской творческой интеллигенции. Молодые литераторы предлагали создать общественную редколлегию по подготовке к печати изданий, «которые будут знакомить читателей с духовными проблемами современного человека и поисками новых форм их художественного выражения»; предполагалось, что издания будут существовать «в рамках культурно-литературной критики, а не административного давления»[1051]. Несмотря на то что предложение было отклонено, представители «несоветской интеллигенции» продолжали добиваться признания своей деятельности государственными институтами, занимавшимися культурой.

В конце 1979 года в Ленинграде впервые состоялись две конференции неофициального культурного движения, которые были организованы Борисом Ивановым и Борисом Останиным, основателями самиздатского журнала «Часы». Не оставшись незамеченными КГБ, конференции были «восприняты властями как беспримерная наглость»: свободное обсуждение философских и культурных проблем страны и беспрепятственная циркуляция материалов конференции вызывали особое недовольство, однако жестокой реакции не последовало. Тем не менее вопрос существования «второй культуры» зависел от ее институционализации, что могло бы обезопасить движение от постоянного давления КГБ. Именно в таких обстоятельствах родилась идея создания клуба в «границах той „зоны свободы“, которую отвоевали у режима самиздат и независимые художники»[1052].

ДИАЛОГ НЕЗАВИСИМОЙ КУЛЬТУРЫ И КГБ: КЛУБ-81 КАК ЦЕНТР КОНСОЛИДАЦИИ НЕОФИЦИАЛЬНЫХ ИНИЦИАТИВ

Идея объединения неофициальных литераторов в официальную организацию, которая могла бы стать легальной площадкой для встреч и обсуждений[1053], принадлежала Борису Иванову, редактору журнала «Часы», ставшего впоследствии главным печатным органом культурного движения. Согласно одной из версий, сотрудники КГБ изначально пытались действовать через Виктора Кривулина, поэта и прозаика независимого литературного движения. В ультимативной форме Кривулину выдвигалось требование о прекращении выпуска самиздатского журнала «Северная почта», а взамен предлагалось создать поэтический клуб, в котором Кривулин мог бы занимать лидирующие позиции. Узнав о нежелании Кривулина возглавлять клуб, Иванов предложил собственную персону в качестве руководителя. Через некоторое время в результате прямых переговоров КГБ, Союза писателей и «неофициалов», обоюдно заинтересованных в организационном оформлении культурного движения, был образован Клуб-81, зарегистрированный в 1981 году в музее Ф. М. Достоевского[1054].

Автономное существование в условиях советского общества было невозможно, в связи с чем КГБ пытался осуществлять строгий контроль над сообществом. Едва ли можно назвать попытку удачной: по неоднократным замечаниям сотрудника комитета госбезопасности П. Коршунова, курировавшего деятельность творческого объединения, правление не реагировало на мнение КГБ. Клуб смог добиться автономии от властей, чего неформалам не удавалось прежде. План работы Клуба не был согласован с властными инстанциями, выступления участников и литераторов на публичных вечерах проходили вне рамок цензуры, что давало возможность новым неофициальным авторам стать частью этого общества[1055]. Это свидетельствовало о бессилии госслужб в попытке подчинить себе Клуб: за годы восьмилетней деятельности самиздат значительно расширил зоны своего действия[1056].

Структурно Клуб предполагал наличие управляющего центрального органа (правления), ежегодно избираемого общим собранием его участников, которыми могли стать литераторы, обладающие высокими профессиональным навыками. На конец 1981 года более половины членов клуба имели высшее образование, хотя по роду деятельности большинство отдавало предпочтение неквалифицированному труду. Лекции, семинары, доклады, вечера памяти, обсуждения и дискуссии как форматы клубной работы развивали определенный габитус движения. Его участников Борис Иванов отождествлял с «хранителями особых культурных ценностей и социальных ролей, в основе которых находятся личная независимость и творческая свобода»[1057]. Это стало основой дальнейшего расширения движения, которое объединяло не только литераторов, работавших в различных жанрах, но и представителей других творческих отраслей – музыкантов, театралов и художников[1058].

Сообщество неофициальных литераторов определяло себя не как оппозиционное «культурное движение», а как «вторую культуру», предполагая альтернативное существование вместе с официальной. В своих докладах Иванов артикулировал: «…это движение свободной, функционально независимой от институтов социума культуры на фоне культуры советской, консервативной, самоудовлетворенной»[1059]. Тем самым подчеркивалось, что новообразование ленинградской неофициальной культуры не системный кризис культуры вообще, а результат ее нелинейного развития, предлагающего одну из дальнейших перспектив культурного обновления.

Взаимоотношения клуба и официальных структур имели противоречивый характер, во многом из‐за сложностей в достижении консенсуса по поводу публикации издательством «Советский писатель» сборника клубной прозы и поэзии «Круг». Под разными предлогами издание откладывалось на протяжении четырех лет, и лишь в 1985 году публикация вышла в свет, вызвав беспрецедентный резонанс ленинградской общественности, однако не спровоцировав радикальных перемен в отношении власти к свободе творчества.

Таким образом, культурные практики становились одним из немногих доступных средств выражения несогласия, очищенного от идеологии и политики. Именно поэтому деятели «второй культуры» избегали связей с политическими диссидентами и правозащитниками, которые могли бы привлечь нежелательное внимание КГБ. По замечанию Людмилы Алексеевой, ленинградская приверженность к «культурному» нонконформизму объяснялась не только стремлением к эмансипации в «чистое искусство», очищенное от стандартов навязанного соцреализма, но и традиционным соперничеством Ленинграда с Москвой как центром первых независимых общественных протестов, что сделало лозунг «Долой политику!» в Ленинграде практически всеобщим[1060]. Вплоть до распада советской системы этот принцип служил основой формирования независимого активизма в Ленинграде.

КОФЕЙНАЯ ПОЭЗИЯ И КУЛЬТУРА «САЙГОНАВТОВ»

В начале 1960‐х годов во многих крупных советских городах, в том числе и Ленинграде, чрезвычайно популярными местами публичного взаимодействия стали кофейни благодаря распространению венгерских кофемашин Omnia[1061]. Кофейни стали не только и не столько местом, где можно было отведать крепкий кофе и свежую выпечку, но и пространством диалога между завсегдатаями, среди которых бóльшую часть составляли издатели и редакторы самиздатовских журналов Клуба-81 – «37», «Часы», «Обводный канал», молодые музыканты Борис Гребенщиков и Сергей Курехин, поэт и актер Николай Беляк, историк Лев Лурье, поэты Виктор Соснора и Виктор Кривулин, писатель Сергей Довлатов и другие деятели неофициальной культуры Ленинграда[1062]. Такими знаменательными площадками стали кулинария на Малой Садовой и сменившее ее к середине 1960‐х кафе при ресторане «Москва» на углу Невского и Владимирского, неофициальное название которого – «Сайгон» – утвердилось в момент разгара Вьетнамской войны. Подобно квартирникам, домашним чтениям, выставкам и семинарам, «Сайгон» был площадкой обмена идеями и практиками независимого культурного движения, распространения неофициальной литературы и самиздата.

Внутри среды «Сайгона» возникало множество групп, которые осознанно дистанцировались от политической жизни советского общества. Его культура была «протестной по своей направленности, социально критической по своей идеологии»[1063], при этом репродуцировалась художественно-гуманитарной интеллигенцией, которая не находила признания в рамках советской культуры. Елена Здравомыслова определяет «коллективный габитус», который формировался посредством разнообразия тусовок, наполнявших кафе: «…это место, посещением которого обозначали себя те, кому было неудобно и тесно в прокрустовых рамках советских официальных институтов (семья, трудовой коллектив) или кто попросту выпадал из них по самым разным причинам»[1064].

В качестве самоидентификации обитатели «Сайгона» использовали жаргонный термин «тусовка», обозначая некую «социальную среду, которая не была оформлена в государственные институциональные и профессиональные формы, но была организована по принципу относительной общности интересов»[1065]. «Сайгон» функционировал как коммуникативное ядро, «через которое осуществлялись контакты между различными тусовками: от посещений и совместного проведения мероприятий до межгрупповых взаимопереходов и даже слияния групп»[1066]; сайгоновские компании, включавшие представителей «разных тусовок» со своей внутренней культурой, объединялись под негласным лозунгом неприятия политической рутины[1067]. Отсюда следует, что одна из функций «Сайгона» как особого локального маркера заключалась в унификации сленга и символических кодов различных тусовок. Другими словами, разноплановая публика «Сайгона» формировала особую культурную общность, устанавливая контакты между ее членами и создавая особые нормы общения[1068]. Социализирующая функция «Сайгона» состояла в приобщении новых молодежных групп к тем или иным субкультурным традициям и нормам, их интеграции в более специализированные группировки. Таким образом, «Сайгон» становился тем местом, где распространялись новости неофициальной ленинградской жизни о предстоящих акциях и зарождающихся инициативах, в то время как тусовки, объединявшиеся в одном пространстве, играли «особую роль в консолидации молодежной субкультуры как целого»[1069].

НЕЗАВИСИМАЯ САМООРГАНИЗАЦИЯ В ПЕРИОД ПЕРЕСТРОЙКИ: ГРУППА СПАСЕНИЯ ПАМЯТНИКОВ АРХИТЕКТУРЫ И ПУБЛИЧНАЯ СФЕРА

Политическая повестка середины 1980‐х годов, помимо радикальных реформ под лозунгами «ускорения», «гласности» и «перестройки», сопровождалась введением в советский политический дискурс новых понятий и смыслов, в то время как старые теряли значения, которые до сих пор придавались советской идеологией[1070]. В частности «свобода», очищенная от деформаций марксизма-ленинизма, в новом политическом языке понималась как возможность действовать без ограничений. «Плюрализм», который долгое время находился под запретом и если употреблялся, то только в контексте критики «буржуазной демократии», стал использоваться М. С. Горбачевым в позитивном ключе, предполагая многообразие мнений[1071]. Новшество было подхвачено не только журналистами, для которых стала возможна публичная артикуляция ранее подцензурных тем, но и демократически настроенной частью общества[1072], в частности молодежью, которая в контексте общественных изменений приобретала ключевое значение в глазах советского руководства. По мнению Елены Омельченко, «в течение 1986 года вопрос молодежного досуга стал полем „борьбы за молодежь“ между комсомолом и так называемыми неформалами»[1073]. Именно этим объясняется создание в противовес Клубу-81 Ленинградского центра творческой инициативы (далее – ЛЦТИ) при городском отделении ВЛКСМ, оказывавшего организационное и финансовое содействие зарегистрированным при нем неформальным группам[1074].

В 1987 году на XX съезде ВЛКСМ Горбачев определял мобилизацию молодежи как ключевую в реализации политики перестройки, «в процессе обновления и демократизации общества»[1075]. Однако гласность выявляла широкое неудовлетворение молодежи комсомольской организацией[1076]: падение авторитета комсомола и коммунистической идеологии в среде молодежи[1077] привело к реакционным практикам создания собственных пространств и инициатив[1078], независимых от влияния государственных органов. Во многом этому способствовало ухудшение социально-экономической обстановки в государстве, побуждавшее к активной публичной реакции. Утверждение ВЦСПС, ЦК ВЛКСМ и Министерством культуры СССР 13 мая 1986 года «Положения о любительском объединении, клубе по интересам»[1079], наряду с принятым руководством СССР в декабре 1986 года решением отказаться от уголовного преследования инакомыслящих[1080], способствовало легализации форм независимых общественных объединений. Поэтому с конца 1986 года по всей стране и, в частности, в крупных городах образовывались самодеятельные группы, инициативы и клубы, функционирующие параллельно с государственными или партийными органами власти[1081]. В Ленинграде основной формой «инакодействия» среди молодежи стала охрана культурного наследия и исторических памятников, которая позволила выразить критику и несогласие с культурной политикой государства.

Между тем Клуб-81 стал играть заметную роль в общественно-политической жизни Ленинграда, предоставляя помещения, в которых проводились собрания новых независимых организаций, таких как экологическая группа «Дельта», культурно-демократическое движение «Эпицентр», организация за «Народный фронт» и другие. После выхода «Круга» с наступлением перестройки Клуб-81, наравне с Товариществом экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ) и Рок-клубом, стал главным центром кристаллизации неофициальной инициативной деятельности в Ленинграде. По воспоминаниям Иванова, «наступило время, когда действительно в городе не оказалось ни одной организации, которая бы знала, как придать общению с молодежью смысл и конструктивность»[1082]. Формирование новых групп других интересов протекало и за пределами Клуба, однако каждая из них нуждалась в площадке для места встреч и собраний, которыми их обеспечивал Клуб. Адаптируясь, новые группы вступали во взаимодействие друг с другом, перенимая практики и формы действия предыдущих поколений ленинградских инакомыслящих. Молодежные ленинградские группы, первыми из которых стали «Бюро экологических разработок» во главе с Юрием Шевчуком[1083] и «Группа спасения памятников архитектуры» (далее – ГС) во главе с Алексеем Ковалевым, подобно неофициалам-предшественникам, отдавали предпочтение неполитическим формам деятельности, выражая «презрение к политической и социальной реальности и [предпочитая] уход в культуру, в духовные и экологические проблемы»[1084].

В конце февраля 1986 года в стенах музея Суворова, где на тот момент работали Алексей Ковалев, выпускник кафедры археологии Ленинградского государственного университета, член ВЛКСМ, и его друг Сергей Васильев, студент исторического факультета ЛГУ, состоялся разговор: после передач о XXVII съезде КПСС молодые люди обсуждали вопрос о создании и развитии «легального, но независимого от КПСС общественного движения», которое имело бы возможность не столько выступать с политической повесткой, сколько обсуждать проблемы, затрагивающие «каждого человека в его доме, районе, городе: состояние окружающей среды, градостроительные проекты, благоустройство и т. п.»[1085] По предположению Ковалева, инициатива, цель которой состояла в защите общественных интересов, в наименьшей степени была подвержена риску закрытия и аресту ее членов[1086]. В основе создания такого общественного объединения лежала попытка демонстрации общественной борьбы и легализации ее инструментов на практике в условиях меняющейся политической обстановки. Не менее важной целью группа считала внедрение новых форм публичной жизни в советскую общественность, в частности демонстраций, митингов, пикетов, выставок, массовых экскурсий и публичных обсуждений[1087].

Несмотря на попытки противодействовать градостроительной политике властей, которые предпринимались молодыми людьми ранее, – в 1985 году они пытались предотвратить строительство стелы на площади Восстания, собирали подписи, писали письма в газеты и партийные органы, – Ковалев и Васильев, почувствовав конъюнктуру перестроечного времени, решились на создание институционализированного градозащитного общества. Этому способствовало образование в конце 1986 года ЛЦТИ, который оказывал организационное и финансовое содействие зарегистрированным при нем неформальным группам[1088], а также проводил агитационную деятельность в молодежной газете «Смена», пытаясь задействовать активную молодежь в «санкционированной» самоорганизации[1089]. С другой стороны, Клуб-81 играл функцию независимого от ВЛКСМ культурного центра, «перекрестка» различных неформальных движений, которые обращались за помощью с организацией встреч и собраний[1090].

В конце сентября 1986 года Татьяна Лиханова, секретарь-машинистка ВООПИиК, узнала о предстоящем сносе дома на Загородном проспекте, 1[1091], в котором некогда проживал Антон Дельвиг, лицейский друг А. С. Пушкина. В этом же доме располагался возглавлявшийся Пушкиным кружок лицеистов, который с 1825 года начал издание «Литературной газеты». В честь годовщины открытия лицея 19 октября 1811 года Ковалев и Васильев решили организовать публичное театрализованное представление, приуроченное к этому событию. Чтобы привлечь общественное внимание к проблемам градостроительства, «спасенцы» обратились в «Смену», журналистка которой Наталья Курапцева в своей статье «Остановка: Дом Дельвига!» поднимала острую проблему законности сноса здания, подчеркнув пассивность и разрозненность государственных инстанций в защите исторических памятников. «Мы хотим, чтобы формалисты и бюрократы не могли принимать решений, от которых зависит судьба нашего города. Мы хотим, чтобы за станцию метро нам не приходилось бы расплачиваться домом Дельвига, Достоевского, Салтыкова-Щедрина…» – процитировала Васильева Наталья Курапцева, акцентируя внимание на активной гражданской позиции молодых людей. В последующей статье, продолжившей публичную полемику на страницах газеты, были опубликованы мнения ленинградцев, возмутившихся не только некомпетентной работой организаций, допустивших проект строительства метро, но и удручающим состоянием других зданий[1092].

Ковалев вспоминал: «…я, в свою очередь, начал в поисках информации звонить в Метрострой и проектные организации, представляясь уже от имени „новой общественной организации по охране памятников“»[1093]. В поддержку группы выступил Интерьерный театр. Руководитель театра Николай Беляк разработал сценарий театрализованной акции, которая представлялась ему «мероприятием прежде всего художественным»[1094]: он был убежден, что «защищать памятники должно не петициями и протестными акциями, а обращением к культурной памяти горожан»[1095]. Обращение к памяти как социальному конструкту и к памятнику истории и культуры как нарративу, воплощенному в материальной форме, выступает в качестве образующего элемента некого дискурсивного пространства альтернативной социальной принадлежности. Ее конструирование «основано на участии в общем знании и общей памяти, которые сообщаются через говорение на одном языке или, говоря шире, через использование общей системы символов»[1096]. Примером подобной смысловой системы является историческое место или памятник, которое транслирует определенный культурный смысл. Циркуляция общего смысла образует «чувство общности»[1097], которое, соответственно, стало ключевым формирующим звеном не только готовившейся акции, но и всей деятельности ГС, обращавшейся к фигурам русской культуры и литературы в своей общественно-политической активности: так, вслед за успешной акцией в защиту Дома Дельвига, 14 и 21 декабря состоялись посвященные Петербургу Достоевского экскурсия-митинг и открытая выставка-митинг, в которой приняло участие около пятисот человек. Ковалев вспоминал: «…мы стремились просветить людей, дать им ясное понимание, за что и как необходимо бороться, поднять акцию на художественный уровень, чтобы не сухие лозунги, а само сопоставление происходящего вандализма с культурным контекстом города побудило людей к действию»[1098]. Иными словами, «демократия стала хуже различима обывателем, чем конкретный памятник истории и культуры»[1099].

Хотя воздействие от «Смены» было незначительным по меркам второго города СССР, совместная деятельность горожан, инициированная ГС, дала свои результаты: снос был остановлен, а здание до сих пор стоит на своем историческом месте. Тем не менее после акции на Владимирской площади проблемы сохранения города в Ленинграде получили сильный резонанс в городских газетах, которые все чаще публиковали статьи с письмами граждан и отчеты об акциях по сохранению городских памятников.

Весной 1987 года ГС организовала субботники и воскресники на городских кладбищах (Смоленском, Новодевичьем) и принимала в них непосредственное участие[1100], формировала группы по обследованию объектов Васильевского острова, Дзержинского и Октябрьского районов, а также ценных интерьеров зданий, в некоторых случаях совместно со специалистами Комитета инженерной реставрации и ВООПИиК[1101], организовала праздник поэзии за сохранение Фонтанного дома, а также концерт в честь дня рождения архитектора Николая Львова в защиту Муринской церкви[1102] св. Екатерины.

По возвращении из Мурина участники группы получили информацию о готовящемся сносе гостиницы «Англетер», в связи с чем в Клубе-81 началось обсуждение возможных способов предотвращения разрушения памятника. Было решено пойти на блеф; по мнению молодых людей, «у Горбачева был конфликт… с региональными элитами»[1103], на основе которого предполагалось заручиться прямой поддержкой руководства СССР. В связи с этим дальнейшие события марта 1987 года стали кульминацией не только деятельности ГС, но и всей общественно-политической жизни Ленинграда.

16 марта 1987 года несколько участников ГС и другие активисты организовали «живую цепь» вокруг здания гостиницы, чтобы не пустить технику на стройплощадку[1104]. Численность горожан увеличивалась, был организован «Пост общественной информации», который собрал тысячи подписей против сноса гостиницы[1105]. Акция протеста продолжалась до 18 марта, когда милиция разогнала пикетирующих, а здание было разрушено.

Митинг на Исаакиевской площади вызвал широкую дискуссию в периодической печати, разделив общественность на несколько лагерей. Одни подчеркивали значимость акций группы, утверждая, что судьба многочисленных построек, являющихся памятниками культуры, практически не согласуется с новой политикой гласности, утверждающейся в стране, что и послужило началом активного действия различных молодежных общественных организаций[1106]. Другие, в частности представители властных структур, полагали, что действия молодых людей носили неправомерный характер и противоречили закону[1107]. Кто-то, поощряя стремление группы к развитию общественного мнения в защиту памятников культурного наследия, критиковал ее лидеров за слабость в методической организации митинга[1108] и недостаток профессионализма[1109]. Неоднократно в адрес лидеров группы поступали упреки в сокрытии фактической составляющей, в частности в том, что реконструкцию «Англетера» планировалось осуществить в соответствии с решением правительства[1110]. Журналистка «Ленинградской панорамы» Н. Ф. Корконосенко, освещая в своей статье проблему сохранения зданий на Фонтанке, 47 и 49, указывала на неосведомленность лидеров группы в вопросах переустройства здания и пренебрежение официальной документацией[1111]. Некоторые высмеивали «спасенцев», презрительно называя их «мальчишками с Исаакиевской»[1112] за дилетантизм, обличали в «намеренном сокрытии истины», говорили о «тщеславных интересах». Следовательно, эффект от акций ГС «разбудил» широкий слой советской общественности и инициировал критический дебат вокруг «общего дела» – культурного наследия и, соответственно, права распоряжаться им в рамках городского пространства. Градозащитная риторика, инициированная ГС, стала местом «производства и циркуляции дискурсов, которые принципиально могут быть критичными по отношению к государству»[1113]. Таким образом, сама возможность обсуждения того, что ранее находилось под исключительным контролем государственных институций, способствовала институционализации пространства гражданского взаимодействия, принципиально отличающегося от государственного.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

В одном из своих интервью Алексей Ковалев вспоминал: «У меня с самого начала была концепция, что именно созданием неполитических организаций можно сдвинуть политическую ситуацию… с мертвой точки»[1114]. Эта позиция нашла отражение в манифесте группы, созданном в конце 1988 года, – «Культура вместо политики», подчеркивавшем, по его мнению, отличительную особенность группы от прочих «перестроечных» сил. Борис Гладарев полагает, что подобный лозунг подчеркивал аполитичный характер движения; однако нарратив, выстраиваемый в тексте манифеста, свидетельствует о смысловой трансформации понятий: «Для нас политический плюрализм нужен не для того, чтобы протащить „свою“ политическую теорию – такой у нас попросту нет – а для того, чтобы в обстановке ослабевшего политического нажима привлечь внимание людей к тому, что важнее и глубже политики»[1115].

Специфика предпочтения культуры политике выходит за рамки периода перестройки и связана с характером позднесоветского неофициального движения в Ленинграде. Ленинградский протест, как и основная часть неформальной общественности, принял литературную, а позже и в широком смысле культурную форму, в то время как в Москве развитый политический активизм в перестройку сопровождался процессом формирования политических партий[1116]. С конца двадцатых годов в СССР «формировалась политическая культура, ориентированная на жестко централизованное сверхгосударственное управление обществом с псевдосамодеятельной общественностью»[1117]. Такое устройство вытесняло любую низовую инициативу в полуподвальное и «неформальное» существование. Поэтому в перестройку, ввиду отсутствия легального общественного политического пространства и возможностей в него вхождения, культура становилась площадкой для артикуляции несогласия с режимом.

Осуществляя (и инициируя) циркуляцию печати, журналов и газет критической направленности, волна общественных обсуждений после митингов ГС обеспечивала коммуникацию внутри «просыпающейся» позднесоветской публики. Согласно Юргену Хабермасу, в основе институционализации «гражданского общества» лежат негосударственные ассоциации, образованные на добровольной основе, например такие, как культурные союзы и академии, независимые СМИ, дискуссионные клубы, группы для совместного проведения досуга, гражданские инициативы и форумы, а также профессиональные объединения, политические партии и альтернативные учреждения. Важной функцией подобных ассоциаций является формирование общественного мнения, что осуществляется путем их участия в публичных коммуникациях[1118]. Средства массовой информации в общественной сфере должны работать прежде всего как средства формирования общественного мнения для субъектов гражданского общества. Мнения в общественной сфере трансформируются в проекты и предложения в политической системе, которые обеспечивают политическую систему демократической легитимностью.

Ввиду сложности и фактической невозможности создания подобных пространств в Советском Союзе, деятельность маленьких клубов, студенческих кружков, неофициальных культурных объединений, а также региональной прессы значительно повлияла на трансформацию общественного пространства в позднесоветское время. Политический контекст перестроечного времени сделал возможными публичную артикуляцию мнений и осуществление проектов, обсуждавшихся ранее в форме культурного противостояния. Пример ГС, появление которой было предопределено ленинградским движением «второй культуры», демонстрирует вовлечение участников группы в процессы формирования гражданского общества через использование языка, практик и механизмов публичной сферы в контексте кризиса позднесоветского общества. Лозунги, действия, мероприятия, организованные участниками ГС, создавали предпосылки для вовлечения населения в нараставший дискурс «угрозы» городу. Культурные нарративы, которые создавались и распространялись «спасенцами» в газетах, клубах и посредством межличностного общения, определяли городское пространство как сферу взаимодействия жителей и, соответственно, сферу возможностей противостояния и защиты от посягательства на историческое наследие. С одной стороны, это свидетельствовало о трансформации социального в перестроечном Ленинграде, с другой – через претензии на культурное участники ГС противостояли советским административным институтам, вовлекая все большее количество сочувствовавших истории города людей, что до 1985 года невозможно было вообразить.

Однако, несмотря на первоначальную аполитичность и ярко выраженное неприятие «советского» политического, лидеры группы приняли участие в выборах депутатов Верховного Совета СССР весной 1989 года. Зимой 1989–1990 годов при посредничестве руководства «Народного фронта» совместно с ГС был сформирован блок «Демократические выборы – 90»[1119]. Его руководителем стал Алексей Ковалев, который в дальнейшем вместе с Н. Журавским был избран депутатом от партии «Антикризис», сложившейся на базе активистов ГС[1120]. Таким образом, проект сопротивления культурными методами, ассоциированными с гражданским обществом, трансформировался в политическое участие, что фактически ставило точку на существовании ГС как части зарождавшегося в перестройку гражданского сообщества.

Марина Максимова

Кураторство как способ создания публичной сферы

Выставки альтернативного искусства в позднесоветской Москве

Кто такой куратор? Определение этой профессии и ее роли в мире искусства вызывает множество споров. Опекун и провайдер[1121], редактор и работник сферы знаний[1122], бюрократ и культурный импресарио[1123], менеджер проектов[1124], производитель и агитатор[1125], адвокат[1126], главный исполнитель[1127], диджей и метахудожник[1128] – список определений и подходов к этой роли можно продолжать бесконечно. В советском контексте эта ситуация оказывается еще более запутанной. Слово «куратор» вошло в обиход советских художников только в конце 1980‐х – начале 1990‐х годов в процессе интеграции советского искусства в международный рынок. До этого термин «куратор» не только не использовался, но и активно избегался – «куратор» часто применялся по отношению к сотрудникам КГБ, приставленным следить за «подозрительными» индивидуумами, за художниками в том числе.

Отсутствие термина, однако, не означает, что идея куратора неприменима к советской реальности. В данной статье я предлагаю рассматривать роль куратора не только как процесс организации произведений искусства на выставке или в музее. Куратор использует созданный им/ею художественный дисплей как средство коммуникации, обращения к различным сообществам. Как было показано Майклом Уорнером[1129], процесс публичного обращения – это также процесс создания новых публик. Таким образом, куратор становится участником создания и трансформации публичной сферы. Такое определение кураторской роли было дано Саймоном Шейхом[1130] применительно к развитию кураторства в контексте Европы и Северной Америки. В советской реальности это определение принимает особые черты в связи с тем, что понятия публики и публичности разительно отличаются от их толкования в европейском и североамериканском контексте.

СОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО КАК ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ КУРАТОР

Развитие роли куратора традиционно восходит к появлению музея искусства в XVIII веке и неразрывно связано с развитием концепции публичной сферы и появлением гражданского общества. В то время как в дореволюционной России развитие художественной системы и ее элементов (выставок Академии художеств, критики, императорских коллекций, частного покровительства и выставок, организованных художниками) было схожим с Западом, после 1918 года его траектория радикально изменилась. В апреле 1918 года Владимир Ленин представил свой План монументальной пропаганды – принципиально новый подход к регулированию отношений между искусством и обществом, где искусство начинало подчиняться государству[1131]. Публичные художественные выставки должны были основываться на марксистско-ленинских идеалах и воспитывать население в духе новой идеологии.

В то время как при Ленине основные силы были направлены на «деромановизацию» художественных галерей и музеев, сталинский период характеризовался новым подходом к отношениям между художественными экспозициями и публикой. Период первой пятилетки (1928–1932 годы) ознаменовал конец авангарда и продемонстрировал рост числа выставок, подчеркивавших классовое происхождение искусства[1132]. Более того, возросшая социальная мобильность того времени привела к появлению нового типа посетителей, многие из которых были неграмотными и никогда прежде не были в музее и, следовательно, требовали нового подхода к культурной коммуникации[1133]. «Кураторский» подход к выставкам того времени был сформулирован комиссаром по культуре Гриневичем как «самоговорящий музей», то есть такой музей, где дидактический смысл экспозиции будет понятен без лишних пояснений[1134].

Дальнейшее развитие выставок и принципов руководства ими было напрямую связано с реализацией и развитием доктрины соцреализма, принятой в 1932 году. Она включала в себя не только разработку самого художественного стиля, но и набор институциональных практик и структур, контролировавших распространение и интерпретацию искусства, в которые вошли комитеты по художественной критике и развеске картин, художественная критика, системы государственного финансирования и поддержки искусства[1135]. Это означало, что все решения по созданию и презентации произведений искусства переходили в руки государства. Таким образом, «кураторские» функции начали выполняться исключительно самим государством посредством его институтов и назначенных им критиков и комитетов.

Выставки в рамках официальной художественной инфраструктуры контролировались тремя основными органами: Министерством культуры, Академией художеств и Союзом художников. В то время как первые две организации выполняли контролирующую и образовательную роль, Союз художников оказывал наибольшее влияние на повседневную деятельность художников[1136]. В его распоряжении находились мастерские и студии, творческие дачи и выставочные залы, в то время как художественный фонд, финансовая рука Союза, контролировал закупки и государственные заказы произведений искусства.

В теории Союз художников, обладавший многочисленными подразделениями на всесоюзном, региональном и местном уровне, предоставлял неограниченные возможности для показа работ[1137]. Выставки, тематические, групповые или индивидуальные, отбирались специально назначенными комитетами, чья задача состояла в том, чтобы убедиться, что на показ советскому народу попадают самые достойные образцы социалистического искусства. Многие из этих произведений сразу с выставок отправлялись в музеи, дома культуры при совхозах и колхозах, в пространства работы и отдыха советских предприятий, где продолжали воспитывать и скрашивать досуг советских граждан[1138]. Таким образом, выставкомы и развесочные комитеты[1139] приняли на себя ответственную кураторскую роль. Если кураторская роль заключается в процессе коммуникации, то кто в данном случае был адресатом? Можно предположить, что это была гомогенная и монотонная масса советского народа с его стандартизированными вкусами и предпочтениями, которые данная культура стремилась воспитать.

АЛЬТЕРНАТИВНОЕ ИСКУССТВО И НЕФОРМАЛЬНАЯ ПУБЛИЧНАЯ СФЕРА

Однако было бы неверным переоценивать степень контроля, который государство смогло установить над повседневной жизнью советских граждан, и его влияние на коммуникацию и интерпретацию произведений искусства. С одной стороны, частная жизнь подвергалась различным формам надзора и, таким образом, находилась под постоянным контролем со стороны государства. Олег Хархордин, например, утверждает, что взаимное наблюдение и донос, которые начали активно развиваться в 1920‐х годах, достигли своего пика при Хрущеве, когда «отлаженная и сбалансированная система тотального надзора» прочно укоренилась в «полицейской слежке граждан друг за другом»[1140]. С другой стороны, этот же период характеризуется развитием различных аспектов частной жизни[1141] и индивидуальных мнений и взглядов, подтверждающих существование особых форм партикуляризма. Анализ ряда выставок и комментариев в книгах отзывов показывает, что, хотя выставки советского искусства могли рассматриваться как направленные на формирование однородного общественного вкуса, зачастую в итоге они достигали противоположного. Как наглядно показало изучение Всесоюзной выставки, уже в 1952 году «аккуратно написанные вежливые комментарии» посетителей были переплетены с «оскорбительными» реакциями и «разгоряченными и часто шуточными замечаниями»[1142]. Таким образом, выставка воспринималась не только как место для молчаливого согласия с представленной информацией, но и как площадка для утверждения личного мнения «проницательного потребителя искусства соцреализма»[1143].

Выставка «30 лет Московского союза художников», проходившая в Центральном выставочном зале Москвы (Манеже) в декабре 1962 года, тоже является показательной. Выставку посетил первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев, который резко выступил против некоторых из представленных там работ, увидев в них недопустимые фантазии и отклонения. Хрущев, по сути, выступил в роли главного государственного критика и куратора, заявив: «Мое мнение такое же, как и у людей. Я не понимаю, и они не поймут»[1144]. Анализ книг отзывов, однако, доказывает противоположное. Историк советской культуры Сьюзан Рид была одной из первых, кто бросил вызов основополагающему мифу о единстве народа и партии, показав, что при помощи книги отзывов советская публика не только продемонстрировала свою фрагментированную природу и разнообразие взглядов на представленные работы, но и озвучила отходящие от общепринятых взгляды на искусство и общество, сформулировав некие классовые различия в якобы бесклассовом обществе.

Партикуляризм и фрагментация советской публики стали возможны благодаря тому, что Екатерина Герасимова[1145] называет «частной публичностью» – своеобразной формой общественной деятельности, которая развивалась в частных пространствах вне государственного контроля. Холодная и безличная общественная сфера противопоставлялась «теплой, гостеприимной и, по существу, женской» частной сфере, которая предлагала убежище и пространство, где бы могли развиваться нормальные человеческие отношения[1146].

Подобное представление о «частной публичности» доминировало не только в очерках повседневной жизни, но и в отчетах об альтернативных видах искусства, которое активно развивалось с середины 1950‐х годов. Альтернативные практики часто не имели общих стилевых характеристик, но были объединены стремлением художников порвать с предписанным каноном социалистического реализма и его формой культурной медиации. Устраивая выставки и просмотры в своих комнатах и студиях, художники использовали «лазейки» частной жизни, чтобы свести к минимуму влияние государства на культурную жизнь[1147]. Уже к началу 1970‐х годов альтернативное искусство смогло обзавестись своей инфраструктурой, состоявшей из дискуссионных кружков, собраний в квартирах и студиях, обмена информацией через самиздат, практик самоархивирования, и своим собственным черным рынком искусства.

Одна из ключевых особенностей альтернативной художественной сцены заключалась в специфике процесса коммуникации, который она поддерживала и развивала. В отличие от большинства государственных выставок, где роль зрителя сводилась к пассивному поглощению навязанного дискурса, альтернативная художественная сцена способствовала диалогу, дискуссии и столкновению различных мнений. Таким образом, выставки альтернативного искусства наряду с другими полуофициальными практиками, такими как йога, рок-музыка, любительские театры или движение хиппи, способствовали развитию сферы, которую Здравомыслова и Воронков[1148] называют «неформальной публичной сферой». Эта относительно независимая от государства среда понимается как

…сфера, в которой возникают индивидуальные инициативы, коллективные действия и независимые от государства коммуникации. Эти действия никогда полностью не контролировались и не подавлялись партийным государством, поэтому они избежали жестких правил советских коллективов. Они происходили в социальных пространствах, часто в местах досуга, хотя их нельзя назвать исключительно частными.

Важно отметить, что неформальная публичная сфера не является оппозицией официальной сфере. Ее отличие заключается в том, что она не контролировалась идеологическими нормами партийного государства. Однако существование вне предписанного образа жизни не предполагает существования, нацеленного на борьбу с ним. Как показал Алексей Юрчак[1149], для многих молодых людей не было противоречия в том, чтобы состоять в комсомоле, активно участвовать в его мероприятиях и вместе с тем читать запрещенную литературу и носить контрабандные джинсы. Похожая идея выдвигалась Джулианой Фюрст, которая показала, что многие адепты альтернативных стилей жизни не искали прямой конфронтации с государством, а предпочитали молча игнорировать некоторые из предписанных правил, «выпадая», таким образом, из официальной публичной сферы[1150].

Выставки альтернативного искусства во многом полагались на государственные пространства и ресурсы. Уже в 1960‐х – начале 1970‐х годов государственные научно-исследовательские институты стали альтернативными выставочными площадками. Разительные перемены, однако, произошли в 1974 году, в год знаменитой Бульдозерной выставки. Это событие, а также показ под открытым небом в Измайловском парке двумя неделями позже стали заявкой альтернативных художников на право использования публичных пространств и открытый диалог со зрителями. Бульдозерная выставка спровоцировала ряд художественных выставок альтернативного искусства в государственных залах и привела к созданию секции живописи Городского комитета художников-графиков (также известной как Горком), позволившей художникам, которые не были членами Союза художников, присоединиться к профессиональной творческой организации и пользоваться ее преимуществами, такими как официальное трудоустройство и доступ к выставочным пространствам[1151].

Изменение официальной политики в отношении альтернативного искусства не означало, что альтернативное искусство и регулирующие институты могли отныне мирно сосуществовать. Даже краткий обзор отзывов о любом проявлении альтернативного искусства демонстрирует враждебность, с которой их встречала официальная пресса. Обвинение в антисоветской деятельности или сотрудничестве с капиталистическим Западом могло стоить художникам если не свободы, то будущей карьеры. Однако с середины 1970‐х годов государственные организации начинают играть все более важную роль, сознательно или неосознанно способствуя продвижению альтернативной художественной жизни.

Неформальная публичная сфера развивалась посредством специфических форм социальной коммуникации и специфических сообществ, отличных от понятия гомогенного «народа», на котором основывалась официальная публичная сфера. Однако не стоит игнорировать изменения, происходившие внутри государственных учреждений в течение всего позднесоветского периода, и способность этих организаций поддерживать и инициировать перемены.

Интерес к публике в сфере искусства возобновился с новой силой в конце 1970‐х годов под влиянием снижения посещаемости музеев и галерей. Выставка, некогда считавшаяся основным инструментом публичного выступления, быстро теряла свою силу, а принципы функционирования Союза художников и методы его выставочной деятельности все чаще ставились под сомнение. Необходимость пересмотра форм публичного выступления была очевидна не только в отношении художественных выставок. Алексей Голубев, например, наглядно демонстрирует изменение механизмов взаимодействия с общественностью на примере научно-популярных лекций. По мере того как знания становились более доступны, а аудитория – все более образованной и, следовательно, более «сложной», требовались новые способы передачи знаний и новые типы отношений между лекторами и слушателями и более «перформативные» формы представления информации[1152].

Проблема «перформативности» стала центральной темой в дискуссии о поиске новых средств для усиления воздействия и увеличения охвата художественных выставок. Уже в конце 1970‐х годов журнал «Искусство», крупнейшее советское художественное издание и рупор Союза художников, выпустил ряд статей, посвященных необходимости пересмотра отношений между искусством и его аудиторией. Например, в сентябре 1975 года эстонский социолог В. И. Лядмяэ опубликовал исследование посетителей художественных выставок в тринадцати городах Эстонской Советской Социалистической Республики. Проект основывался на более ранних интервью, проведенных с эстонскими посетителями выставок в 1972 году. Однако новое исследование не ставило целью создать демографический обзор, но стремилось проанализировать способы взаимодействия с искусством, чтобы предложить обновленные методы для дальнейшей разработки экспозиции[1153].

Год спустя в статье под заголовком «Искусство контакта» искусствовед Анатолий Кантор указал на критическое изобилие выставок, у которых не было четкой цели, кроме демонстрации «искусства, мимо которого приятно пройти» – картин, на которые не нужно пристально смотреть, но которые использовались «как неизбежное заполнение стен». Кантор видел проблему безучастности аудитории не столько в качестве искусства, сколько в способах его представления. Одно из решений, предложенных Кантором, состояло в том, чтобы подчеркнуть временный характер выставки, а не пытаться воспроизвести серьезность презентаций постоянной коллекции. Он утверждал, что экспозиции, созданные специально для определенных случаев, с расчетом на определенных посетителей или даже при их активном участии, будут вызывать больший интерес. Кантор использовал метафору театральной постановки в качестве потенциальной модели для установления новых способов общения[1154].

Метафора выставки как театра стала общим местом в дебатах о форматах выставок, которые развернулись в последующие годы. Дискуссия, начавшаяся в конце 1970‐х годов, продолжилась в начале 1980‐х годов, когда коммуникационные аспекты выставки оказались в центре внимания группы теоретиков искусства, художников и социологов, связанных с журналом «Декоративное искусство» (далее – ДИ). Призывы ДИ пересмотреть существующую систему организации выставок начались со статьи социолога Даниила Дондурея «Для кого выставки?», опубликованной в разделе «Мнения, взгляды, дебаты» в ноябре 1984 года. Дондурей утверждал, что главная проблема художественных институций состояла в том, что они не смогли распознать, кто является их аудиторией. Дондурей критиковал систему за то, что она была сосредоточена на художниках и собственной внутренней бюрократии, но была закрыта от критики и мнений извне, будь то взгляды других специалистов в области искусства, таких как историки и журналисты, или потенциальных посетителей выставок. Обязательные этапы – выставком, развеска, вернисаж и демонтаж три недели спустя, которые Дондурей назвал «планово-оптимистическим выставочным марафоном», – проходили в указанной последовательности, независимо от реакции аудитории. Как и Кантор, Дондурей утверждал, что организаторы выставки должны перенять принципы работы у театральных режиссеров, оживить выставки при помощи разнообразных культурных программ, использовать наиболее инновационные визуальные и аудиометоды, инициировать хорошо организованную пропаганду советского искусства на телевидении и постепенно вовлекать посетителей в сферу актуальных художественных вопросов и проблем[1155].

Статья вызвала бурную реакцию и дальнейшие дискуссии в журнале о состоянии современных советских выставок, причем все они сходились в выводе, что преобладающие принципы распространения искусства и его представления советской аудитории были неэффективными. Предложенные решения этой проблемы, выраженные в череде публикаций ДИ 1984–1986 годов, можно свести к двум моментам. Во-первых, ряд авторов высказался за «перформативность» художественной выставки. Они предполагали, что работы должны были не просто пассивно демонстрироваться, а представляться в активной и увлекательной манере, чтобы максимально вовлечь аудиторию. Выставка должна быть местом, где «искусство случается»[1156], где «ничего еще не решено, все на поверхности», где «недопонимание, часто неконтролируемое и необоснованное признание или неприязнь» приветствуются и где «каждый может вмешаться со своим мнением»[1157].

Во-вторых, совершенствование выставочной системы требовало пересмотра статуса художников и смещения фокуса выставочного процесса с художников и внутренней бюрократии на зрителей. Незаинтересованность многих художников в диалоге с их публиками проявилась в их реакциях на вопрос о причинах участия в публичных выставках, приведенных в одной из последующих статей Дондурея. Многие из опрошенных отвечали: «чтобы посмотреть на себя со стороны», «посмотреть, как наши работы смотрятся по сравнению с другими» или просто «ради того, чтобы выставляться»; таким образом, полностью пренебрегая взаимодействием с посетителями экспозиции[1158].

Одним из основных вопросов, который доминировал во всех упомянутых обсуждениях, был вопрос о том, кто должен нести ответственность за преодоление всех существующих проблем и разработку новых «перформативных» форматов выставок для привлечения широкой аудитории. Дондурей предложил ввести новую для советского искусства роль «режиссера» выставки и протестировать ее потенциал в рамках экспериментального проекта 17‐й Молодежной выставки[1159].

17-Я ВЫСТАВКА ПРОИЗВЕДЕНИЙ МОЛОДЫХ МОСКОВСКИХ ХУДОЖНИКОВ

17-я Молодежная выставка, открывшаяся 26 ноября 1986 года в Доме художника на Кузнецком Мосту, была одновременно и «официальным» экспериментальным проектом, направленным на повышение популярности советского искусства, и «неофициальной» попыткой содействовать развитию альтернативного искусства за счет использования государственных ресурсов. Подобно многим другим инициативам в области альтернативного искусства, проект выставки основывался на хитрой стратегии поиска лазеек в существующем регламенте, позволяющих организаторам обойти жесткие ограничения, формально соблюдая их. На бумаге выставка была лишь составляющим элементом более широкого исследовательского проекта, начатого Дондуреем и искусствоведом Георгием Никичем, также являвшимся членом Института искусствознания. Именно они собрали группу исследователей и профессионалов сферы искусства и разработали предложение для изучения моделей поведения и вкусов посетителей выставок. Официальная цель проекта состояла в том, чтобы создать набор выставочных методов, которые могли бы быть предложены для реализации Союзом художников. Его неофициальная, но, пожалуй, самая важная цель заключалась в том, чтобы позволить организаторам использовать государственные ресурсы и центральный выставочный зал для альтернативных нужд[1160].

Дата открытия выставки может ввести в заблуждение. 1986 год ассоциируется с временем либеральных реформ, начатых Михаилом Горбачевым. Однако, хотя процесс перестройки и способствовал проведению выставки, она не должна рассматриваться как продукт перестройки. Наоборот, выставка явилась результатом процессов, которые происходили как в художественной, так и в более широкой общественной жизни в предыдущие годы, и продолжала процесс пересмотра понятий зрителя и публики искусства, начатый как минимум в середине 1970‐х годов.

Не следует также забывать, что трансформация художественного мира в период перестройки отставала от трансформации общества. Начало правления Горбачева было непростым периодом для многих художников. Наглядным примером атмосферы первого года его правления была статья «Рыбки в мутной воде», опубликованная газетой «Советская культура» 5 июля 1986 года. Автор статьи резко критиковал ряд альтернативных художников, многие из которых в этот момент готовились к 17‐й Молодежной[1161]. Публикация стала причиной беспокойства в художественных кругах, особенно среди художников старшего поколения, уже знавших по своему опыту, к каким тяжелым последствиям могут привести такие публичные разбирательства. Многие из них практически начали паковать вещи, готовясь освободить предоставленные государством студии, так как полагали, что эта резкая критика не пройдет даром[1162]. Этот конфликт, возникший одновременно с переговорами о проведении 17‐й Молодежной выставки, ярко демонстрирует, что атмосфера и условия, в которых разрабатывалась выставка, были не такими либеральными и радостными, как могло бы показаться, если судить по срокам ее открытия.

За год до самой выставки исследовательская группа подготовила аналитический обзор «некоторых вопросов организации выставок в капиталистических странах»[1163]. На основе сорока зарубежных публикаций они проанализировали успешные международные выставки и обсудили возможность переноса наиболее актуальных идей в советский контекст. Кроме того, они провели три раунда интервью с различными фокус-группами и задали ряд вопросов, чтобы определить корреляции между типами посетителей и их подходами к разным видам искусства и выставкам. 17-я Молодежная выставка была призвана воплотить выводы исследовательской группы и проверить эффективность разработанного ими подхода. Вопрос, который лежал в основе ее организации, заключался в том, кто должен отвечать за создание и разработку выставки. Дондурей предложил изъять задачу организации экспозиции у художников, занятых, по его мнению, своими собственными работами намного больше, чем целостностью экспозиции, и передать ее «еще не существовавшим режиссерам выставки». Их задача заключалась в инициировании процесса коммуникации, распознании потребностей различных групп людей и отражении их в организации выставки[1164].

Были ли эти намерения успешными? Во многом конечный результат 17‐й Молодежной ничем не отличался от многих других выставок Союза. Экспозиция включала почти восемьсот работ порядка шестисот художников, которые были отобраны и одобрены назначенным выставкомом в соответствии с традиционными советскими инструкциями[1165]. Однако, даже следуя этим общим принципам, организаторы выставки смогли внести некоторые важные изменения.

Выставка представила нестандартный выставочный проект, разработанный Иваном Лубенниковым и Александром Скоканом. Их ключевая идея отражала общую цель выставки и была направлена на то, чтобы бросить вызов характерной для советских экспозиций строгости. Модульные стены, традиционно используемые для развески картин и разделения пространства, были заменены временными каркасными конструкциями, в которых, как в пустых подрамниках, работы были представлены посетителям со всех сторон. Лабиринт каркасных конструкций и развернутых в разные стороны картин создавал атмосферу незавершенности, живого художественного процесса. Такая атмосфера была характерна для студии художника, но никак не для строгого пространства центральной московской галереи[1166]. Блуждая между хаотично разбросанными работами, зрители не были просто пассивными наблюдателями законченной работы, но приглашались почувствовать себя участниками этого процесса, способными повлиять на него и его изменить.

Некоторые из работ на выставке привлекли особое внимание, что способствовало общей активизации посетителей. Одной из наиболее обсуждаемых картин стала концептуальная работа молодого московского художника Юрия Альберта. На том, что могло показаться неудавшейся работой, закрашенной белилами, автор написал: «В моей работе наступил кризис. Я смущен, растерян и не знаю, что теперь делать». Дата – 1983 год – и подпись были там, где они должны были быть, в правом нижнем углу. Это прямое и честное обращение к аудитории спровоцировало повышенный интерес. Вскоре появились всевозможные комментарии и советы автору от посетителей выставки, начиная от предложения выпить водки и расслабиться, заканчивая наказом прекратить дурачиться и заняться настоящим искусством[1167].

Однако главным достижением выставки как с точки зрения создания интереса к ней и публичности вокруг нее, так и с точки зрения достижения поставленных организаторами целей стала специальная программа мероприятий, разработанная для поддержки основного выставочного проекта. Наличие культурной программы не было ново для советских художественных институтов, поскольку различные мероприятия, как, например, дискуссии или встречи с художниками, часто проводились в ходе выставок, организованных Союзом художников. Характер происходившего на 17‐й Молодежной выставке, однако, значительно отличался от предшествующих экспозиций.

Никич предложил использовать темную проходную комнату для специальных проектов и назвал ее «Лаборатория». Название отражало экспериментальный характер этого пространства, и «Лаборатория» быстро стала центром всей выставки. Представленные там работы формально не были включены в основную экспозицию и, следовательно, не должны были быть отсмотрены и одобрены выставкомом, что дало организаторам больше свободы. Например, здесь состоялась выставка Андрея Ерофеева «Московская абстракция 1950–1960», ставшая одной из самых ранних попыток осмыслить данную тенденцию в советском искусстве, или выставка молодых ленинградских художников, которые никак иначе не могли выставляться в залах московского отделения.

За пределами «Лаборатории» программу выставки продолжили мероприятия, организованные как на Кузнецком Мосту, так и в зале Центрального дома художника на Крымском Валу. Среди них были просмотры кинофильмов, обсуждение проблем современного искусства, дебаты о содержании и презентации 17‐й Молодежной, показы мод, театральные и музыкальные представления, включая рок, джаз и аранжировки современных композиторов. Разнообразие включенных практик сделало выставку одним из первых междисциплинарных проектов, которые вышли за пределы как визуального искусства, так и традиционных секций Союза и поместили его в более широкий культурный контекст[1168].

Многообразие культурной программы было адресовано широкому кругу зрителей и могло удовлетворить различные вкусы. Характер программы отражал попытку «режиссеров» 17‐й Молодежной провести ее не для безликих масс, а для конкретных людей с конкретными интересами и потребностями. Разнообразие программы и ее тесная связь с альтернативными культурами продемонстрировали, что такие действия не только прочно вошли в советскую повседневную жизнь, но также смогли найти место в государственном учреждении. Проводившиеся практически ежедневно, подобные мероприятия пользовались повышенным интересом и в итоге привели к закрытию выставки ранее, чем планировалось изначально, так как организаторы не смогли справиться с наплывом посетителей[1169]. Самым популярным событием стал вечер концертов рок-музыки в Центральном доме художника с участием молодежных групп, таких как «Звуки Му» с Петром Мамоновым, «Аквариум» с Борисом Гребенщиковым и «Кино» с Виктором Цоем – самыми известными представителями советского рока. Их выступления привлекли беспрецедентное количество посетителей, и зал, рассчитанный на пятьсот человек, вместил по меньшей мере две тысячи гостей[1170]. Такая посещаемость была ярким проявлением многочисленности и фрагментарности неформальной публики. 17-я Молодежная выставка стала вершиной в развитии неформальной публичной сферы, завершив тем самым предшествующий период брежневской эпохи.

Однако не следует переоценивать успех 17‐й Молодежной в привлечении всех типов публик. Она вызвала много критики, которая варьировалась от обвинений со стороны консервативных членов Союза в чрезмерном легкомыслии и неуместном юморе до заявлений членов Московской концептуальной школы, которые назвали выставку слишком конформистской и скучной. В обоих случаях недовольные форматом выставки пришли к выводу, что это не место для них. Однако, по мнению Дондурея, вся критика сделала выставку еще успешнее. Своим основным вкладом он считает оспаривание преобладавшего в советской официальной художественной системе предположения о том, что чем тише прошла выставка, тем лучше. 17-я Молодежная смогла превратить пространство выставки в пространство дебатов[1171].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Что может рассказать пример 17‐й Молодежной выставки о состоянии публичной сферы в позднесоветский период? Выставка отразила развитие и изменение неформальной публичной сферы в период конца 1970‐х – начала 1980‐х годов. Традиционно это время рассматривалось как время застоя, упадка и безнадежности, характеризующееся нехваткой товаров в магазинах, раздутой бюрократией, проблемами с жильем и здравоохранением. В сфере искусства стагнация, несомненно, отразилась на функционировании государственных институтов и привела, например, к снижению посещаемости выставок Союза художников и растущей бюрократии. В то же время ярлык стагнации представляется спорным, если рассмотреть оживленную альтернативную художественную жизнь как вне официальных институтов, так и внутри них, а также готовность государственных организаций реагировать на происходящие изменения и поддерживать их.

Альтернативные выставки стали важнейшей платформой для развития и поддержания неофициальной публичной среды. Они предлагали пространство для коммуникации, дискуссий и споров, столкновения разных взглядов и встреч разных публик. Используя пространства и ресурсы государства, альтернативные выставки игнорировали предписанные правила и способствовали возникновению независимых от государства практик. В то же время государство часто не старалось пресечь такие инициативы, а осознанно или неосознанно способствовало их развитию.

Что выделило 17-ю Молодежную среди других выставок искусства, так это осознание важности роли куратора как посредника в художественной коммуникации. В данном случае «режиссерская» или «кураторская» роль обособлялась от роли художника. Создатели выставки наделялись главными полномочиями в процессе инициирования диалога, обращения к зрителям и провоцирования их ответной реакции. Их задача состояла в том, чтобы превратить пространство немого и пассивного восприятия в место дискуссий и обсуждений. Степень, в которой они смогли добиться поставленной задачи, неоднозначна: для одних 17-я Молодежная осталась слишком бюрократизированной, для других – слишком радикальной. Однако ее значимость подчеркнула важность кураторской работы в контексте позднесоветского искусства.

Постсоветские публичности: от авторитаризма к grassroots демократии

Анна Соколова

«Немцов мост»

Между мемориалом и протестом[1172]

«Цветы, свечи, записки и плюшевые игрушки на тротуаре. Люди проходят мимо. Некоторые останавливаются и с грустью молча смотрят на цветы, другие подходят ближе и добавляют что-то от себя» – таким может быть типичное описание практики низовой или спонтанной мемориализации[1173]. Этими терминами принято обозначать определенный тип неорганизованных мемориальных практик, связанных с внезапной и преждевременной смертью одного человека или множества людей. Спонтанные мемориалы возникают непосредственно на месте гибели, или в месте, каким-либо образом (иногда символичным, например у здания посольства) связанным с умершим(и), или даже в интернете. Эти практики охватывают широкий спектр феноменов, включая придорожные мемориалы, городские мемориалы, отсылающие к проблеме безопасности на дорогах (ghost bicycles), онлайн– (мемориальные страницы и группы, мемориальные фотографии пользователей) и офлайн-мемориалы, посвященные жертвам терроризма или другим жертвам насилия, мемориалы умершим знаменитостям.

Единообразный вид мемориалов, номенклатура мемориальной атрибутики, расположение элементов и поведение участников мемориальных практик позволяют рассматривать современную низовую мемориализацию как особую социальную практику. Возникновение спонтанных мемориалов исследователи относят к 80‐м годам ХХ века, выделяя мемориал на месте убийства Джона Леннона как один из первых примеров такого рода[1174]. Самыми известными случаями спонтанной мемориализации стали мемориалы, возникшие после гибели принцессы Дианы в 1997 году[1175] и после террористических актов 11 сентября 2001 года[1176]. Примечательно, что эти мемориалы возникли не только на месте гибели людей, но и по всему миру в местах, так или иначе связанных с погибшими (Кенсингтонский дворец в Лондоне, где прежде жила принцесса Диана, посольства США в разных странах).

Впечатляющий вид самих мемориалов, а также огромное число участников этих практик превратили их в популярный и узнаваемый сюжет массмедиа, а изображение цветов, свечей, записок, плюшевых игрушек и прочей мемориальной атрибутики стало хорошо узнаваемой метафорой публичной скорби.

Возникновение спонтанных низовых мемориалов могут спровоцировать такие разные события, как автомобильная авария, повлекшая смерть всемирной знаменитости (как в случае с гибелью принцессы Дианы), и террористический акт, в результате которого погибло несколько тысяч человек (например, 11 сентября). Между тем свойственный всем спонтанным мемориалам однородный набор характеристик указывает на некую общую базовую функциональность, реализуемую этими мемориалами в широком диапазоне от коллективного ответа на травму и публичной манифестации эмоций до реакции на конкретные социальные проблемы и политического протеста. В некоторых случаях участник коммеморативных действий может одновременно и скорбеть, и протестовать. Но как именно могут быть связаны такие разные по мотивации и форме исполнения действия, как спонтанная и спорадическая эмоциональная реакция на травму и систематическая, целенаправленная протестная активность? Природа этой связи кроется в перформативном характере коллективного спонтанного поминовения умерших.

То, что спонтанные мемориалы включают в себя социальную активность немемориального характера, замечено уже давно. Так, согласно фольклористу Джеку Сантино, низовая мемориализация является демонстративным действием (performative statement), выражающим определенное отношение или позицию общества или его части по некоторой острой социальной проблеме[1177]. Иначе говоря, люди, участвующие в этих практиках, «скорбят в знак протеста»[1178]. Антропологи Петер Ян Маргри и Кристина Санчес-Карретеро предлагают понимать низовую мемориализацию еще более расширительно как «процесс, в котором группы людей превращают скорбь в действие, создавая импровизированные временные мемориалы с целью изменить или смягчить некоторую конкретную ситуацию»[1179]. Мемориалы, таким образом, становятся местом для перформативного высказывания – коллективной критики государства, конкретных представителей власти, проводимой ими политики или каких-то общественных изъянов и проблем. В этом смысле «перформативность является неотъемлемой составляющей сильного коммуникативного потенциала низовых мемориалов»[1180].

Понятие перформативности, берущее свое начало в теории речевых актов Дж. Остина[1181], стало одним из ключевых в интерпретации спонтанных мемориальных практик. О перформативности низовой мемориализации много писал Джек Сантино, рассматривая спонтанные мемориалы в Северной Ирландии и США как инструментальные события, поскольку они «созданы и предназначены для того, чтобы вызывать изменения или действия прямо, без посредников» («designed and intended to produce change, or action, directly»)[1182]. Сразу отметим, что, согласно Яну Маргри и Кристине Санчес-Карретеро, которые солидаризуются с Тони Уолтером, подобный перформативный тип мемориализации избирательно присущ именно обществам с развитой и состязательной публичной сферой, в которых высоко востребованы идеи индивидуальной свободы, ценности личного выбора и публичного активизма как продуктивного средства достижения консенсуса[1183]. Такие критерии едва ли можно применять к России с ее исторически сложившейся культурой подчинения публичной сферы государству и традиционно востребованной обществом идеей коллективизма. Таким образом, сложившееся в социальной антропологии понимание перформативности применительно к спонтанным мемориалам не вполне работает в случае с Россией. В то же время Россия имеет долгую и развитую традицию низовой мемориализации перформативного типа, которая хорошо прослеживается начиная с середины XIX века. Как показывает история, российский феномен коллективных мемориальных действий перформативного характера возник задолго до появления спонтанных перформативных мемориалов, описанных на примере западных постиндустриальных обществ.

Я полагаю, что в свете российской традиции спонтанной мемориализации перформативность и инструментальность следует рассматривать иначе – не как способ добиться изменений «прямо, без посредников», а в первую очередь как способ обозначить принадлежность скорбящего к идейно близкой ему группе единомышленников. Участники таких спонтанных коммемораций рассчитывают не столько достичь каких-то изменений посредством своих акций, сколько публично декларировать свою симпатию к определенным взглядам. В этом смысле участие в низовой мемориализации является также перформативным жестом, а мемориализация – инструментальным событием, поскольку используется как относительно безопасный способ демонстрации властям, оппонентам и потенциальным единомышленникам своей политической позиции. Доминирование политического перформативного измерения в таком типе мемориалов может трактоваться как перформативный сдвиг в понимании Алексея Юрчака, когда при «увеличении в этом дискурсе доли перформативной составляющей его констатирующая (в нашем случае – собственно мемориальная. – А. С.) составляющая оказывается открыта для все новых непредсказуемых интерпретаций»[1184].

Как будет показано на конкретных примерах ниже, в ситуации недостатка механизмов политической репрезентации, сопровождаемой сильным контролем государства над публичной сферой, перформативная функция российских низовых мемориалов усиливается: спонтанные мемориалы становятся инструментом, который используют маргинальные политические сообщества для обозначения своего присутствия в публичной сфере и коммуникации с властью, оппонентами и потенциальными сторонниками. Учитывая это, представляется более плодотворным рассматривать российские практики мемориализации не как культурную реакцию на травму или работу коллективной памяти, а как политический акт в публичной сфере, близкий к движениям типа Occupy[1185]. В контексте такого анализа понятия публичной сферы и публичного пространства приобретают особое значение.

Помимо перформативной важны и другие социальные функции мемориалов. Так, исследуя конкретные случаи низовой мемориализации, Эрика Досс делает основной акцент на эмоциональной составляющей[1186], а Марита Стуркен рассматривает спонтанные мемориальные практики как часть современной культуры потребления[1187]. Согласно Аллену, Лаймер и Лоуэри, низовая мемориализация расширяет границы традиционных похоронных ритуалов и дает возможность скорбеть тем группам, которые традиционно не были включены в публичные коммеморативные практики[1188]. Все это так, но какие бы измерения ни содержали в себе спонтанные мемориалы, функциональность одних исчерпывается актами коммеморации, то есть коллективного поминовения, в других же скорбь играет роль «обертки» политического манифеста[1189].

Впрочем, говорить о более «коммеморативных» или более «манифестных» практиках спонтанной мемориализации не совсем корректно. Возникая как коллективная реакция на преждевременную трагическую смерть людей, мемориалы эволюционируют как комплексный феномен, аккумулируя много «сильных» и разновекторных смыслов, связанных с властью, смертью, теориями заговоров, социальными проблемами и коллективной травмой. Однако в каждом конкретном случае спонтанного коллективного поминовения доминирующим в конечном итоге оказывается лишь один или несколько из них. В статье я буду рассматривать мемориалы, в которых однозначно доминирующим оказывается не коммеморативное, а политическое измерение. То есть те мемориалы, где наиболее важными для участников коллективной мемориальной практики оказывается не траур, скорбь и горе, а политическое суждение, идея социальной справедливости и возможность репрезентировать через мемориал свою политическую позицию и групповую принадлежность. Те, где интимность скорби уступает место публичности протеста. Поэтому еще одним, помимо перформативности, ключевым понятием, от которого будет отталкиваться мой анализ, является концепт «скорби в знак протеста» Харриет Сени[1190].

ИСТОРИЧЕСКИЙ БЭКГРАУНД

Я предлагаю рассматривать широкое распространение практик низовой мемориализации в России за последние пятнадцать лет в контексте сложно структурированной повседневной коммуникации между маргинальными социальными и политическими сообществами (и обществом в целом) с одной стороны и властью, реализуемой в публичной сфере, с другой. У такого ракурса есть сильная ретроспективная составляющая. Поскольку в российском обществе вертикальный канал связи, идущий от власти к обществу, традиционно развит гораздо сильнее, чем обратный, направленный от общества к власти, российская история полна примеров всякого рода «обходных стратегий» коммуникации между ними. Подобные стратегии – сопротивления и одновременно коммуникации с властями – возникали, например, в 30‐е годы прошлого века. Так, участницы «бабьих бунтов» использовали социальные преимущества гендерных стереотипов для открытого выражения протеста против кампании по коллективизации крестьян[1191]. Другой, более традиционной коммуникативной практикой стали миллионы «писем во власть», которые писали «обычные люди» советским лидерам[1192]. По сравнению с институциональными каналами – коммуникацией посредством медиа, электоральных кампаний, политической и общественной деятельности, системы правосудия – эти неформальные стратегии воспринимались обществом как более результативные.

Другой формой коммуникации с властью и потенциальными сторонниками, востребованной на протяжении XIX и XX веков оппозиционно настроенными группами, были похороны[1193]. Со второй половины XIX века революционно настроенная молодежь начинает активно использовать похороны как площадку для выражения политической позиции: траурная процессия спонтанно превращается в политическую демонстрацию, на траурных венках появляются политические лозунги[1194], а кульминацией похорон становится так называемая гражданская панихида – торжественный митинг у могилы. Похороны такого рода были связаны в первую очередь со смертью публичных людей, известных своими оппозиционными взглядами, например поэта Николая Некрасова[1195], и основной их движущей силой было студенчество. В некоторых случаях похороны перерастали в политическую демонстрацию. Так, во время похорон Николая Баумана в 1905 году[1196] траурная процессия несла перед собой лозунг «Мы требуем немедленного созыва учредительного собрания»[1197]. Смерть и похороны Льва Толстого в 1910 году также использовались различными группами в политических целях[1198]. Далеко не все умершие были революционерами или активными политиками. Некрасов, например, был вполне лоялен власти, но имел большую популярность среди революционной молодежи. Как бы то ни было, спонтанное привнесение политических контекстов в похоронный обряд нарастает вплоть до 1917 года.

В советский период маргинальные политические сообщества продолжали, хотя и менее активно, использовать похороны для политической коммуникации, но прежде всего – внутри самих себя. Так, последнее публичное выступление Льва Троцкого перед высылкой из Советского Союза состоялось в 1927 году во время похорон его товарища и советского дипломата Адольфа Иоффе. Это выступление стало одним из последних открытых выступлений так называемой левой оппозиции[1199].

Диссидентское движение 1960–1980‐х годов продолжило эту традицию. Похороны наиболее известных публичных деятелей, которых общественное мнение связывало с оппозицией власти, становились поводом для массовых собраний. Наиболее известными похоронами такого рода стали похороны Ильи Эренбурга в 1967 году и похороны Владимира Высоцкого в 1980 году. Так же как и в политизированных похоронах XIX века, эти люди, строго говоря, не были политическими деятелями, но символическими фигурами, на которых проецировался политический дискурс диссидентов.

Учитывая давнюю традицию спонтанного привнесения политических контекстов в похоронный обряд, мы должны рассматривать нынешние случаи низовой мемориализации в связи с историческими прецедентами такого рода. Более того, я предлагаю рассматривать эту развитую традицию как важный (хотя и не всегда очевидный) историко-культурный фактор стремительного роста популярности практик низовой мемориализации сегодня.

Общественно-политический климат в современной России характеризуется широким и хорошо отлаженным контролем государства над публичной сферой. Такой контроль существенно ограничивает возможности электоральных институтов, медиа, системы правосудия, общественных объединений и других конвенциональных каналов вертикального («власть – общество») и горизонтального (между различными группами) обмена информацией. Это заставляет людей искать альтернативные способы коммуникации с властью, новые формы кооперирования и репрезентации в публичной сфере[1200]. Одним из таких способов стали практики низовой мемориализации. Более того, в санированном ландшафте российской общественной жизни эти практики представляют сейчас едва ли не единственный пример несанкционированной массовой активности, поскольку мемориальные собрания не подпадают под Федеральный закон № 65 и не требуют предварительного согласования с властями. Коммеморативный бэкграунд таких собраний не позволяет рассматривать их как демонстрацию, митинг, пикет или иной вид манифестации, проведение которого должно быть согласовано с властями. В то же время у низовой мемориализации нет организатора, который мог бы быть привлечен к ответственности за нарушение закона об организации митингов.

Принимая во внимание протестный потенциал низовой мемориализации, власти начинают видеть в этом проблему, которая их беспокоит. После волны протестов в 2011–2012 годах[1201] любые не контролируемые властью массовые собрания являются предметом ее пристального внимания. Даже такое неполитизированное мероприятие, как ежегодная «монстрация» в Новосибирске – первомайское карнавальное шествие с абсурдистскими лозунгами, – подвергается гонениям и запретам[1202]. Любое свободное собрание с лозунгами, даже намеренно бессмысленными и абсурдными, может быть воспринято как подготовка к «майдану» – потенциальному государственному перевороту по сценарию Украины 2012–2013 годов[1203].

Невозможность прямо администрировать низовую мемориализацию формирует в публичной сфере «зону непредсказуемости» – источник дискомфорта для контролирующих публичную сферу властных институтов. Другая причина повышенного внимания властей к подобного рода массовой активности – общественные дискуссии, генерируемые спонтанными мемориалами. Характерной особенностью низовой мемориализации являются разнообразные «теории заговора» и обилие всевозможных «скрытых смыслов», часто связанных с непрозрачностью действий власти или ее ошибками, которые привели, согласно таким теориям, к гибели людей. Эти дополнительные смыслы тем или иным образом актуализируются и обсуждаются участниками мемориальных практик[1204].

Наиболее резонансные мемориалы последних лет в России действительно связаны с сильными внекоммеморативными дискурсами. Так, мемориал ХК «Локомотив» проблематизировал идею связи между авиакатастрофой, в результате которой погибла хоккейная команда, и проведением в городе Всемирного политического форума с участием высших лиц государства. Крушение российского лайнера А320 в Синайской пустыне в ноябре 2015‐го связывали с участием российских войск в операции в Сирии, что нашло отражение в текстах мемориала в Санкт-Петербурге на Дворцовой площади. Мемориалы у посольств Малайзии и Нидерландов после крушения MH-17 в небе над Донецком имели многочисленные отсылки к связи трагедии с поддержкой российскими войсками сепаратистов в Донбассе. Наконец, мемориал в честь Бориса Немцова в Москве на Большом Москворецком мосту апеллирует к возможной связи между заказчиком убийства оппозиционного политика и властью. С точки зрения внекоммеморативных измерений мемориал Бориса Немцова – один из самых резонансных случаев спонтанной мемориализации в истории России – представляет особый интерес.

НЕМЦОВ МОСТ

Борис Немцов был убит в Москве на Большом Москворецком мосту недалеко от Кремля 27 февраля 2015 года, за два дня до проведения марша против войны в Украине, одним из заявителей которого он был. Марш должен был состояться в московском районе Люблино. В связи с гибелью политика антивоенная демонстрация была отменена, вместо нее состоялось траурное шествие, в котором приняли участие порядка 70 тысяч человек[1205]. Заметим, это траурное шествие стало первой разрешенной демонстрацией политической оппозиции в центре города с 2013 года. В свою очередь, траурный марш в годовщину убийства оппозиционера собрал 24 тысячи человек и также стал заметным явлением в публичной сфере[1206].

Мемориал, состоящий из цветов, портретов Немцова, плакатов, икон, свечей и лампад, возник сразу после убийства и вскоре занял значительную часть моста[1207]. Отметим, что, хотя срок жизни спонтанных мемориалов формально ничем не ограничен, они редко поддерживаются дольше традиционного для российской похоронной культуры сорокадневного траура[1208]. В данном случае я говорю не о целенаправленном уничтожении мемориала после сорокового дня, хотя бывает и такое, но о существенном снижении мемориальной активности. По истечении этого срока даже резонансные мемориалы существенно уменьшаются в размерах или вовсе исчезают, чтобы вновь ненадолго «воскреснуть» в ходе годичных коммемораций[1209]. В противоположность этому мемориал Бориса Немцова на момент написания статьи поддерживается в неизменно активном состоянии уже два года[1210]. Это беспрецедентный срок для такого рода мемориалов, притом не только для российской, но и для мировой истории.

Что привело к такой постоянной активности?

Мемориал Бориса Немцова первоначально развивался по сценарию, стандартному для такого рода мемориалов, то есть воспроизводился за счет спонтанной неорганизованной активности не связанных друг с другом людей, эмоционально травмированных трагическим событием. Уничтожение мемориала коммунальными службами и идейными противниками Немцова, принявшее регулярный характер вскоре после его появления, привело к формированию вокруг мемориала группы активистов, которые с 28 марта 2015 года установили постоянное дежурство на мосту[1211]. «Когда начались погромы, дежурства приобрели регулярный характер. ‹…› Я поняла, что люди нужны. ‹…› Когда необходимость была в дежурствах – я пришла, потому что [мне было] стыдно» (Т., волонтер мемориала)[1212].

В процессе противостояния участников мемориализации активным оппонентам мемориала, стремящимся удалить его из публичного пространства, режим функционирования мемориала перешел из «спонтанного» в «стационарный» через месяц после гибели политика. К этому моменту мемориал обретает имя «Немцов мост» – так называют его не только активисты мемориала и сторонники переименования Большого Москворецкого моста, но и их противники (хотя последние – в уничижительном смысле): «Он все равно стал уже в обиходе Немцовым мостом, это уже понятно. Пусть его не назовут [официально] Немцовым мостом, для меня это не очень сейчас важно. Пусть не назовут, но скажешь Немцов мост, и все москвичи знают, что это такое» (Т., волонтер мемориала).

Активисты «Немцова моста» заявляют, что они намерены поддерживать мемориал до тех пор, пока не только убийцы, но и заказчики не будут привлечены к уголовной ответственности, а на месте убийства Бориса Немцова не будет установлен памятный знак (самодельная табличка с надписью «Немцов мост», имитирующая дизайн московских уличных указателей, находится в центре мемориала наряду с плакатами «Борись!»). По словам одного из активистов, «эта история вышла за рамки обычной траурной панихиды, это уже политическое мероприятие»[1213].

Действительно, эволюция мемориала Бориса Немцова наглядно демонстрирует, как рутина низовой мемориализации может трансформироваться в действие политического, некоммеморативного характера. Предметом подобной трансформации становится и поведение людей, которые из спонтанных участников превращаются в «стражей мемориала» – «рыцарей моста», воспроизводящих определенный ритуал, и традиционные структурные компоненты самого мемориала. Например, имя погибшего, трансформированное в звучный лозунг («Борись!»), памятные знаки или даже такая рутинная и «политически нейтральная» мемориальная атрибутика, как цветы. Помимо портретов, цветов и свечей, мемориал включает также символический календарь, который отмечает, сколько дней прошло со дня убийства Немцова (в то же время он отмечает и возраст самого мемориала).

Цветы – традиционный мемориальный атрибут, однозначно маркирующий публичное пространство как «место памяти». Наличие цветов – одно из условий сохранения такого места, воспроизводства его мемориальной функции: «Мемориал существует, пока здесь есть ваши цветы», – гласит сайт активистов «Немцова моста»[1214]. Противники мемориала Бориса Немцова, в свою очередь, руководствуются обратным соображением – «нет цветов – нет мемориала». Если с ходом времени, как это происходит в большинстве случаев низовой мемориализации, мотивационный потенциал мемориальной семантики цветов, констатирующей состояние скорби, естественным образом ослабевает, то в ситуации усиления публичного конфликта, как в случае мемориала Бориса Немцова, он заново актуализируется, но уже с другим, внемемориальным смыслом, которым дополняют эту семантику конфликтующие стороны. В итоге мемориал воспроизводится благодаря уже не столько спонтанным эмоциональным, сколько планируемым и политически мотивированным действиям. Продолжая удерживать «место памяти», мемориал испытывает перформативный сдвиг, а трансформация мемориальной функции цветов стала одним из первых симптомов такого сдвига. Примечательно, что и сами активисты осознают эту трансформацию, называя ее «цветочным протестом».

Как именно это произошло?

Когда через месяц после убийства Бориса Немцова провластные активисты начали регулярно разрушать мемориал, а городские службы – регулярно убирать цветы с Большого Москворецкого моста, активисты предложили заказывать цветы на мост через специальные интернет-сервисы. Вскоре один из цветочных дистрибьютеров добавил Большой Москворецкий мост как один из вариантов «доставки по умолчанию»[1215], а другой создал отдельную страницу для заказа цветов к мемориалу[1216]. В ходе противостояния активистов с городскими властями и политическими оппонентами, стремящимися удалить мемориал из публичного пространства, живые цветы как сильный мемориальный атрибут стали уже не только и даже не столько маркировать «место памяти», сколько поддерживать хрупкий баланс между его формально мемориальной («есть цветы – есть мемориал») и неформально протестной компонентой («цветы будут всегда вопреки противникам»). Полностью сохраняя свою мемориальную семантику, цветы, заказанные через службы доставки или купленные на пожертвования активистами, стали в буквальном смысле инструментом противодействия оппонентам, которые своими акциями по «зачистке» моста хотят ликвидировать обозначаемое цветами «место памяти».

Аналогично мемориальной атрибутике перформативный сдвиг испытало и поведение активистов.

Непосредственной задачей активистов «Немцова моста» является ежедневное техническое обслуживание мемориала – регулярная замена цветов, восстановление мемориала после атак оппонентов, контроль над расходом пожертвований, а также организация и поддержание круглосуточных дежурств. Дежурства разделены между двумя командами: активистами группы «Немцов мост», созданной собственно с целью поддержания мемориала (дежурят с вечера воскресенья до утра субботы), и членами движения «Солидарность», одним из создателей которого был Немцов (дежурят оставшееся время в выходные дни). Поскольку поддержание мемориала требует расходов, в первую очередь на живые цветы, активисты открыли специальный «цветочный» интернет-кошелек, на который собираются пожертвования. Кошелек привязан к сервису онлайн-аудита, чтобы любой желающий мог узнать число собранных пожертвований и как они потрачены. Помимо «цветочного» существует отдельный счет для сбора денег на обустройство мемориала и на нужды дежурных. Подробные финансовые отчеты о всех тратах – от видеокамеры для фиксации нападений и проездных на метро для дежурных до цветов и свечей – выкладываются на официальной странице группы nemtsov-most.org.

Семантика действий активистов мемориальная, она направлена на маркирование «места памяти» и констатацию скорби посредством траурной атрибутики и ритуалов – ежедневных, ежемесячных и ежегодных минут молчания. Но, оставаясь формально мемориализацией, их действия испытывают перформативный сдвиг, так как маркирование «места памяти» и констатация скорби реактуализуются уже в противостоянии сторонников мемориала и их идейных оппонентов.

Рассмотрим, как именно это происходит, на примере минуты молчания. Аналогично «цветочной инициативе» минута молчания стала еще одним устойчивым функциональным действием, удерживающим «место памяти» и воспроизводящим мемориал в ходе противостояния активистов с оппонентами. Увеличивается, вплоть до ежедневной, частотность ритуала. Сейчас торжественная минута молчания объявляется на мемориале Бориса Немцова ежедневно в 23:31[1217]. Такой же ритуал, но с бóльшим числом участников и более торжественно, совершается каждое 27‐е число месяца[1218], через каждые шесть месяцев со дня смерти, а также в День России[1219]. Как и в случае с цветами, семантика и функция этого ритуала мемориальные: он «переключает» эмоциональный режим участников из рутинно повседневного (на многих фотографиях мемориала мы видим смеющихся жизнерадостных людей на фоне цветов и траурных портретов) в траурный, возвращая к трагической причине их присутствия на Большом Москворецком мосту. Но одновременно этот несомненно важный для активистов мемориальный акт расширяет семантические границы траура. Это не только акт памяти и скорби, но и акт протеста (mourning in protest, «скорби в знак протеста», как определяет это действие Сени[1220]), аналогичный символическим аплодисментам, пустым листам бумаги в руках демонстрантов или тем же цветам («цветочным протестом» называют мемориал сами активисты). Вот как осмысляет этот ритуал один из активистов:

Подумайте сами – у нас ведь не так много возможностей как-то высказать свою позицию. Люди, стоящие в пикетах, подвергают себя серьезному риску. ‹…› Нам запрещено собираться на митинги и шествия. Нам запрещено публично выступать и обращаться друг к другу. Но нам пока еще не запрещено молчать! 27‐го числа минута молчания собирает много людей. Приходят те, кто знал Бориса. В этот день многие приносят на мемориал цветы. Я был на такой минуте молчания. Это производит серьезное впечатление. Когда много людей стоит и молчит об одном и том же – это сильно. Мимо идут прохожие, разговаривают, обсуждают свои дела… А в метре от них стоят суровые люди с непокрытыми головами и молчат. И так каждый день. Из месяца в месяц[1221].

Таким образом, в ходе перформативного сдвига, который испытывает семантика мемориальных атрибутов и функция ритуалов, «место памяти» становится местом демонстрации политических позиций, а также конкуренции оппонирующих друг другу групп. Не менее важно, что этот сдвиг позволяет масштабировать мемориал, сделать постоянным и заметным его присутствие в публичной сфере. Экспорт мемориала за пределы Большого Москворецкого моста осуществляется посредством самой его структуры и организации. Так, помимо волонтерской системы, сбора и распределения пожертвований, сообществом активистов создан и поддерживается веб-сайт nemtsov-most.org, группы в социальных сетях, каналы в Twitter, трансляции отдельных дежурств в Periscope.

Итак, спустя месяц характер коммеморации на Большом Москворецком мосту начал существенно меняться в ходе противостояния активистов и оппонентов мемориала, которые стали регулярно вытеснять его из публичного пространства. Начавшись как спонтанная реакция многих тысяч людей, мемориал был сохранен усилиями группы волонтеров. Далее, по мере трансформации из «временного» в «стационарный», режим воспроизводства мемориала изменился. Вокруг мемориала сформировалось организованное сообщество, целью которого стало поддержание мемориала на мосту. Члены этого сообщества составляют консолидированную группу, которая для реализации своей деятельности организовала систему дежурств, сбора пожертвований для оплаты расходов на поддержание мемориала, веб-сайт, группы в социальных сетях, систему отчетности и каналы видеотрансляции. Эта система позволяет, с одной стороны, поддерживать контроль над захваченным публичным пространством, а с другой – постоянно присутствовать в публичной сфере. Ничего подобного мы не наблюдали в истории других российских спонтанных мемориалов.

ЗАХВАТ ПУБЛИЧНОГО ПРОСТРАНСТВА

Перформативный сдвиг, произошедший в мемориальном пространстве Большого Москворецкого моста, позволяет рассматривать мемориал Бориса Немцова как захват протестным сообществом контролируемого публичного пространства в центре Москвы. В этом смысле мемориал Бориса Немцова оказывается в одном ряду с движениями типа Occupy[1222]. Как отмечает Анна Желнина, публичная сфера оказывается более свободной, чем публичное пространство, поскольку контроль над социальными медиа осуществить сложнее, чем над публичными пространствами города, которые физически контролируются полицией и спецслужбами[1223]. Между тем относительная свобода современных социальных медиа оказывается неэффективной или недостаточной в условиях растущего контроля российского государства над публичной активностью. За последние годы государство достигло здесь значительных успехов. Блокировка отдельных ресурсов, угроза блокировки других, страх получить уголовную статью за пост или репост в социальных сетях[1224] – все это сужает и без того узкий коридор возможностей для активной репрезентации оппозиционных сообществ, лишенных доступа к массовым медиаканалам. В этих условиях такие сообщества не только не формируют единой низовой коммуникативной среды, но и оказываются практически незаметны в информационном поле. Между тем коммеморативный бэкграунд низовой мемориализации позволяет не только открыто занимать контролируемые публичные пространства, но и достигать здесь гораздо большего успеха, чем в публичной сфере – менее контролируемой, но и менее эффективной.

Сообщество, сформированное пространством мемориала на Большом Москворецком мосту, представляет собой группу людей, в той или иной степени разделяющих убеждения Бориса Немцова как политика[1225] или сочувствующих ему. Борис Немцов был одним из лидеров так называемой несистемной оппозиции в России, то есть активным участником неконсолидированного политического сообщества, позиционирующего себя как оппозицию нынешней власти.

На этом фоне оккупированное пространство позволяет группе, оппозиционно настроенной к власти, постоянно и открыто присутствовать в центре Москвы. С точки зрения активистов, само по себе присутствие людей на мосту оказывается даже более значимым, чем наличие коммеморативных символов – цветов, портретов, свечей[1226]. Важно не прерывать свое дежурство даже тогда, когда мемориал полностью уничтожен оппонентами.

– Я ушел [после зачистки мемориала], так получилось. Это было полдвенадцатого. Я позвонил – скажи дежурным, что ничего нет. А дежурные пришли и без цветов тут двое стояли. А я как бы их не дождался… То есть я понял, что я что-то не то сделал… – То есть вы должны были дождаться? – Ну да. ‹…› Я понял, что я что-то не то сделал (Г., волонтер мемориала).

– Я продолжал стоять на мемориале, там ничего не было. В руках была только моя табличка «700 дней». Я дождался А., мы простояли остаток ночи. ‹…› – Уходить нельзя? – Никто не уходил на моей памяти. Даже при пустом месте (С. К., волонтер мемориала)[1227].

Чтобы мемориал существовал, мы постоянно должны быть здесь. Даже если цветы украдут, здесь будут стоять дежурные. Смысл этого места тут же потеряется, если нас не будет здесь хотя бы день[1228].

Таким образом, коммеморативный бэкграунд мемориала позволяет создать и поддерживать постоянное присутствие оппозиции прямо у кремлевских стен, в то время как открытая протестная акция оппозиции практически невозможна. Члены сообщества также признают, что необходимость в уходе за мемориалом часто является предлогом для того, чтобы продолжать находиться на мосту:

Дежурство на мосту, оно очень условное. ‹…› Именно дежурство, то есть наведение порядка и поддержание мемориала в должном состоянии, имеет место быть зимой, когда идет снег и его надо убирать. Тогда мы действительно это делаем. Потому что если бы мы этого не делали, там бы был кошмар. Там были бы сугробы вместо цветов. А в то время, когда там не идет дождь, когда цветы не сносит ветром, когда их не ломают всякие хулиганы мимо проходящие, понятие дежурства не имеет смысла, поскольку оно там заменяется понятием местонахождения… (С. К., волонтер мемориала).

Сами активисты, члены сообщества мемориала, воспринимают его именно как «место для оппозиции», связывая появление мемориала не только со смертью Немцова, но и с его жизнью и деятельностью: «Борис мечтал, чтобы было место для оппозиции», «Это должно быть место для дискуссий. Немцов тоже разговаривал всегда и со всеми», «Борис своей смертью подарил это место…»[1229].

Интересно отметить также, что все другие виды протестной активности, в которые ранее были вовлечены волонтеры, почти сошли на нет, с тех пор как появились дежурства на мосту: «У нас тут много пикетчиков[1230]. [Они] уже на свои пикеты не ходят. Все пикетчики говорят, что… ‹…› вся остальная деятельность сходит на нет. ‹…› Хотя я в политической терминологии не сильна. Но по-дилетантски я бы назвала это и акцией, и пикетом» (Т., волонтер мемориала).

Оппоненты сообщества воспринимают дежурных на мемориале примерно в этом же ключе. Они называют это «пиаром на костях» и попыткой создания платформы для будущего переворота:

Очевидный факт состоит в том, что часть оппозиции решила сделать Москворецкий мост политическим инструментом[1231].

Сначала вахта памяти, потом круглосуточное дежурство, потом палаточный городок. Логика национал-предателей проста и понятна – создать точку напряжения в сердце Москвы в 200 метров от Кремля. Постараться на ней закрепиться и ждать удобного повода, для нагнетания обстановки и массовых беспорядков[1232].

Рассматривая мемориал «Немцов мост» как акт захвата публичного пространства, мы должны отметить особо, что место расположения мемориала имеет двойной символизм. С одной стороны, это место убийства Бориса Немцова, который для членов сообщества мемориала является консолидирующей фигурой. С другой, мемориал расположен практически у кремлевских стен. Символизм того места, в котором произошло убийство (и расположен мемориал), хорошо выражен в стихах активиста, написанных им на следующий день после убийства:

За правду четыре пули наградой.

Всего лишь день не дожил до весны.

Красивое место выбрали гады –

С видом на Кремль, в сердце страны[1233].

Поскольку мемориал расположен на той стороне моста, которая ближе к Кремлю, символический центр российской власти почти всегда присутствует на общих планах мемориала, в том числе на ежедневных фотоотчетах дежурных. Если вы стоите лицом к мемориалу, вы всегда будете видеть на заднем плане кремлевские башни, так же как на символическом новогоднем обращении президента. Таким образом, Кремль визуально встраивается в пространство мемориала. В то же время этот визуальный ряд встраивает низовую мемориализацию и маргинальное сообщество в дискурс «большой» политики.

Таким образом, захват публичного пространства позволяет протестному сообществу декларировать существование оппозиции в России, способность консолидироваться и осуществлять право на свободу слова и собраний вопреки государственным запретам:

Это присутствие на мосту заставляет власти предержащие видеть наличие инакомыслия, несогласия. Заставляет их помнить о содеянном, заставляет их не забывать об этом. ‹…› Конечно, [в этом есть] желание троллить и злить их [власти] нашим там присутствием. Пускай они видят, что мы там находимся, что мы есть, что наш голос звучит (С. К., волонтер мемориала).

Возможность постоянно присутствовать в публичном пространстве, демонстрировать наличие альтернативной позиции, создавать информационные поводы в медиа – все это становится возможным благодаря перформативному сдвигу, произошедшему в данной мемориальной практике, позволяющему использовать констатирующую, мемориальную составляющую (цветы, свечи, портреты) для выражения политических смыслов.

КОММУНИКАТИВНОЕ ПРОСТРАНСТВО МЕМОРИАЛА

Для осмысления мемориальных процессов Александр Эткинд использует метафору, противопоставляющую «твердую память» (монументы и памятники) памяти «мягкой» (исторические, художественные и иные нарративы)[1234]. По мнению Эткинда, эти два вида памяти принципиально различаются в своем отношении к публичной сфере: «Интеллектуальные дискуссии плюралистичны, а монументы монологичны: на месте, где возведен памятник, у него обычно нет соперников. Памятники не конкурируют и не спорят»[1235]. Принимая форму «места памяти» в терминологии Пьера Нора[1236], коммуникативный локус обретает временную легитимность в контролируемом публичном пространстве. В свою очередь, в ситуации кризиса политической коммуникации пространство мемориала оказывается менее важно как место коммеморации и более важно как платформа политической коммуникации. Именно лиминальное положение низового мемориала позволяет ему быть между «твердой» и «мягкой» памятью, быть мемориалом и одновременно открывать пространство для дискуссии, создавать поле для коммуникации между властью разных уровней и низовыми (grassroots) активистами, активистами и их оппонентами, родственниками погибших и посторонними.

В качестве платформы политической коммуникации мемориал оказывается в ряду функционально схожих феноменов российской общественной жизни. Поиск путей для политической коммуникации в публичной сфере приводит к самым неожиданным решениям – к использованию в качестве коммуникативных инструментов того, что изначально для этого не предназначено. Помимо мемориальных практик, это может быть, например, тело – как у художника Петра Павленского, или амвон главного православного храма страны – как у Pussy Riot. Сделать политическое безобидным и безобидное политическим – основная идея так называемых наномитингов, в которых политические плакаты прикреплены к маленьким плюшевым игрушкам[1237]. Мемориал также сглаживает, смягчает, делает менее опасными политические высказывания. Это в полной мере чувствуют и сами активисты: «Просто я человек, которого задерживали на Красной и Манежной площади не один десяток раз, в первые дежурства для меня была такая странность, что я здесь нахожусь и почему-то не бежит полиция, ничего там…»[1238].

Лиминальная позиция мемориала хорошо выражается в том, что активисты вынуждены всегда быть осторожными и заботиться о том, чтобы не давать повода переквалифицировать мемориал в политический пикет. Именно поэтому мемориал практически не содержит прямых политических высказываний и плакатов. Он становится платформой политической коммуникации в первую очередь за счет своей перформативности, а не через прямые политические призывы. Обусловленность политической активности мемориальными действиями очевидна самим волонтерам: «Наше присутствие здесь оправдано тем, что мы занимаемся наведением чистоты и порядка на мемориале», – утверждает Т., волонтер мемориала.

Коммуникативный фон низовых мемориалов порождается, с одной стороны, ритуалами скорби, с другой – лежащими в основе низовых мемориалов теориями заговора, то есть идеями, что истиной причиной той или иной трагедии является не озвученная официально причина, а иная, которую власть намерена скрыть от общества[1239]. Убийство Немцова дает множество поводов для такого рода спекуляций, также мотивирующих активистов («Мы будем тут, пока не будет назван настоящий заказчик»). Немаловажно и то, что теории заговора заключают в себе потенциальный выход на любую политически резонансную тему. Именно поэтому в обоих мемориальных маршах в память о Борисе Немцове было много плакатов и лозунгов о Путине, Кадырове и коррупции[1240].

Теории заговора сильны не только внутри сообщества мемориала, но и в среде их оппонентов. Последние полагают, что мемориал у стен Кремля является спланированным проектом американских спецслужб, а активисты получают деньги из американского посольства за свои дежурства[1241]:

К нам воры приезжали с Ростова. Они сказали нам такую фразу: «Вы что, правда за бесплатно?» – «Как вам это доказать? Справку принести из банка, что мы от госдепа денег не получаем?» – Они сказали: «Ну, уважуха вообще, ребята. Потому что мы все за свое, а вы за общее рубитесь» (С. К., волонтер мемориала).

Установка мемориальной таблички на мосту декларируется как одна из важных целей сообщества мемориала, после достижения которой дежурства на мемориале могут быть сняты. Это также порождает острую общественную дискуссию вокруг мемориала. Небольшая табличка, стилизованная под официальные городские обозначения, с надписью «Немцов мост» является наряду с календарем, ведущим счет дней с момента убийства, смысловым центром мемориала. Лидеры оппозиции и социальные активисты ведут публичную кампанию по сбору подписей за установку постоянного памятного знака – мемориальной таблички на месте убийства Немцова[1242].

Желание сообщества мемориала и сподвижников Бориса Немцова установить на Большом Москворецком мосту мемориальную табличку является частью другой общественной дискуссии. По закону увековечивание памяти в Москве возможно не ранее чем через десять лет после смерти человека[1243]. Именно на этот факт указывают оппоненты сообщества мемориала[1244]. Однако, как показывает история, этот закон соблюдается совсем не так строго. Так, в августе 2004-го, несмотря на протесты жителей, одна из улиц в Москве получила имя Ахмата Кадырова, первого президента Чеченской Республики. Это произошло всего через четыре месяца после того, как Ахмат Кадыров погиб при взрыве в Грозном. Показательна в этом отношении ситуация в Ярославле, где установка памятной доски на доме, в котором жил Борис Немцов, была признана незаконной[1245]. Однако в городе в 2012 году установлена мемориальная доска в память о ярославском хоккеисте Иване Ткаченко, разбившемся в авиакатастрофе в 2011 году, несмотря на то что в Ярославле установка таких досок возможна лишь через двадцать пять лет после смерти[1246]. Вопрос об установке мемориальной доски – это вопрос о том, в отношении кого могут быть сделаны исключения. Таким образом, дискуссия вокруг установки памятного знака на Большом Москворецком мосту выходит далеко за рамки конфликта, порождаемого этим конкретным мемориалом.

Мемориальная доска, если она будет установлена, сделает временную легитимность мемориала и его сообщества постоянной. Но она же, если следовать логике Александра Эткинда, закроет эту платформу для политического высказывания и коммуникации.

Переход в публичное пространство и закрепление в нем меняют характер взаимоотношений маргинального сообщества с окружением. «Публичная сфера работает на достижение консенсуса, тогда как публичное пространство сохраняет в себе потенциал борьбы и действия вопреки консенсусу»[1247]. Репрезентируя себя в виртуальном пространстве социальных медиа, сообщество оказывается окружено идейными сторонниками, чье мнение воспринимается как релевантное, и антагонистами, мнение которых обесценивается. Кроме того, последних можно отправить в бан-лист в интернете, очистив пространство репрезентации. Таким образом вокруг сообщества создается искусственная среда, не всегда соответствующая реальности. Выходя в публичное пространство, удерживая в нем место постоянного присутствия, оппозиционное сообщество вынуждено общаться лицом к лицу со своими оппонентами, что приводит к конфронтации с властью и ее сторонниками. Муниципальные службы, проправительственные активисты, русские националисты и неизвестные лица неоднократно предпринимали попытки уничтожить мемориал. В ответ с 28 марта 2015 года активисты установили круглосуточное дежурство на мосту, которое поддерживается до настоящего момента[1248].

В отличие от сообщества мемориала, его оппоненты не представляют собой консолидированной общности, хотя они объединены единым идейным провластным дискурсом. Мы можем условно разделить их на две большие группы – представителей власти и активистов.

Первые – это сотрудники организации «Гормост», отвечающей за состояние всех мостов столицы, и сотрудники МВД. Для них оккупированное пространство на Большом Москворецком мосту является прежде всего нештатной ситуацией в сфере их ответственности. Однако коммеморативный бэкграунд мемориала не позволяет им действовать в полную силу. «Гормост» может уничтожить мемориал под предлогом уборки моста, но не препятствует его моментальному воссозданию. МВД может задержать оппозиционных активистов после провокации проправительственных активистов, но никому из них за эти два года не было предъявлено серьезных обвинений, в том числе по статье 212.1 УК РФ («Неоднократное нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования»). Впрочем, обе эти структуры чутко реагируют на позицию первых лиц государства. После того как Владимир Путин критически отозвался о разрушении мемориала, сотрудники «Гормоста» стали лояльнее относиться к дежурным на мосту, зачастую позволяя им убрать наиболее ценные фрагменты мемориала с моста перед его мойкой[1249]. Впрочем, разрушения мемориала не прекратились полностью, и сообщество мемориала иронизирует на тему явного разрыва между декларацией высших властей и реальностью: «У нас, знаете, такой герб. [Орел] в одну сторону смотрит и в другую сторону смотрит. С одной стороны, он [Путин] разрешил – да, можно, а с другой – [говорят] это же пляски на крови. Было шестьдесят четыре погрома» (Г., волонтер мемориала).

Вторую группу составляют проправительственные активисты, близкие по взглядам к движениям НОД и Антимайдан, в частности активисты группы SERB[1250]. Прагматика действий этих групп менее формальна. С одной стороны, они воспринимают Бориса Немцова и его сторонников как «национал-предателей» и представителей «пятой колонны», с другой – считают, что единственное уместное место для поминовения – кладбище. В обоих случаях мемориал на мосту для них совершенно неприемлем. Поэтому их акции на Москворецком мосту носят иной характер. С одной стороны, они стремятся преодолеть коммеморативную отстраненность дежурных, выведя их из того безопасного лиминального состояния, которое позволяет удерживать пространство у Кремля под контролем оппозиции. Наиболее простой способ – это провокация дежурных на правонарушения. С другой, активисты стремятся символически переформатировать пространство Большого Москворецкого моста так, чтобы полностью нейтрализовать символическое присутствие оппонентов своими символами. Так, 18 марта 2015 года, в годовщину присоединения Крыма к России, активисты SERB повязали более ста пятидесяти патриотических георгиевских ленточек на Большом Москворецком мосту[1251]. Таким образом, для активистов SERB, в отличие от сотрудников «Гормоста», оказывается недостаточно уничтожить мемориал. Пространство, «оскверненное символами либерастов», необходимо символически переформатировать и очистить для того, чтобы вернуть его в повседневную городскую среду.

Если сообщество мемориала в своих действиях преследует цель удержать контроль над захваченным сегментом общественного пространства, то их оппоненты стремятся снова сделать это пространство нейтральным. Такая реакция крайне важна, поскольку показывает, насколько действенной является перформативная сила мемориала и насколько чувствительной для оппонентов оказывается оккупация публичного пространства сообществом мемориала.

КОММУНИКАЦИЯ С ВЛАСТЬЮ

Низовые мемориальные практики создают поле для коммуникации между властью разных уровней и низовыми (grassroots) активистами. Одной из форм такой символической коммуникации является реакция властей и государственных лидеров на те или иные трагедии и низовую мемориализацию.

Несмотря на то что Борис Немцов был не просто публичной персоной, но занимал важные государственные посты в прошлом, официальные представители государства в большинстве своем проигнорировали похороны Немцова. Следует отметить, что как Дмитрий Медведев, так и Владимир Путин участвовали в низовых мемориальных практиках ранее. В обоих случаях это были смерти, связанные со спортом. Первый – это гибель хоккейной команды «Локомотив» в Ярославле в 2011 году. Низовые мемориалы на месте гибели и у домашнего стадиона команды посетил президент Медведев, который случайно находился в этот момент в городе, Путин же приехал в Ярославль специально для того, чтобы почтить память погибших.

Другой случай – это масштабные беспорядки, в которые переросла низовая мемориализация в Москве после убийства 28-летнего фаната московского спартака Егора Свиридова. Тогда Владимир Путин уделил особое внимание ситуации, встретился с болельщиками и посетил могилу Егора Свиридова. Такой диалог с одними группами (спортивными фанатами) и игнорирование других (политической оппозиции) представляют собой один из вариантов коммуникативной стратегии, позволяющей обозначить определенную позицию без прямого высказывания.

Укрепление практик низовой мемориализации и рост ее политической составляющей делают их весьма некомфортным явлением для власти. Как уже отмечалось выше, коммеморативный характер этих практик не позволяет применять силу к их участникам или юридически преследовать организаторов. Однако существуют и другие способы снизить социальный резонанс подобных неконтролируемых собраний, такие, например, как апроприация низовых практик социальными институтами. Это позволяет подчинить низовую активность и поставить ее под контроль. Сам факт апроприации низовых мемориальных практик социальными институтами подчеркивает большой потенциал использования мемориальных практик как публичных институтов. Это позволяет нам рассматривать коммуникативный характер мемориальных практик как двунаправленный процесс, используемый как маргинальными политическими группами, так и властью.

Ярким примером такого рода стало создание «православного спонтанного мемориала» на ступенях Храма Христа Спасителя в Москве после авиакатастрофы самолета компании «Когалымавиа» в Египте в ноябре 2015‐го. Мемориал был создан по инициативе Молодежного отдела Московской городской епархии и молодежного хора движения «Православные добровольцы». Активисты предложили принести лампады с горящими свечами и выложить их в форме креста и номера рейса на ступенях храма. Цветы и поминальные записки предлагалось также оставлять на ступенях храма, а не вносить их внутрь, что в большей степени соответствовало бы русской поминальной традиции[1252]. Аналогичная акция прошла в Республике Саха (Якутия)[1253]. Эти случаи представляют особый интерес, поскольку Русская православная церковь всегда была настроена крайне скептически в отношении практик низовой мемориализации (в особенности придорожных мемориалов).

Другим примером апроприации низовых мемориальных практик является история движения «Бессмертный полк». Это движение родилось в Томске по инициативе Сергея Лапенкова и других журналистов независимого телеканала TV2[1254] в 2012 году и в течение нескольких лет распространилось по всей стране. Основная идея движения – почтить память своих предков, принимавших участие во Второй мировой войне. В 2015 году контролируемый властями Общероссийский народный фронт взял на себя организацию шествия «Бессмертного полка» во время празднования в Москве 70-летия со дня победы в Великой Отечественной войне, после чего низовая локальная мемориальная инициатива превратилась в национальную проправительственную демонстрацию[1255] с участием президента страны[1256].

Таким образом, коммуникативный потенциал низовых мемориальных практик реализуется не только в протестном или близком к протестному сценариях, но и посредством апроприации и администрирования этих практик институтами власти. Используя этот потенциал, власть получает доступ в низовое пространство, которое в спонтанных, неконтролируемых случаях низовой инициативы оказывается для нее закрытым.

Итак, практики низовой мемориализации – это не только часть современных «практик памяти», но также элемент политической жизни современной России, инструмент коммуникации в публичной сфере и публичном пространстве. На примере мемориала «Немцов мост» мы видим, как низовые мемориальные практики становятся способом говорить, апеллировать к власти в ситуации невозможности диалога, а также как диалог о свободе, справедливости, социальных и политических проблемах опосредуется материальными предметами и ритуалами – цветами, фотографиями, свечами и минутами молчания на месте убийства политика Бориса Немцова.

Оккупированное пространство Большого Москворецкого моста формирует платформу для политической дискуссии как на самом мемориале, так и в публичной сфере. Использование на этой платформе тех объектов, которые изначально не были предназначены для политической коммуникации, таких как памятные и уличные знаки, цветы, плюшевые игрушки, а также исполнение траурных ритуалов делает возможным более свободный и открытый разговор на болезненные, а порой и опасные темы.

Таким образом, мемориал становится перформативным актом. Оставаясь на мосту, сообщество мемориала утверждает само существование политической оппозиции в России, ее способность к консолидации и борьбе за свободу слова и собраний. Выходя в публичное пространство, публично выражая свою связь с определенными политическими взглядами и лидерами, сообщество мемориала вынуждено вступать в прямую коммуникацию со своими оппонентами. Одновременно власть и ее агенты вынуждены реагировать на ситуацию. При этом как реакция, так и ее отсутствие будут прочитаны обществом как «сигнал». Реагируя на одни события, вступая в диалог с определенными группами и игнорируя другие, власть осуществляет коммуникацию с обществом.

Несомненно, мемориал Бориса Немцова не является типичным случаем низовой мемориализации. Мемориал сохраняется необычайно долго, формируя вокруг себя сообщество дежурных и сторонников политика. Однако именно на этом примере хорошо видно, как традиция репрезентации маргинальных политических сообществ через похоронный обряд, существующая с середины XIX века, актуализируется в современной российской ситуации. Используя форму низовой мемориализации, маргинальная оппозиционная группа формирует и удерживает место своего постоянного присутствия в центре Москвы, где никакие политические акции невозможны. Именно коммеморативный бэкграунд позволяет данному сообществу сохранять контроль над публичным пространством в центре города.

Ольга Лазицки

Прорываясь сквозь тьму

Альтернативная профессиональная журналистика в современных российских публичных сферах

ВВЕДЕНИЕ

6 июня 2019 года журналист Иван Голунов сдал редактору черновик своего последнего расследования и отправился в кафе в центре Москвы на встречу со своим другом. Но встреча так и не состоялась. Голунова задержали полицейские в штатском. Его затолкнули в машину, подбросив в процессе в его рюкзак наркотики, и отвезли в отделение полиции. Голунова попытались обвинить в попытке сбыта наркотиков в крупном размере. Это преступление в России карается пятнадцатью годами тюремного заключения. Учредитель и главный редактор интернет-издания «Медуза»[1257], где работает Голунов, заявили, что их репортера «преследуют из‐за его журналистской деятельности» и что ранее ему уже поступали угрозы в связи с одним из расследований, готовящихся к публикации[1258]. Коллеги Голунова из «Медузы» и многих других изданий запустили масштабную кампанию в его поддержку и организовали протесты у здания Главного управления МВД в Москве. К 10 июня протесты распространились далеко за пределы журналистского сообщества и охватили не только Москву, но и другие города в России и за рубежом. 11 июня все обвинения с репортера были сняты. Таким образом, дело Голунова стало одной из первых побед гражданского общества в путинской России и важной вехой в развитии публичных сфер.

В контексте моего исследования эту победу делает еще более важной то, что общество было мобилизовано особой группой журналистов, которые таким образом надеялись спасти своего коллегу от репрессий, регулярно применяемых государством в отношении тех, кто его критикует. Журналисты, которые сражались за свободу Голунова, сражались и за право беспрепятственно выполнять свою работу, а также за право граждан контролировать власти и знать, что происходит. Этот беспрецедентный случай показал, что в сегодняшней России людям нужна серьезная и правдивая журналистика, что они уважают честных репортеров, что профессиональная журналистика имеет значение и способна вызывать перемены в обществе и что в публичных сферах появилось уникальное журналистское сообщество. Оно не только развенчивает миф о всеобъемлющем контроле государства над СМИ, но и демонстрирует свое влияние на гражданское общество и свой мобилизационный потенциал. Я называю это сообщество альтернативной профессиональной журналистикой, отделяя ее от журналистики мейнстрима и подчеркивая ее профессиональную автономию. Далее я подробно объясню этот термин и его составляющие и приведу аргументы в пользу введения новой терминологии и теоретического аппарата для изучения публичной сферы и журналистики в современной России. Кроме того, я исследую изменения, произошедшие в российской медиасистеме в посткрымские годы (после 2014 года); указываю место, которое в ней занимает альтернативная профессиональная журналистика; анализирую предпосылки, обстоятельства и материальную инфраструктуру, позволяющие практиковать альтернативную профессиональную журналистику в условиях путинского режима, и рассказываю об аудитории альтернативных профессиональных журналистов, уделяя особое внимание ее потенциалу участия в общественной жизни.

Взаимодействие с теорией публичной сферы Хабермаса

Опираясь на поздние работы Хабермаса, в которых он утверждает, что государство должно контролироваться публичной сферой, а его легитимность напрямую зависит от того, насколько оно прислушивается к общественному мнению, я буду понимать публичную сферу как систему коммуникаций между государством и гражданским обществом[1259]. Согласно Хабермасу, СМИ в целом и журналистика в частности имеют особую роль в структуре публичной сферы[1260]. Хабермас считал журналистику одним из институтов/агентов, работающих внутри публичной сферы. Все ее участники, влияющие на общественное мнение, так или иначе отобраны профессионалами СМИ, благодаря которым лидеры общественного мнения стали вхожи в массовые аудитории и субкультуры[1261]. Следуя Фрейзер, критикующей раннюю хабермасовскую концепцию публичной сферы[1262], я использую множественное число понятия «публичная сфера», признавая множественность и разнообразие публик и арен для производства и циркуляции дискурсов и формирования и принятия социальных идентичностей[1263]. В дополнение к пространственной интерпретации концепции Хабермаса, продолжая мысль Бодруновой[1264], я также воспринимаю публичные сферы как набор коммуникативных процессов, в результате которых формируется общественное мнение. Таким образом, публичные сферы – это социальные практики, расположенные в публичных пространствах, где граждане заявляют о своих интересах и потребностях, исправляют свои невыгодные позиции в конкурирующих публичных сферах, обсуждают общественно важные проблемы и призывают власти к ответу. Этот утопический идеал основан на сочетании изначальной буржуазной концепции, подавляющей и исключающей многие социальные группы, и инклюзивных и эмансипационных веяний, появившихся на Западе в середине XX века. Этот идеал едва ли когда-либо существовал. Конечно, российские публичные сферы не соответствуют и не должны соответствовать этой идеалистичной модели. Однако она может быть очень полезной для теоретизации современных российских публичных сфер при определении их эмансипационного и политического потенциала. Хабермас утверждал, что граждане различных наций по-разному воспринимают права и свободы, инклюзивность и равенство, публичное обсуждение и решение проблем, что определяет их восприятие себя как членов политического сообщества[1265]. Эта статья исследует, как участники современных российских публичных сфер воспринимают свои гражданские права, какие возможности для публичного обсуждения они имеют и как они поступают, когда сталкиваются со структурными ограничениями.

Методология

В своем исследовании я использую комбинированную методологию, которую Сингер назвала «триангуляционным методом»[1266]. Моя вариация этого метода включает в себя три

традиционных метода, а именно: 1) включенное наблюдение, 2) глубинные интервью и 3) дискурс-анализ. Их комбинация позволяет наилучшим образом изучить, как в российских публичных сферах взаимодействуют журналисты, их аудитория и представители государства. Дискурс-анализ материалов СМИ и содержания разговоров с участниками исследования помогает полнее понять нынешние политические события и проанализировать данные этнографической части исследования. Два этнографических метода – включенное наблюдение и глубинные интервью – не только собирают данные для детального представления о практиках, опытах и личностях участников исследования, но также позволяют отследить несоответствия между тем, что они говорят и что делают. Это особенно важно для определения и анализа расхождений между тем, что, журналисты считают, они должны делать (какие нормы они провозглашают), и тем, что они на самом деле делают (какие нормы они практикуют)[1267].

Включенное наблюдение и глубинные интервью использовались, чтобы изучать и журналистов, и их аудиторию. Важно отметить непрерывное влияние данных обеих частей исследования друг на друга. Например, после того как в интервью журналист утверждал, что его СМИ, освещая конкретное событие, пыталось дать объективную картину и представить все точки зрения конфликта, а зритель этого СМИ в интервью обвинил издание в «либеральном уклоне», в последующем интервью с этим журналистом мы обсудили, почему зритель воспринял «объективную» работу как «предвзятую».

а) Группа журналистов. Журналистика как профессия производится и воспроизводится через локализованные практики журналистов и их взаимодействие со своим начальством, источниками информации, аудиторией, политиками и друг с другом. Институты медиа, как и политические институты, создаются и изменяются конкретными людьми и не могут быть восприняты как зафиксированные, неизменяемые данности. Поэтому лучшим способом для понимания процессов, которые образуют общественную формацию в определенный период времени, является изучение социальных практик и идентичности тех, кто их выполняет. Именно это позволяют делать инструменты этнографии. Рудакова предполагает, что этнографические методы способны «прояснить аналитический туман, неизбежный при структурно-типологическом анализе, соединяя изменения, происходящие на микроуровне, с потенциально историческими изменениями»[1268].

Я понимаю изучаемую группу журналистов как сообщество практики в рамках теории, предложенной Венгером[1269]. Сообщество практики – это группа людей, имеющих общие интересы и профессию и делящихся опытом друг с другом посредством демонстрации своих навыков. Этот вид социального участия создает общую идентичность индивидуальных членов сообщества, которая наилучшим способом может быть изучена именно инструментами включенного наблюдения. Наблюдение за общением членов сообщества друг с другом и за их практиками выявляет не только то, как дискурс профессиональных норм перенимается и мобилизуется, но и то, какая материальная инфраструктура доступна и какие ограничения мешают желаемому исполнению. Протокол выполнения включенного наблюдения фокусируется на компонентах принятия редакционных решений, моральных и этических дилеммах журналистов, отношениях со спонсорами, источниками информации, государственными чиновниками, а также на том, как редакторы и владельцы медиа поступают с деликатными темами, как финансовые вопросы влияют на журналистское исполнение и многое другое. В некоторых изданиях, помимо того что я находилась в редакциях, аппаратных и студиях, я также ездила с репортерами на съемки и была приглашена на неофициальные встречи, которые оказались очень информативными для моего исследования.

В целом я наблюдала за работой журналистов шести изданий в разных регионах в период с июня 2018 по июль 2019 года. Некоторые из тех изданий не относятся к группе альтернативных профессиональных журналистов. Однако сведения, полученные из СМИ мейнстрима, были очень полезны для различия нюансов внутри профессиональных сообществ практики. Моя журналистская выборка для включенного наблюдения содержит телеканал «Дождь» (Москва), канал RTVi (Москва), базирующийся в Латвии онлайн-проект «Медуза» (Рига) и три небольших региональных издания: дальневосточную компанию «Альфа-канал»/Амур. Инфо (Благовещенск), сибирский телеканал «Афонтово» и онлайн-проект «Проспект Мира» (оба находятся в Красноярске). Основными этнографическими сайтами, где проходила бóльшая часть включенного наблюдения, стали «Дождь», «Медуза», «Афонтово» и «Проспект Мира».

Другой этнографический метод, используемый для изучения группы журналистов, – глубинные интервью. Они проводились как полуструктурированные и длились от полутора до трех часов каждое. В общей сложности в течение года (с июня 2018 по июль 2019 года) я провела тридцать одно первоначальное интервью и множество последующих интервью в Латвии, Москве, Сибири и на Дальнем Востоке. В мою выборку входили как альтернативные профессиональные журналисты и журналисты мейнстрима, так и другие акторы современных российских публичных сфер. Все интервьюируемые участвовали в исследовании на условиях анонимности, поэтому все имена в данной публикации изменены. В беседах были затронуты следующие темы: как журналисты оказались в изданиях, в которых сейчас работают; какой они видят свою аудиторию; какова их миссия; отношения между журналистикой и пропагандой; что значит быть профессиональным журналистом; объективная журналистика в противопоставлении журналистике гражданской; как журналисты взаимодействуют с государственными чиновниками; с какими финансовыми и структурными ограничениями сталкиваются их издания; почему путинский режим терпит их и многие другие темы. Сравнение содержания интервью с данными включенного наблюдения указывает на ряд интересных явлений, происходящих в российской медиасистеме в общем и в альтернативной профессиональной журналистике в частности. Далее в статье я подробно рассмотрю эти явления, суммируя здесь один из основных пунктов моих выводов о том, что понимание традиционных хабермасовских публичных сфер глубоко укоренено в нормах и ролевой концепции российской альтернативной профессиональной журналистики.

б) Группа аудитории. Выборка исследования этой группы также социально и географически многообразна. Она включает жителей Москвы, Красноярска и Благовещенска, среди которых есть те, кто потребляет работу альтернативных профессиональных журналистов, и те, кто с их работой незнаком. Протокол глубинных полуструктурированных интервью включает выборку методом «снежного кома» среди следующих демографических групп: мужчины/женщины 18–25 лет, мужчины/женщины 25–45 лет, мужчины/женщины 45+. Интервью длились от одного часа до более трех часов каждое. Помимо вопросов о привычках медиапотребления, в разговорах поднимались вопросы образования, политики, социальной жизни, общественного участия, свободного времени, путешествий, работы, планов на будущее и т. д. Всего было проведено сорок два изначальных глубинных интервью со множеством последующих бесед в течение года. Некоторое количество опрошенных было отобрано для дальнейшего включенного наблюдения, во время которого я проводила многие часы с информантами в их домах, на работе и отдыхе, исследуя их привычки медиапотребления, интеграцию медиа в их ежедневную жизнь и влияние медиа на индивидуальные идентичности. Основываясь на данных исследования аудитории, я выделила некоторые общие тенденции медиапотребления среди своей выборки, которые могут иметь значение для понимания современных публичных сфер в России. В числе этих тенденций следующие: телесмотрение стремительно падает, большинство в выборке получают новости через алгоритмы Яндекса (подконтрольные Кремлю), многие следуют советам лидеров общественного мнения и смотрят/читают то, что те публикуют на своих страницах в соцсетях (это также является способом распространения работы альтернативных журналистов), некоторые из моей выборки напрямую подписаны на страницы альтернативных изданий в соцсетях, многие не доверяют мейнстримовым медиа и признают наличие спроса на правдивый контент, противостоящий официальной пропаганде, однако почти никто не готов платить за подобный контент, и лишь немногие оказались готовы целенаправленно искать информацию, когда их не удовлетворяет контент их лент в соцсетях. Некоторые данные, полученные в результате исследования аудитории, я использовала в последующих и уточняющих интервью с журналистами.

КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АППАРАТ: НОВАЯ ТЕРМИНОЛОГИЯ

Для обсуждения проблем, с которыми сталкиваются современные российские журналисты, я предлагаю ввести новую терминологию, отличающуюся от той, которую используют при изучении журналистики на Западе, где изучаемое мной профессиональное сообщество принято называть журналистами «либеральными», «независимыми», «критически настроенными» или же «оппозиционными». Этот язык реальностей западных либеральных демократий, постсоветской России 1990‐х и даже ранних лет путинского президентства неактуален для гибридного режима России пост-Крыма. В условиях нынешнего российского государственного капитализма не будет полезной и классификация, основанная на видах источников финансирования СМИ (например, разделение на частные/коммерческие, государственные и публичные медиа). Многие издания в России одновременно являются коммерческими и государственными, либо частными и лояльными Кремлю (то есть находящимися под влиянием государства иными способами, нежели просто прямое финансирование из бюджета), либо публичными и коммерческими (когда издание и продает рекламу, и берет деньги за подписку). Таким образом, учитывая структурные предпосылки, я предлагаю применять новые термины для обозначения двух противоположных наборов практик, осуществляемых в современных российских публичных сферах, а именно: практики альтернативной профессиональной журналистики, появившиеся в ответ на практики медиаоглупления (media endarkenment).

Альтернативная профессиональная журналистика

Я начну анализ этого термина с рассмотрения его последнего компонента – «журналистика». Для аналитической ясности я попробую определить, чем журналистика является и чем не является. Несмотря на кажущуюся очевидность, исследователи признают, что становится все сложнее понять, что такое журналистика во времена, когда инструменты журналистики резко меняются[1270]. Доминго и Ле Кэм предлагают воспринимать журналистику как «социальную практику, которая перестала быть эксклюзивной деятельностью только лишь профессиональных журналистов»[1271]. Эта практика включает в себя все виды голосов сетевой публичной сферы, таких как хакеры, гражданские репортеры, алгоритмы, PR-специалисты, сетевые активисты и расследователи некоммерческих организаций. Журналистские практики отличает от других практик медиапроизводства (таких как реклама или развлекательные жанры) намерение представить через журналистскую работу наиболее аккуратную репрезентацию социальной жизни. Таким образом, журналистика может практиковаться в публичных сферах и нежурналистскими акторами. Далее я объясняю, почему для моего исследования важно различать профессиональных и непрофессиональных журналистов в сегодняшней медиасреде.

Некоторые исследователи утверждают, что «профессиональная» – это тоже спорный и неоднозначный термин[1272]. Халин и Манчини выделяют три основных компонента профессиональной журналистики, присутствующие в любых социальных контекстах, а именно: общие этические нормы, приверженность служению обществу, а не личным интересам и наличие групповой автономии[1273]. Рудакова объясняет, что, как профессиональная группа, журналисты выстраивают отношения с другими социальными институтами, включая государство, преследуя цель получить не только некоторую степень автономии от государства, но также легитимность и признание своей профессиональной экспертизы обществом в целом[1274]. Честность и порядочность отношений с аудиторией лежат в основе профессиональной журналистики[1275]. Третий компонент термина – «альтернативная» – означает «вне мейнстрима» или «находящаяся на периферии» медиасистемы. Предвосхищая вопросы об общепринятой терминологии, используемой многими исследователями российской журналистики, хотелось бы пояснить, почему я избегаю называть изучаемое мной сообщество «либеральными», «независимыми», «критически настроенными» и/или «оппозиционными» журналистами.

Во-первых, я не называю их «либеральными», поскольку этот термин отягощен идеологически. Кроме того, он несправедливо обобщает всех немейнстримовых журналистов в единую категорию, представители которой разделяют западные либеральные ценности, что в действительности обстоит иначе. Вместо идеологического разделения на либеральных и нелиберальных я использую профессионально ориентированный способ определения.

Во-вторых, я не называю журналистов, которых изучаю, «независимыми», поскольку этот термин отягощен структурно и может вводить в заблуждение в тех случаях, когда издания иногда используют государственные деньги или госконтракты (как, например, красноярские «Проспект Мира» и «Афонтово») или когда происхождение инвестиций неясно или же держится в секрете (как, например, в «Медузе» и RTVi). Кроме того, большинство журналистов из моей выборки очень критически относятся к термину «независимая журналистика», уточняя во время интервью: «независимая от кого или от чего?» и поясняя, что в современной России издание не может быть полностью независимым и до сих пор существовать.

В-третьих, я не называю журналистов, которых изучаю, «критически настроенными» и/или «оппозиционными», поскольку эти термины подразумевают определенное отношение и политическую позицию, что несовместимо с принципами нейтральности и объективности, которые дискурсивно исповедуют многие альтернативные профессиональные журналисты. Некоторые из них признают свою приверженность западным нормативным идеалам журналистики, подразумевающим недопустимость принятия той или иной стороны.

Медиаоглупление (Media endarkenment)

Еще один новый термин, который я ввожу, – это медиаоглупление (media endarkenment). Я предложила его в попытке найти название для процесса медиавлияния и практик производства и потребления медиа, в результате которых число информированных, критически мыслящих и социально активных граждан сокращается. Слово «оглупление» (в оригинальном английском варианте endarkenment) в контексте моей исследовательской работы имеет коннотацию процесса, противоположного процессу просвещения (enlightenment). Добавляя часть «медиа» к слову «оглупление», я указываю на конкретные способы и каналы, посредством которых происходят процессы оглупления. В теоретизировании концепции медиаоглупления я следую направлению мыслей Адорно и Хоркхаймера, которые объяснили, почему просвещение обернулось массовым обманом[1276], и Хермана и Хомского, которые описали определенную модель пропаганды и способы производства общественного согласия[1277]. Однако в своей критике эти авторы, во-первых, рассматривали просвещение в условиях капитализма и либеральных демократий, а во-вторых, воспринимали публику как молчаливую и послушную массу, манипулируемую определенными акторами (капиталистами, тоталитарными лидерами, продюсерами индустрии культуры и т. д.). Я же развиваю их критику далее, демонстрируя, что это не односторонний процесс навязанной манипуляции, а разносторонние практики взаимодействия и принятия решений, при которых индивиды тоже выступают активными агентами действий. Как показывают данные моего исследования, некоторые индивиды делают автономный и осознанный выбор, на который оказывают влияние их идентичности, семейные истории, прошлый опыт, ежедневные практики, необязательно манипулируемые теми, кто находится у власти. Для некоторых людей в России быть оглупленными (endarkened) – это сознательный выбор. Они активно и намеренно участвуют в процессах медиаоглупления через свои привычки медиапотребления, отказ участвовать в социальных изменениях и нежелание узнавать о событиях в политике, экономике и общественной жизни. Некоторые объясняют свой выбор самосохранением и заботой о себе, имея в виду, что знание проблем и участие в общественной жизни могут вызвать стресс, тревожность и даже психические заболевания (как говорится в русской пословице, «меньше знаешь – лучше спишь»).

Еще один интересный аспект моей концепции, отличающий ее от предшествующих теоретизирований, – это влияние разнонаправленных процессов медиаоглупления друг на друга. Это означает, что не только публика подвергается влиянию, но и те, кто у власти, также могут попадать под влияние процессов медиаоглупления. Своим сознательным выбором не знать, не участвовать, не реагировать, не критиковать и не говорить о своих потребностях в публичной сфере люди могут провоцировать оглупление тех, кто у власти. Своей неактивностью граждане уничтожают обратную связь, соединяющую официальный дискурс и государственную пропаганду с реальными убеждениями и ожиданиями людей. Таким образом, «оглупленные» чиновники и пропагандисты теряют связь с реальной картиной мира и контроль над ситуацией, что ослабляет их способность манипулировать. Более того, без знания реального положения дел они начинают верить в ложную картину мира, которую сами же выдумали, чтобы потом показывать ее народу. Можно сказать, что именно это произошло в случае с арестом журналиста «Медузы» Ивана Голунова. Этот инцидент продемонстрировал ограниченность знания Путиным реального положения вещей в стране и контроля над спецслужбами. Коррумпированные силовики, испугавшись расследований Голунова, решили от него избавиться и заказали своим подчиненным сфабриковать против него уголовное дело, по которому журналиста можно было бы посадить в тюрьму на долгие годы. Исполнявшие этот заказ, во-первых, не знали, что человек, которому они подбрасывают наркотики, журналист; во-вторых, они решили арестовать его в тот день, когда российский президент встречался с лидером Китая. Предполагалось, что их встреча будет лидировать в заголовках СМИ. Однако арест Голунова затмил событие, которому Кремль придавал очень большое значение. Голунов в тот день доминировал в российских соцсетях и упоминался в Твиттере в тридцать тысяч раз чаще, чем Путин[1278]. По мнению одного из журналистов, Путин был очень зол, что некий московский полицейский, пытающийся защитить свои коррупционные бизнес-схемы, вытеснил президента из центра внимания[1279]. После того как Голунова освободили, Путин уволил двух высокопоставленных генералов, имевших отношение к аресту журналиста «Медузы». Политик Дмитрий Гудков поделился шуткой, циркулирующей в московских властных кулуарах, о том, что Путин лишь аватар российских спецслужб, живущий в изолированном пузыре и вскармливаемый системой, которую он сам больше не в силах контролировать[1280].

В этих процессах взаимного оглупления ключевую роль играют СМИ, которые сейчас еще более важны, чем в те времена, когда были написаны «Производство согласия. Политическая экономия массмедиа» Хермана и Хомского и глава «Культурная индустрия. Просвещение как способ обмана масс» в книге Адорно и Хоркхаймера «Диалектика просвещения».

Все аспекты медиаоглупления – приводящие либо к деполитизации и идеологической обработке граждан, либо к ложному восприятию реальности теми, кто у власти, – разрушают публичные сферы, препятствуя эффективной и содержательной коммуникации между государством и гражданским обществом. Вторя Канту[1281], Хабермас верил, что независимые СМИ и профессиональные журналисты, посвятившие свою работу служению обществу, могут способствовать просвещению, которое должно осуществляться посредством публичных сфер[1282]. Хабермас даже предложил называть функциональные публичные сферы «методом просвещения»[1283]. Корректируя концепцию Хабермаса с учетом реалий постмодерна, Фрейзер призвала не только «иметь смелость к использованию своего разума», но и проявлять способность «говорить своим голосом, одновременно конструируя и выражая таким образом свою культурную идентичность через фразеологизмы и стиль»[1284]. Возможен ли этот идеал публичного участия в современной России? Какие структурные возможности и социальные практики уже существуют для «метода просвещения»? Есть ли потребность в функциональных публичных сферах в сегодняшней России? И что российские журналисты делают для того, чтобы прорваться сквозь тьму?

СТРУКТУРА И АКТОРЫ СОВРЕМЕННЫХ РОССИЙСКИХ ПУБЛИЧНЫХ СФЕР

Хабермас выделяет три вида акторов публичных сфер[1285]. Первый вид – это группа «аутсайдеров» из области государства и экономики. Они используют публичные сферы для того, чтобы расширить свое влияние и навязать свои дискурсы. Второй вид – это группа «инсайдеров», цель которых – защищать интересы группы и обсуждать общественные проблемы. В эту группу входят офлайновые и онлайновые активисты, волонтеры, некоммерческие организации и «граждане» интернета[1286]. И третий вид – это группа специалистов медиа, включая журналистов, которые отслеживают, какие темы для обсуждения циркулируют в публичных сферах. В идеализированной концепции Хабермаса публичная сфера, собранная из частных индивидуумов для обсуждения тем, представляющих общественный интерес, имеет целью привлекать государство к ответственности, подвергая его деятельность критическому разбору и давлению общественного мнения. Согласно Хабермасу, институциональный дизайн современных демократий подразумевает отделение государства от гражданского общества и автономность публичной сферы, обеспечивающей разнообразие независимых СМИ и всеобщий доступ инклюзивных массовых аудиторий к публичной сфере[1287]. Учитывая разнообразную критику концепции Хабермаса, я согласна с Вербилович, которая считает, что нормативная модель Хабермаса до сих пор является «наиболее прогрессивной попыткой понять, как происходит преобразование социальной практики „снизу“ и какие интенции этому предшествуют»[1288]. Кроме того, я использую некоторые моменты из критики работ Хабермаса для развития своего теоретического аппарата. Фрейзер, указывая на то, что утопическая концепция Хабермаса никогда не существовала в реальности, считает, что проблема заключается не только в том, что Хабермас идеализировал либеральные публичные сферы, но также в том, что он не изучал другие – нелиберальные, небуржуазные конкурирующие между собой публичные сферы[1289]. Среди множества небуржуазных обществ постмодерна Фрейзер выделяет публичные сферы, альтернативные доминантным[1290]. Она предлагает называть их «субальтернативными контрпубликами», являющимися параллельными дискурсивными аренами, на которых члены подчиненных социальных групп создают и распространяют контрдискурсы, позволяющие им в свою очередь формулировать альтернативные интерпретации их идентичностей, интересов и нужд[1291]. Следуя идее Фрейзер о множественности публичных сфер, Трубина согласна, что российская публичная арена также состоит из множества подсфер, обусловленных географическими и региональными факторами, социальными вопросами или же культурными предпочтениями членов публик[1292]. Вербилович считает, что в гетерогенных и конкурентных публичных сферах традиционные и онлайн-медиа могут играть роль «контрпублик», упомянутых Фрейзер[1293]. Таким образом, российская альтернативная журналистика также может играть роль определенных субальтернативных контрпублик, существующих внутри современного российского общества. Бодрунова утверждает, что наличие альтернативных публичных арен подразумевает наличие альтернативных СМИ, которые почти всегда обеспечивают работу некоторых элементов контрсфер[1294]. Для альтернативных социальных групп альтернативная журналистика может не только производить контрдискурсы, но также стать способом эмансипации граждан, подвергшихся дискриминации в доминирующем обществе. Бодрунова считает СМИ самым важным актором в российских публичных сферах и утверждает, что качеством работы профессионалов СМИ определяется качество публичных сфер[1295]. Таким образом, теоретически можно ожидать, что возникновение альтернативной профессиональной журналистики высокого качества может в итоге привести к высокому качеству динамичных публичных сфер.

Исторические перспективы развития российских публичных сфер

Существуют разные теоретические подходы к развитию российских публичных сфер и их взаимоотношению с российской журналистикой в разные исторические периоды. Есть радикальные точки зрения, утверждающие, что публичных сфер в России никогда не было[1296]. Есть также оптимистичные точки зрения, указывающие на наличие публичных сфер даже во времена тоталитарного СССР[1297]. Далее я группирую различные точки зрения в три теоретических лагеря.

1) Согласно одному из направлений мысли, в России никогда не было функциональных публичных сфер. Долгова утверждает, что было бы «очень сложно создать „публичную сферу“ в стране, где ее никогда не было в то время, когда большая часть мира уже ее утратила (кстати, также не решив окончательно, а существовала ли она)»[1298]. Вместо публичной сферы Долгова видит хорошо срежиссированный спектакль, который производит иллюзию существования публичных сфер в России. Свои роли в нем играют подконтрольные государству СМИ и чиновники, а наблюдают за представлением люди, которые вполне удовлетворены позицией зрителя и которые никогда и не попытались бы вместо этого стать участниками действа[1299].

В этом же теоретическом лагере находятся исследователи, которые считают, что российская журналистика никогда не была независимой и едва ли когда-либо испытывала на себе свободу слова. Арутюнян доказывает, что российские СМИ еще в 1702 году возникли как учрежденное властью и спонсируемое государством предприятие и были (лишь с несколькими исключениями) напрямую зависимы от государства во всем, что касалось финансирования, средств производства и даже редакционных инициатив[1300]. Эта раболепная традиция помешала журналистам и издателям стать независимыми, поместив их в государственную сферу вместо сферы публичной.

2) Другое направление мысли, касающееся отношений российских журналистов и публичных сфер, более оптимистично. Рудакова уверена, что даже в условиях советского режима российские журналисты умудрялись служить публике, действуя так, как если бы они были частью гражданского общества[1301]. Ажгихина тоже указывает на сильную связь советских журналистов со своими читателями[1302]. Это обеспечивало обратную связь граждан с журналистами, что, по мнению Хабермаса, представляет наилучший способ операционализации журналистики в публичных сферах[1303]. Этот способ обладает характеристиками общественной журналистики[1304], концептуализируемой некоторыми исследователями через призму теории публичных сфер[1305]. Согласно Хаас, цель общественной журналистики – не только проинформировать аудиторию, но и привлечь ее членов к общественной жизни, обращая их из зрителей в активных участников политических и социальных процессов[1306]. Таким образом, те, кто практикует общественную журналистику, действуют за пределами традиционной модели западной журналистики с ее профессиональными нормами нейтральности и объективности и выступают уже в роли политических игроков, а не просто информационных стражей. Ниже будут рассмотрены отношения между западными журналистскими нормами и ценностями российской альтернативной журналистики и детально проанализированы упомянутые различия.

3) И третье направление мысли признает существование золотого века постсоветской журналистики, который определил характеристики современных российских публичных сфер. Макнейр считает, что во времена золотого века российской журналистики в 1990–1995 годах в России существовали реальные публичные сферы, посредством которых обычные люди могли просвещаться и участвовать в политических дебатах[1307]. Та золотая эра журналистики запомнилась своим плюрализмом, критическими репортажами и способностью формировать общественное мнение. В тот период были сформированы новые журналистские нормы, ценности и практики, основанные на вере в свободу слова[1308]. После падения СССР и начала рыночных реформ 1990‐х печатная пресса пережила экономический кризис, вызванный резким ростом цен на бумагу, печать и доставку. С тех пор телевидение, которое было бесплатным для всех, стало основной ареной публичных дебатов, где могли быть выражены разные точки зрения. Но вместе с тем это сделало телевидение ареной, где финансовые и политические группы боролись за свое влияние. К концу 1990‐х большинство мейнстримовых СМИ были сконцентрированы в руках так называемых олигархов, которые вели информационные войны через свои медиаактивы[1309]. Таким образом, золотая эра российской журналистики с ее идеологией просвещения и миссией четвертой власти канула в Лету, а деятели ранних постсоветских публичных сфер приспособили свои стратегии в соответствии с изменившимися политической и медиасистемами, в которых политический контент превратился в товар. Малинова считает, что в результате политических и экономических реформ 1990‐х российское публичное пространство было видоизменено в определенную конфигурацию с «ядром», представленным мейнстримовыми национальными/федеральными телеканалами, и «периферией», представленной печатной прессой, радио, кабельными каналами, онлайн-платформами и прочими форумами с маленькими и фрагментированными аудиториями[1310].

Российские публичные сферы в гибридном политическом режиме

После того как в 2000 году к власти пришел Путин, характер трансформации публичной сферы изменился в сторону ее колонизации государством. Политические реформы Путина привели к концентрации в его руках контроля над почти всеми социальными институтами, что устранило его потенциальных оппонентов и сократило возможности для публичных дебатов. Он также получил контроль над «ядром» публичного пространства, вытесняя на «периферию» плюрализм и другие проявления демократии. По его логике, чтобы контролировать дискурс, было достаточно контролировать СМИ в «ядре», поскольку их смотрело и им доверяло большинство населения страны[1311]. Однако не так давно Кремль пересмотрел и переосмыслил, кого включать в «ядро», которое до 2014 года было почти всецело заполнено только лишь национальными телеканалами. Теперь Кремль пытается также контролировать и российский сегмент интернета, который ранее игнорировал как «периферию» (возьмем, к примеру, недавний закон о «суверенном интернете»[1312] или же попытки Кремля контролировать анонимные Телеграм-каналы[1313]). Восстановление госконтроля над мейнстримовыми СМИ и современные практики формирования общественного мнения напоминают советское прошлое. Однако, как Малинова[1314] справедливо напоминает, советские СМИ входили в состав огромной идеологической машины, нацеленной на мобилизацию населения, в то время как роль современных мейнстримовых медиа, напротив, заключается в том, чтобы избегать любой мобилизации. Подконтрольные государству СМИ пытаются достичь этого путем оглупления аудитории, давая ей упрощенную черно-белую картину мира с хорошими «нами», плохими «ими» и мудрым «государем», защищающим своих «подданных». Этот аспект медиаоглупления в традиции Хомского и Адорно – с госпропагандой, безропотно взирающей на ее содержание аудиторией и журналистами как государственными деятелями – соотносится с пессимистичным взглядом на публичную сферу как иллюзию. Отчасти этот взгляд до сих пор актуален для некоторых российских публичных субсфер, члены которых обычно – это люди старшего возраста, жившие в СССР, ностальгирующие по тем временам и до сих пор идентифицирующие себя с советским средним классом. В их нынешних идентичностях и сейчас много «советских характеристик». Они потребляют различные формы официальной пропаганды, доверяют ей и не интересуются альтернативным дискурсом.

Долгова предполагает, что российские правящие элиты не заинтересованы в том, чтобы в стране было умное, интеллигентное и знающее население вместо аполитичной безынициативной публики[1315]. Культивация пассивности является основной характеристикой авторитарного[1316] и неоавторитарного[1317] режимов. По поводу нынешнего политического режима в России есть разные мнения. Я склоняюсь к точке зрения Шульман, которая считает, что режим сегодняшней России гибридный, сочетающий одновременно демократию и диктатуру, которые на самом деле лишь видимость[1318]. По мнению Шульман, «гибридный режим – это авторитаризм на новом историческом этапе»[1319]. Он поощряет в гражданах безразличие и пассивность, в отличие от тоталитарного режима, который поощряет мобилизацию и определенную разновидность общественного участия. Основная задача гибридного режима – обеспечить несменяемость власти, чему угрожают работающие гражданские институты, влиятельные независимые СМИ и участие граждан в общественной жизни. Имитация демократических институтов также является важной характеристикой гибридных режимов. Для поддержания видимости демократии режим позволяет небольшим СМИ с «периферии» медиасистемы производить альтернативный контент до тех пор, пока их аудитория остается узкой и элитной. В этом смысле имитация институтов свободы печати представляется очень важной для возможностей общественного обсуждения.

Гибридный режим симулирует не только демократию, но и диктатуру. Поскольку это лишь имитация, она допускает существование автономных частных сфер, которые при реальной диктатуре были бы под жестким контролем государства. Гибридные режимы не вмешиваются в частную жизнь граждан и, в отличие от тоталитарных режимов, не пытаются произвести новый тип индивида. Это оставляет возможности для людей дискутировать, планировать и собираться в группы в рамках частной сферы. Таким образом, структура режима современной России и некоторые его действия явили предпосылки для возникновения функционирующих публичных сфер. Это то, что в каком-то смысле можно наблюдать в России в посткрымские годы. Некоторые исследователи указывают на то, что подконтрольные государству мейстримовые СМИ могут не только сохранять в гражданах пассивность и тягу к потреблению, но и провоцировать рост контрпублик[1320]. Это происходит, когда аудитория прогосударственных СМИ начинает видеть пропасть между содержанием пропаганды и реальной жизнью. Многие в таких случаях перестают смотреть мейнстримовые телеканалы[1321]. Пропасть между сообщениями госпропаганды и тем, что окружает людей в реальной жизни, вызывает в них интерес к альтернативному контенту, который они ищут онлайн или же производят сами. Многие респонденты моей выборки, живущие в провинции, начали потреблять новости из местных групп в мессенджерах (ВатсАп и Телеграм) и соцсетях, где они также публикуют свою информацию об увиденном и услышанном. Они доверяют контенту, созданному такими же пользователями, намного больше, чем контенту мейнстримовых СМИ. Как результат, влияние официального дискурса постепенно ослабевает, а интерес к альтернативным медиа растет.

С середины 2018‐го доверие официальному дискурсу было подорвано целой серией непопулярных мер, включающих закон о повышении пенсионного возраста (который Путин когда-то обещал не повышать, пока он на посту президента), и закон о повышении налога на добавленную стоимость, и рост тарифов ЖКХ. Это все происходило на фоне снижения общего уровня доходов населения и повышения уровня благосостояния супербогатых россиян из списка Форбс.

Бодрунова считает, что снижение социального доверия ведет к нестабильности доминантной публичной сферы, что вызывает потребность в альтернативных аренах и ожидаемой конкуренции между множеством публичных сфер[1322]. Развитие контрсфер, по мнению Бодруновой, зависит от форм политического участия, объема политического капитала, позволяющего контрсферам сделать проемы в доминантных публичных сферах, и независимости аудитории от медиасистемы мейнстрима[1323]. В современной России такие арены дискурсивного взаимодействия, которые были бы концептуально отделены от государства и критичны по отношению к нему, могут включать региональные и городские публичные сферы (где местные жители делятся новостями и организуют события), контрсферы, основанные на конкретных общественных задачах (например, защита окружающей среды в нескольких сибирских локациях, поисковый отряд «Лиза Алерт»[1324] и волонтерские пожарные бригады), публичные сферы, основанные на поколенческих различиях (например, свободное от телесмотрения поколение Z), а также публичные сферы, основанные на идеологиях и социальных ценностях (например, коммунисты, либералы и т. д.). В посткрымские годы перечисленные выше субсферы были достаточно активны и увеличили число своих участников. Так, красноярская экологическая группа «За чистое небо», воюющая против загрязняющих воздух в регионе индустриальных групп, начиная с 2017‐го успешно организовывала публичные протесты и дискуссии с местными властями. Их паблик в российской соцсети «ВКонтакте» насчитывает более шести тысяч участников[1325]. 3 июля 2019‐го более тысячи из них вышли на главную площадь Красноярска, чтобы выразить свои требования[1326]. Еще одна серия массовых протестов в защиту экологии началась в Архангельской области в 2018‐м. Местные жители взялись активно противостоять строительству мусорного полигона, на который планировалось ежегодно свозить из Москвы до пятисот кубических тонн мусора. В июне 2019‐го сотни людей организовали в районе стройки палаточный лагерь, который стал символом нарастающего в России социально ориентированного активизма[1327]. В мае 2019‐го тысячи жителей Екатеринбурга, четвертого по размеру города России, следуя призыву, опубликованному в соцсетях, собрались в сквере, где Русская православная церковь начала строительство храма. Люди сформировали живую цепь вдоль строительного ограждения и, снося его, выкрикивали лозунг «Мы хотим сквер»[1328]. Протестующие оспаривали идею, что для строительства храма церкви непременно нужно уничтожить сквер – один из немногих парков в Екатеринбурге и любимое место отдыха горожан. Протестующие встретили сопротивление охранников стройки и связанных с церковью бойцов смешанных боевых искусств. Многие протестующие были ранены, трое госпитализированы и двадцать шесть арестованы. Однако они не сдались. Они остались в сквере на несколько дней, некоторые даже привязали себя к деревьям. В итоге местные власти согласились провести опрос общественного мнения и, основываясь на его результатах, сказали, что храм может быть построен в другом месте. Так граждане отстояли сквер, бесстрашно сопротивляясь жестокости представителей власти, пытавшихся остановить их. Физическое насилие – стандартная практика полиции и других силовиков, играющих свою роль в симуляции диктатуры как компонента гибридного режима. Однако есть ощущение, что государственные устрашающие механизмы все менее и менее эффективны как средство предотвращения общественного участия граждан.

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЖУРНАЛИСТИКА И СОВРЕМЕННАЯ РОССИЙСКАЯ МЕДИАСИСТЕМА

В начале 2000‐х Засурский выделял три модели российской журналистики[1329]. Первую модель он назвал «советской», «инструментальной» и «авторитарной», объясняя, что при этой модели СМИ всегда являются всего лишь инструментом в руках власти. Будучи инструментом в руках государства, СМИ могут одинаково содействовать сталинским репрессиям и горбачевской перестройке[1330]. Вторая модель – «модель свободы прессы» – просуществовала лишь несколько лет и исчезла во время президентской кампании Ельцина в 1996‐м. Тогда, в период его переизбрания на второй срок, появилась третья модель. Засурский назвал ее «корпоративно-авторитарной» и приравнял к «советской инструментальной» модели, поскольку огромные постсоветские корпорации, купившие СМИ, использовали медиа точно так же, как их советские предшественники[1331]. Десятилетием позже Дзялошинский усложнил теоретизирования Засурского, добавив три вариации позиции журналистов по отношению к их аудитории. Первая модель ставит журналиста над аудиторией, что происходит тогда, когда журналист воспринимает аудиторию как объект идеологического и пропагандистского влияния. Эта модель возникает в СМИ, которыми владеет государство или корпорации и которые составляют бóльшую часть современной российской медиасистемы[1332]. Вторая модель позиционирует журналистов рядом с аудиторией, что происходит тогда, когда журналист считает своей миссией информирование аудитории. Эта модель обычно возникает в коммерческих СМИ, ориентированных на получение прибыли в результате удовлетворения интересов аудитории, что часто приводит к засилию развлекательного и сенсационного контента. Дзялошинский считает, что и первая, и вторая модели приводят к отчуждению аудитории от СМИ. Третья модель помещает журналиста внутри аудитории и воспринимает его как члена определенного сообщества, имеющего свои позиции по определенным социальным вопросам, дискутируемым в публичных сферах. Основная идея этой модели в том, что аудитория является не пассивным наблюдателем, а активным участником публичных обсуждений и общественных процессов, а журналист является не экспертом и инфлюенсером, а модератором публичного диалога между различными (иногда конкурирующими) социальными группами. Дзялошинский признает, что третья модель журналистики, защищающая интересы публики от давления государства и капитала, в общей массе незначительна[1333]. Политическая экономика российской медиасистемы и условия политического режима препятствуют развитию третьей модели. Однако Дзялошинский провокационно замечает: «В данных социальных условиях… СМИ в массе своей и не могут быть свободными, честными и объективными. СМИ не могут, а журналисты могут»[1334]. Выглядит многообещающе, когда журналистов воспринимают как профессионалов, обладающих некой автономией в условиях достаточно жесткой медиасистемы. Как показывают данные моего исследования, когда дело касается профессиональных практик, решающим почти всегда оказывается личный выбор конкретного журналиста в конкретных условиях. Журналист, конечно, подвержен влиянию структурных ограничений, но он также руководствуется своими собственными профессиональными суждениями о том, как себя вести, что делать и чего не делать в определенной ситуации.

Акторы современной медиасистемы

Нынешняя российская медиасистема отражает все вышеперечисленные модели российской журналистики – от инструментальной до коммунитарной журналистики соучастия. Следуя метафоре публичного пространства «ядро – периферия», я условно делю современную медиасистему на две части – СМИ «ядра», или мейнстримовые медиа, и СМИ «периферии», или альтернативные медиа. СМИ мейнстрима большей частью соотносятся с позицией журналиста над аудиторией, иногда смещающейся в позицию журналиста рядом с аудиторией. Мейнстримовые медиа в основном прогосударственные и коммерческие, что вовсе не обязательно является взаимоисключающим. Как часть государства и сферы рыночных отношений, большинство мейнстримовых СМИ воспроизводят официальный доминирующий дискурс и не допускают к публикации противоположный нарратив и акторов альтернативных публичных сфер.

Я разделяю группу мейнстрима на две подгруппы: мейнстримовая профессиональная журналистика и медиа госпропаганды. Мейнстримовые профессиональные СМИ включают в себя среди прочего три основных бизнес-издания страны – «Ведомости», РБК и «Коммерсант». Еще два издания, на мой взгляд, находятся в промежуточном состоянии между мейнстримовой профессиональной журналистикой и альтернативными профессиональными медиа. Это радио «Эхо Москвы» и «Новая газета». Несмотря на то что они производят альтернативный дискурс и критически настроены по отношению к существующему режиму, я условно определяю их как мейнстрим, учитывая их историю, традиционную модель распространения и принадлежность системе. Оба издания служат определенным целям гибридного режима по части симуляции демократических институтов, когда это необходимо. Более того, главный редактор «Эха Москвы» Алексей Венедиктов – частый гость в Кремле, а совладельцем его радиостанции является государственная корпорация «Газпром». «Новую газету» часто связывают с главой госкорпорации «Ростех» Сергеем Чемезовым. По мнению политолога Крашенинникова[1335], российская власть имитирует демократию при помощи системной оппозиции, в которую, по моим наблюдениям, весьма вписываются кажущиеся альтернативными «Эхо Москвы» и «Новая газета». Власть знает, как использовать их и как договариваться с ними, в отличие от новых оппонентов – альтернативных профессиональных медиа, отказывающихся играть по правилам Кремля. Мейнстримовые профессиональные медиа исторически были наиболее значимыми изданиями, появившимися сразу после распада СССР. Тогда они представили сообществу западные журналистские стандарты и воспитали многих талантливых репортеров (некоторые из них сейчас руководят альтернативными профессиональными медиа). За годы правления Путина они были вынуждены принять кремлевскую «облегченную цензуру» для того, чтобы оставаться на плаву и сохранять статус-кво. Однако им удалось также сохранить и некоторую степень групповой автономии, в связи с чем я характеризую их как профессиональных журналистов. Им разрешено иметь частичную редакционную автономию в обмен на лояльность, связанную с политически чувствительными темами. Журналистов, которые нарушают табу (такие как, например, темы, связанные с членами семьи Путина и с его частной жизнью), обычно увольняют. Это то, что в 2016‐м случилось с бывшим главным редактором РБК Елизаветой Осетинской. После того как ее уволили за критические репортажи, она переехала в Пало-Альто, где поступила на программу для опытных журналистов в Стэнфордском университете и запустила свой альтернативный медиапроект The Bell[1336] («Колокол») с ежедневной рассылкой о новостях России и мира. Еще один случай подобного давления на журналистов мейнстрима произошел в мае 2019-го, когда целый политический отдел газеты «Коммерсант» уволился из солидарности с двумя старшими журналистами, которых вынудили уйти в отставку[1337]. Они покинули редакцию по требованию владельца издания, прокремлевского миллиардера Алишера Усманова. Причиной увольнения стала статья, основанная на информации от анонимных источников, о том, что в ближайшие месяцы председатель Совета Федерации Валентина Матвиенко будет заменена главой СВР Сергеем Нарышкиным[1338]. От журналистов требовали раскрыть их источники, чего они делать не стали.

Вторая подгруппа категории медиа мейнстрима – это СМИ госпропаганды. Я не считаю их профессиональной журналистикой, поскольку они не обладают хоть какой-либо степенью групповой автономии. В публичных сферах они действуют как представители власти, и само государство относится к ним как к своим чиновникам, поощряя их премиями и госнаградами. Основу госпропаганды составляет набор федеральных каналов (таких как Первый канал, «Россия 1», НТВ и Рен ТВ). Все они распространяются бесплатно и доступны всему населению страны. Все они напрямую или опосредованно финансируются государством. Руководители этих каналов посещают еженедельные летучки в Кремле, которые проводит первый заместитель руководителя Администрации президента Алексей Громов. Он дает указания на предмет того, какие события освещать, как освещать, кого можно и кого нельзя показывать в эфире[1339].

После массовых протестов против фальсификаций на выборах в 2011–2012 годах госпропаганда стала еще более интенсивной. В 2014‐м мощная машина пропаганды успешно поддержала аннексию Крыма или, как некоторые госрепортеры хвастались, «добилась» ее. Во время событий в Украине в 2014 году я работала в редакции одного из федеральных каналов, имея шанс наблюдать практики принятия решений, цензуры и самоцензуры, а также индивидуального противостояния пропагандистскому давлению. Мои наблюдения позволили мне получить более детальное представление о медиаспециалистах, работавших в госредакциях в то время. Основываясь на данных тех наблюдений, я выделила три вида ролевых представлений[1340]. Во-первых, часть редакции выступала в роли рьяных пропагандистов, которые всем своим поведением показывали, что искренне посвящают свою работу лично Путину и нации. Во-вторых, были также и те, кто исполнял роль «винтиков в медиамашине», подчиняясь приказам начальства и исправно получая за это зарплату, чтобы было чем каждый месяц «платить ипотеку». И в-третьих, были в редакции индивидуальные журналисты, восстающие против системы и напоминающие своим начальникам о моральной ответственности, служению правде и обществу. Даже несмотря на то, что их тексты в итоге правили, подгоняя к требованиям цензуры, сам отказ писать неправду, как они позже признавались, был для них очень важен с точки зрения сохранения их профессиональной идентичности. Многие из тех «диссидентов» уже покинули мейнстримовые СМИ и переехали из «ядра» на «периферию», работая сейчас в альтернативных медиа.

Группа альтернативных медиа может быть поделена на две подгруппы: 1) альтернативные медиаплатформы непрофессиональных журналистов и 2) проекты альтернативных профессиональных журналистов. Непрофессиональные альтернативные медиа – это в основном страницы и каналы в соцсетях (Телеграм, Ютуб, Твиттер, Инстаграм, ВКонтакте, Фейсбук). Их делают блогеры, пытающиеся производить новости, оценочные комментарии, интервью и расследования. Некоторые из таких блогеров анонимные. Телеграм (запрещенный российским законодательством) позволяет кому угодно публиковать что угодно, оставаясь анонимным. Самый влиятельный и популярный политический блогер Телеграма – автор канала «СталинГулаг»[1341]. С 2016‐го он пишет развлекательно-грубоватые комментарии о том, как в сегодняшней России «дела обстоят на самом деле»[1342]. Его стиль принес ему более 370 тысяч подписчиков и репутацию «передового политического колумниста». В мае 2019‐го «СталинГулаг» стал первым деанонимизировавшимся Телеграм-блогером. 27-летний Александр Горбунов, прикованный к инвалидной коляске, разоблачил себя после того, как полиция нагрянула в дом к его родителям в Махачкале по подозрению в телефонном терроризме. Власти пытались идентифицировать автора «СталинГулага» больше года. Явить себя и ступить на передовую публичной сферы показалось Горбунову самым безопасным решением. «Есть ситуации, когда молчать больше невозможно. Нельзя не говорить о том, что происходят дикие вещи», – объяснял Горбунов, отвечая на вопрос о том, что мотивирует его писать о российской политике[1343]. С другой стороны, зачастую под видом острых политических комментариев и достоверных расследований авторы сливают компроматы и публикуют проплаченные посты[1344]. Проблема альтернативных непрофессиональных платформ в отсутствии персональной ответственности и институциональной репутации. Однако есть случаи, когда альтернативные профессиональные медиа начинались как страницы в соцсетях. Например, красноярское новостное интернет-издание «Проспект Мира»[1345] родилось как паблик во ВКонтакте и выросло в отдельное независимое издание с командой профессиональных журналистов и большой аудиторией. Вторая подгруппа альтернативных медиа – альтернативная профессиональная журналистика – будет детально изучена ниже.

Альтернативная профессиональная журналистика в публичных сферах

Журналист Роман Баданин, запуская в августе 2018‐го свое расследовательское альтернативное издание «Проект»[1346], написал: «Парадоксально, но ситуация в российских медиа одновременно и плачевная, и обнадеживающая. ‹…› Мне кажется, что мы вернулись в эру самиздата, и это здорово!»[1347] Самиздат сыграл важную роль в падении советской цензуры. Баданин напоминает, что благодаря развитию новых технологий большие игроки российского медиарынка потеряли свои эксклюзивные права на аудиторию и появился целый ряд новых медиа, напоминающих советский самиздат:

Они зарегистрированы за рубежом, подальше от контроля российских властей, или же вовсе не зарегистрированы. ‹…› …Большинство из них пытаются работать с активной молодой аудиторией… И все это стало возможным – в чем и парадокс! – из‐за атак на свободу слова российских властей, которые позакрывали или запугали одно большое СМИ за другим[1348].

Некоторые из новых проектов, запущенные в эти годы, помимо вышеупомянутого «Проекта», – это «Медуза»[1349], The Bell («Колокол»)[1350], «Медиазона»[1351], Colta[1352], «Открытые медиа»[1353], «ВДудь»[1354] и многие другие. Часть из них уже обрела огромный общественный интерес и многомиллионные просмотры; часть ориентируется на узкую нишевую аудиторию.

Профессиональная автономия. Все альтернативные издания в моей выборке ценят и охраняют свою журналистскую автономность, которая является одним из ключевых факторов профессионализации. В числе других факторов – приверженность служению обществу (в отличие от простого зарабатывания денег) и разделяемые профессиональным сообществом нормы и идеалы. Журналистская автономия зависит от желания и возможности журналистов работать без каких-либо попыток цензуры в угоду коммерческим, политическим или управленческим целям[1355]. Журналистская автономия также понимается как возможность применения профессиональных ролей и идей на практике[1356]. Во времена, когда групповая автономия под угрозой, одним из способов ее сохранения является проявление солидарности среди членов группы. Эта стратегия доказала свою эффективность в случае с Голуновым, который был выпущен на свободу благодаря беспрецедентному акту журналистской солидарности, не только объединившему разрозненное профессиональное сообщество, но и мобилизовавшему общественность. За Голунова вступились десятки альтернативных профессиональных журналистов, закидавших чиновников и силовиков вопросами об аресте. Журналисты «Дождя», RTVi, The Bell, «Медиазоны» и многих других изданий отправили свои официальные запросы в Следственный комитет, Генпрокуратуру, МВД и другие госструктуры, требуя провести внутреннюю проверку обстоятельств задержания Голунова. Журналисты также начали онлайн-протест после того, как МВД опубликовало фотографии с упаковками белого порошка, якобы сделанные в квартире журналиста. Его коллеги, бывавшие у него в гостях, доказали, что фотографии – фальшивка. Группа журналистов создала онлайн-петицию, которую подписали более двухсот тысяч пользователей. Некоторые журналисты организовали у здания МВД в Москве пикеты, к которым присоединились около двадцати тысяч человек.

В невиданном ранее порыве солидарности три ведущих бизнес-издания страны – «Ведомости», «Коммерсант» и РБК – опубликовали одинаковые первые полосы с заголовком «Я/Мы Иван Голунов»[1357]. Он означал, что любой в этой коррумпированной системе может быть подставлен полицией и приговорен к заключению ни за что. Этот заголовок, напечатанный на футболках, листовках и плакатах, заполонил Москву. В такой футболке в Кремль на церемонию вручения госпремий 12 июня 2019‐го сумела проникнуть дочь награждаемого известного пианиста и корреспондент издания MediaLeaks Анна Луганская, сидевшая прямо напротив сцены с Путиным[1358]. Помимо общего заголовка, «Ведомости», «Коммерсант» и РБК опубликовали одинаковые заявления, в которых утверждали, что Голунов (работавший ранее и в «Ведомостях», и в РБК) был задержан из‐за своей профессиональной деятельности, и требовали честного расследования действий полиции. Такой акт солидарности – невероятная редкость в мире российских медиа. Многих журналистов охватило ощущение, что настал переломный момент. Как оценивали их действия иностранные коллеги, «российские журналисты разного политического спектра осознали, что система зашла слишком далеко»[1359], и все это на фоне «потери народом терпения по поводу статус-кво и обретения оптимизма, что что-то в стране все-таки можно изменить»[1360].

Еще один показательный пример беспрецедентной журналистской солидарности относится к самому расследованию Голунова о «похоронной мафии», за которое на него и ополчились силовики. Он неоднократно получал угрозы и был арестован через несколько часов после того, как сдал редактору черновик расследования. Когда стало известно о задержании, «Медуза» пригласила коллег и друзей Голунова из других изданий, предложив им помочь завершить работу над расследованием. Команда из шестнадцати журналистов из семи альтернативных и мейнстримовых профессиональных СМИ скооперировалась с «Медузой», которая координировала сотрудничество[1361]. Главный редактор «Медузы» отметил, что в истории независимой российской журналистики еще никогда не существовало подобного проекта[1362]. В итоге 1 июля 2019 года расследование о московском похоронном бизнесе и его связях с высокопоставленными чиновниками из ФС[1363] Б было одновременно опубликовано в более чем тридцати изданиях в России и за рубежом[1364]. Материал появился на «Дожде», The Bell, «Медиазоне», «Ведомостях», «Коммерсанте», РБК, «Эхе Москвы», The Times, The Independent, BuzzFeed News, Libération, Der Spiegel, Süddeutsche Zeitung и многих других СМИ. В российском сегменте интернета расследование Голунова в тот день вышло в топ Яндекса.

Идентичности. Какие люди работают в альтернативной профессиональной журналистике? Какие ценности они разделяют и во что верят? Почему они предпочли профессиональную независимость финансовой стабильности мейнстримовых СМИ и свободу слова физической безопасности? Мои этнографические данные указывают на две группы альтернативных профессиональных журналистов, которые я выделила в результате включенного наблюдения. Первая группа – это состоявшиеся, опытные, известные профессионалы, многим из которых около 40 лет. В районе 2014 года они ушли из богатых мейнстримовых изданий в скромные альтернативные стартапы, где нашли «профессиональное убежище». Вторая группа – это молодые мечтатели, многим из которых нет еще тридцати. Они росли на материалах журналистов, которые сейчас стали их менторами.

Описывая свою нынешнюю журналистскую жизнь в «профессиональном убежище», генеральный продюсер RTVi восклицает: «Люди, сбежавшие от пропаганды, здесь просто кайфуют. На НТВ у нас не было свободы слова, а тут мы прямо упиваемся свободой. Это прям офигенно. Есть сложные моменты и очень много работы, но это интересно и классно»[1365]. Редактор «Медузы» Аркадий (имя изменено) называет себя и своих коллег, авантюрно переехавших в Латвию, «журналистами в ссылке, живущими на острове независимой российской журналистики».

Аркадий начал свою журналистскую карьеру в 1990‐х в Саратове. Он работал в региональной прессе и прошел через весь ее «ад, бедность, рекламные и заказные статьи». В 2002‐м «Коммерсант» пригласил его в свое региональное бюро. В 2005‐м он переехал в Москву на должность московского корреспондента издания. Спустя семь лет, когда прокремлевский миллиардер Алишер Усманов перекупил «Коммерсант», Аркадий оттуда уволился, после чего друзья позвали его в «Лента.ру»:

С профессиональной точки зрения эти два года были космосом. Это был «Битлз», а вокруг нас была такая неплохая битломания. Я мог придумать себе любую тему, я мог поехать в любой город, меня никто не ограничивал – цензура отсутствовала как явление. Это было клево-клево-клево! Я отработал олимпиаду в Сочи. А потом «Лента.ру» кончилась.

Аркадий испытал тогда серьезное эмоциональное потрясение, усугубившееся после убийства Бориса Немцова[1366], с которым он был очень хорошо знаком. Аркадий решил уйти из репортерства в редакторство, покинуть Россию и присоединиться к команде «Медузы» в Риге.

Ян (имя изменено) в посткрымские годы тоже отказался от света софитов мейстримовых НТВ и Рен ТВ. Уволившись, он пришел на «Дождь»:

Я-то уж более чем замутненный, более чем прожженный чувак, но тут я снова обрел ощущение свободы и веры в профессию. Видишь этот эпический трейлер (бар за углом от редакции, где мы беседуем[1367] – О. Л.)? Мы приходим сюда вечером с пониманием, что никакого г…на не сделано, мы помогли людям каким-то.

Сейчас и Ян, и Аркадий тренируют молодых репортеров и подмечают, что, несмотря на то что молодежь не застала золотой период постсоветской журналистики, она все равно разделяет те же принципы качественной журналистики и ценности свободы слова.

Подопечная Аркадия Анна (имя изменено) окончила факультет журналистики МГУ, за пять лет учебы в котором, как она считает, не узнала о том, как работать журналистом, ровным счетом ничего. Еще в школе ей показалось, что быть журналистом – это очень интересно и что «журналист – это человек, который пишет и говорит о том, о чем все остальные боятся говорить». В выборе карьеры на Анну сильно повлияла западная культура. В детстве она читала американские романы и смотрела голливудские фильмы, где журналисты описывались как честные и благородные люди. Один из фильмов, который она вспоминает, – «Эрин Брокович» (2000) с Джулией Робертс, героиня которой расследует отравление окружающей среды огромной корпорацией и борется за права местных жителей. Анну также вдохновляли материалы американской журналистки Нелли Блай (1864–1922), известной своими расследованиями. Одно из них – об ужасах, творившихся в американской женской психиатрической лечебнице, – Анна вспоминает особо: «Это материал, после которого ты сидишь и думаешь – твою ж мать, ну как так можно. Но это все, наверное, подростковый идеализм». Еще один материал Блай, который оказал на Анну сильное влияние, – статья о жизни американской женщины, работавшей на фабрике. В то время, когда Анна читала Блай, она жила в Ростове со своей мамой. Следуя примеру американской журналистки, Анна решила устроиться на местную фабрику, чтобы сделать репортаж в жанре включенного наблюдения. В результате она опубликовала статью о работавшей на фабрике матери-одиночке, которой не платили зарплату:

Мне было жалко ее. У меня в целом хорошо получается писать темы, когда я проникаюсь к герою. Если мне его жалко, то я готова писать и днем, и ночью, идти куда угодно. А писать что-то экономическое, где надо разбираться в теме, но где нет человека, мне было бы трудно.

Сейчас Анна – московский корреспондент «Медузы», сотрудничество с которой она считает работой своей мечты: «Ты работаешь в атмосфере полного доверия с теми, кто для тебя авторитет стопроцентный. Если сейчас „Медуза“ закроется, то я не знаю, куда идти. Я теперь знаю, как бывает в идеале, и не смогу соглашаться на компромиссы».

Подопечная Яна – корреспондент «Дождя» Лидия (имя изменено) – в детстве хотела стать писателем и детективом. Журналистика, как ей казалось, удачно сочетала в себе обе мечты. Когда пришло время поступать в университет, большинство сверстников Лидии пошли на экономику и госуправление, а сама она и ее близкие друзья пошли на журфак. «Мы все были мечтателями. Мы были людьми с идеалами», – вспоминает она. Ее мечты встретились с суровой реальностью, когда она впервые пришла стажером на Первый канал:

Это было прям совсем тяжело, и коллектив, и уровень свободы – даже несмотря на то, что серьезные темы мне как стажеру там не доверяли. Был случай, мы снимали какую-то известную художницу, и мы записали синхрон на фоне ее картины. На картине был нарисован прокурор, за спиной которого висел портрет Путина, и портрет Путина попал в кадр. Нам сказали – вот этого быть не должно, убираем синхрон. Это был 2012 год.

Хотя на госканале платили хорошие деньги, Лидия там не осталась. В 2014 году Лидия окончила МГУ и пришла работать на «Дождь». От Яна она узнала о знаменитом новостном стиле старого НТВ времен золотой эры постсоветской журналистики, а от Романа Баданина, который присоединился к команде «Дождя» в 2016‐м, Лидия переняла основы расследовательской журналистики.

Обе группы альтернативной профессиональной журналистики имеют общий набор уникальных профессиональных идентичностей, противоположный главным характеристикам мейнстримового сегмента российской медиасистемы – этатизму и коммерциализму. Профессиональные идентичности альтернативных журналистов расположены в области гражданского общества и представляют собой гибрид, возникший из переплетения трех разных традиций: североамериканской нормативной традиции, элементов общественной журналистики и некоторых практик советской журналистики.

Американская традиция объективности. И молодые, и опытные альтернативные журналисты имеют сильную приверженность принципам объективности и непредвзятости, заимствованным из американской модернистской модели еще в годы золотой эры постсоветской журналистики. Тот короткий период в истории российской журналистики стал в высшей степени особенным не только для тех, что испытал его на себе, но и для тех, кто тогда был еще слишком молод.

Что же такого особенного было в том самом моменте, что он стал определяющим для профессиональной альтернативной журналистики? И почему именно американские нормативные идеалы, связанные с «объективностью, честностью и общественным интересом»[1368], оказались настолько влиятельными?

Аркадий узнал о нормах объективности, когда он начал работать в «Коммерсанте». Для него тогда это казалось освобождением по сравнению с написанием заказных статей для региональных чиновников. С тех пор он считает эту норму своим профессиональным стержнем:

Я за объективность и непредвзятость независимо от того, какое мнение или переживание я испытываю по тому или иному поводу. Когда я прихожу к врачу, он первым делом не сообщает мне, что он член партии ЛДПР. Он спрашивает, как вы себя чувствуете. Вот я занимаюсь примерно тем же самым. Хотя мы тут все не фанаты действующей политической системы, но как только дело доходит до текста, точки зрения всех сторон, пожалуйста, предоставьте нам или хотя бы отказ от комментария – это тоже комментарий. В этом смысле наша объективность мне ужасно нравится. Я прекрасно понимаю эмоции тех американских журналистов, которые ставят карикатуры на Трампа на обложки журналов. Я понимаю их по-человечески. Но не понимаю чисто профессионально. Я бы так не сделал. Ну, Трамп – значит, Трамп. Я бы работал с ним так же, как я до этого работал с Обамой и с Бушем.

Тем не менее Аркадий считает, что американские журналисты заслужили право открыто заявлять о своей политической позиции. Это следующий шаг после появления живого медиарынка и эффективных публичных сфер, чего в России пока еще нет в полном объеме, а значит, российские журналисты еще не добрались до следующего шага.

Для альтернативных профессиональных журналистов объективность служит а) способом отделить свое сообщество от мейнстримовых журналистов, разделяющих другие ценности; б) способом дискурсивно позиционировать себя вне системы, но не в оппозиции к ней (то есть не контрпропагандой с другим знаком политического заряда) и в) способом защитить себя в текущем политическом моменте путем избегания обвинений в активизме и предвзятости против режима, что может спровоцировать разного рода атаки на издания и журналистов. Опытные альтернативные журналисты помнят также, что пренебрежение нормами беспристрастности во время президентских выборов 1996 года было именно тем фактором, который положил конец золотой эре постсоветской журналистики. В тот год журналисты заняли позицию против кандидата от коммунистов и поддержали Бориса Ельцина, который по состоянию здоровья был не способен служить второй президентский срок. В итоге он досрочно сложил свои полномочия, назначив своим преемником Путина. Похожим образом «Дождь» занял гражданскую позицию во время протестов 2011–2012 годов, пренебрегая скептицизмом в отношении лидеров протеста. Такая оппозиционная повестка принесла каналу множество проблем. В 2014‐м команда «преодолела юные годы политической поляризации и взяла курс на объективность», как выразилась Лидия. Чтобы доказать свою непредвзятость в выборе тем и ньюсмейкеров, «Дождь» начал расследовать самих лидеров протеста, включая оппозиционного политика Алексея Навального. Правда, ничего компрометирующего, говорит Лидия, на него так и не нашли. Она объясняет: «Объективность, непредвзятость, независимость – это наше все, как и вопрос „а сколько стоит все?“ и мантра „ничему не верь, сомневайся во всем“. Эти профессиональные компоненты заменили любую политическую повестку, которая раньше просматривалась у членов нашей команды».

В российских регионах журналисты тоже чтут нормы объективности, хотя это доставляет им много бед. Местные власти, зная о существующих журналистских стандартах, пытаются манипулировать репортерами, отказываясь давать им интервью, делая репортажи однобокими и кажущимися предвзятыми, из‐за чего часто они так и остаются неопубликованными. Корреспондент «Афонтова» Ева (имя изменено), работая над материалом о новых штрафах докторам за то, что те не выписывают лекарства из специального списка, одобренного государством, пытается по телефону договориться с чиновником на интервью. Собеседник на другом конце провода давать интервью отказывается. Ева объясняет: «Мы просим о комментарии обе стороны – вас и докторов. Мы должны дать все стороны, поэтому нам необходимо услышать ваше мнение!»

Репортер «Медузы» Анна считает себя приверженцем норм объективности в том смысле, в каком эти нормы понимала и практиковала Политковская[1369]: «Мне казалось, как круто, что она описывает объективно и одну сторону, и другую сторону. Она не замалчивает, не пишет, что чеченцы уроды, а пишет по-человечески. Мне нравится, когда написано с уважением, но с должным скептицизмом». Примечательно, что в качестве образца для подражания в вопросах объективности Анна выбрала журналистку, которая одновременно была еще и правозащитницей, то есть занимала определенную гражданскую и политическую позицию и принимала меры для решения социальных проблем, что, по идее, противоречит позиции отстраненного и нейтрального репортера-наблюдателя. Оправдывая свою ролевую концепцию, Анна объясняет:

«Медуза» просто считает, что у людей есть права и они должны соблюдаться. В этом плане мы либеральные. Но требование соблюдения прав – это не оппозиционность, это человечность. Если ты говоришь, что в тюрьмах, детдомах, психоневрологических интернатах не соблюдаются права человека, – ты не оппозиционер, а просто нормальный человек, который хочет, чтобы с людьми обращались нормально. Это не про политику.

Отвергая вопросы прав человека как политические, Анна пытается избежать возможности получить ярлык активиста, поскольку это будет противоречить ее ролевой концепции объективного журналиста. Однако, как показало мое наблюдение, существует несоответствие между ролевой концепцией Анны и ее ролевым представлением. Провозглашая концептуальную приверженность идее западной объективности, Анна практикует элементы совершенно иной модели в ее работе – общественной журналистики.

Общественная журналистика. Второй элемент профессиональной идентичности российских альтернативных журналистов – это элементы общественной журналистики, которые соотносятся с третьей моделью Дзялошинского, помещающей журналиста внутри аудитории. В отличие от традиционной западной журналистики с ее подходом отстраненности и отрицанием журналистской субъективности, общественная журналистика поощряет эмоциональность и допускает участие в социальных кампаниях, благотворительных акциях и политических протестах.

По мнению Анны, общественная журналистика существует в идеальном мире, и каждый журналист о ней мечтает, чтобы «написать и помочь кому-то, а не просто рассказать историю». Однако зачастую, говорит Анна, бывает очень важно просто рассказать историю: «Если реакция последовала, то хорошо, если не последовала, то ты хотя бы дал человеку возможность выговориться; в некоторых случаях это уже огромная помощь». Интересным образом Анна оправдывает отклонение от норм нейтральности профессиональными стандартами и своей миссией. Схожим образом редактор Ян объясняет, почему он отклонялся от норм объективности в тех случаях, когда, например, в 2018 году запрещал к показу «разоблачающие» репортажи о кандидате в президенты Павле Грудинине. Ян посчитал нечестным «кормить» подписчиков «Дождя» контентом, что они легко и бесплатно могут получить из мейнстримовых СМИ, которым было поручено разрушить репутацию оппозиционного политика Грудинина. По мнению Яна, это только нанесло бы ущерб имиджу «Дождя», поскольку выглядело бы, как будто Кремль заплатил «Дождю» за распространение пропаганды. Однако Ян не считает это проявлением самоцензуры или конкретной политической позиции; для него это было проявлением профессионализма, включающим в себя автономный редакционный выбор и понимание уязвимых мест и конкурентных преимуществ своего СМИ.

Среди различных альтернативных российских медиа есть несколько изданий, которые открыто позиционируют себя как проекты общественной журналистики. К сожалению, в этом исследовании они не входят в мою выборку. Наиболее заметные и успешные проекты общественной журналистики – это «Такие дела»[1370] (в 2016‐м они запускались под слоганом «Мы вернем в журналистику человека») и «Медиазона»[1371]. Они организуют благотворительные сборы средств для разных целей, привлекая внимание общественности к важным социальным проблемам и мобилизуя публику к участию. Этот вид альтернативных медиапроектов в корне отличается от проектов, которые концептуально привержены нормам нейтральности. Однако, как я уже упомянула ранее, иногда ролевая концепция расходится с повседневными практиками журналистов.

Журналисты проявляют элементы общественной журналистики в своих практиках несколькими способами. Например, два журналиста «Афонтова» являются активными волонтерами красноярского поискового отряда «Лиза Алерт». Каждые выходные они ездят на поиски пропавших людей в местные леса и горы. Будучи публичными людьми, через свои соцсети и с помощью журналистской репутации они пытаются мобилизовать свою аудиторию на участие в поисково-спасательных операциях. Некоторые журналисты также являются участниками любительских пожарных отрядов в Сибирском и Московском регионах. Они записались в волонтеры после того, как сделали несколько материалов о пожарах. Через свое участие и информационную поддержку проблем пожарных они надеются изменить ситуацию и предотвратить будущие катастрофы.

Региональным журналистам легче позиционировать себя вместе со своей аудиторией и считать себя частью сообщества. Издатель «Проспекта Мира» замечает, что чувствует себя ответственным за картину мира, которую он предлагает согражданам:

Мы должны балансировать негативную картину, иначе мы все просто сойдем с ума. Мы все во всем этом живем, и нам некуда бежать из Красноярка. Если же люди будут читать наш сайт и видеть только лишь безысходность вокруг себя, это ничем хорошим не закончится. Мы должны заботиться о себе и о своих читателях.

Журналист «Дождя», когда-то работавший на НТВ и имевший миллионы зрителей, осознал, что работа, которую он выполняет сейчас, гораздо более влиятельна, несмотря на то что его нынешняя аудитория в сотни раз меньше прежней:

Когда я был мейнстримовым журналистом, меня смотрели миллионы чужих людей. Никто из моих знакомых не подходил ко мне на улице и не говорил, что они смотрели мой репортаж и что это было круто. Сейчас, когда выходит крутой репортаж, ко мне подходят в баре полузнакомые люди, говорят: «Слушай, я тебя смотрел, круто!» Вот этого на НТВ я никогда не получал. На «Дожде» я представляю, что я работаю для себя, – чтó мне было бы интересно сегодня, какие репортажи и героев я бы хотел увидеть в эфире? Мне кажется, моей аудитории интересно то же, что и мне.

Как показывают мои данные, присутствие элементов общественной журналистики не отменяет журналистской нейтральности и объективности, поэтому я настаиваю на многогранной структуре идентичности альтернативных профессиональных журналистов. Однако в разговорах со мной и друг с другом журналисты отказывались признавать присутствие своей активной гражданской позиции, боясь, что их обвинят в необъективности и политической предвзятости. Серьезные дебаты по поводу отношений журналистики и активизма вызвало счастливое окончание истории с Голуновым. Для того чтобы спасти своего репортера, коллектив «Медузы» и ряд других альтернативных медиа выступили как гражданские активисты, мобилизовавшие публику на поддержку Голунова и организовавшие протесты против его ареста. В ответ мобилизованная публика выразила некие ожидания, надеясь, что протесты в поддержку Голунова вырастут в общественное движение против полицейской жестокости. Однако 11 июня 2019-го, после того как Голунов был освобожден, «Медуза» призвала публику не ходить на марш, который был запланирован 12 июня – в День России. Главный редактор «Медузы» Иван Колпаков тогда написал:

Про марш. Наша позиция: мы отбили нашего парня, всем огромное спасибо. Это общая победа, результат невероятной кооперации людей. Но активизмом мы не занимаемся и не хотим быть героями сопротивления, простите. Поэтому на завтрашнюю акцию не призываем. Если люди пойдут – будем освещать плотно, как положено[1372].

Это заявление вызвало разочарование и нападки от большинства из тех, кто на свой страх и риск выходил на улицы с плакатами «Я/Мы Иван Голунов». Этот слоган, как казалось многим протестующим, затрагивал проблемы куда более обширные, чем освобождение одного журналиста. Одна из протестовавших написала в ответ на заявление Колпакова: «Прочла послание главреда Медузы Ивана Колпакова, что „активизмом они, уж простите, не занимаются“. С какого перепугу, уж простите, это высокомерие? А что были эти пикеты, воззвания, дежурства у суда – как не активизм?»[1373] Еще один член сообщества написал: «Как же я зол на руководство „Медузы“, что они в одностороннем порядке отменили марш. Давайте будем смотреть на эту проблему системно и не позволим свести разговор к перегибу на местах. Мы все живем в War on drugs, и каждый из нас может стать жертвой этой войны»[1374].

Сам факт, что публика выбрала альтернативных журналистов как лидеров общественного сопротивления (хотя они и отказались признать за собой эту роль), многое говорит о мобилизационном потенциале этой группы журналистов и их возросшем влиянии в публичных сферах.

Практики советской журналистики. Последний элемент трехсоставной профессиональной идентичности – это некоторые аспекты роли советских журналистов, заимствованные российскими альтернативными журналистами. Горбик отмечает, что, несмотря на политические изменения 1990‐х, когда либеральные ценности объективности и беспристрастности формировали новое понимание российской журналистики как профессии, даже молодые постсоветские журналисты продолжали хранить традиционное советское понимание журналистики как «производной от власти»[1375]. Оутс также считает, что все сегменты постсоветского общества – от политиков и граждан до самих журналистов – до сих пор воспринимают журналистов скорее как политических игроков, нежели как надзирателей над властью[1376]. Актуально это и для региональных журналистов, которые используют свою «властную позицию» для восстановления социальной справедливости на микроуровне. Следующий случай, который я наблюдала в редакции «Афонтова», может послужить ярким тому примером. Репортеру Кире (имя изменено) позвонили зрители – пожилые женщины, просившие снять репортаж о том, как у них украли входную дверь. Местные власти в течение нескольких недель игнорировали просьбы женщин установить им новую дверь взамен украденной, и женщины ужасно мерзли, поскольку все происходившее пришлось как раз на самые холодные месяцы сибирской зимы. Кира поехала к звонившим, сняла про них репортаж, и на следующий день после эфира чиновники установили женщинам новую дверь. Используя свою «властную позицию», Кира воссоздала практики, существовавшие в советской журналистике, когда журналисты выступали в интересах своих читателей, зрителей и слушателей, донося их просьбы до государственных и партийных чиновников[1377].

Ограничения. Как показывают мои данные, для того чтобы выживать, региональным альтернативным профессиональным медиа необходимо находить компромиссы с властями намного чаще, чем их коллегам из СМИ национального масштаба. В регионах число тех, кто покупает у медиа рекламу, ограничено, в то время как конкуренция среди различных СМИ очень высокая. В Красноярске работает семь местных телеканалов разных видов собственности и статуса – и это не считая радиостанций, печатной прессы и онлайн-проектов. К тому же большинство медиа принадлежат губернатору региона или мэру города, которые также пытаются взять под контроль и альтернативные медиа. В Красноярске альтернативные издания постоянно испытывают давление местных чиновников. Те часто звонят главному редактору «Афонтова» с требованиями поменять текст, перемонтировать видео или даже снять материал с эфира. Если главный редактор начинает спорить, чиновники шантажируют ее, угрожая подвергнуть телеканал «административному давлению». Но главного редактора «Афонтова» не так легко запугать. Она пережила «убийство» ТВ-2 – лучшей региональной телекомпании России. После того как в 2015‐м ТВ-2 закрыли, она с мужем и маленьким сыном переехала в Красноярск. Для общения с шантажирующими чиновниками у нее выработалась своя стратегия. Когда те звонят ей, она делает все, чтобы это общение их вымотало до такой степени, чтобы в следующий раз они подумали дважды, прежде чем звонить ей со своими требованиями. По большей части стратегия срабатывает, и чиновники звонят напрямую владельцу канала, живущему в Испании.

Для того чтобы нормализовать практики контроля, власти стали предлагать местным СМИ так называемую «информационную поддержку работы властей» в качестве госконтрактов. Издание, выигрывающее такой контракт, получает бюджетные деньги в обмен на положительное освещение деятельности мэра или губернатора. Не участвовать в тендере на госконтракты для местных СМИ означало бы лишить себя гарантированного финансирования, которое в тяжелые безрекламные времена зачастую остается единственным источником дохода. Таким образом, все местные альтернативные профессиональные медиа тоже участвуют в тендерах и в случае выигрыша обязуются исполнять госконтракты. Вызов, с которым сталкиваются профессиональные журналисты в таких случаях, – это найти действенный способ уравновесить проплаченные материалы репортажами о реальном положении дел в городе и в регионе. Иногда им удается успешно маневрировать между интересами аудитории, давлением властей и экономическими трудностями.

«Дождь» – единственное в моей выборке издание с платным доступом – тоже испытывает финансовые проблемы. Сейчас у канала не более пятнадцати клиентов, покупающих рекламу, что приносит катастрофически мало денег. Иностранные гранты, по российскому закону, российским медиа недоступны. Таким образом, практически единственным существенным источником дохода «Дождя» являются его подписчики. Однако деньги от подписки не могут покрыть все расходы на медиапроизводство. Ян говорит, что сейчас «Дождь» снова в кризисе. Каналу не хватает технического и кадрового ресурсов. Для Яна это означает, что каждый день он должен убеждать людей снимать оперативные низкокачественные репортажи для ежевечернего новостного шоу в ущерб их долгоиграющим качественным расследованиям и документальным проектам. Это послужило одной из причин того, почему Лидия в итоге сделала выбор не в пользу «Дождя», уйдя фрилансером в «Медузу».

Ян давно предлагал закрыть длинное ежедневное новостное шоу и сфокусироваться на высококачественных специальных репортажах. Однако статистика показывает, что подписчики хотят смотреть именно это шоу. Обслуживать нужды аудитории и удовлетворять ее интересы чрезвычайно важно для издания, основанного на подписке. Как объясняет Ян, с одной стороны, «это круто, что я ни у кого на шее не сижу, мне государство не платит, я сколько заработал, столько и получил, но, с другой стороны, нас это ставит в очень печальные обстоятельства». Финансовая устойчивость «Дождя» полностью зависит от числа подписчиков, которые, как выразился Ян, являются «заложниками своих привычек». Они привыкли смотреть новости, которые ведет определенный человек в определенное время, и они хотят слышать от него определенную повестку. Когда «Дождь» показал репортаж из Крыма о матери Бориса Немцова, сказавшей в интервью, что она бы проголосовала за Путина и хотела бы, чтобы Крым был в составе России, зрители разразились гневной критикой. Ян вспоминает:

Нам писали в комментариях, что мы «ватники», мрази, продажные крысы. И мы получаем отток подписок. Хотя мы сделали свою работу, сделали объективное интервью, преисполненное к ней сочувствия, потому что, ну, пожилая женщина, у нее ни за что ни про что убит сын. Но радикальная часть наших зрителей не оценила нашу объективность. Я не антипутинист. У меня нет совершенно такого, что все, что делает Путин, – это ужас. Иногда он делает разумные вещи. А наши зрители часто заряжены на то, что Путин – палач, Путин – убийца, и они хотят слышать это бесконечно. И понятно, что трудно выдерживать баланс между тем, чего нам хочется профессионально, и тем, чего ждет от нас зритель.

Для тех, кто смотрит полный новостной выпуск «Дождя», полагает Ян, эта практика смотрения содержит эффект терапии. Зрители видят лица, которым они доверяют; с ними разговаривают языком, к которому они привыкли; им рассказывают о ценностях, которые они разделяют, в терминах и категориях, которые им понятны и комфортны. В каком-то смысле это мало отличается от практик и мотиваций смотрения Первого канала или «России 1». Зрители также включают их для подкрепления и усиления своих убеждений и предрассудков.

АУДИТОРИЯ КАК ГРАЖДАНЕ

Структура аудитории, ее восприятие и паттерны привычек медиапотребления значительно изменились в посткрымские годы. Аудитория в целом состоит из трех демографических групп, представители которых росли при трех разных режимах – советском, либеральном постсоветском и путинском. Первая группа (люди после 40 лет) по большей части – это «Россия телевизора», а вторая и третья группы (люди от 18 до 40 лет) – это «Россия интернета». Это разделение предложил бывший журналист, а ныне колумнист Олег Кашин[1378]. За основу этой упрощенной классификации он взял события вокруг показа российской аудитории документального фильма о Майкле Джексоне «Покидая Неверленд» (2019). Первый канал запретил фильм к эфиру, но оставил его в открытом доступе на своем сайте, публично признав тем самым разрыв между телеаудиторией и пользователями интернета. Этот разрыв включает в себя культурные, региональные и поколенческие различия, которые также нашли отражение в результатах моего исследования аудитории. Они указывают на то, что люди из первой и второй демографических групп более апатичны, равнодушны и напуганы вмешательством государства в их жизнь. Основываясь на своем советском и постсоветском опыте взаимодействия с системой, они пытаются оставаться аполитичными, сознательно избегая коммуникации с государством во всех его проявлениях.

Третья демографическая группа в некотором смысле уникальна. Это миллениалы, рожденные в последние годы 1990‐х и в начале 2000‐х и прожившие всю сознательную жизнь при Путине. Каждый день своего детства они видели его портреты в школьных кабинетах и на экранах телевизоров своих родителей, бабушек и дедушек. Для миллениалов, как выразился один из моих 19-летних собеседников, Путин – это лишь имидж, символ, часть истории, а не реальный человек. Саша объясняет: «Путин – это как дедушка, которого нет в Твиттере и Инстаграме, который не знает, о чем мы думаем и чем живем, о чем мечтаем и на что надеемся». Мы встречаемся с Сашей и четырьмя его друзьями в парке на окраине Москвы в пятницу вечером после выпускных экзаменов. К удивлению, вместо разговоров о результатах экзаменов и о будущей карьере молодые люди начинают общение с обсуждения дела Голунова. Они внимательно следили за развитием этого дела по сообщениям из Твиттера и Телеграм-каналов, на которые они подписаны. Они говорят, что были в ярости от несправедливости и жестокости полиции. Один из друзей Саши поделился с нами, что он тоже однажды был избит полицейскими, когда участвовал в протестах, организованных Навальным несколько лет назад. Но действия полиции не отвратили его от дальнейшего участия в протестах. На что Саша возбужденно воскликнул:

Нам не страшно! Что они нам сделают? Это наше конституционное право собираться в публичных местах и выражать свое мнение. Если они нас арестуют, мы наймем адвоката и засудим их. С нас довольно! Это наша страна, и в наших силах решать, в каком обществе мы хотим жить.

Слова Саши и его друзей звучат немного наивно и идеалистично. Но на мои контраргументы о жестком контроле системы и репрессивном режиме Саша горячо возражает:

Мы молоды и свободны, и нам нечего терять – у нас нет ни денег, ни работы, ни связей. Режим старый и продажный. Мы росли с интернетом; мы глобализированы даже несмотря на то, что у нас нет денег на путешествия; наше восприятие безгранично. Режим устарел; он ввел себя в заблуждение, что он может ограничивать интернет и поток информации. Но сегодня ведь невозможно скрыть правонарушения; кто-то обязательно снимет их на телефон и запостит онлайн.

Потребители альтернативных профессиональных медиа

Миллениалы (как Саша и его друзья) часто узнают о материалах альтернативных профессиональных изданий через ссылки на конкретные статьи, которыми с ними делятся в соцсетях. Саша регулярно репостит публикации «Дождя», «Медузы» и «Таких дел» для того, чтобы его друзья могли прочесть о том, что, как он говорит, «действительно важно знать». Такой способ распространения информации был теоретизирован еще Мертоном и Лазарсфельдом в середине XX века[1379]. Они назвали свою модель теорией двухступенчатого потока информации, в которой лидеры общественного мнения фильтруют сообщения. Эта модель также актуальна при практиках еще одного паттерна медиапотребления. Менее политизированные члены аудитории, которым больше интересны жанры развлечения и стиля жизни, подписываются в соцсетях на своих любимых селебрити или блогеров и получают новости, которые те публикуют на своих страницах. Любопытно, что в случае с Голуновым многие российские знаменитости (музыканты, актеры, режиссеры и певцы) заступились за репортера в своих соцсетях. Таким образом об аресте Голунова и о протестах в его поддержку узнали даже самые неполитизированные члены аудитории. Галина, 30-летняя менеджер московского ресторана, понятия не имела о существовании «Медузы» и других альтернативных профессиональных СМИ до того, как услышала об аресте Голунова, о чем прочла в Инстаграме шоумена Ивана Урганта[1380]. Она была очень удивлена, узнав, что в интернете во всеобщем доступе можно ежедневно получать альтернативный социально-политический контент. Со мной она поделилась, что, если бы в ее ленту в соцсетях такой контент попал раньше, она бы с интересом его читала. Таким образом, мы имеем уже две категории людей, потребляющих контент альтернативных профессиональных медиа, – это молодые миллениалы, для которых альтернативные СМИ являются основным источником новостей, и специалисты среднего возраста, которые лишь недавно узнали об альтернативных ресурсах от лидеров мнений. Существует также третья категория потребителей альтернативного профессионального медиаконтента. Я называю эту группу «разочарованная интеллигенция». Это люди 50 лет и старше, которые в 1990‐е годы приветствовали либеральные реформы, строили бизнес и разочаровались, когда государство и коррупция начали мешать их предпринимательской деятельности.

Наталья, хозяйка модного ателье в центре Москвы, обычно обсуждает прочитанные материалы альтернативных профессиональных медиа со своими состоятельными клиентами, которые, помимо российских изданий, читают также The New York Times и The New Yorker и смотрят Bloomberg и BBC. Некоторые из них делились с ней недавно своими ощущениями о том, что в воздухе пахнет социальными переменами. Для того чтобы предвосхищать направление политического курса и быть готовой к грядущим изменениям, Наталья пытается критически анализировать все новостные сообщения, получаемые из самых разных источников.

Дмитрий, хозяин московской багетной мастерской, признается, что не питает иллюзий по поводу того, как обстоят дела в стране и «куда все катится». Лучший способ иметь с этим дело для него – найти спокойствие и уверенность внутри себя. Он надеялся, что в этом ему смогут помочь альтернативные профессиональные СМИ, которые, в отличие от мейнстримовых каналов, не распространяют «отвратительную пропаганду». Однако в альтернативных СМИ Дмитрий увидел другой минус – они показались ему слишком незрелыми и подростковыми. Он заметил, что многие журналисты, работающие в альтернативных профессиональных медиа, очень молоды и полны «юношеского максимализма» и не готовы к компромиссам и конструктивной критике, которая требует наличия жизненного опыта и мудрости.

Дмитрий: Есть спрос на конструктивную критику, которая указала бы нам на то, как сделать жизнь лучше, как договариваться с «паразитами» (имеются в виду коррумпированные чиновники. – О. Л.). Но никто не может предложить аудитории такой конструктивный контент. Люди не готовы слушать, как все плохо и беспросветно вокруг. Это подавляет и разрушает. Людям нужна надежда. Кто-то должен указать им выход из этой тьмы.

О. Л.: Вы думаете, это задача журналистов?

Дмитрий: И да, и нет. Журналисты могут пригласить тех экспертов, которые смогут предложить конструктивную критику.

О. Л.: А что, если в стране нет таких экспертов?

Дмитрий: Ну, вот поэтому мы и имеем, что имеем…

Дмитрий далеко не единственный из моей выборки, кто считает альтернативную профессиональную журналистику недостаточно зрелой. Евгений, специалист энергетической компании, жалуется, что медиа сегодня слишком поляризованы. По его мнению, они либо заряжены положительно по отношению к режиму (как, например, Первый канал, рассказывающий сказки о замечательной жизни в России), либо же заряжены негативно (как альтернативные медиа), а нечто среднее между этими двумя зарядами отсутствует. Евгений признается, что в стране нет ни экспертов, ни журналистов, которым он мог бы полностью доверять. Он считает, что все они тоже эмоционально заряжены. Любопытно, что Евгений интерпретирует работу альтернативных журналистов как субъективную и эмоциональную, в то время как сами они осуждают субъективность и провозглашают свою преданность нормам нейтральности и объективности.

Паттерны медиапотребления

Способы потребления медиасообщений влияют на то, как эти сообщения будут интерпретированы. Часто восприятие аудиторией работы журналистов не совпадает с их ролевыми концепциями и ролевыми представлениями. Например, если ссылка на статью была опубликована в соцсетях каким-либо конкретным человеком, которому определенный пользователь не доверяет, то и сама статья, скорее всего, будет воспринята как предвзятая и недостойная доверия, вне зависимости от ее реального содержания. Так как же люди потребляют новости сегодня? Анализ данных моего исследования аудитории выявил ряд общих паттернов медиапотребления среди участников моей выборки:

1) Низкая интенсивность телесмотрения. Очень немногие из моей выборки регулярно смотрят телевизор. Это в основном люди старше 40 лет. Но даже их привычка телесмотрения постепенно вытесняется привычкой потреблять информацию в интернете. Численность сегмента аудитории/поколения, не имеющего ничего кроме мейнстримовых телеканалов, стабильно уменьшается.

2) Рост влияния соцсетей и мессенджеров с пользовательским контентом. Они используются как источники новостей большинством участников моей выборки в регионах.

3) Новости от нежурналистов. Люди узнают информацию, которую считают новостями, из соцсетей селебрити, блогеров, обычных пользователей и даже из комментариев незнакомцев к случайным постам, попавшим в их ленту.

4) Невозможность преднамеренного непотребления. Вездесущность соцсетей заставляет потреблять новости даже в том случае, если человек сознательно решился на информационный детокс. Участники моего исследования, которые сознательно выбрали медиаоглупление и отказались читать/смотреть и мейнстримовые, и альтернативные СМИ, сталкивались с их материалами и были вынуждены пробегать глазами заголовки, даже когда просто проверяли свои аккаунты в соцсетях.

5) Алгоритмы Яндекса как новый механизм формирования повестки. Люди из моей выборки, привыкшие узнавать новости в интернете, обычно первым делом заходят на главную страницу Яндекс. Новостей[1381], алгоритмы которой готовят новостную подборку под пристальным контролем Кремля. По большей части она состоит только лишь из материалов мейнстримовых медиа. И это одно из объяснений того, почему пользователи не знали о существовании «Медузы», «Дождя» и других альтернативных изданий, пока упоминание о них не попало в топ Яндекса в связи с делом Голунова.

6) Спрос на альтернативный контент. Многие из моей выборки признались, что не доверяют мейнстримовым медиа и что их раздражает пропаганда и прогосударственные телеканалы. На волне протестов в ряде российских регионов их жители стали более критичны в отношении статус-кво. Вырос их интерес к расследовательским репортажам и работе альтернативных профессиональных журналистов в целом, что привело к желанию усилить общественный контроль за теми, кто у власти.

Публичное участие

Гибридный политический режим направлен на предотвращение общественного участия граждан. Что может считаться общественным участием в случае с аудиторией? И как альтернативные профессиональные медиа хотят или не хотят, чтобы их аудитория принимала участие в жизни общества? Некоторые исследователи полагают, что в итоге общественное участие аудитории зависит не от журналистов и их работы, а от самой публики. Липман считает, что «независимые СМИ могут служить инструментом публичной ответственности, только если публика сама требует призывать государство к ответу»[1382]. Она также утверждает, что «если публика в целом безразлична и атомизирована, то независимые медиа будут оставаться политически неэффективными», потому как «СМИ не могут сгенерировать активизм, которого в обществе нет»[1383]. События в поддержку Голунова, как и другие российские протесты 2019 года, показали, что стремление к активизму в российском гражданском обществе присутствует. Однако есть ощущение, что публика просто не знает, как это стремление проявить на практике. После того как публику мобилизовали журналисты «Медузы», отказавшиеся впоследствии возглавить дальнейшее сопротивление, публика растерялась, поскольку знаний того, как организовывать процесс далее, у ее представителей пока нет.

В стране, где демократические институты не работают, выборы фальсифицируются, а парламент не представляет интересы людей, участники российских публичных сфер выучили только один способ общественного участия – выходить протестовать на улицы, чтобы быть увиденными теми, кто у власти. Недавние события указали на возможности других видов участия, таких как сопроизводство альтернативных дискурсов, публичный контроль над действиями властей и содействие гражданским и благотворительным социальным проектам. Все эти способы подразумевают совместную работу журналистов и их аудитории в пространствах публичных сфер, где они вместе боролись бы с процессами и практиками медиаоглупления на уровне индивидуумов, уровне гражданского общества и уровне государства.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Эта статья утверждает, что современные публичные сферы в России претерпели серьезнейшую трансформацию в период посткрымских лет. Во-первых, в публичных сферах появились новые акторы, такие как непрофессиональные журналисты, инфлюенсеры соцсетей и группа миллениалов, склонных к активизму и политическому участию.

Во-вторых, сформировалось новое профессиональное сообщество альтернативных журналистов, противопоставляющих себя журналистам мейнстрима путем заявления о своей приверженности североамериканским нормам объективности и беспристрастности, заимствованным в золотые годы постсоветской журналистики. Однако эта ролевая концепция не вполне соответствует ролевому представлению альтернативных профессиональных журналистов, чьи практики включают как нейтральность и объективность, так и элементы общественной журналистики и советского понимания журналистики как «производной от власти». Журналистская приверженность объективности, как и разногласия между ролевой концепцией и ролевым представлением, а также оправдания этим разногласиям путем использования дискурса профессионализма требуют дальнейшего анализа и изучения, которые я планирую продолжить в своих будущих исследованиях.

В-третьих, практики новых акторов публичных сфер и открывшиеся для альтернативных журналистов возможности производить и распространять неподцензурный контент поспособствовали развитию публичного интереса к общественному участию. Результаты моей этнографии также показали, что публика в свою очередь тоже оказывает немалое давление на альтернативных профессиональных журналистов. То, как они реагируют на это давление, а также их отказ продолжать публичное сопротивление, начатое ими для спасения Голунова, явили скрытый конфликт между сообществом альтернативных профессиональных журналистов и их аудиторией, воспринявшей журналистов как активистов и готовой следовать за ними. Их нежелание напрямую влиять на социальные изменения также требует дальнейшего изучения.

Некоторые члены аудитории интерпретировали это нежелание как движение в сторону мейнстрима, подозревая, что альтернативные профессиональные журналисты могли скооперироваться с Кремлем для освобождения своего коллеги. В связи с этим журналистов обвиняли в том, что они выдали властям информацию о массовом протесте, запланированном на 12 июня 2019 года. Освободив репортера, двуликий гибридный режим современной России явил народу свой демократический лик. Однако уже на следующий день после того, как гражданское общество выиграло первый раунд битвы, режим продемонстрировал свой диктаторский лик. Несмотря на призывы «Медузы» не участвовать в массовых протестах 12 июня, многие люди все равно пришли выразить несогласие с жестокостью полиции. К концу «праздничного» Дня России более полутысячи граждан были арестованы, многие из них были жестоко избиты полицейскими[1384]. Демонстрируя свою жестокость, государство пыталось запугать и иммобилизовать граждан, почувствовавших свою победу и силу после освобождения Голунова. Принятие новых законов о фейковых новостях и о неуважении к власти также не что иное, как демонстрация диктаторского лика режима[1385]. Цель этих законов, подписанных Путиным в марте 2019-го, – заглушить критиков режима[1386]. Согласно этим законам, обычные граждане и СМИ, распространившие то, что власти посчитают фейковыми новостями, или проявившие то, что они же посчитают неуважением по отношению к себе, будут наказаны серьезным штрафом. Интернет-сайты, публикующие «оскорбительный» контент, будут заблокированы.

Я выделяю три возможных пути развития альтернативной профессиональной журналистики. Первое: в случае кооперации и торга с властями она может свернуть на путь по направлению к мейнстриму и «ядру» медиасистемы, примеряя на себя некоторые элементы роли государственных акторов в публичных сферах. Государство будет пытаться подталкивать их именно к этому по мере того, как альтернативные издания будут расти и наращивать свое влияние. Второе: узкомасштабность, нишевость и элитность могут позволить изданиям с подобными характеристиками оставаться на плаву, поскольку такие СМИ не представляют угрозы режиму. Для этого им придется оставаться на «периферии» медиасистемы, чтобы обеспечить выживание и безопасность. Некоторые альтернативные профессиональные журналисты считают, что в условиях нынешнего режима, когда все завязано на государство и когда нет функциональной судебной и правоохранительной систем, позитивные изменения невозможны, хотя редкие островки альтернативных медиа все же не исчезнут, поскольку демократическому лику гибридного режима придется допускать существование альтернативных медиа «ограниченного спроса». Редактор «Дождя» утверждает, что при желании госчиновники уже давно могли бы закрыть канал в любой момент, прислав налоговую, пожарную или еще какую-нибудь инспекцию. Они этого не делают, поскольку «Дождь» больше не опасен, в отличие от 2014 года, когда его бесплатную прямую трансляцию с киевского Майдана в кабельных сетях и на Ютубе смотрели десятки миллионов человек. Сейчас у «Дождя» менее пятидесяти тысяч подписчиков и достаточно дорогой платный доступ[1387]. Как выразился Ян, «мы маленькие, мы платные, мы работаем для очень специфичной узкой аудитории, и мы не собираемся вести за собой протесты». С одной стороны, процессы, сохраняющие альтернативные профессиональные медиа незначительными и фрагментированными, не способствуют устранению практик медиаоглупления. С другой стороны, эксклюзивность альтернативных профессиональных медиа и качество их аудитории способны развивать культуру общественного участия. Хабермас сделал похожий вывод, когда объяснял, почему расширенная публичная сфера, сформированная массмедиа, потеряла свой политический характер и осталась «публичной сферой лишь по внешнему виду»[1388].

И, наконец, третья перспектива – это надежда на лучшее развитие событий, когда альтернативная профессиональная журналистика разрастется и переместится с «периферии» в «ядро», изгнав оттуда прогосударственные медиа, проверив на себе новые бизнес-модели и технологии вовлечения аудитории, недоступные традиционным мейнстримовым СМИ, и отыскав эффективные пути отражения нападок режима. Баданин полон оптимизма по поводу этой перспективы, во-первых, потому что «существование и возникновение новых медиастартапов уже показало наличие самодостаточной аудитории и ее прирост», и, во-вторых, потому что эти медиа «выполняют важную социальную миссию – они не участвуют в сокрытии правды»[1389].

Альтернативные профессиональные издания уже сформировали небольшой, но достаточно активный медиарынок. Его игроки в большинстве своем специализируются на жанре расследования, имеющего огромный потенциал цитируемости, который – по аналогии с телевизионными рейтингами – помогает привлекать деньги рекламодателей. Как отмечает Кашин, культура журналистских расследований в сегодняшней России превосходит даже мировой уровень. Репортеры «не столько вскрывают нынешние тайны, сколько наколдовывают (так. – О. Л.) завтрашнюю Россию, в которой честная публикация будет вызывать отставки, а чиновники будут бояться воровать, понимая, что если, не дай Бог что, завтра над их дачами пролетит карающий квадрокоптер – ну и все, в лучшем случае конец карьере»[1390]. Один из журналистов, который в июле 2019‐го опубликовал расследование строительства элитной недвижимости Игоря Сечина[1391], определил профессиональную миссию журналиста в современной России как «дергать кого-то за усы, хвост, постукивать по плечу, любыми способами намекать – парни, мы тут все вокруг вас не слепые, мы все видим и все понимаем»[1392].

Альтернативные профессиональные журналисты видят «завтрашнюю» Россию по-разному. Молодое поколение высказывается оптимистичнее своих менторов. Однако ни у одной из групп нет четкого понимания, какие именно социальные изменения они хотели бы видеть в стране. Единственное, с чем они все согласны, – это то, что люди, которые хотят доискиваться правды и рассказывать ее, будут в обществе всегда, при любом режиме.

Татьяна Вайзер

Неопросвещение как национальный проект медиапубличности

Имитация значимого диссенсуса в российских политических ток-шоу первой половины 2010‐х[1393]

КОНСЕНСУС, МНИМЫЙ КОНСЕНСУС, ЗНАЧИМЫЙ ДИССЕНСУС, МНИМЫЙ ДИССЕНСУС

Становление в России постсоветской медийной публичности в ее современном виде началось с 1990‐х годов. За это время она переживала периоды от относительной плюрализации и свободы от цензуры до полного подчинения всех центральных каналов и платформ официальному курсу государственной политики. В интересующие нас 2010‐е годы российская публичная сфера особенно драматично развивается в напряжении между либерализацией и монополизацией. С одной стороны, мы наблюдаем пролиферацию различных публичных пространств и дискурсов (интернет-форумов, новых каналов радио– и телевещения, новых городских и медийных публичных платформ). Они способствует формированию публичного языка, выведению ранее «незначимых» проблем в область общественно значимых и дискутируемых вопросов, расшатыванию монополии государства на табуированные или сакрализованные темы. С другой стороны, основные телевизионные каналы приватизируются государством и пропагандируют прогосударственную идеологию. Альтернативные либерально-демократические медиа («Дождь», «Новая газета», «Радио Свобода», «Эхо Москвы», «Медуза»[1394], «Кольта») вынуждены либо занимать более маргинальное положение, либо вводить платную подписку, что ограничивает аудиторию; в отдельных случаях они становятся объектами преследования. В начале 2010‐х годов правительство России приняло несколько законов и предприняло несколько шагов, ограничивших либеральные права и свободы прессы и возможности развития публичной сферы в России в целом. Среди них: монополизация основных государственных каналов российского телевидения, закрытие или преследование альтернативных медиа; апроприация прежде либерально-демократически настроенных телеканалов (РБК, еще ранее – НТВ); тенденция к унификации интерпретаций внутренних и международных политических процессов, попытка создания единого образа национальной истории; закон об «иностранном агенте» (2017), согласно которому все НКО должны были зарегистрироваться как иностранные агенты, если они получают финансирование из‐за рубежа (что ограничило их гражданскую активность); депортация иностранных журналистов независимых изданий и преследование общественных фигур, чье мнение (или обнаруживаемые ими факты) радикально расходилось с официальной позицией страны и т. д.

На этом фоне попытка построения в российской медиасреде публичного диалога в формате политических дискуссий видится нам особенно ценной. Столкновение разных и порой противоположных точек зрения в современном российском публичном пространстве является одним из способов формирования неунифицируемой политической общности. Мы сосредоточимся на первой половине 2010‐х годов, когда российская медиапубличность переживала относительный расцвет диалогического жанра, выраженный в многочисленных публичных дискуссиях, дебатах и ток-шоу. Нас будут интересовать российские политические ток-шоу, которые строятся как публичные дебаты по актуальным общественно-политическим вопросам, сталкивающие заведомо конфликтные точки зрения. Они позволяют увидеть, как устроена публичная медиасфера в России, как организуется пространство публичной коммуникации, кто становится участником публичной коммуникации, какие темы обсуждаются, каковы основные коммуникативные режимы этого публичного взаимодействия. Формат политического дебата, практикуемый в ток-шоу, в идеале призван развивать чувство конструктивного антагонизма, он учит участников аргументативно выражать свои и выслушивать чужие точки зрения, оценивать, сравнивать, солидаризироваться с одними позициями и дистанцироваться от других и, таким образом, формирует общественное мнение. В этой перспективе важно исследовать, каковы те условия, в которых эти различные позиции сталкиваются, насколько собеседники-оппоненты воспринимают друг друга и насколько конструктивен их диалог. Для того чтобы решить этот вопрос на российском материале, мы обратимся к нормативной теории публичной коммуникации в западной политической философии, на фоне которой те или иные элементы российских публичных дебатов выявляют свои значения.

В последние десятилетия в западной политической философии развивается дискуссия о том, на каких принципах должна основываться логика принятия политически значимых решений и взаимодействия в публичной сфере. Согласно одной традиции, принимаемые решения легитимны тогда и только тогда, когда они проходят процедуру публичного обсуждения, целью которого является достижение консенсуса. Стороны с альтернативными позициями встречаются за столом переговоров, чтобы выразить свои точки зрения, обсудить значимые для них вопросы и принять устраивающее всех решение. Такая модель широко практиковалась в европейских политических институциях со времен окончания Второй мировой войны с целью не допустить новой волны насилия и массовых деструкций. Нормативный идеал общественного консенсуса нашел наиболее полное воплощение в концепции коммуникативной рациональности позднего Ю. Хабермаса. Разработанный им принцип аргументативной дискуссии предполагал, что стороны обмениваются мнениями на языке аргументов, свободном от принуждения (давления, манипуляций, отсылок к догмам и авторитетам). Следовать принципам этики аргументативной дискуссии – значит исходить из того, что то или иное значение, претендующее на значимость для всех, не может быть утверждено монологически вне аргументативного обсуждения сторон, которых оно так или иначе касается либо которых так или иначе касаются следствия принятия этой нормы. Принципы инклюзивной (то есть включающей всех заинтересованных сторон) аргументативной дискуссии (в терминах Хабермаса «идеальная речевая ситуация») формулируются следующим образом: каждый человек достоин уважения и признания; любой человек, способный к этике аргументативной дискуссии, может быть включен в ситуацию коммуникации; каждый владеющий языком и дееспособный субъект может принять участие в дискурсе; каждый может ставить под вопрос любое утверждение; каждый может вводить в дискурс любое утверждение; каждый может выражать свои установки, желания и потребности; никакое принуждение, господствующее вне или внутри дискурса, не должно мешать никому из говорящих реализовать свои права, определенные в вышеназванных пунктах[1395].

Эта консенсуальная модель публичной сферы была продуктивна во многих отношениях: она дала действенные инструменты для решения многих общественно значимых задач, разрешения социальных и политических конфликтов, нахождения хотя бы условного общего языка в послевоенном европейском пространстве. Тем не менее в 1990–2000‐е годы она породила несколько концептуальных «поколений» критики, упрекающих ее в лого– и рациоцентризме, европоцентризме и маскулиноцентризме. Основные упреки к консенсуальной модели были следующие: мы слишком разные и укорененные в своих традициях, культурных контекстах и т. д., чтобы можно было найти общий язык и договориться; было бы иллюзией считать, что возможна некая единая для всех (в данном случае – формальная, ориентированная на аргументацию) рациональность, которую могли бы разделить все потенциальные участники переговоров, а также что публичное пространство доступно всем потенциальным участникам. Согласно этой критической традиции, в современном плюралистическом обществе любой консенсус будет неизбежно неполным, мнимым и чреватым механизмами исключения.

Одним из систематических критиков консенсуальной модели была автор концепции агонистической демократии, бельгийский политический философ Шанталь Муфф. В ее логике либеральные консенсуальные теории не работают в контексте современного мультикультурого, мультиконфессионального общества, потому что нами движут аффективные, иррациональные страсти, одновременно обусловленные нашими мы-идентичностями и формирующие их. Эти аффективные основания наших идентичностей нельзя унифицировать или рационализовать в консенсусе, они несводимы друг к другу, более того, как только выдвигается притязание на то, что консенсус найден, он неизбежно подавляет или вытесняет чьи-то интересы. Любой консенсус поэтому «седиментируется» в гегемонический порядок. Единственный способ избегать такого рода гегемоний или сопротивляться им – это сохранять право на антагонизм. Однако для того, чтобы антагонизм не превращался в уничтожение противника, Муфф разрабатывает такую концепцию политического, которая позволила бы легитимировать конфликт в общем публичном пространстве. Стороны соглашаются разделять общее политическое пространство, сохраняя за собой право на содержательные разногласия. Оппонент в этой системе координат перестает быть врагом или конкурентом, он становится (непримиримым) соучастником общего символического пространства борьбы. В наличии и динамике этой борьбы Муфф и видит смысл политического (the political) в отличие от политики (politics) как базовой структуры социальных институтов и практик, функционирующих на гегемонических основаниях. Иными словами, демократия выступает у нее синонимом непримиримого плюрализма, несводимого к согласию. Функция публичной сферы, в ее логике, состоит в том, чтобы, проявив различия, легитимировать конфликт как ключевую составляющую политического. «Вопрос заключается не в том, – пишет она, – как достичь компромисса между конкурирующими интересами, и не в том, как достичь „рационального“, то есть полностью включающего согласия, согласия без исключения», – а в том, чтобы проявить в публичной сфере антагонистические интересы и ценности. И далее: «[Агонистическая модель демократической политики] бросает вызов распространенной идее о том, что публичное пространство считается территорией, где может потенциально возникнуть согласие. С точки зрения агонистической модели, напротив, публичное пространство – это поле битвы, где сталкиваются различные гегемонистские проекты, не имея никакой возможности последующего примирения»[1396]. Таким образом, Муфф не только подвергает критике консенсуальную модель, но и дает новую трактовку концепта публичной сферы: это символическое пространство легитимации диссенсуальных позиций. Ее модель агонистической демократии стала отправной точкой для развития концепции значимого диссенсуса в 1990–2000‐е годы, а диссенсуальный характер публичной сферы начал мыслиться нормой зрелой (mature) демократии. В рамках этой традиции считается, что если публичное пространство выдерживает определенный градус конфликтности, это тем более продуктивно для развития гражданского общества.

Вместе с тем теории значимого диссенсуса не дают нам достаточно ресурсов, чтобы понять, как артикулировать диссенсус в публичной сфере недеструктивным для участников образом. Какие публичные пространства будут для этого пригодны? Как должна (если должна) регламентироваться эта публичная коммуникация? Что должно мотивировать участников друг друга слушать или по крайней мере соблюдать границы? Отчасти ответы на эти вопросы дает теория аудиальной демократии. Будучи концептуальной наследницей диссенсуальных теорий, она исходит из того, что разногласие является нормой политической жизни, но для его артикуляции в публичном пространстве недостаточно иметь право голоса – надо также уметь (а значит – учиться) слушать выразителя другой альтернативной позиции. Умение слушать не предполагает, что мы соглашаемся с нашим оппонентом содержательно, – оно лишь означает, что мы признаем его право на альтернативное мнение и вслушиваемся в содержание его позиции. Слух необязательно должен быть эмпатическим – напротив, необходимость в нем возникает именно там, где мы с оппонентом несогласны. В каком-то смысле этический императив аудиального внимания учит нас именно тому, как не соглашаться друг с другом взаимно уважительным образом. Он позволяет выстроить общее коммуникативное поле, общий горизонт (разных или взаимоотрицающих) значений и артикулировать конфликты недеструктивным образом[1397].

В свете очерченной выше дискуссии нам будет важно понять, в каком направлении развивается сегодня российская публичная культура медиадебатов, полемики, дискуссии, диалога. Какие коммуникативные инструменты и техники ей доступны, а какие и почему нет. В какой степени она инклюзивна или какие механизмы исключения и в силу каких причин в ней запускаются. В какой степени она артикулирует формат консенсуса, мнимого консенсуса, значимого диссенсуса или мнимого диссенсуса.

ДЕКЛАРАЦИЯ ЗНАЧИМОГО ДИССЕНСУСА В РОССИЙСКОЙ МЕДИАПУБЛИЧНОСТИ

Примечательно, что в тех немногочисленных исследованиях современной российской публичности, которые мы имеем, для описания российской публичной сферы чаще всего используются метафоры «публичной немоты», афазии или атрофии публичного языка. Так, например, авторы сборника «„Синдром публичной немоты“. История и современные практики публичных дебатов в России», опираясь в целом на хабермасовский нормативный идеал ведения публичной дискуссии, который уже в течение нескольких десятилетий реализуется в американских и европейских практиках, говорят об отсутствии в России публичной сферы или «публичной немоте»: обсуждение повседневных и глобальных общественно-политических проблем не стало значимым элементом российского общественного опыта, для публичных обсуждений в России нехарактерна ориентация на взаимопонимание, у участников отсутствуют навыки ведения публичных дискуссий (как то: взаимное уважение, умение слушать, способность выражать себя на языке аргументов)[1398].

Соглашаясь в целом с метафорой «публичной немоты» (дефицита навыков публичного обсуждения в России), мы попытаемся показать, что российская медиапубличность первой половины 2010‐х, напротив, переживает расцвет жанра публичных дебатов, которые ставят своей целью развитие культуры значимого диссенсуса в России. На примере российской медийной публичности мы попробуем дать иллюстрацию как к обозначенной выше западной дискуссии, так и к отмечаемой исследователями ситуации публичной «афазии». Иллюстрация будет дана на материале телепередач центрального российского телевидения в жанре «публичные дебаты»: «Право голоса» Романа Бабаяна (ТВЦ), «Право знать!» Сергея Минаева (ТВЦ) и «Поединок» Владимира Соловьева («Россия 1») с 2010‐го по 2014 год. Все три передачи транслировались в часы пик вечернего медийного времени российского телевидения и собирали большие аудитории.

Дебаты – важный жанр для становления публичной сферы, легитимации ее диссенсуального (конфликтного, плюралистического) характера. Это особенно важно в условиях идеологически дискурсивной монополизации политической жизни современной России, когда несмотря на формальную многопартийность большинство голосов (в парламенте и на выборах) со значительным отрывом отдается ведущей партии «Единая Россия». Последняя исповедует неоконсервативный курс внутренней политики и занимает четко выраженную пророссийскую, антизападную позицию во внешней. Поэтому определенный политический и рефлексивный герметизм является характерной чертой российской публичной жизни. В этом отношении медиапроекты, которые позиционируют себя как публичные дебаты, разнообразят единый метанарратив официальной государственной идеологии. По крайней мере на декларативном уровне они реализуют тот самый состязательный сценарий публичных дискуссий, о котором Гладарев писал как о наиболее продуктивном. С другой стороны, они претендуют на то, чтобы практиковать разнообразие и множественность, которые провозглашались официальными лицами государства как один из элементов национальной и международной политики ранних 2010‐х годов[1399]. Столкновение альтернативных политических позиций в час-пиковое медийное время дает возможность телезрителям солидаризироваться с одной из позиций, услышать другие точки зрения и почувствовать себя сопричастными единому пространству публичной сферы.

Официально телепередача Романа Бабаяна позиционирует себя следующим образом: «„Право голоса“ – это место для дискуссий и арена для политических баталий. Мы задаем актуальные вопросы и не ограничиваемся простыми ответами. Мы хотим услышать все точки зрения. Нам важно знать, куда идет страна и что нужно ее гражданам. Для нас нет запретных тем и неинтересных мнений. В нашей программе всегда включен микрофон для тех, кто неравнодушен и не хочет молчать. Потому что „Право голоса“ есть у каждого!»[1400] В этой формулировке для нас важно несколько моментов. Во-первых, передача представляет собой открытое публичное пространство, где возможно выражение позиций. Во-вторых, предполагается, что эти позиции будут конфликтующими. В-третьих, эти дискуссии касаются значимых для российского общества вопросов. В-четвертых, модальность высказывания строится в виде вопросов, а не монолога. В-пятых, подчеркивается значимость выслушивания чужой точки зрения, а не только права высказывания. В-шестых, декларируется инклюзивный характер соучастия: каждый потенциально может быть включен в дискурс.

Публичная площадка телепередачи представляет собой своего рода медиаагору, где пространство поделено между сторонниками разных позиций и наблюдающими экспертами. Каждая из трех сторон насчитывает по четыре участника, то есть всего двенадцать участников и один ведущий. Задается отправная точка – тема, далее следуют ключевые вопросы от ведущего ко всей дискуссии, далее ведущий обращается к одному из участников с вопросом, передавая право голоса от одного к другому.

Участниками телепередачи становятся депутаты Госдумы, члены совета Общественной палаты РФ, общественные деятели при президенте, независимые политологи и журналисты, председатели общественных движений, президенты общественных фондов, научные сотрудники, преподаватели. Вместе с тем это довольно ограниченная аудитория, участниками теледебатов часто оказываются одни и те же гости, готовые поспорить на разные темы.

Выбор тем для споров обусловлен актуальными процессами и событиями политической жизни России, насущными потребностями понимания себя и международного политического контекста: определиться с национальным характером России («Любить по-русски»), с нашим местом на международной арене («Россия – Запад: в чем проблема?»); разобраться со сложной геополитической ситуацией («Кто воюет в Сирии», «Китай: новая стратегия», «Исламское государство: новый вызов»); разобраться с Америкой («Американская мечта», «Кто здесь главный», «Pax Americana»); определиться в системе прозападных и пророссийских ценностей («Европа, ты сошла с ума!», «Бездуховный Запад», «Правильный курс», «Европа между страхом и жалостью»); разобраться в актуальных конфликтах («Украинские перспективы», «Украина: кризис взаимопонимания?», «Украина: война или мир»?); разобраться с вопросами «правильных» и «неправильных» интерпретаций истории («История под вопросом», «Сталин: оправданная кровь?», «Место Победы») и т. д.

Хотя сам выбор тематик для споров имеет довольно ограниченную амплитуду, чаще всего это темы, публичный разговор о которых официально «одобрен» или санкционирован вышестоящими инстанциями. Формулировки тем не касаются зон отчетливо оппозиционного внутринационального дискурса. Например, такие (гипотетические) названия, как «Нужны ли России протестные митинги?», «Есть ли в России политические заключенные?», «Есть ли в России свобода слова?» и т. д., вряд ли станут заголовками этих теледебатов. Так через определенную фильтрацию тем и участников осуществляется фильтрация политической повестки, допустимой в публичной сфере. С одной стороны, выбор тематик говорит о том, что Россия готова открыто дискутировать по болезненным вопросам. Многое из того, что не проблематизировано в обыденном мышлении российских граждан, дискурсивизируется, выводится из зон умолчания, представляется зонами значимого, по поводу которых можно иметь разные мнения. С другой стороны, именно этим задается амплитуда возможных рассуждений на ту или иную тему в российской публичности.

Телепередача Сергея Минаева «Право знать!» (ТВЦ) в жанре «публичные дебаты» представляет собой площадку для антагонистической публичной коммуникации. Формат коммуникативного взаимодействия строится здесь следующим образом: ведущий приглашает спикера, цель которого – отстоять свою позицию, и четырех оппонентов, цель которых – оспорить его позицию, задавая ему вопросы или комментируя его высказывания. В зале присутствует аудитория, иногда еще четыре приглашенных лица «из зала» имеют права задать дополнительные вопросы спикеру. Ведущий начинает с вопроса к спикеру и передает право голоса оппонентам. Таким образом, передача позволяет представить позицию одного из официальных лиц или общественных деятелей России и определить ее границы, а аудитории – солидаризироваться с или отмежеваться от той или иной позиции.

Официальный слоган телепередачи гласит: «Каждую субботу в эфире общественно-политическое ток-шоу „Право знать!“. Это флагманский проект канала, в котором сталкиваются различные точки зрения на самый актуальный вопрос недели. Герой программы – человек, который знает о проблеме больше всех. Ему предстоит отвечать на вопросы „зубастых“ журналистов – главных редакторов ведущих российских СМИ. Их задача – выведать у героя все, о чем зрители хотят и имеют право знать. Разговор получится непростой, не зря формат программы сами создатели обозначили как „хард-ток“. Своих гостей „ТВ Центр“ встречает в новейшей супертехнологичной студии, которая обеспечит зрителю эффект присутствия в эпицентре горячего спора. Сегодня жизнь в России сама поднимает градус дискуссии. Создатели программы гарантируют: в каждом выпуске будет тема, которая по-настоящему волнует общество. И если у нас есть вопросы, если нам не все равно – значит, у нас есть „Право знать!“»[1401].

В действительности передача предлагает не столько узнавание новой информации о текущих событиях (о чем можно узнать из новостей, публичных выступлений или социальных аккаунтов приглашаемых на передачу лиц), сколько помещение уже имеющейся у зрителя информации в контекст аргументативного спора. Обычно оппоненты не жалеют протагониста, задают неудобные вопросы, заставляют отчитываться за все «грехи» его/ее позиции, хотя здесь дебаты разворачиваются в менее «шумовом» режиме, чем в «Праве голоса».

Наконец, особенно показательной для диагностирования российской публичности, хотя и (или именно поэтому) наименее отвечающей этике аргументативной дискуссии, нам видится телепередача «Поединок» Владимира Соловьева («Россия 1»). Передача строится как открытое столкновение двух оппонентов на заданную тему, чаще всего политическую. Пространство телепередачи организовано как подиум для двух оппонентов и ведущего, ведущий задает вопросы и вступает в полемику со спикерами, приглашенные участники из зала задают спикерам вопросы, спикеры имеют консультантов, которые в перерывах между раундами подсказывают им, как лучше аргументировать свои позиции. Помимо этого есть независимый эксперт, который адресуется в камеру к телезрителям во время перерывов между раундами и комментирует происходящее. Иногда это делает сам ведущий. Зрители в зале имеют право выражать свое одобрение аплодисментами[1402], а телезрители – присылать в течение телепередачи смс в пользу одного или другого спикера в зависимости от того, чью аргументацию они сочтут более убедительной. В конце передачи подсчитывается количество голосов, отданных в пользу одного и другого спикера, и объявляется победитель.

Политические ток-шоу представляют для нас интерес в двух смыслах. Во-первых, как открытая публичная площадка для столкновения разных точек зрения, что – по крайней мере на декларативном уровне – свидетельствует о попытке развития в России публичной культуры диссенсуса. Во-вторых, как площадка, где происходит вовлечение в процессы формирования общественного мнения, что свидетельствует о развитии в России культуры гражданского соучастия. Соответственно, с опорой на западную нормативную теорию публичной коммуникации мы задавались вопросами:

1) Насколько отвечает декларируемый в российских ток-шоу значимый диссенсус нормативным параметрам этого концепта? Насколько равноценное право голоса имеют разные по убеждениям участники, насколько каждый из них слышим и воспринимаем в своем различии другими? Какова степень допустимой оппозиционности?

2) Насколько реализуется в политических ток-шоу декларируемый идеал партисипативной культуры? Насколько разные партии, сообщества, субкультуры российского общества представлены среди участников? Какие разные языки и типы рациональностей сталкиваются в аудитории?

3) Как организовано коммуникативное взаимодействие внутри телепередачи? Каков регламент выступлений? На какие принципы этики аргументативной дискуссии опирается ведущий? Насколько артикуляция различий препятствует или способствует построению общего пространства публичной коммуникации?

4) Какие коммуникативные деформации складываются в ходе коммуникативного взаимодействия участников ток-шоу? Какие (логические, риторические, структурные) механизмы исключения из публичного пространства срабатывают?

ПРОИЗВОДСТВО ИНФОТЕЙНМЕНТА СРЕДСТВАМИ АРГУМЕНТАТИВНОЙ ДИСКУССИИ

Мы не будем анализировать тематическое содержание дискуссий «Права голоса» – нам будет важна сама коммуникативная «инфраструктура» взаимодействия и способность сосуществовать в пространстве радикальных разногласий на протяжении часа эфирного времени. Прежде всего, передачи ведутся в режиме определенного градуса эмоционального накала, значительная часть эфирного времени уходит на борьбу за право голоса. Несмотря на то что ведущий дает всем участникам высказываться хотя бы по одному разу, это редко удается осуществить в режиме «мирного» диалога. Значительная часть общей эфирной речи заглушается взаимными перебивками или говорением всех/нескольких одновременно. Логика регламента нарушается из‐за неумения участников дослушать оппонента до конца[1403]. Право голоса присваивает себе тот, что говорит дольше и громче. Ведущий обычно бывает не в состоянии удержать ораторов от потребности перебивать друг друга (а порой поощряет это), поэтому одновременное говорение, вернее, одновременный крик нескольких голосов друг на друга становится коммуникативной нормой теледебатов.

Так, если кто-то начинает высказывать мнение, с которым приглашенные участники бывают несогласны, оппонент спешит перебить и перекричать говорящего. Следуют различные формулировки опровержения: «Все совершенно не так!», «Не надо морочить голову телезрителям!», «Это неправда!», «Господи, чушь какая!», «Можно я договорю?!», «Врать не надо! – «Это вам не надо врать!», «Чепуха!» и т. д. По традиции студийных ток-шоу, в студии периодически раздаются аплодисменты зала. Однако когда все или несколько спикеров говорят одновременно, выражая разные точки зрения, невозможно понять, к какой именно из реплик эти аплодисменты отнести.

Вместе с тем ораторы пытаются как-то сообразовать дискуссионный процесс с логикой вежливого диалога и упрекают друг друга в попытках нарушить норму взаимности: «Если все будут кричать и перебивать друг друга…», «Я же молчал, когда вы говорили», «Постойте, послушайте меня!», «Дайте слово сказать!», «Вы не слышите, что я говорю». Это свидетельствует о том, что норма аудиального внимания и права очередности высказывания все-таки присутствует в сознании собеседников, но соответствующих навыков публичной дискуссии не выработано. Так, авторы сборника «„Синдром публичной немоты“» писали о том, что отсутствие в России навыка строить аргументативный дебат и договариваться уходит корнями в советскую монологическую традицию[1404]. Действительно, несколько десятилетий официального советского монологического публичного дискурса сформировали в нас привычку пассивно слушать речь оратора либо монологически говорить, не рассчитывая на сомнение, сопротивление и критику. Хотя очевидных связей между советским монологическим дискурсом и современными медийными ток-шоу нет, предрасположенность к невосприимчивости Другого остается прочно укорененной в российском сознании.

Отсутствие навыков ведения антагонистической беседы сказывается, например, в том, что в ответ на противоположное мнение возникает спонтанная реакция раздражения, которая тут же выплескивается в коммуникативное пространство. Эмоции раздражения, негодования, озлобленности на собеседника возникают только потому, что он высказывает противоположную точку зрения. Последнее может вызвать как презрительную усмешку, так и агрессивное оппонирование (вплоть до демонстративного ухода из зала). Надо заметить, что такие реакции не являются сами собой разумеющимися в тех культурах публичной коммуникации, где оппонирование считается нормой: оратор может не соглашаться или оспаривать точку зрения оппонента, но при этом признавать право оппонента на противоположное мнение, выражать к нему уважение и ожидать того же от собеседника. Суть антагонизма от этого не теряется, а, напротив, подчеркивается его содержательный характер, более четко проявляется демаркация между одной и другой позицией, традицией мысли, становятся понятны основания рассуждения.

В российских политических ток-шоу содержание скорее растворяется в эмоциональном накале и гамме негативных реакций на оппонента. Телевидение транслирует телезрителям образцы эмоционально окрашенных негативных реакций на альтернативное мнение, привлекая аудиторию скорее накалом страстей, нежели логикой аргументации[1405]. Эмоциональные выплески негатива становятся нормой российской публичной дискуссии. Вера Зверева так писала о российских интернет-дискуссиях 2000‐х годов: «В 2000‐е в исследовательской литературе и в самой Сети обсуждался вопрос о том, представляет ли Рунет альтернативную публичную сферу. Конечно, его сложно сравнивать с публичной сферой в хабермасовском понимании, то есть с критическим форумом, где происходит рациональное обсуждение жизненно важных для сообщества вопросов и вырабатываются приемлемые решения. На площадках интернет-дискуссий тривиальное имеет такую же силу, как и социально важное; здесь нет особого статуса у рационального и аргументированного обсуждения, но есть яростные сражения, эмоции уравнены с логикой, а информационный шум или заказные материалы могут блокировать каналы коммуникации. Тем не менее в отсутствие лучшего предложения Рунет заменяет неработающие пространства публичной сферы»[1406]. Собственно, аргументативная структура коммуникации (в том идеальном виде, в каком ее мыслил Хабермас) является каркасом, который позволяет артикулировать различия недеструктивным образом. В этой модели аргумент несет в себе основную содержательную нагрузку и силу убедительности. В российских медиадебатах, напротив, логическая сила аргумента оказывается намного слабее экспрессивной силы высказывания. При этом артикуляция значимого диссенсуса могла бы предполагать определенный набор риторических клише, с помощью которых даже самые ярые оппоненты могли бы выражать уважение к альтернативным позициям. Иначе бóльшая часть эфирного времени тратится на крик, взаимные одергивания и ожидания возможности «вставить слово».

Снижение чувствительности к ненормативной или просторечной лексике также является особенностью эфирного общения наших публичных медиадебатов. Этот экспрессивный стиль во многом легитимирован сегодня главой государства, его собственным («народным», фольклорным, жаргонным) стилем политического самовыражения. Нормы российских публичных медиадебатов и формируемые ими медиаидентичности в этом смысле воспроизводят нормы официальной политической риторики, в которой идейный оппонент имеет невысокое значение[1407]. Так, в статье «Телевидение понижающего стандарта» Зверева говорит о том, что в «отечественной медиакультуре сложилась закрытая система производства, распространения и оценки телевизионных программ». С одной стороны, производители телевизионных продуктов ориентируются на невзыскательную аудиторию. С другой стороны, они же и формируют вкусы массового зрителя, не утруждая себя тем, чтобы культивировать в телеаудитории более высокие (интеллектуальные, этические, визуальные) потребности. Общественная культура не вырабатывает иные критерии оценки телевизионных телепередач, кроме «успешности», под которой понимается «продаваемость» медийного продукта, популярного у интеллектуально непритязательного массового зрителя: «От производителей телевизионных программ в приватной беседе можно услышать, что сами они практически не смотрят телевизор и выпускают свою продукцию „для народа“, „для них“, „для людей другого сорта“, чьи вкусы, безусловно, невзыскательны, а интересы большей частью низменны и тривиальны». Эта ситуация усугубляется тем, что российские интеллектуалы спешат отказаться от сопричастности российскому «массовому» телевидению, таким образом блокируя возможность критических оценок массовой телеиндустрии и развития более взыскательных потребностей аудитории. Так происходит «постоянный, но… не отрефлексированный процесс приучения зрителей к понижающему стандарту»[1408].

Для иллюстрации давайте обратимся к выпуску «Права знать!», на который был приглашен председатель партии ЛДПР Владимир Жириновский (24.05.2014). На этом примере мы увидим, что такой, как сказано в аннотации к телепередаче, «хард-ток» не всегда срабатывает на аргументацию и «эпицентр горячего спора» не всегда развивается вокруг дебатируемой темы. В политическом ландшафте России последних десятилетий Жириновский известен как скандальная фигура, которая завоевывает аудиторию провокационным поведением, имперско-милитаристскими амбициями, оскорбительной ненормативной лексикой, яркими или коннотативно нагруженными костюмами[1409] и т. д. Он становится многократным фигурантом судебных дел, по которым обвиняется в националистических, шовинистических высказываниях, экстремистских призывах, фашизме, оскорблении личности, публичных драках, его психическое здоровье нередко вызывало сомнение у коллег и т. д. Мы не оцениваем в данном случае его личность и политическое амплуа, однако, будучи приглашенным на передачу, которая позиционирует себя как политическое ток-шоу по общественно значимым вопросам, он продолжает быть тем, кем себя декларирует. При этом зритель, настроенный на серьезные политические дебаты, оказывается в некоторой растерянности: должны ли мы отнестись к разговору всерьез или продолжать воспринимать политика как шоумена? Этой растерянности способствует и сам формат публичной дискуссии. Ведущий и приглашенные оппоненты хорошо знают фигуру Жириновского и не скрывают своего ироничного отношения к политику как к самореферентному шоумену с парадоксальным, по словам одного из участников, «наполеоновским» стилем самовыражения. Вместе с тем обсуждаемые вопросы касались среди прочего войны в Украине и участия России в международных переговорах. Первый ряд вопросов крайне травматичен для российского и украинского общества, второй обязывает к ответственности в плане международной репутации. Очевидно, ни тот ни другой не может обсуждаться спикером-шоуменом в достойной степени серьезности (политической аргументированности), хотя «градус дискуссии», как заявлено в аннотации к телепередаче, действительно «поднимается».

В такой диспозиции жанр политических дебатов соскальзывает в infotainment (информативное развлечение). «Общественно-политическое ток-шоу» оказывается куда ближе к шоу, чем к критическому обсуждению общественно значимых вопросов[1410]. При этом «Право знать!» и «Право голоса» были практически единственными передачами российского телевидения первой половины 2010‐х, где предполагалась антагонистическая борьба мнений. О том, что речь идет о действительно серьезных вопросах, свидетельствует острая и даже отчасти болезненная реакция оппонентов и самого ведущего на замечания иностранных коллег. Например, на вопрос чешского журналиста Ирже Юста, как в контексте современного демократического мира и после всемирного успеха сочинской Олимпиады оказалась возможна аннексия Крыма, в его адрес последовала прервавшая дискуссию довольно однозначная по тону оговорка ведущего о том, что «Мы (россияне. – Т. В.) не считаем Крым аннексией». Что сразу же выявило границы полемического формата телепередачи, потому что спорная точка зрения была эксплицирована как самоочевидная предпосылка всех дальнейших возможных рассуждений. Участвовавший в передаче на этот раз в качестве приглашенного оппонента Роман Бабаян обратил к Юсту встречный упрек в том, что Чехия не ценит российскую помощь на деле. Развязавшаяся дискуссия надолго оставила в стороне Жириновского, поскольку касалась более болезненных вопросов, чем те, что можно было всерьез обсуждать с ним. С другой стороны, эта дискуссия эксплицировала куда более консенсуальный характер спора с российской стороны на фоне возникших фигур альтернативного западного «фронта», нежели предполагалось полемическим форматом телепередачи[1411].

РАЦИОНАЛЬНОСТЬ, ДРУГАЯ РАЦИОНАЛЬНОСТЬ, НЕРАЦИОНАЛЬНОСТЬ

Неготовность признавать альтернативную точку зрения равнозначимой имеет свои эпистемические предпосылки в образе единственно возможной рациональности, на фоне которой другие образы мысли воспринимаются как «нерациональные». В российской истории, даже при многонациональном характере СССР, не так остро стояла задача освоения мультикультурного пространства, равнозначного сосуществования различных культур и конфессий, как это было для Северной Америки и Западной Европы. Идея множественности – сообществ, субкультур, образов мысли и стилей жизни – предполагала осознание границ своих интересов, ценностей, образов мыслей или по крайней мере признание их обусловленности. От гомогенности советской идеологии мы перешли к относительной гомогенности постсоветского мышления, по крайней мере в его официальной повестке. Наличие в составе российского общества представителей разных национальностей, этносов и конфессий не способствовало построению мультикультурного общества, хотя идеологема «мирное сосуществование народов» продолжает бытовать в официальных речах политиков. В 2010‐е годы тенденция к унифицирующим определениям нации и национальной идентичности еще более обострилась в связи с потребностями укрепления моноцентричного режима власти.

В этом контексте проблема границ рациональности (то есть системы мировоззренческих установок и ценностей) или рациональностей во множественном числе в принципе не ставилась в России как культурно или политически значимая. Начиная с 2000‐х годов политический курс все больше ориентирован на единую официальную трактовку политических и исторических событий с ограниченной амплитудой альтернативных мнений. Однако для того чтобы модель агонистической или диссенсуальной публичной коммуникации работала (а именно эту задачу декларируют российские политические ток-шоу), нужно, чтобы в саму идею проявления различий в публичной сфере была встроена предпосылка наличия разных рациональностей или по крайней мере разных традиций мысли с их разными языками. Такая предпосылка дает возможность посмотреть на своего оппонента не как на «абсолютного идиота», а как на носителя альтернативной точки зрения, обусловленной его культурой мышления[1412].

В последнее десятилетие в западной политической философии разрабатывается концепт эпистемического исключения, суть которого заключается в том, что оппонент заведомо дискредитируется как «нелогичный», «нерациональный». Субъектами эпистемического исключения исторически становились женщины, рабы, этнические, религиозные и сексуальные меньшинства, инвалиды, неэксперты той или иной профессиональной области[1413]. Сегодня механизмом эпистемического исключения пользуются те, кто организует доступ к публичной сфере, отводя привилегированное положение одним группам/участникам и дискриминируя других. В современных переговорных практиках эпистемическое высокомерие выражается в виде механизмов пассивного исключения или пассивной дискриминации: когда формально участники включены в общее коммуникативное пространство, но они отказывают друг другу в праве на рациональность. Как сказал один из спикеров «Права голоса» другому в ответ на его альтернативное мнение: «[То, что вы говорите] это какой-то поток сознания (это просто горячечный поток сознания)» («Украинское перемирие». Часть 1-я. «Право голоса», выпуск от 15.12.2014). «Поток сознания» в данном случае означает, что для оппонента высказывание является информационным шумом и не несет в себе содержания, в то время как для говорящего оно видится логичным и рациональным. Другой вариант отказа воспринимать оппонента был озвучен участницей выпуска «Американская мечта» (7.09.2015), которая в ответ на реплику собеседника сказала: «Это было субъективное мнение, а на самом деле…». Дискредитация оппонента таким образом означает, что в сознании участников коммуникации нет презумпции возможности (и равноценности) разных рациональностей, равно как и телеведущие не ставят себе целью различить разные описательные языки и аксиологии.

ЭФФЕКТ (НЕ)РАЗЛИЧЕНИЯ ЯЗЫКОВ

Непрояснение основных понятий и терминов, определяющих дискуссию, – еще одна предпосылка, которая делает публичную агонистическую культуру неработающей. В качестве примера можно привести один из выпусков «Права голоса» на тему «Бездуховный Запад» (23.09.2015). Определиться в отношении западной аксиологии – это очень актуальная и болезненная для российского общества проблема, поскольку консервативная национальная традиция входит в столкновение с западной либерально-демократической. Образ либеральной Европы и особенно Америки в 2000–2010‐е выстраивается в СМИ и публичных речах политиков через негативные характеристики, которые оттеняют позитивные моменты российской самоидентификации. По разные стороны ценностных баррикад оказываются, например, такие понятия, как демократия и патриотизм, свобода выбора партнера и традиционная семья, свобода слова и вера (соответственно первые понятия пар – со знаком минус, вторые – со знаком плюс). Образ «бездуховного Запада» противопоставляется «духовной России», которая дорожит своими корнями и традиционными ценностями[1414].

В этом контексте «Право голоса» ставит перед собой важную задачу разобраться, насколько такое восприятие Запада справедливо, чем оно обусловлено, какие могут быть ему альтернативы и т. д. Проблема, однако, в том, что с самого начала определение основному понятию не дается: что значит «духовность» или «бездуховность»? От какой понятийной сетки мы отталкиваемся? В рамках какого языка рассуждаем? Поэтому участники могут до хрипоты спорить о том, духовен Запад или бездуховен, но им будет очень трудно артикулировать различия продуктивным образом именно потому, что понятийные предпосылки разных точек зрения изначально не проговариваются. Так, не оговаривается, что в студии сталкиваются две традиции мысли: либерально-демократическая (для которой «духовность» нации является синонимом ее культурного наследия) и консервативная (для которой «духовность» является синонимом религиозности и антонимом прагматизму). Это совершенно разные системы координат, и для того, чтобы соединить их в едином коммуникативном пространстве, нужно задать обобщающие параметры рассуждения. Вернее, показать, где именно проходят границы разных языков и как через эти границы можно переходить. Иначе оппоненты будут отрицать право альтернативной трактовки на существование. Так, один из участников выпуска «Бездуховный Запад» воскликнул, реагируя на аргумент своего оппонента: «Под духовностью [у вас] понимается [Х] – все это не имеет отношения к реальности!» Действительно, преобладающим и скорее фоновым, чем осознанно артикулируемым пониманием духовности в этом выпуске «Права голоса» было представление о духовности как моральности в значении религиозности (ориентации на веру и верность идеалам). Такое понимание свойственно консервативной традиции, но совершенно несвойственно либеральной, изнутри которой, впрочем, аргументы также подавались без прояснения понятия. В шуме всеобщего речевого потока духовности противопоставлялся прагматизм и инстинкт. Далее спорящие доказывали, действительно ли Запад прагматичен/руководствуется примитивными инстинктами или нет. Но если бы значения понятий были эксплицированы, например, духовность определилась бы как культурное наследие нации, то дискуссия могла бы включать в себя вопросы о ценностях культурного самосознания на Западе, о значении культуры и формах культурного самоопределения, о том, насколько хорошо мы знаем западную культуру и насколько она интегрирована в наше собственное культурное пространство. Однако весь этот семантический пласт значений был совершенно изъят из разговора только потому, что один из участников изначально задал весьма узкую и спорную оппозицию: религиозность (духовность) vs прагматизм (бездуховность), которая и определяла «безвыходность» дискуссии.

Далее участники могли вступать в борьбу фактов по поводу автоматически вброшенной оценочной предпосылки. Например, в реплики участников в общем шуме встраивается эмоционально окрашенная ремарка ведущего о том, что «при всем уважении к либеральной культуре, лоббирование (в контексте разговора: легитимация. – Т. В.) гомосексуализма – это аморально и неуважительно к окружающим». Далее стороны вступают в борьбу фактов: одни утверждают, что в Америке легализованы однополые браки (аргумент за бездуховность Запада), другие утверждают, что, напротив, в Америке известны многочисленные случаи протестов против однополых браков (аргумент за духовность Запада). Ни те ни другие не успевают поставить под вопрос вброшенную ведущим предпосылку и спросить: а почему, собственно, легитимация гомосексуальности неуважительна к окружающим? Таким образом, телезрители погружаются в атмосферу экспрессивного герметичного антагонизма с достаточно предсказуемым набором переменных.

Неожиданно продуктивной в плане различения языков получилась, однако, дискуссия либеральных спикеров с председателем Синодального отдела по взаимодействию Церкви и общества Московского патриархата, членом Общественной палаты Российской Федерации о. Всеволодом Чаплиным («Право знать!», выпуск от 22.11.2014[1415]). О. Чаплин известен своей общественной деятельностью, антизападными антилиберальными пророссийскими настроениями, приверженностью прогосударственной идеологии и провокационными высказываниями. Дискуссия получилась достаточно продуктивной за счет того, что спор выстраивался на отчетливой границе двух языков – либерально-демократического и консервативно-ортодоксального и критика не столько целилась показать несостоятельность мнения оппонента, сколько выявляла условность предпосылок суждения. Основные направления дискуссии строились вокруг принятой незадолго до выпуска передачи «Декларации русской идентичности». Документ был принят 11 ноября 2014 года по итогам заседания XVIII Всемирного русского народного собора, посвященного теме «Единство истории, единство народа, единство России». Он начинается с признания: «Очевидно, что общее российское гражданство, объединяющее на протяжении долгих веков представителей самых разных народов, не упразднило многонациональный состав нашего государства. Граждане России могут быть русскими, карелами, татарами, аварцами или бурятами, в то время как русские могут быть гражданами России, США, Австралии, Румынии или Казахстана. Национальные и гражданские общности существуют в разных феноменологических плоскостях»[1416]. А заканчивается он констатацией необходимости для всех русских придерживаться православной веры и разделять единую интерпретацию героической истории с четко определенными маркерами («Каждый русский чувствует глубинную эмоциональную связь с главными событиями своей истории: Крещением Руси, Куликовской битвой и одолением Смуты, победами над Наполеоном и Гитлером»). Таким образом, если многообразие национальностей допустимо, то вероисповедание и интерпретация «общей для всех» истории становятся объектом монополии государственной идеологии[1417].

Мы не будем подробно останавливаться на содержании этого документа – он важен, лишь поскольку явился отправной точкой для антагонистической дискуссии в выпуске «Права знать!» с о. Чаплиным. О. Чаплин в данном случае олицетворял собой прогосударственную позицию РПЦ, а его критики – либеральную позицию или позицию верующих людей, не признающих авторитет Церкви. Эта дискуссия выявила два ключевых диссонанса, в режиме которых функционирует сегодня российское общество. Во-первых, диссонанс проправительственной идеологии, которую поддерживает РПЦ, с западными либеральными ценностями. Во-вторых, диссонанс официальной позиции РПЦ с российскими либеральными установками. В отношении первого о. Чаплин транслировал отчетливо пророссийскую позицию, противопоставляя ее «развращенному» и «коммерциализованному» Западу. В отношении второго о. Чаплин настаивал на том, что Церковь никогда не выступала и не будет выступать против государства, а, напротив, имеет право и даже должна вмешиваться в ведение государственных дел и преобразовывать государство к лучшему, если оно в этом нуждается. В этом смысле о. Чаплин декларировал две важные для сегодняшней официальной власти позиции: антизападничество русской национальной идеи и прогосударственный характер церковной власти. Эти две позиции являются смыслообразующими для самоопределения российского общества сегодня, они отчасти навязываются властью, отчасти пропагандируются в СМИ и отчасти поддерживаются российским обществом в силу определенной инертности массового сознания. Вместе с тем сила аргументации о. Чаплина позволяла убедиться в том, что эта позиция не является навязанной ему извне и нерефлексивно инертной – она исходит из его глубокого убеждения в своих ценностях и уверенности в том, что его видение морально оправданно и сообразно ортодоксальному канону.

Экспликация этой позиции в публичном пространстве в том виде, в каком ее представил о. Чаплин, важна в двух отношениях. Во-первых, то, что нерефлексивно перенимается и воспроизводится современным российским массовым сознанием (национальная государственная идеология), было представлено в аргументативном виде. Во-вторых, это было подвергнуто столь же обоснованной критике российских либералов, которые призывали о. Чаплина к оправданию многих значимых моментов истории и современной российской политики. Ему (РПЦ в его лице и Церкви как институту в целом) в упрек ставились и организуемые на протяжении истории христианами гонения, и герметичный церковный антилиберализм, и слияние Церкви и государства в современной России, и сегодняшняя российская политика в Украине и т. д.

С этой точки зрения проект «Право знать!» играет значимую роль в становлении культуры публичных дебатов в России. При всей условности агонистического формата (приглашенные спикеры – только официальные лица государственной политики, набор участников ограничен, а из иностранных гостей приглашается только умеренная оппозиция) проект дает возможность увидеть границы официальной повестки, соотнести себя с ней и занять более осмысленную позицию.

ТЕЛЕВЕДУЩИЕ КАК ПОЛИТИЧЕСКИ АНГАЖИРОВАННЫЕ ИГРОКИ

Наконец, имеет смысл обратить внимание на позицию самих ведущих ток-шоу. Так, несмотря на то что Роман Бабаян приглашает на свою передачу участников с диаметрально противоположными позициями и каждому дает равное эфирное время, его собственные комментарии, транслирующие официальную позицию государства, могут представлять мнение кого-то из участников как «совершенно неверное» или даже «противоречащее фактам». Например, комментарий по поводу украинских событий («Единая Германия», выпуск от 29.09.2015), в котором он прямо отрицает допустимость противоположного мнения одного из участников относительно крымского референдума. В выпуске «Американская мечта» с самого начала была задана рамочная предпосылка того, что «Америка хочет сохранить мировое господство», и априорная защитно-уязвленная позиция (от/против внешнего врага – Америки) поддерживалась самим ведущим, который в какой-то момент на несколько минут эфирного времени вступил в монологическое переубеждение одного из участников, забыв о регламенте и формате дискуссии. Заключительный комментарий Бабаяна к дебатам также не просто обобщает позиции, а задает некую единую итоговую перспективу восприятия. Эта перспектива определяется его проофициальной позицией в государственных медиа. Неизменная заключительная фраза Романа Бабаяна «И помните, что у всех есть право голоса!», с одной стороны, вдохновляет на формирование своего мнения, с другой – имплицитно несет в себе указание на границы значения этого альтернативного голоса: голос может прозвучать, но это не значит, что аргумент будет «верным». Верность или неверность аргумента в российских политических ток-шоу определяется степенью его (не)противоречия официальной государственной трактовке событий.

Еще одной проблемой ток-шоу оказывается сбой коммуникативного режима, который происходит во взаимодействии отечественных и зарубежных диспутантов. Речь идет как раз о том минимально необходимом для публичного диспута аудиальном внимании, которое делает антагонистические различия артикулируемыми. Иностранные участники теледебатов гораздо в большей степени ориентированы на этику коммуникативного взаимодействия, чем многие российские публичные фигуры. Они стараются не перебивать собеседников, выражают себя более уважительным и политкорректным образом и дезориентируются, когда их перебивают или стараются перекричать российские собеседники. Речь в данном случае идет о привычке или традиции ведения агональных публичных дискуссий, которая в России еще не сложилась или не вполне вобрала в себя черты западной культуры публичной дискуссии. Так, участвовавшие в разных выпусках «Права голоса», «Права знать!» и «Поединка» иностранные гости – франко-еврейский писатель, журналист, общественный деятель Марек Хальтер, независимый американский журналист Майкл Бом и вышеупомянутый чешский журналист Ирже Юст – оказывались в гораздо менее выгодной коммуникативной позиции, чем их российские собеседники. Во-первых, они не успевали выразить себя по-русски с той же скоростью, с какой говорили их русские коллеги. Во-вторых, их имплицитные ожидания от способа ведения публичной дискуссии предполагали бóльшую степень аудиального внимания друг к другу, чем допускали российские коллеги. Это было заметно по разочарованию от более агрессивных приемов ведения беседы с российской стороны и по попыткам встроиться в эту непривычную для них модель коммуникации.

Так, дискурсивные битвы «Поединка» превращаются в одностороннее утверждение позиции, лоббируемой ведущим, и в откровенную дискриминацию альтернативной позиции (как и спикера, ее выражающего). Все это обставляется эффектами медийного фурора, призванного породить антагонистические страсти скорее, чем активизировать логику аргументации. Один из наиболее одиозных примеров такого способа ведения ток-шоу – выпуск телепередачи от 8.10.2015, где на подиуме столкнулись независимый американский журналист Майкл Бом и российский политический деятель, член фракции «Справедливая Россия» Семен Багдасаров. Передача была посвящена взаимоотношениям России и Америки в сирийском конфликте.

Аргументативной эту дискуссию назвать довольно сложно, поскольку позиция ведущего была, очевидно, на стороне официальной России, а сам ход дискуссии определялся ключевой эмоцией агрессии и презрения в сторону Америки. Помимо того, что оппоненты изначально не приветствуют друг друга, выходя на подиум, что является необходимой предпосылкой выражения взаимного уважения и политического признания[1418], ведущий не стремился артикулировать их позиции как равноценные и отнестись равно уважительно к обоим спикерам. Так, с первого слова дискуссии им был задан тон уничижительного пренебрежения ко всему, что говорит Бом. После первой реплики Бома, обращаясь к Багдасарову, Соловьев сказал: «Семен Аркадьевич, объясните юноше (в чем он не прав. – Т. В.)», что сразу обозначило одного спикера как солидного эксперта, а другого как не стоящего внимания глупца, позиция которого нелепа и смехотворна. Чуть позже в комментарии зрителям Соловьев сказал: «Ну, я уже достаточно поиздевался над Майклом», что охарактеризовало его стиль самовыражения и задало образец отношения к происходящему телезрителей. Очевидно, Бом был приглашен в студию не для того, чтобы выразить мнение американской стороны на сирийский конфликт, а для того, чтобы подвергнуть это мнение публичной фрустрации.

Так, самим ведущим были использованы приемы психологического давления на Бома: уничижительными и провокационными интонациями, большим количеством цифр, громкостью и скоростью произносимой речи, риторическими оборотами. Российский спикер говорил намного быстрее, громче, с большим напором, чем мог американский, при попытке Бома возразить одергивал его, допуская многочисленные оскорбления в личный адрес, которые ведущий не только не пресекал, но и поощрял. Таким образом, притом что приглашаемые на публичные дебаты иностранцы в большинстве своем прекрасно владеют русским языком и виртуозно пользуются им[1419], носитель и неноситель языка всегда будут в очевидно неравных позициях[1420].

Помимо того, что иностранные участники находятся в заведомо более уязвимой позиции из‐за скорости речи носителей русского языка, в передаче была задана обвинительная риторика в адрес Бома, и его попытка отстоять свою точку зрения превратилась в вынужденные оправдания. В передаче была также использована агрессивная риторика, на которую Бом пытался ответить содержательными аргументами, что делало его заведомо слабее перед риторически более агрессивными оппонентами. Показательна также ситуация с оценкой спора телезрителями. Очевидно, многие из них не стремились вынести из дискуссии или по достоинству оценить содержательные аргументы, а были заведомо настроены против американского спикера. Итоговое соотношение составило примерно 4000 голосов в пользу Бома при 40 000 голосов в пользу Багдасарова, хотя при ответственном отношении к ведению публичной дискуссии эти результаты следовало бы аннулировать, поскольку Бому практически не давали говорить и его реплики занимали ничтожно мало времени в соотношении с многословием русскоязычного коллеги. По правилам «Поединка» количество голосов, присылаемых телезрителями по смс в пользу одного или другого спикера, высвечивается на экране в виде бегущей строки. Баллы в пользу Багдасарова начали стремительно (в сотни раз) увеличиваться во время первой по очереди реплики Бома, еще до того, как Багдасаров успел что бы то ни было произнести. Возникает вопрос, что именно оценивали телезрители, посылая смс в пользу молча стоящего у своей стойки Багдасарова[1421].

Произведенный этим телешоу эффект отчасти стало возможно реконструировать по комментариям пользователей YouTube, сделанным к видеозаписи этого ролика. У умеренно политкорректной части телезрителей выпуск вызвал острое неприятие, у агрессивно-националистической – одобрение, выплеск агрессивных эмоций и обилие ненормативной лексики в сторону Америки. Ни та ни другая части аудитории не обсуждали собственно содержание позиций, силу аргументов (что, даже захоти они это сделать, было бы трудно, учитывая, что американской стороне так и не дали слова) и не предлагали свои аргументы, но было зафиксировано, что американский спикер однозначно побежден (словами пользователей: «заткнут», «опущен», «опустошен», «размазан», «изнасилован») риторикой российских участников. Обе аудитории комментаторов выражали одобрение предпочитаемых ими протагонистов стилистикой, схожей с комментариями боксерского раунда.

В конце передачи Соловьев сделал обобщающий комментарий, выражая надежду на то, что Россия и Америка сумеют найти общий язык. Однако построение именно такого комммуникативного моста, организация общего переговорного пространства, поиск точек соприкосновения, казалось бы, и входили в задачи данного и тематически подобных выпусков «Поединка». Вместе с тем выбранная риторика, общая тональность и стилистика самовыражения российских участников говорили скорее о неготовности с российской стороны к содержательному диалогу и нежелании признавать альтернативную позицию равно «рациональной» и имеющей право на существование.

Функции, которые выполняет в данном случае «Поединок», сводятся к следующим:

1) Привлечение внимания аудитории, любящей острые развлечения на телевидении.

2) Завоевание симпатий агрессивно националистически настроенной аудитории.

3) Утверждение российского массового зрителя в антиамериканской, антизападной позиции.

4) Утверждение правильности политического курса России на международной арене.

5) Публичное осмеяние и унижение идейных оппонентов официальной государственной идеологии, «сведение счетов» с носителями «неудобной» точки зрения.

6) Демонстрация риторического превосходства российских спикеров в теледебатах с «неудобными» иностранцами.

Как представляется, ни в одну из этих функций не входит собственно развитие диссенсуальной культуры на российском телевидении, как то декларируется в качестве цели телепроекта.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ПУБЛИЧНЫЕ ДЕБАТЫ КАК СРЕДСТВО ЛЕГИТИМАЦИИ РЕЖИМА

Российские политические ток-шоу являются одной из важнейших публичных площадок современной России, где по замыслу они должны были реализовывать принципы гласности, доступности, критикуемости властей, конфронтирующего разнообразия мнений. По крайней мере на декларативном уровне они ставят целью ввести в публичное поле полемику по злободневным общезначимым вопросам. Они дают возможность телезрителям увидеть границы своих убеждений, выслушать точку зрения оппонента, сравнить сильные и слабые аргументы за и против, виртуально подключиться к обсуждению значимых для общества политических процессов, явлений, событий. Они дают возможность увидеть границы гегемонических (про)государственных позиций, возможные логики критического отношения к ним и альтернативы. Они претендуют на то, чтобы проявлять существующие в обществе конфликтные противоречия, способствуя снятию латентных социальных патологий, переведению их в открытый конфликт[1422]. Таким образом, они являются важным шагом в развитии публичной коммуникации и культуры гражданского соучастия.

Тем не менее выделенные нами логические (неясность в отношении границ языков, непроясненность понятий), идеологические (тотальная ангажированность и пропагандистский настрой ведущих) и риторико-экспрессивные (агрессия, взаимные обструкции и раздражение участников) элементы препятствуют развитию культуры значимого диссенсуса в российской медиапубличности. Участникам крайне трудно выстроить диалог там, где помимо радикальных содержательных разногласий у них нет навыков их артикуляции. Теории аудиальной демократии могли бы дать необходимые инструменты для построения коммуникативного публичного поля конструктивного диссенсуса. Российские ток-шоу лишний раз доказывают, что для полноценной репрезентации разных мнений недостаточно дать право голоса – надо еще и уметь слушать. Умение слушать не предполагает, что мы соглашаемся с нашим оппонентом, однако предполагает, что мы признаем его право на альтернативное мнение и считаем это мнение равно достойным публичного выражения/рациональным. Без опосредованности аудиальным вниманием разногласия сами по себе не станут значимыми элементами публичных дискуссий, а будут производить эффект информационного шума или разноголосицы, эмоциональных стычек или нарциссических монологов[1423].

Описанные нами сценарии и механизмы политических ток-шоу относились к первой половине 2010‐х годов. Знаковый для России 2014 год (аннексия Крыма) радикализировал национальные политические и идеологические притязания и, соответственно, необходимость отстаивать их в публичной сфере: придавать видимость легитимности своим международным амбициям, защищать свои «хрупкие», но «праведные» ценности от вездесущей потенциальной угрозы, указывать оппонентам их место в рациональном порядке мира. C момента аннексии Крыма число ток-шоу на прокремлевских каналах значительно увеличилось (как и удвоилось занимаемое время эфира). Эмоциональный накал дискуссий еще более обострился, статус приглашаемых в эфир оппонентов официальной российской идеологии еще более понизился, поведение ведущих стало еще более агрессивным: от психологического давления и манипуляций оно перешло к прямому оскорблению и физическому насилию над участниками. Языковая и поведенческая регрессия стала коммуникативной нормой публичной коммуникации[1424]. Так, автор мониторинга Би-би-си «Анализ: гид по российским политическим ток-шоу» за период с 2014‐го по 2018 год Ольга Робинсон отмечала избирательный подход к приглашенным, прокремлевское лобби ведущих, поощрение агрессии и оскорбительных выпадов в отношении представителей оппозиции, подтасовки фактов, а также показывала, что ведущие ток-шоу не нейтральные модераторы, а ключевые игроки этих инсценировок публичных дискуссий: «Ток-шоу создают видимость реальной политической дискуссии, лоббируя кремлевскую политику, используя разнообразные технологии от выбора и способа обращения с гостями до искажения фактов… Укрепление позиций официального нарратива и подрыв точки зрения оппонента кажутся более важной задачей этих ток-шоу, чем разговор по существу проблемы или побуждение к критическому суждению»[1425] (курсив мой. – Т. В.).

Таким образом, претендуя на демократический формат публичных агонистических дебатов, российские политические ток-шоу 2010‐х в действительности пропагандируют заведомо и однозначно антизападную, антилиберальную повестку. Ставя на декларативном уровне задачу культивировать агонистическую аргументацию, они реализуют себя в стилистике, которая намеренно обостряет агрессию, провоцирует взаимную ненависть сторон и учит презирать заведомо «неубедительного» оппонента. Ангажированная позиция ведущих препятствует продуктивной артикуляции разногласий, блокирует мотивацию телезрителей критически относиться к обсуждаемым вопросам. В этом смысле ток-шоу практикуют скорее мнимый диссенсус, цель которого – не проявить различия, а привести к победе «правильной» точки зрения. Де-факто они производят консенсус – малорефлексивное, но сплоченное единство российского общества, обороняющего свои позиции. Выслушав разные точки зрения, эмоционально заряженный российский телезритель как бы «неизбежно» приходит к общему знаменателю, в рамках которого он и остается после просмотра телепередачи. Проект развития агонистической публичной культуры приобретает черты общенационального проекта неопросвещения, нацеленного на то, чтобы, проявив альтернативную точку зрения, показать ее условность, недальновидность, несостоятельность, абсурдность. Используя технологии имитации публичного диссенсуса, этот масштабный проект экстраполирует на массовую телеаудиторию образцы «правильного» и «разумного» отношения к внутренним и внешним политическим реалиям, все более «рационализируя» (фактически делая управляемыми, изгоняя, нейтрализуя) потенциальные вопросы и сомнения публики.

Майкл Горэм

«Тьфу на тебя, Алексей Навальный!»

Границы публичной политической интернет-дискуссии в путинской России

«С Навальным не спорят. На него либо не обращают внимания, либо подают в суд».

Один бывший российский чиновник

В марте 2017 года оппозиционер Алексей Навальный начал новый этап в борьбе против коррупции в высших правительственных кругах, растянувшейся на десятилетие[1426]. Пятиминутный ролик на YouTube, разоблачающий несметные богатства премьер-министра и бывшего президента РФ Дмитрия Медведева и намекающий, что он добыл их весьма сомнительными средствами, немедленно стал сенсацией и собрал более семи миллионов просмотров в первую же неделю после размещения[1427]. Этот ролик затронул одну из самых болезненных для российского общества тем – коррупцию в среде чиновников – и при этом был направлен против политика, который по своей популярности у населения никак не может соперничать с лидером – Владимиром Путиным. Хотя даже через несколько дней после публикации видео Кремль демонстративно его игнорировал, один из персонажей этого документального ролика, Алишер Усманов, олигарх, человек, приближенный к Кремлю, решил, что скандальные обвинения, выдвинутые в том же ролике против него лично, нельзя оставить без ответа. Подав против Навального иск по делу о клевете, Усманов не только ответил ему непосредственно, но и разместил на YouTube собственный ролик, положивший начало диалогу, в котором, по мнению некоторых, впервые с тех пор, как Путин занял пост президента, можно было усмотреть признаки публичной дискуссии между оппозицией и правящей элитой в России[1428].

Конфронтация Навального и Усманова – в нескольких отношениях характерный пример политического дискурса в современной российской публичной сфере. Во-первых, он иллюстрирует как сильные, так и слабые стороны наиболее мощного оружия оппозиции (интернета) и ее главного представителя (Навального) в контексте политической ситуации в сегодняшней России. Во-вторых, он показывает, что с момента, когда социальные сети начали пользоваться популярностью в России, правящая элита испытывает все более острую потребность в том, чтобы найти кого-то, кто будет внушать доверие обитателям Сети и сможет говорить с ними так, чтобы это не звучало снисходительно или неискренне. И, наконец, этот случай свидетельствует о том, на каком низком уровне находятся публичная дискуссия и гражданский дискурс в современной России. Хотя можно утверждать, что благодаря новым информационно-коммуникационным технологиям (ИКТ) представители политической оппозиции в России получили площадку, которая предоставляет им все более обширные возможности для публичных высказываний в интернет-среде, серьезному влиянию такой формы политической дискуссии на ситуацию в государстве препятствует скудость языкового капитала, который задействовали участники полемики как за всю историю страны в целом, так и в путинской России[1429].

ИНТЕРНЕТ КАК ПРОСТРАНСТВО ПУБЛИЧНОЙ ДИСКУССИИ В РОССИИ

У самого понятия «публичное» в России очень непростая история отчасти из‐за его иностранного происхождения, отчасти из‐за ассоциаций с борделем (публичным домом), которые оно вызывало в начале XIX века, но прежде всего из‐за отсутствия в русском языке близких эквивалентов, определяющих соответствующие институциональные структуры и дискурсивные практики. По мысли Олега Хархордина, формированию публичной сферы помешало не только отсутствие среднего класса, читающей публики и мест для публичных собраний – русская языковая культура изначально сводилась к двум основным регистрам, ни один из которых, как правило, не предполагал публичных обсуждений: «Человек либо говорил на бюрократическом языке российских чиновников, либо доверительно общался с друзьями»[1430]. Вместе с искоренением независимых СМИ и публичной критики в советское время эти факторы привели к тому, что Хархордин называет «слабой развитостью критически настроенной и активной публики в современной России»[1431].

К вероятности, что интернет будет способствовать становлению публичной сферы, которая стимулирует гражданскую активность населения и изменение политической ситуации в стране, исследователи еще не так давно относились в лучшем случае скептически. И Дмитрий Голынко-Вольфсон, и Егор Панченко, отметив, что расцвет социальных медиа в России пришелся на 2000‐е годы и совпал с периодом активного развития экономики при Путине, утверждали, что культура Рунета носит в первую очередь развлекательный характер и не приспособлена для политических дебатов в онлайн-режиме. Они, как позже сторонники киберпессимизма, даже предположили, что государству удобно использовать интернет как инструмент контроля: «[В] России социальные медиа не способствуют социальной и политической консолидации общества, а служат инструментом технологического разобщения пользователей. Инфраструктура социальных медиа не востребована российскими пользователями для создания публичного пространства и формирования кибердемократии, а функционирует как трансмедийная платформа для внедрения государственного дискурса»[1432].

Эти скептические взгляды перекликались с позицией Хабермаса, который изначально был критически настроен по отношению к воздействию телевидения и массмедиа в целом на публичную сферу, полагая, что они «лишают человека способности участвовать в дискуссии, отвечать»[1433]. Впоследствии, перечисляя условия, необходимые, чтобы «публичная политическая коммуникация в СМИ способствовала участию общества в законодательном процессе»[1434], он предложил более сложную картину публичной медиасферы, хотя названные им условия: независимые СМИ, свободные и конкурентные выборы, независимая судебная система, обеспечивающая гражданам свободный и равный доступ к законодательству, – в Российской Федерации на сегодняшний день по-прежнему не соблюдаются. В то же время Хабермас был убежден, что «слаборазвитая публичная сфера» – то есть не влияющая на принятие политических решений – все же играет определенную роль, и подчеркивал, что «политическая коммуникация, циркулируя снизу вверх и сверху вниз внутри многоуровневой структуры (от повседневных разговоров в обществе к публичным дискуссиям и дебатам в СМИ в услових слаборазвитой публичной сферы, а затем и к институциональным дискурсам в центре политической системы), в разных областях принимает весьма несхожие формы», поэтому употребление понятия «публичная сфера» в контексте авторитарного российского дискурса в какой-то мере все же оправдано. Именно такие общества со слаборазвитой публичной сферой «стимулируют циркуляцию идей, формирование политических убеждений и общественного мнения, а также развитие коллективных идентичностей»[1435].

Эта мысль тем более актуальна в случае России, если принять используемое Бенклером[1436], а вслед за ним и другими исследователями русскоязычного интернета новое понятие «сетевая публичная сфера». Они рассматривают коммуникацию в интернет-пространстве как «независимую альтернативу офлайн-медиа и политической сфере, находящимся под более пристальным контролем» и отмечают, что «цифровые платформы все чаще выступают в качестве каналов социальной мобилизации и гражданской активности»[1437]. Если говорить именно об «альтернативном» пространстве политической полемики и дискуссии, сразу представляется куда более правдоподобной мысль, что интернет-пользователи могут по крайней мере узнавать, перерабатывать, усваивать и модифицировать факты, мнения и политические суждения, не зависящие от позиции официальных государственных СМИ.

Зизи Папачарисси выдвигает наиболее смелый довод в пользу того, что сетевую политическую коммуникацию можно расценивать как альтернативное публичное пространство: она считает, что классическая модель «публичной сферы» продиктована ностальгией по давнему прошлому, утратила связь с современной действительностью и никак с ней не соотносится. «Идеалы прошлого, – замечает исследовательница, – часто представляли собой идеалы определенной социальной группы или элиты и строились вокруг гендерных, расовых и классовых категорий. При этом участники дискуссии о гражданской активности, публичном дискурсе и современной политической ситуации нередко идеализируют и романтизируют политическую жизнь минувших эпох»[1438]. По мнению Папачарисси, именно «возвращение к частной сфере», сопряженное с внедрением цифровых технологий, заставило граждан пересмотреть свое отношение к публичному: «Социальные онлайн-платформы, такие как блоги, YouTube, новостные агрегаторы, собирающие информацию из разных источников, активистские интернет-сообщества – все это отражает распространенные новые привычки гражданского общества, и электорат, стоящий за этими привычками, вовсе не пассивен, он просто переносит свою гражданскую активность в другие сферы»[1439].

Подобный «перенос гражданской активности в частную сферу» особенно ярко проявился в путинской России, где свобода СМИ ограничена, и способствовал формированию сетевой публичной сферы, которая, какой бы «слаборазвитой» – если воспользоваться термином Хабермаса – она ни была, все же развязала несколько заметных интернет-дискуссий, оказавших давление на государственные ведомства и заставивших их пересмотреть свои действия, будь то строительство федеральной трассы через чувствительные к загрязнениям подмосковные леса[1440], нарушение правил дорожного движения служебными автомобилями на московских улицах[1441] или фальсификация результатов голосования, в которой избранных кандидатов неоднократно обвиняли после выборов 2011–2012 годов[1442].

ПУБЛИЧНАЯ ДИСКУССИЯ В ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ

Для исследователей, изучающих эволюцию вовлеченности граждан в политическую дискуссию в России, еще большую проблему представляет сложная история отношения к публичным дискуссиям как таковым – а это один из ключевых признаков живой публичной сферы. Как показано в нескольких недавно опубликованных работах, политическая дискуссия оставалась на периферии публичной сферы в России на протяжении почти всей истории ее существования. По мнению Калугина, эта проблема восходит еще к древнерусской дидактической литературе, в которой «сама ситуация спора мыслится как негативное проявление человеческой природы» и которая «настаивала на необходимости демонстрировать смирение, обуздывать гнев, проявлять терпение, а также предписывала избегать словесной конфронтации»[1443]. Это способствовало общей «деполитизации» языка, ставшей особенно заметной, когда в XVIII веке оформилась публичная сфера, так как в итоге сложилась ситуация, в которой люди отказываются «признать в высказывании форму политического участия», а это, в свою очередь, повлекло за собой «разделение обязанностей» – «общественный договор между властью и обществом, в соответствии с которым одни наделяются правом „действовать“, а другие – „говорить“»[1444]. Эти факторы наряду с оформлением более или менее систематизированного и единообразного советского государственного языка на протяжении десятилетий, последовавших за Октябрьской революцией[1445], привели к тому, что в советскую эпоху в публичном дискурсивном пространстве существовало главным образом два типа речи, ни один из которых не способствовал компромиссу или диалогу: «В официальном дискурсе все заранее известно, а коммуникативная модель вовсе не предполагает реального обмена мнениями; в частном дискурсе у участников даже нет цели прийти к единой точке зрения – они „просто разговаривают“, и каждый из них остается при своем мнении»[1446].

На этом фоне гласность, провозглашенная Горбачевым, и первые годы президентства Ельцина, когда на правительственных заседаниях, в эфире и со страниц большей частью свободных от цензуры и независимых изданий регулярно звучали противоположные точки зрения, которые вели к конкретным, систематическим изменениям, выглядят скорее как исключение из правил. Незаконно распустив в 1993 году коммунистическое правительство – что привело к расстрелу Белого дома, – Ельцин демонстративно подтвердил веками господствовавшее убеждение, что верховный правитель в своих действиях может не считаться с голосом народа (в данном случае – избранных этим народом представителей), создав прецедент, оказавшийся губительным для зарождавшейся культуры публичной политической дискуссии в постсоветской России. В период предвыборной кампании 1996 года он отказался вступать в дебаты со своими главными конкурентами, заявив, что такая практика представляется ему пережитком советской «демагогии», в очередной раз проявив враждебность к открытой политической дискуссии, уходящую корнями глубоко в историю страны[1447]. Во второй половине 1990‐х годов Ельцин еще больше подорвал доверие к публичной политической сфере, после того как за счет «заказухи» в СМИ обеспечил себе переизбрание на второй срок вопреки всем аргументам против, а затем вел сомнительные информационные войны, которые во многом способствовали тому, что он окончательно утратил популярность и авторитет в обществе. Когда в 2000 году Путин пришел к власти, он воспользовался этой явной тенденциозностью и коррупцией, снова сделав СМИ, по крайней мере популярные телеканалы, рупором государства, поэтому к моменту его второй избирательной кампании в 2004 году реальная политическая оппозиция уже почти или совсем лишилась возможности обращаться к широкой публике в эфире (см. статью Татьяны Вайзер в этом же сборнике). Само понятие публичной дискуссии несовместимо с риторикой Путина – так, один сторонний наблюдатель замечает: «[Путин] не допускает дискуссии, отвергая саму ее идею, – если не спорить, то и потерпеть поражение в споре невозможно. Путин никогда не обменивается ни с кем мнениями – он информирует»[1448]. Следуя примеру Ельцина, ни Путин, ни Медведев (в 2008 году) ни разу даже не участвовали в предвыборных дебатах, хотя после распада СССР такие мероприятия регулярно проводятся перед каждыми президентскими выборами и получают широкую огласку. В политической культуре, где практически отсутствуют контроль и равновесие, являющиеся нормой для демократического общества, в этом нет особой необходимости. Приводя слова одного бывшего государственного чиновника, Фишман отмечает: «„Если вы сами часть системы, вы не боретесь с оппозицией. Вы предоставляете системе делать это за вас“»[1449]. Поэтому на острые политические ситуации правящая элита реагирует примерно одинаково: «С Навальным не спорят. На него либо не обращают внимания, либо подают в суд»[1450].

Но такой подход становится все более уязвимым не только из‐за непрерывного развития интернета и новых медийных технологий, благодаря которым наружу прорывается больше несогласных голосов, чем это возможно на массовом государственном телевидении, но и потому, что растет поколение, для которого цифровая среда – родная стихия, которое черпает сведения почти исключительно из нее и на их основе формирует свое мнение. А ведь никому из оппозиционеров не удалось завоевать среди обитателей этой среды такой популярности, как у Алексея Навального. Когда Навальный только начинал кампанию по борьбе с коррупцией, он был известен прежде всего как блогер, как его в то время обычно и называли. Будучи юристом по образованию, он мог проводить сложные расследования, выявляя случаи злоупотребления государственными средствами среди нефтяных предприятий, авиакомпаний и отдельных политиков. Но именно благодаря своему умению вести дискуссию в интернете он смог добиться гласности, привлечь необходимое ему внимание к случаям, которые он разбирал, и заставить правящую элиту реагировать[1451].

Когда государственные каналы все чаще стали просто транслировать точку зрения Кремля на происходящее в стране и за рубежом, онлайн-медиа, в том числе социальные сети, оказались более надежными источниками новостей – в них присутствовал критический взгляд. По словам одного журналиста, «в России… самые интересные политические и идеологические баталии, коррупционные скандалы и расследования, аналитика, а порой и новости проходят в Facebook, а также в других интернет-сервисах», а «значимость блогеров YouTube с миллионами просмотров и подписчиков вполне сопоставима со значением сайтов СМИ, а нередко и превосходит их, поскольку они предоставляют уникальный контент, наличием которого не могут похвастаться массмедиа»[1452].

Активность Навального в сети как лидера оппозиции резко возросла в период предвыборной кампании 2011–2012 годов, когда решение Путина вернуться в Кремль и повсеместные нарушения на выборах спровоцировали общественные демонстрации такого масштаба, каких Россия не знала со времен попытки государственного переворота при Михаиле Горбачеве в 1991 году. Не случайно его звездный час совпал с пиком популярности социальных сетей: когда медиа, предназначенные для публикации пространных текстов, вроде LiveJournal уступили место рассчитанным скорее на визуальное восприятие и требующим меньше усилий площадкам, таким как Twitter, Instagram и YouTube, аудитория Навального с десятков тысяч человек увеличилась до десятков миллионов. Так, Артемьев отметил: «Перенос тяжести с текста на видео позволил резко повысить охват аудитории. В пору ЖЖ Навальный и мечтать не мог о более чем десяти миллионах посетителей, как теперь в случае особенно удачного ролика. Формат YouTube позволяет не только вести свою передачу, поддерживать онлайн-общения со зрителями, но и распространять созданные фильмы»[1453].

Помимо умения создавать острый контент, достаточно занимательный, чтобы привлечь зрителей, Навальный, по мнению многих, мог похвастаться своего рода «медийной харизмой», которая тоже способствовала росту числа подписчиков[1454]. Летом и осенью 2013 года благодаря этой харизме и активности в СМИ ему, как ни странно, удалось набрать 27 % голосов (по официальным данным) на выборах мэра Москвы, хотя большинство экспертов предрекало ему однозначное поражение. В значительной мере именно из‐за его успеха и нежелания отказываться от своих политических амбиций (последний пример – его попытка выдвинуть свою кандидатуру на пост президента) популярные телеканалы по-прежнему относятся к Навальному настороженно. Путин по сей день отказывается публично упоминать его имя, а государственные новостные агентства, говоря о Навальном, называют его не активистом или политиком, а блогером[1455]. Те, кто определяет его этим словом, в котором многим россиянам до сих пор слышится что-то чуждое, если не презрительное, пытаются, в духе договора между властью и обществом, существовавшего в XVIII веке, отнести Навального к тому лагерю, представители которого имеют право «говорить», но не «действовать». Однако, учитывая, что наступает эра «цифрового поколения», которое избегает мейнстримных массмедиа и черпает информацию почти исключительно из Сети, есть основания полагать, что подобное умышленное замалчивание имени Навального уже неспособно ослабить его влияние. Все чаще лица из правящих кругов обращаются к YouTube, Twitter и другим интернет-платформам, составляющим сетевое публичное пространство, чтобы заявить о себе и даже чтобы сражаться с Навальным его же оружием, а это свидетельствует по крайней мере об осознании, что одного молчания уже недостаточно, чтобы помешать ему перейти от слов к делу и превратить интернет-пользователей в граждан с активной политической позицией.

«ОН ВАМ НЕ ДИМОН»

Для расследований, которые Навальный стал проводить под эгидой своего Фонда борьбы с коррупцией[1456], он использовал все более продвинутые технологии, особенно в фильме «Он вам не Димон: яхты, дворцы, виноградники – тайная империя Дмитрия Медведева», который он выпустил в марте 2017 года[1457]. Фильм был задуман Навальным как повествование, сочетавшее в себе высокие технологии (включая спутниковую фотосъемку и впечатляющий, красочный монтаж), острую сатиру и откровенное расследование, данные для которого появились благодаря утечке некоторых документов или были взяты из открытых источников, – те и другие убедительно указывали на сомнительность подарка, который Алишер Усманов, олигарх и пятый среди самых богатых людей в России, сделал Дмитрию Медведеву, премьер-министру и бывшему президенту, передав ему роскошную подмосковную усадьбу. В фильме излагалась сложная схема, по которой дом и имущество, оцененные в пять миллиардов рублей (85 миллионов долларов), Усманов якобы безвозмездно передал благотворительной организации, которой руководит бывший однокурсник Медведева Илья Елисеев. Навальный использовал и фотографии с Instagram-страницы самого Медведева, чтобы восстановить сложную сеть взаимоотношений и доказать, что премьер-министр был главным владельцем не только этой усадьбы, но и дачи в горах неподалеку от Сочи, особняка на берегах Невы стоимостью в миллиард рублей, агрохолдинга в Курской области, животные для которого поставляются из США, личной яхты и виноградника в Тоскане. Как было сказано в самом начале, за неделю видео набрало более семи миллионов просмотров, а спустя три с лишним месяца после публикации его посмотрело почти 25 миллионов людей. Этот заметный документальный фильм, на который правящая элита, вероятно, обратила уже больше внимания, послужил главным поводом к публичным демонстрациям, организованным Навальным через месяц с небольшим, – акций протеста против «тайной империи» Медведева, в которых участвовало от 32 до 92 тысяч человек в разных городах России[1458]. Иначе говоря, несмотря на уже отмеченное традиционное разграничение права говорить и права действовать в политической сфере, разоблачительное видео побудило выйти на улицы обычных людей в таких масштабах, каких массовые протесты не достигали с выборов 2011–2012 годов и их бурных последствий.

ОФИЦИАЛЬНАЯ РЕАКЦИЯ: ЗАМАЛЧИВАНИЕ

Реакция официальных СМИ на «Димона», по сути, соответствовала уже обрисованному сценарию. В государственной «Российской газете» видео упоминалось лишь в связи с делом о клевете, которое Усманов возбудил против Навального, причем описание выглядело весьма схематично: в тексте не фигурировало ни имя самого Медведева, ни название фильма. А содержавшиеся в статье отсылки носили явно пренебрежительный оттенок: «Напомним, что месяц назад Фонд борьбы с коррупцией Навального опубликовал то, что он назвал расследованием»[1459]. Хотя интерес Медведева к цифровым технологиям хорошо известен, об этом видео он высказался больше месяца спустя, в ходе незапланированного интервью после посещения им тамбовской свиноводческой фабрики, назвав его «компотом из мути и чуши»[1460]. Первоначальная реакция Алишера Усманова, который подал на Навального в суд (ради «защиты чести и достоинства»), тоже типична для «оппонентов» Навального в прошлом.

В каком-то смысле правительство, подчеркнуто игнорируя Навального, поступало здраво: в мире медиа, и без того перенасыщенном контентом, тот, кто набирает много просмотров, если не лайков, уже приближается к победе. Именно поэтому многие сочли судебное разбирательство «удачей» Навального, хотя он его и проиграл: «Уже с первого дня процесса стало понятно, что вне зависимости от исхода суда иск о клевете, похоже, был ошибкой, потому что это лишь привлекло дополнительное внимание к Навальному. В битве с близким к власти бизнесменом он выглядит для народа априори более выигрышно»[1461]. В то же время, учитывая, что число интернет-пользователей неуклонно растет, а в публичную сферу вступает поколение, которое, чтобы узнать новости и сформировать собственное мнение, чаще всего обращается именно к интернету и социальным сетям, а не к телевидению, правительству все труднее – и для него все более рискованно – игнорировать как саму эту среду, так и ее главного активиста.

Поэтому, с тех пор как начался третий президентский срок Путина, пользователи Рунета наблюдали несколько попыток бороться с Навальным его собственным оружием – большей частью нелепых, нерешительных, показывающих, что, хотя государство в Сети может успешно взламывать, троллить, регулировать и осуществлять экономический контроль, ему намного труднее найти собственный «голос» в публичном онлайн-пространстве. Как заметил российский политолог Николай Миронов, «поколение Первого канала понимает, что интернет важен, но работать с этой средой им тяжело»[1462].

ВИДЕООБРАЩЕНИЯ УСМАНОВА: РИТОРИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

Поэтому через месяц после того, как Усманов подал в суд на Навального, а тот ответил ему постом на YouTube[1463], события разворачивались уже не по привычному сценарию. В своем видео (на нем мы еще остановимся подробнее) Навальный не только сообщал дополнительные сведения о недвижимости Усманова и сомнительных махинациях, с помощью которых он, обойдя закон, оказал услугу Медведеву, но и заявил, что при советской власти Усманов обвинялся в изнасиловании и отбывал наказание как опасный уголовный преступник, а свое огромное состояние нажил весьма неприглядным способом[1464]. Через месяц, очевидно решив, что публичные обвинения такого рода нельзя оставить без ответа, Усманов использовал все тот же YouTube и напрямую обратился к Навальному и к тем людям, которые «пока еще думают, что Навальный говорит правду»[1465]. Хотя в последнее время предпринимательская деятельность Усманова во многом была направлена на расширение империи новых медиа, в которую вошли и некоторые популярные русскоязычные соцсети (в том числе «ВКонтакте» и «Одноклассники»), для него самого эта среда оказалась совершенно новой – аккаунтами на YouTube и «ВКонтакте» он обзавелся, лишь когда решил ответить Навальному.

В своем первом обращении Усманов, не теряя времени, задает тон своей двенадцатиминутной речи, сразу прямо обращаясь к своему врагу на «ты» вместо принятого «вы» и обещая разоблачить Навального как «негодяя» и «лжеца», который занимается самопиаром. Кроме того, он указывает, насколько у них разные отношения с интернетом («…к интернету я имею гораздо более глубокое отношение, чем ты. Я его не пользую, я его развиваю»), подчеркивая, что сам он наделен властью человека, способного действовать, а не просто говорить.

Значительную часть своей речи Усманов посвящает противопоставлению двух персонажей: с одной стороны, Навального, которого он изображает в черных красках – как лживого политика, болтливого, но без реальных достижений, движимого завистью и стремлением к саморекламе; с другой – себя, честного и успешного бизнесмена, защищающего свои честь и достоинство, человека действия, который многого добился, но при этом немногословен. На то, что Усманов старается уклониться от прямого ответа на обвинение, указывает настойчивое употребление им глаголов «лгать», «врать» и однокоренных им существительных и прилагательных – всего за двенадцать минут такие слова звучат четырнадцать раз (и еще семь раз – во втором, трехминутном ролике), например: «твои потуги меня оболгать»; «лживый пиар»; «я хочу сказать о том, что ты лжешь»; «ты, как всегда, лжешь»; «ты врешь, что я преступник»; «вранье».

Усманов пренебрежительно отзывается о профессиональной компетентности Навального, ставит под вопрос его юридическое образование и утверждает, что он просто политик, пытающийся привлечь к себе внимание:

…Ты, говорят, там какие-то юридические курсы заканчивал, еще тем более в таком высоком заведении, как Йель. Видимо, ты там явно не занимался юриспруденцией. Ты готовился к политической карьере, которую пытаешься сегодня реализовывать…

Если бы ты был настоящим юристом, ты бы знал…[1466]

Он и в целом выражает сомнение в образованности Навального, чтобы показать несостоятельность его расследования якобы совершенных Усмановым махинаций:

Тебе все-таки надо читать книжки по недвижимости…

Ты что, вообще не знаешь таких понятий, как ВВП, единица ВВП на душу населения, паритет покупательной способности и другие вещи?

Если ты с этим, так сказать вот, низким уровнем познаний собираешься идти в политику, я думаю, то это очень опасно. Ты обязательно где-то споткнешься.

Ты просто неуч[1467].

И он высказывает предположение, что, помимо политических амбиций, Навальным движет прежде всего зависть к деловым качествам и успеху Усманова:

…Чувствую страшную зависть лузера и неудавшегося бизнесмена, который начал свой бизнес с откатов на местных сделках. Мучает это тебя, видимо, сильно.

Потому что я вообще живу в счастье, Леша, в отличие от тебя[1468].

К тому же в следующем видеоролике Усманов называет Навального «необразованным демагогом», обвиняет его в стремлении к «дешевому популизму» и сравнивает с Полиграфом Полиграфовичем Шариковым, творением советского Франкенштейна и люмпен-пролетарием из написанной в послереволюционный период повести Михаила Булгакова «Собачье сердце»[1469].

Себя Усманов, наоборот, характеризует как успешного бизнесмена, человека дела, у которого за плечами многолетний опыт и серьезные достижения и который принес стране немало пользы, платя миллионные налоги, создавая новые вакансии и развивая интернет. Любопытно, что ответ на обвинение во взяточничестве, ключевое для ролика самого Навального, у Усманова занимает всего пару секунд и звучит в самом конце перечня из пяти пунктов, причем в первых четырех обсуждаются менее существенные вопросы, связанные с репутацией и личными качествами. И здесь, добравшись до сути обвинений, Усманов прибегает к техническим канцелярским выражениям, которые никак не опровергают предполагаемых незаконных махинаций:

И вся эта история с землей, с домом – это огромная, многолетняя, многоступенчатая, так сказать, сага. В которой было три заинтересованные стороны, и мне пришлось платить не за то, что сделка была, а за то, что она не была между ними, – и каждому пришлось платить. Одному активы, чтобы он отказался от прибыли, какую он хотел делать на своей земле, другому – займы и деньги за то, чтобы он землю уступил. И в конечном итоге каждый получил то, что он хотел[1470].

И сторонники и противники Усманова обратили внимание прежде всего на разговорный, неформальный, а иногда даже грубый тон его обращений, из которых они едва ли получили кристально ясные объяснения всех тонкостей, связанных с продажей недвижимости. Как уже было отмечено, он обращается к Навальному фамильярно, на «ты», и пренебрежительно называет его Лешей. Противопоставляя собственные спокойствие и хладнокровие крикливости Навального («Ты на всех углах кричишь…»), Усманов опускается до уровня примитивных насмешек или намеков на криминальное прошлое («Из нас двоих уголовник – это ты»; «Ты просто неуч»), разговаривает свысока («Ты вот сейчас сядь поудобнее…»; «Тебе все-таки надо читать книжки по недвижимости…») и в конце концов предает своего оппонента анафеме («Тьфу на тебя, Алексей Навальный!»)[1471].

Помимо интонации самого обращения, видеоролик, снятый на iPhone 7 Plus, отличался откровенно низким качеством. На нем Усманов в рубашке с коротким рукавом сидел за столом, на котором разложены ноутбук, записная книжка и стоит стакан воды. Ирония заключалась в том, что, по свидетельству многих источников, пятый среди самых богатых людей России, крупнейший акционер основных онлайн-медиа и социальных сетей снимал эти видео на борту своей личной яхты «Дильбар» (которую оценивают в 500 миллионов долларов)[1472]. Кроме того, по информации Би-би-си, записывая свои ролики, Усманов обратился за PR-консультацией к Сергею Минаеву, писателю, стороннику Путина и участнику различных интернет-инициатив, также известному своими вульгарными, вызывающими и подчеркнуто брутальными онлайн-проектами, которые создавались еще на заре появления социальных сетей в Рунете[1473]. Очень может быть, что Усманов и снимавший его ролики оператор намеренно выбрали такой дилетантский подход, чтобы – в духе пользовательского контента на просторах интернета – подчеркнуть искренность олигарха, не претендующего на профессионализм. Некоторым из тех, кто поддерживал Усманова, этот образ, как мы увидим ниже, и правда пришелся по вкусу, хотя подавляющей части аудитории бросилась в глаза неувязка между обликом говорящего и его риторикой.

ОТВЕТ НАВАЛЬНОГО

Как в посте, который Навальный опубликовал, когда Усманов подал на него в суд[1474], так и в двух других своих ответах на видеообращения олигарха[1475] он выбирает другую тактику и другой тон. Если Усманов пытается перейти на личности, противопоставляя себя оппоненту, Навальный сразу же возвращается к более общим темам: коррупции, которая стоит за богатством и политическими связями одного из самых состоятельных людей России, и политическим лидерам, которые позволили ему преумножать это богатство. Он приветствует попытку Усманова вынести дискуссию на более широкую аудиторию, сообщая своим зрителям, что их мнение значит для него больше, чем решение суда. Также Навальный в своих роликах неоднократно пытается побудить аудиторию перейти к действиям, предлагая ей выразить недовольство политической обстановкой участием в предстоящих массовых антикоррупционных митингах, назначенных на 12 июня, День независимости России («День России»).

В то время как Усманов в своем обращении старается дискредитировать Навального, противопоставив его портрет своему (Навальный как завистливый крикун, которого хватает только на разговоры, vs Усманов как бизнесмен, для которого важны действия), Навальный придерживается жесткого стиля документального расследования, который и в прошлом обеспечил ему успех. Он не только еще более углубляется в построенные на коррупции махинации Усманова (подробно рассказывая, какими сомнительными путями тот нажил свое состояние), но и с прокурорской въедливостью разбирает его «защитную речь», ссылаясь на находящиеся в открытом доступе документы и другие доказательства, опровергающие заявления олигарха, которые, заключает он, не имеют ничего общего с правдой («Нет, нет, нет!», «Что?!», «Как вообще можно в этом?»). Ироничное негодование Навального призвано подчеркнуть несостоятельность возражений Усманова:

Вы дурите нас, Алишер Бурханович.

Версия с обменом – полная туфта, но не могу отказать себе в удовольствии насладиться деталями этого нелепого вранья.

Хорошая попытка, Алишер Бурханович, но нет, не получается у вас снова выгородить дорогого Дмитрия Анатольевича Медведева. Это просто еще одна наглая и открытая ложь.

И, наконец:

Мы их поймали на взятке, они месяц думали, что сказать, и придумали какую-то ахинею…[1476].

При этом он продолжает обращаться к оппоненту исключительно на «вы», соблюдая, в отличие от Усманова, определенный речевой этикет. Подорвать авторитет олигарха он пытается скорее насмешливыми и ироничными замечаниями. Говоря о махинациях Усманова, он прибегает к выразительной лексике, а не к прямым оскорблениям:

…Он хапнул горно-обогатительные комбинаты…

…С момента, как Алишер Бурханович оттяпал долю «Газпрома»…

То есть еще раз: вы зарабатываете на российских сырьевых богатствах, принадлежащих всем нам, и вы мухлюете и обкрадываете всех нас. И мы вам еще что, должны спасибо за это говорить, за то, что вы заплатили здесь какие-то копейки?[1477]

Комментируя речь Усманова, Навальный ставит ему на вид неподобающе фамильярный и вульгарный тон его обращения – он косвенно иронизирует по поводу нерусского происхождения Усманова (узбека по национальности) и высказывает предположение, что его «хамская» манера речи обусловлена незнанием правил русского речевого этикета: «Я хочу напомнить вам, что в стране, где я живу – и она называется Россия, – принято обращаться к незнакомым людям на „вы“ и уж точно не записывать видеообращения в такой специфической хамской манере». Едкая ирония, которая кроется за вежливой по форме речью Навального, проявляется и в его ответе на заключительное проклятие Усманова («Тьфу на тебя, Алексей Навальный!»), когда он желает последнему «доброго здоровья» и «жить подольше»: «…Для того чтобы я, когда я стану президентом России, отправил вас на скамью подсудимых вместе со всеми вашими подельниками, включая Дмитрия Медведева, которому вы платили взятки, в том числе поместье на Рублевке за пять миллиардов рублей»[1478].

Наконец, еще одно резкое отличие – в качестве самого видео. Навальный, который уже больше десяти лет использует интернет и новые медиатехнологии для трансляций и распространения информации, снимает свой ролик в лаконичном интерьере студии с задником и телесуфлером, иллюстрирует его множеством графических материалов (документальных свидетельств, фотографий, видеоклипов) и для создания комического эффекта сопровождает свой рассказ юмористическими мемами, поочередно сменяющими друг друга, – в противовес откровенно дилетантскому видео Усманова.

РЕАКЦИЯ: «КОНКРЕТНЫЙ ЯЗЫК» ПРОТИВ «ЯЗЫКА МЕМОВ»

В среде высших российских чиновников реакция на вылазку Усманова в неосвоенную область дебатов на YouTube была разной – от молчания Путина, которое тот уже вряд ли соберется нарушить, до одобрения Медведева, которое тот выразил, добавив Усманова в «друзья» на Facebook, и восторженного отклика Марии Захаровой, официального представителя МИД. Когда появился первый видеоролик Усманова, Захарова, которая сама активно пользуется социальными сетями, заявила, что это обращение будут изучать в вузах и колледжах специалисты по риторике и пиару[1479]. В популярной, номинально прогосударственной прессе приводились вольные пространные цитаты из особенно «смачных» фрагментов видеобращений Усманова с наиболее выразительными оскорблениями[1480]. Однако в целом те, кто поддерживал Усманова, чаще говорили о его дебатах с Навальным в более выигрышном для Усманова контексте судебного разбирательства, но вслед за ним отмечали, что Навальный не более чем скандальный, стремящийся привлечь к себе внимание самопиарщик с политическими амбициями, который только и может «кричать, что все вокруг воры»[1481]. Опять же есть те, кто говорит (точнее – кричит), и те, кто действует, но первые лишены реального политического влияния. Адвокат Александр Карабанов тоже называет Навального «баламутом», который ищет рекламы, и противопоставляет его «тяжеловесу» Усманову, который, в отличие от чиновников более низкого ранга, не желающих «мараться», сможет «ткнуть Навального носом»[1482]. Другие останавливались прежде всего на самой форме видеообращений, утверждая, что Усманов выглядит более естественно и искренне, как «обычный мужик», в отличие от «пластмассового» Навального[1483].

У представителей оппозиции и разных интернет-изданий любительский характер видео Усманова не вызвал восторга. Они подвергли критике уровень публичного диалога, назвав Усманова наивным и указав, что невыдержанность его обращений свидетельствует о полном смятении в среде правительственных чиновников, которые не знают, как строить общение с Навальным:

Начинающий видеоблогер перепробовал все возможные интонации и подходы. От «извинись, пожалуйста» до «тьфу на тебя», от «ты не уголовник» до «ты фейковый зэк». Если не сводить все к первобытному запрету называть тотем по имени, то проблема официальной риторики – именно в необнаружении верной интонации для коммуникации с Навальным… На ринг выходили и тяжеловесы, и фрики. Некоторые выглядели пристойно, но счастья это никому не принесло[1484].

Дмитрий Глуховский предположил, что «блатная» стилистика речи Усманова объясняется различием и противостоянием поколений (поколения 90‐х и поколения 2000‐х): «Возможно, эта стилистика преступных авторитетов выбрана, чтобы подчеркнуть разность поколенческого и человеческого опыта. Я, конечно, не хочу сказать, что Алишер Бурханович таким авторитетом является, но его обращение к молодому, нахальному, зарвавшемуся типу с высоты опыта суровых 90‐х годов – это явное проявление конфликта поколений». Ведущие политики страны, добавляет Глуховский, прибегают к этому языку как своего рода способу «нейролингвистического программирования», который позволяет им наладить контакт с народом и завоевать определенное уважение: «И не только в быту, но и в политике у нас много заимствований из тюремного жаргона, не говоря уж о том, что и страна управляется по понятиям». По мнению Глуховского, главное отличие здесь – в стиле общения: один стиль (Усманова) строится на «конкретном языке», другой (Навального) – на «языке мемов»: «Усманов, прибегая к подобному языку, адресуется к реальной силе, которой понятен конкретный язык, а не язык мемов, как аудитории Навального»[1485].

Анализируя внешность и визуальный фон каждого из оппонентов, журналист и политолог Андрей Колесников использовал метафору, близкую той, которую мы приводили выше («натуральный» Усманов и «пластмассовый» Навальный), но с противоположными знаками – во многом потому, что казенная обстановка, в которой снят ролик Усманова, производит невыгодное впечатление:

Усманов выглядит очень неорганично, поскольку видеоролики записывают обычно люди более современно выглядящие… Сам фон неорганичный и казенный, а одежда, наоборот, чрезмерно фривольна. Ему бы стоило надеть рубашку с длинным рукавом. Даже то, как стоит стакан, подставки, блокнот с ручкой перед ним, – это все очень напоминает официальное совещание где-нибудь в Кремле[1486].

Труднее судить о реакции широкой публики, поскольку Усманов (или его PR-консультанты) отключил комментарии к обоим своим постам (на YouTube и «ВКонтакте»). Комментарии к постам Навального носят в основном одобрительный характер, что не удивительно, если учитывать, что именно через YouTube-канал он в первую очередь и общается с подписчиками. Если отсортировать комментарии по популярности, как это позволяет сделать YouTube, мы увидим, что в откликах на все три ролика Навального комментаторы либо выражают ему поддержку («Вор на воре! Алексей, мы против коррупции! Поддерживаю!»[1487]), либо отпускают издевательские замечания в адрес Усманова («Усманов у…ще лесное… когда его уже посадят… вместе с Медведевым и прочей швалью»[1488]).

Пожалуй, гораздо красноречивее выглядят топовые комментарии к посту Марии Захаровой в Facebook, в котором она с одобрением отозвалась о ролике Усманова, – этой записью поделилось 855 пользователей, а комментариев она набрала больше двух тысяч (у Захаровой более 360 тысяч подписчиков в Facebook). Авторы наиболее популярных комментариев не просто критиковали представителя МИДа – они в один голос порицали ее за то, что она восхищается вульгарным, блатным языком публичных высказываний Усманова. Вот некоторые комментарии, набравшие больше всего просмотров и лайков:

Viktoria Borisova: «Супер. Официальный представитель МИД восхищается уголовными манерами бизнесмена с удивительно интересным прошлым. Это все, что надо знать о современной России!»

Irina Malvina: «Не хватало, чтобы Усманов показал Навальному „козу“ в конце выступления. Разговаривает как уголовник».

Amistad Flint: «Если уж такое официальное лицо страны поддерживает и восхищается этим бездарным обращением старого мошенника и ворюги, рекомендует это обращение студентам МГИМО, значит в этой власти и действительно что-то не так».

Anton Glebov: «Мерзость какая. Человек с медийной должности оперирует в публичном пространстве терминами из какой-то бухаловки))) Это вообще пост, достойный человека из МИДа? И тема, достойная комментария? Ппц просто».

Oleg Grinic: «Олигарх, укравший миллиарды у народа, разговаривающий, как бандит вызывает одобрение в Кремле – что ожидать от такой власти?»

Манера, в которой Усманов обращается к Навальному (и одобрение этой манеры со стороны Захаровой), вызывает у этих людей едва ли не большее возмущение, чем предполагаемое взяточничество первого. Для многих граждан страны, пользующихся интернетом, стилистика и культура речи явно играют важную роль – правда, это вполне понятно, когда мы говорим о тех, кто, по негласному общественному договору, имеет право лишь говорить. Те, кто вправе действовать и не придает значения словам, по-видимому, остались довольны тем, что Усманов прибег к «конкретному языку», чтобы поставить Навального на место.

Среди тех, кого эта дискуссия совершенно не впечатлила, был и «ветеран» оппозиции Григорий Явлинский, попытавшийся положить конец этой перепалке, которую он назвал «пиар-шоу», и полагающий, что подобные жалкие потуги на политические дебаты отвлекают внимание от насущных вопросов и того прискорбного факта, что в путинской России никакого гражданского общества не существует:

Вместо политической дискуссии политизированной публике подсовывают пиар-шоу по обмену видеороликами между кремлевским олигархом-мультимиллиардером и Навальным. И неудивительно, что обсуждаются не причины государственной лжи и коррупции, а то, кто лучше одет, на какой яхте снимали видео, кто к кому обратился на «ты», кто кого «земляным червяком» обозвал.

‹…› В России пока нет гражданского общества, нет настоящей правозащиты (а что защищать, если нет права?), нет разделения властей, нет независимых СМИ, нет независимого бизнеса… Без этого гражданского общества не бывает. Изображать, будто все это существует, – либо глупость, либо корысть. Есть хорошие люди, есть очень хорошие люди, но общества нет. Полагать, что социальный протест преобразуется в гражданский, а потом когда-нибудь чудесным образом в политический, – ошибка! Так было в Средние века в Европе и длилось сотни лет[1489].

По мнению Явлинского, политическая дискуссия с участием политизированной публики возможна – или по крайней мере имеет смысл и на что-то влияет – лишь тогда, когда налицо базовые предпосылки гражданского общества: гражданские права, разделение властей, независимые СМИ, независимый бизнес. Конечно, это вполне справедливое замечание, но его несколько обесценивает то обстоятельство, что сам Явлинский начиная с 1990‐х годов регулярно принимал участие в «пиар-шоу» предвыборных дебатов (где собирались все кандидаты кроме того, которому предстояло победить). К тому же оно не отвечает более сложным представлениям о «публичной сфере», сформулированным Хабермасом, а вслед за ним и Папачарисси, которые допускают возможность существования и влияния «слаборазвитой» публичной сферы и полагают, что действия частных лиц в интернет-пространстве стимулируют ее развитие. Но, как бы то ни было, слова Явлинского находят косвенное подтверждение в заявлении Усманова, который во втором своем видеообращении категорически отрицает, что собирался дискутировать с Навальным («Я вообще-то ждал извинений, а не дебатов»), добавляя, что никакие дискуссии вне зала суда между ними невозможны («У нас дебаты с тобой теперь будут в суде»)[1490]. Для тех, кто стоит у власти, единственный язык, имеющий силу, – перформативные речевые акты, составляющие привилегию судей и единовластных правителей, чьи указания эти судьи выполняют.

YOUTUBE КАК ПЛОЩАДКА ДЛЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДИСКУССИИ

Благодаря тому, что высокоскоростной интернет в России становится все более доступным, роль таких видеохостингов, как YouTube, с точки зрения возможности контролировать информационный поток заметно изменилась. Навальный и его сторонники начали пользоваться этой платформой давно и с того момента, как Навальный выдвигал свою кандидатуру на пост мэра Москвы в 2013 году, регулярно выкладывали видеоролики на своем YouTube-канале. Но насколько оправданно было бы называть эту площадку частью альтернативной публичной сферы? Вероятно, именно тот факт, что сайт составлял все более ощутимую конкуренцию кабельному телевидению, побудил Усманова к такому нетипичному для представителя российской элиты шагу – ввязаться в словесную баталию. (Усманов, который некогда был одним из крупнейших акционеров Facebook и вложил много средств в российские онлайн-медиа, должен как никто понимать, какую большую роль эти медиа играют.) В этом диалоге на YouTube между олигархом и оппозиционером, борющимся с коррупцией, первый рисковал куда больше. По крайней мере в этом публичном пространстве «язык мемов» ценится куда выше, чем «конкретный язык» «мужика» (или бандита из 1990‐х – зависит от точки зрения). Нападая на Навального, блогера со стажем, в его родной стихии, Усманов, которому пришлось завести страницу «ВКонтакте» только для того, чтобы разместить свое обращение, априори вторгался в незнакомую ему область и обеспечивал Навальному еще больше внимания, чем тот уже успел привлечь своими расследованиями. Если он ставил себе цель защитить свое имя от публичных обвинений не только во взяточничестве и коррупции, но и в изнасиловании, тогда его попытку, несмотря на явно дилетантскую подачу и вульгарную стилистику его речи (или даже благодаря им), можно назвать успешной. Среди представителей чиновничьего аппарата и близких к нему людей, которые высказывались на эту тему, Усманов завоевал доверие тем, что решился ответить Навальному на его же условиях. К тому же эта попытка, как отметил сам Навальный, в некоторой степени отвлекла нежелательное внимание от Медведева, против которого прежде всего и было изначально направлено расследование.

Для меня в данном случае важнее, что диалог между Усмановым и Навальным и внимание, которое он к себе привлек, можно считать объективными симптомами того состояния, в котором оказался российский политический дискурс за семнадцать лет (на тот момент) путинской власти. Перепалка на YouTube, которая в данном случае приобрела статус публичной дискуссии, привела к личному – по крайней мере виртуальному – столкновению между двумя политическими оппонентами в ситуации, когда те, кто наделен властью, обычно не стремятся просто говорить, потому что обладают исключительным правом действовать. В той мере, в какой такие дискуссии свидетельствуют о том, что элита вынуждена публично отвечать за свои действия, их, несомненно, следует приветствовать. Но с точки зрения как формы, так и содержания они лишь жалкая пародия на оживленный обмен мнениями, который предполагают традиционные публичные дебаты. Такой формат позволил одной стороне уклониться от ответа на обвинения другой, опровергать эти обвинения стало необязательно, а все напряжение, которое создается в таких дискуссиях за счет эффекта присутствия, сошло на нет. И в словах Явлинского об отсутствии более обширных институтов гражданского общества есть доля истины. Из-за их отсутствия возникает сомнение, что социальное может преобразоваться в гражданское, а затем и в политическое, но все же дискуссия в интернете лучше, чем отсутствие таковой. Кроме того, в плане содержания можно сказать, что обмен видеороликами не так уж далек от дебатов «вживую», которые в эпоху телевидения тоже могут восприниматься как «пиар-шоу», если воспользоваться выражением Явлинского. И, в конце концов, все эти недостатки объясняются скорее не ограниченными возможностями самого канала, а тем, каким образом он используется, равно как и тем, что публичная дискуссия в России всегда носила весьма условный характер[1491]. В то же время посты Навального оказались более успешными в другом отношении – они побудили его сторонников к действиям и к участию в публичных демонстрациях. Почти все посты Навального – и сами видеоролики, и прикрепленные к ним комментарии – содержали призывы принять участие в акциях протеста на День России и склонить к тому же других. Несмотря на то что несанкционированные протесты запрещены федеральным законодательством, 12 июня около 50–98 тысяч граждан в 154 российских городах вышли на улицы – среди них было много тех, для кого интернет является естественной средой обитания и основным, если не единственным источником информации[1492]. Учитывая, что Навальному доступ к популярным СМИ, по сути, закрыт, логично предположить, что разоблачения Медведева, Усманова и других высших чиновников, которых Навальный обвинил в коррупции, сыграли ключевую роль в организации массовых протестов. Поэтому правильнее было бы сказать не то, что в России отсутствует публичная сфера или «суд общественного мнения», а что за почти двадцать лет путинского режима официальный политический дискурс в России испытывает все большее давление со стороны другой, сетевой публичной сферы, которая предоставляет гражданам альтернативные каналы и язык для восприятия, отображения и критики окружающих их реалий. Интернет и социальные сети сделали расстановку сил в дискуссии менее однозначной: слова приобрели больший вес за счет влиятельности социальных медиа, которые, будучи изначально средством частной коммуникации, дали возможность распространять информацию и воздействовать на общественное мнение. На риторическом уровне это воздействие проявляется в форме нового языка публичной критики, изобилующего мемами и создающего альтернативу традиционному делению на «официальный» и «неофициальный» дискурс. Как видно из рассмотренного случая, контролировать эту альтернативную среду властям удается с переменным успехом, поэтому они все чаще прибегают к законодательным мерам, чтобы ограничить свободу высказывания в Сети (о чем свидетельствует закон, который был принят в марте 2019 года, запрещающий выражать в интернете «неуважение к власти»). Если это действительно так, то борьба будет происходить прежде всего между, с одной стороны, распространением, утверждением и все большей влиятельностью политических дискуссий в интернете, что объясняется демографическими факторами, и, с другой стороны, попытками существующих государственных институтов контролировать, сдерживать и как-то ограничивать свободные и открытые дебаты в Сети[1493].

Перевод с англ. Татьяны Пирусской

Эллен Руттен[1494]

Несовершенство и публичная сфера: Эпилог[1495]

Сборник «Несовершенная публичная сфера» – это не просто диалог с мышлением Хабермаса и его оппонентов. Авторы сборника предлагают коллективный взгляд на русскую историю через призму публичности и публичной речи. Их анализ помогает понять, как работали и работают в русскоязычных сообществах различные формы дебатов, полемики, творческих проектов, пропаганды, а также контроля и насилия со стороны различных социальных сил, от государственных до радикально оппозиционных.

Польза такого взгляда на историю давно известна русскоязычным исследователям: Хабермаса охотно переводят и читают на русском еще с конца 1990‐х, а в русскоязычном научном дискурсе его идеи встречаются в монографиях, сборниках и учебниках самых разных дисциплин, включая право, социологию, политологию, историографию и исследования медиа (в качестве особенно плодотворного примера уже была упомянута недавно изданная история публичных дебатов под редакцией Николая Вахтина и Бориса Фирсова)[1496].

Ценность данного сборника состоит в систематической работе авторов с социальными вопросами, впервые заданными Хабермасом и его критиками. Понятие «публичная сфера» для его составителей не просто полезный концепт для работы с русскоязычными материалами. Весь сборник построен вокруг двух ключевых вопросов: что происходит, когда теория или, лучше, теории публичной сферы применяются к разным периодам русской истории и как, в свою очередь, русские кейсы могут уточнять или сгущать существующие концептуализации публичности? Отталкиваясь от этих двух взаимосвязанных центральных вопросов, авторы задают другие, более детальные: какие формы и функции принимала публичная сфера в течение российской истории? Какие принимает она сегодня? Как и почему режимы публичности менялись в России со временем? Как выглядят их материальные инфраструктуры? Кто формирует эти режимы? Кто ответствен за интервенции и изменения в российской публичной сфере? Наконец, корректно ли говорить о подобной якобы гегемонической сфере или правильнее рассуждать о множественных, противоборствующих «публичных сферах»? И если так, то как разные публичные сферы и дискурсы соотносятся и конкурируют внутри России? Авторы сборника работают с этими вопросами в хронологически упорядоченных главах. Изучая режимы публичности – от культуры публичной речи Карамзина до блогов и политических ток-шоу 2010‐х, – они рисуют масштабное и яркое историческое полотно, а составители справедливо отрекаются от попытки подвести его детали под кальку общих выводов.

И все же трудно не заметить красную нить, проходящую через все работы сборника. Я говорю о теме, звучащей в самом названии книги, – о противоречивости и принципиальном несовершенстве обсуждаемых публичных режимов. О том, что отечественные социальные практики до некоторой степени «свидетельствуют о структурном несовершенстве российской публичной сферы», пишут составители во введении. Действительно, авторы сборника не раз показывают, как нормы классических теорий публичности сталкиваются с не поддающейся четкой регламентации или идеальной концептуализации реальностью. В обсуждаемых анализах реальность основана скорее на парадоксах, разногласиях и произвольностях, чем на общих интересах и консенсусе – центральных концептах ранних теоретизаций публичной сферы. Да, при Александре I действительно ценилось общественное мнение, однако, как показывает Виктория Фреде, на практике политики нередко придавали статус общественного мнения случайным взглядам, делая это исключительно для продвижения собственной политической повестки дня. Да, утверждает Джон Нельсон, в 1880‐е годы императорское разрешение открыть частные театры приветствовалось публикой, но это же решение подпитывало и публичные протесты против царской политики «официальной народности». В послевоенном СССР письма правозащитников на западные радиоканалы и вправду способствовали свободной общественной дискуссии, но, как пишет Ольга Розенблюм, для настоящей публичной полемики этого оказалось недостаточно. Схожий парадокс наблюдался и в 2010‐е годы: тогда публичный медиадискурс, правда, присутствовал, но, по словам Татьяны Вайзер, был предобусловлен «колонизацией основных средств массовой информации и фактической государственной идеологией». А Майкл Горэм показывает, что, хотя видеобитва Алексея Навального и Алишера Усманова является слабой альтернативой полноценной общественной полемике, нашумевшее видеообращение последнего демонстрирует, что правящая элита старается обосновывать свое поведение в соцсетях.

Работа с общественным мнением при Александре I, императорский протестный театр и видеобитвы современных медиа, письма 1960‐х – лишь четыре примера из обширного списка противоречивых, неидеальных и развивающихся российских публичных режимов, которые встречаются в этой книге. В распространенности подобных «несовершенных» публичных сфер в русской истории можно, увы, усмотреть подтверждение клише о России как о несовершенной, нерациональной или «хрупкой» нации[1497]. О том, что русскую историю порой так и прочитывают, свидетельствуют исследования антрополога Дейл Песмен, в начале 1990‐х задавшей жителям Омска вопрос: что означает для вас миф русской души сегодня, в контексте постсоветской общественной жизни? В ответах, пишет Песмен, омичи постоянно возвращались к образам «загадок, гибридности, парадокса, тайны, отсутствия ясности, чудовищности и хаоса», причем они «кооптировали эти „несовершенства“… как положительно оцениваемые аспекты национального характера»[1498].

Подобные прочтения уникально «несовершенной-но-хорошей» русскости интересны для дискурс-аналитиков, но их фактическая основа не особо богата. Более верным и плодотворным мне представляется другой вывод. Как отмечают составители сборника, в русской истории наблюдается как частая смена, так и повторяющаяся неустойчивость делиберативных практик. Рассматриваемые на этом фоне кейсы сборника представляют собой материал, четко показывающий принципиальное – и отнюдь не «уникально русское» – несовершенство публичной сферы. На это более фундаментальное общественное несовершенство – и на коллизию между теорией нейтральной, гармоничной публичной сферы и практикой многоголосной реальности конкуренции и конфликта – неоднократно указывали сами теоретики публичных режимов[1499]. Джон Ролз, например, ссылался на нехватку «полной правды» в политике и кардинальное «несовершенство» публичного разума не как на проблемы, которые нужно решить, а как на факты жизни, которые нужно принять[1500]. Неидеальность публичной сферы становится ключевой темой и в поздней феминистской и постколониальной критике теоретизации публичности. Согласно утверждению экспертки по политической коммуникации Веену Раман, лишь «смешанная модель делиберации внутри несовершенной публичной сферы» может помочь проанализировать публичные культуры современной Индии[1501]. Только такая модель, пишет Раман, может содействовать пониманию «публичной сферы, в которой доминирующие нормы и структуры коллективной жизни были изменены посредством реальных практик в кризисные периоды»[1502].

Сборник продолжает важную работу Раман и других исследователей, показывающих иллюзорность идеи нейтральной, гладко функционирующей публичной сферы. Ее авторы осознают, что, как пишет в своей главе Стивен Ловелл, «слишком уж часто публичная сфера не дотягивает до высокой планки», установленной классической теорией публичности. Материалы русской истории, где расхождение теории и практики, согласно Ловеллу, самоочевидно, дают отличный повод «не… отвергнуть концепцию Хабермаса, а… доработать, чтобы сделать применимой и к „смешанным“ случаям, сочетающим в себе „буржуазные“ и „абсолютистские“ черты».

Несовершенство в данном контексте не исключительно (и совсем не обязательно) негативный концепт. Конечно, ни пропаганда, ни террор, ни насилие не могут быть оправданы никогда: у мерзости сталинского террора нет «своих плюсов». Но в предыдущих главах также обсуждались публичные режимы, которые неидеальны в другом, более положительном смысле, – например, альтернативные выставки второй половины 1970‐х годов. Анализ этих выставок, проведенный Мариной Максимовой, подтверждает недавние исследования, уточняющие традиционный взгляд на эпоху как на период монолитного социального застоя. Неофициальные выставки, по словам Максимовой, были примерами новых манифестаций публичной жизни, успевшими ускользнуть от неадекватного государственного контроля. Другой пример – неуклюжесть советских коверных клоунов, описанная Анной Ганжой: их «неидеальные» образы представляли альтернативу советскому идеалу нового человека в новом теле, а фигура «более реалистичного», неумелого клоуна помогала гражданам справиться с эмоциональным давлением жесткого идеала.

Неудивительно, что недостаточный контроль властей и неловкий контргерой приветствовались в советском обществе, где несовершенство функционировало как путь от контроля к убежищу, от террора к безопасности. Так происходит всегда, когда недостаток – качество репрессивного режима или, как в случае советских клоунов, свойство его символов.

Но несовершенство может действовать как положительная категория не только в репрессивных публичных режимах. Философ Игорь Померанц понимает ту же категорию как незаменимое условие для «реального общества», которое

всегда перекошено – либо в сторону чрезмерного рационализма, к дробным решениям, либо в сторону иррационализма, к загадке целого. Скажем, экономически ориентированное общество всегда перекошено в сторону эффективности (и следовательно, свободной инициативы) или в сторону социальной защищенности, которая тормозит инициативу. И принципиально не может быть абсолютно совершенного общества. Наиболее совершенное общество – это общество, сознающее свое несовершенство и время от времени его исправляющее, двигаясь от одного перекоса к другому[1503].

Важно оговориться, что принципиально перекошенное общество Померанца не следует путать с тем, что английский философ Энтони Квинтон назвал «политикой несовершенства» консервативных мыслителей. Те видят в моральном и «интеллектуальном несовершенстве человеческой личности» повод для утверждения превосходства сильной социальной инфраструктуры над личной автономией и свободой[1504]. Померанц, наоборот, категорически ставит нарочито неавторитарную текучесть и несовершенство выше стремления к идеально организованному обществу.

В этом Померанц не одинок. Еще Исайя Берлин называл общественный «поиск совершенства» «рецептом для кровопролития»[1505]. В этих словах Берлин, в свою очередь, следует старой традиции, в которой социальные критики не осуждают, а хвалят несовершенство и провал как общественные блага[1506]. Эта богатая традиция более чем жива сегодня. Именно ей следовала постколониальный теоретик Лила Ганди, в середине 2010‐х годов провозгласившая «моральное несовершенство» продуктивным ответом на общую западную «культуру перфекционизма»[1507]. За чрезмерный перфекционизм Ганди критиковала и империализм, и фашизм, и либерализм. В рамках этой же традиции действовал бельгийский журналист Йоэль Де Кеулаер, когда в 2019 году он прославил «неидеальную систему» публичности – и в особенности демократичной публичности – в книге под названием «Ура! Демократия несовершенна»[1508]. «Демократия, – уверяет читателей Де Кеулаер, – неудовлетворительна, неуловима, несправедлива, непримирима, неразумна и невозможна. Да здравствует демократия!»[1509]

Кризис вокруг COVID-19 только усилил старинный обычай не доверять совершенно идеальным публичным режимам. Весной 2020 года – в период широкой реализации карантинных мер по всему миру – критики карантинов стали охотно вспоминать о Мишеле Фуко, который в «Надзирать и наказывать» упоминает пандемии как наилучшую почву для идеально тоталитарного правления. «Город, пораженный чумой, – пишет Фуко, – пронизан донизу иерархией, слежкой, наблюдением, письмом; город, обездвиженный функционированием обширной державы, которая отчетливо проявляется во всех отдельных телах, – вот утопия совершенного управляемого города»[1510]. Фуко обращался к тем же классическим вопросам, которые звучат в нашем сборнике. Представляет ли совершенство проблему для мира делиберативных институций? Являются ли несовершенства, противоречия и провалы изъянами или, наоборот, условиями для здоровой публичной сферы? Одинаковы ответы на эти вопросы во всех регионах мира или, рассматриваемые в русской ситуации, они требуют иного подхода, чем, скажем, в английской?

В заключение я не буду вставать на защиту резких «да» или «нет» в качестве ответов на эти вопросы. Я позволю им повиснуть в воздухе, словно открытому концу богатой теоретической и эмпирической работы авторов сборника. Их анализы не очерчивают норму, не показывают нам, как именно должен выглядеть оптимальный публичный режим. Не демонстрируют они и насколько такой режим должен или не должен соответствовать теоретическим идеалам публичности – в России или в любом другом локальном контексте. Зато они предлагают богатую пищу для размышления об этих вопросах, немаловажных для будущего российской публичной сферы.

Аннотации и справки об авторах

Политик поневоле? Историограф, монарх и публичная сфера в России начала XIX века

Михаил Велижев, профессор факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», Москва, mvelizhev@hse.ru

Ключевые слова: историография, политический язык, публичная сфера, Александр I, Карамзин

Аннотация: Статья посвящена проблеме адресации одного из ключевых текстов русского политико-философского канона XIX века – записки «О древней и новой России» Н. М. Карамзина. Автор показывает, что Карамзин как историограф был вовлечен в целую сеть придворных связей, предписывавших ему определенную роль в отношении его патрона и покровителя – императора Александра I. Резкая по тону и выводам записка «О древней и новой России» выглядела как нарушение придворного этикета – на этом основании автор отводит гипотезу о прямой адресации текста российскому монарху и предполагает, что в марте 1811 года при свидании с Александром в Твери Карамзин выступал прежде всего как автор создававшейся тогда «Истории государства Российского». Политиком же он стал поневоле – в тот момент, когда трактат, вопреки его желанию, оказался передан великой княгиней Екатериной Павловной императору.

Общественное мнение, его облик сверху: Негласный комитет Александра I

Виктория Фреде (Victoria Frede), доцент исторического факультета Калифорнийского университета, Беркли, vfrede@berkeley.edu

Ключевые слова: общественное мнение, сентиментализм, Александр I, Негласный комитет

Аннотация: Понятие общественного мнения использовалось в России конца XVIII – начала XIX века для политической легитимизации государственного управления. В противоположность большинству исследований, которые рассматривают феномен общественного мнения с точки зрения управляемых, данная статья описывает его с позиции власть имущих, на примере тайного совещательного органа при Александре I, Негласного комитета. Находясь под влиянием сентиментализма, комитет предполагал, что высокие моральные и нравственные качества являются необходимым условием для полноценного участия в политическом процессе. При этом подавляющее большинство российского дворянства мыслилось лишенным этих качеств, а посему не имеющим права голоса, что отразилось в крайней скрытности комитета при обсуждении реформ. Только потеряв благосклонность императора, члены Негласного комитета проявили готовность присвоить суждениям публики статус «общественного мнения».

Литературные премии эпохи «Великих реформ» в компаративной перспективе: Уваровская награда для драматургов как институт публичной сферы

Кирилл Зубков, кандидат филологических наук, доцент Школы филологических наук факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», Москва, k_zubkov@inbox.ru

Ключевые слова: литературные премии, Академия наук, «Великие реформы», драматургия

Аннотация: В статье рассматривается первая литературная премия в истории России – Уваровская награда для драматургов. Премия была учреждена и финансировалась частным лицом – известным археологом А. С. Уваровым, однако распределялась членами государственной Академии наук. Это свидетельствует о сложной гибридизации государственных организаций и общественных институтов, которая обусловила историю и общественные функции награды. В работе используется компаративный подход, основанный на сопоставлении премии с французскими, прусскими и австрийскими наградами. Русская премия занимает промежуточное положение: с одной стороны, ее учредители и распределители наград пытались создать организацию, в целом независимую от прямого государственного заказа; с другой стороны, недовольные складывавшимися формами публичной сферы (преимущественно «толстыми» литературными журналами), они стремились создать альтернативные институты, во главе которых стояли бы утвержденные государством академики.

Отмена театральной монополии и ее значение: как музыка и театр объединились в споре с Николаем II и доктриной официальной народности

Джон Нельсон (John Nelson), PhD, внештатный сотрудник Александровского института Хельсинкского университета, jussinelson@gmail.com

Ключевые слова: театр, музыка, цензура, критика режима, публичный протест, публичная сфера

Аннотация: Весной 1882 года монополия императорских театров в России была отменена и частным театрам было дано разрешение на работу. Это предоставило возможность искусству на публичной сцене выразить свое недовольство состоянием России. Николай Римский-Корсаков на протяжении своей жизни подвергал сомнению идеологию официальной народности Николая I. Бюрократия императорских театров и притеснение со стороны царя вызывали постоянное несогласие композитора. Взгляды Римского-Корсакова на русское общество стали неотъемлемой частью более широкой критики режима со стороны писателей, художников и критиков. Опера Римского-Корсакова «Садко», премьеру которой устроил Савва Мамонтов, была бурно одобрена публикой и прессой. Это показало, что частный профессиональный оперный театр с хорошим руководством может успешно конкурировать с императорскими театрами. Однако сотрудничество Римского-Корсакова с абрамцевским творческим кружком углубилось и развилось в протест против царского режима Николая II. Этот художественный и музыкальный протест был поддержан сатирической и ежедневной печатью. В статье рассматривается, как отмена императорской монополии открыла новые возможности для публичного протеста через частные театры. Незрелые попытки царской бюрократии воспретятствовать развитию либеральных идей выражались в деспотических ограничениях существующей критики режима. В «народных» театрах, где критицизм Римского-Корсакова находил наиболее крепкую почву, формировалась новая публичная сфера, которая внесла важный вклад в критику официальной народности и привела к событиям 1917 года.

Публичная сфера и внешняя политика русского национализма: Галицко-русское общество и «галицкий вопрос», 1902–1915

Джованни Савино (Giovanni Savino), PhD, доцент Института общественных наук, РАНХиГС при Президенте РФ, Москва, giovsav@gmail.com

Ключевые слова: публичная сфера, режимы публичности, Галицко-русское общество, Первая мировая война

Аннотация: В статье рассматривается вопрос о том, как повестка Галицко-русского общества могла стать частью важных решений в политике Российской империи в Галиции до и после 1914 года и как ставка на публичную сферу привлекла внимание разных деятелей и социальных групп к так называемому галицкому вопросу. Галиция для Галицко-русского благотворительного общества была не только «исконно русской» областью, но и ареной битвы между тремя разными национальными проектами: польским, украинским и русским. Подъем патриотизма и успехи националистической повестки летом 1914 года усугубили международный кризис. Однако после поражений Русской императорской армии весной 1915 года начался исход русофилов из Галиции. В итоге Галицко-русское благотворительное общество занялось организацией перемещения беженцев. Галицкий проект был тесно связан с успехами русского оружия: когда настал момент поражений, он также потерпел крах. В статье показывается, с помощью каких режимов публичности националистически настроенные представители Галицко-русского общества вели войну за идеологическое доминирование в Российской империи.

Имперская трансформация публичной сферы: печатное слово и публичный дебат как средство формирования общественных движений в Сибири

Александр Коробейников, аспирант, стажер-исследователь департамента истории Центрально-Европейского университета, Вена/Будапешт, aleksandrkorobeinikov.spb@gmail.com

Ключевые слова: публичная сфера, просвещение, Сибирь, областничество, инородцы

Аннотация: В статье прослеживаются процессы становления публичной сферы в России в XIX веке и ее имперской трансформации, включающей Сибирь и ее региональные пространства. К середине века Санкт-Петербург превратился в крупнейший университетский центр, в котором студенты из разных частей империи могли не только получать образование, но и участвовать в публичной жизни города. В столице молодые сибирские студенты, ставшие впоследствии представителями видного общественного течения – областничества, впервые начали обсуждать актуальные проблемы Сибири, осваивая при этом важные элементы публичности. Автор анализирует вопросы пространственной трансформации публичной сферы и применения ее механизмов сибирскими интеллектуалами во второй половине XIX – начале XX века. Расширяясь географически и структурно, российская публичная сфера являлась важным инструментом для организации общественной жизни в региональной перспективе. Сибирские интеллектуалы не только создавали публичные пространства в сибирских городах, но и являлись медиаторами общественности в инородческих пространствах Сибири.

Публичная сфера в России в эпоху стенографии

Стивен Ловелл (Stephen Lovell), профессор современной истории, заведующий кафедрой истории, Королевский колледж Лондона, stephen.lovell@kcl.ac.uk

Ключевые слова: стенография, публичная сфера, гласность, Государственная дума

Аннотация: Любая публичная сфера зависит от средств коммуникации, которыми располагают ее участники. С 1860‐х годов в России стали появляться новые институты, где публичная речь играла заметную роль: земские собрания, городские думы, гласный суд. Вместе с ними начал внедряться новый способ записи и воспроизводства устной речи – стенография. Россия вступила в эпоху гласности, чьи основные принципы включали в себя публичность и хотя бы иллюзию общественного участия. Устная публичная речь, зафиксированная стенографом на бумаге, стала важной предпосылкой и символом этой гласности. Конечно, система правления осталась самодержавной и гласность часто ограничивалась, но стенография сохранилась как некая летопись российской публичной сферы. Данная статья прослеживает практики и значение стенографии на протяжении всей эпохи российской «модернизации» от Александра II до Сталина.

Индустриализация, газеты и рождение социалистической публичной сферы в советском городе (1920–1930‐е годы)

Константин Бугров, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института истории и археологии Уральского отделения Российской академии наук, Екатеринбург, k.d.bugrov@gmail.com

Ключевые слова: публичная сфера, социализм, плановая экономика, газета, Юрген Хабермас

Аннотация: В статье рассматриваются структурные особенности социалистической публичной сферы, сложившейся в Советском Союзе рубежа 1920–1930‐х годов, а также ее отличия от буржуазной публичной сферы, описанной в классической работе Ю. Хабермаса. Становление плановой экономики и форсированная индустриализация сформировали социалистическую публичную сферу, основными чертами которой стали отсутствие частной собственности и рынка (следовательно, и четкого разделения между публичным и приватным), а также сфокусированность на строительстве и производстве. Можно говорить о двух ролях массмедиа в этой публичной сфере – пропагандистской и производственной, причем по мере приближения к локальному уровню значимость производственной роли возрастала. Доминирующим жанром в местной печати была жалоба/похвала, оказавшаяся в плановой экономике эрзацем критического рассуждения, столь важного для хабермасовской публичной сферы. С распадом плановой экономики социалистическая публичная сфера также потерпела крушение, и сегодняшняя российская публичная сфера вряд ли может считаться ее наследницей.

«И все мы похожи слегка на детей»: производство публики в советском цирке

Анна Ганжа, доцент Школы философии и культурологии Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», Москва, ann.ganzha@gmail.com

Ключевые слова: советский цирк, новый цирк, театральная публичная сфера, коверный клоун, советская культурная политика, Кристофер Бальм, Евгений Кузнецов, Анатолий Луначарский, Юрий Никулин

Аннотация: В статье рассматриваются стратегии производства советской цирковой публики, ждущей от цирка не зрелищ, а демонстрации социальной нормы и высмеивания отклонений от нее. Отталкиваясь от концепции «театральной публичной сферы» (Кристофер Бальм), автор исследует процесс становления советского цирка как общественного института, завершившийся к 1960‐м годам. Ключевой фигурой этого процесса выступает коверный клоун. Если традиционный буффонадный клоун олицетворяет онтологическую амбивалентность и пугающую негативность, то новый советский коверный, действуя на периферии системы устойчивых социальных категорий, демонстрирует диалектику приватности – нравственной и культурной ограниченности, асоциальности, деградации, и публичности – открытости, искренности и социально-поэтического оптимизма. Пример Юрия Никулина иллюстрирует роль клоунады в поиске интонационно-миметической основы уникального советского опыта цирковой публичной коммуникации.

Протоколы сельских партсобраний и режим официальной публичности в «эпоху развитого социализма»

Татьяна Воронина, кандидат исторических наук, научный сотрудник Цюрихского университета, tatiana.voronina@hist.uzh.ch

Анна Соколова, кандидат исторических наук, научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, Москва; научный сотрудник Цюрихского университета, annadsokolova@gmail.com

Ключевые слова: протоколы партийных собраний, поздний социализм, сельские сообщества

Аннотация: В статье рассматривается нарративная структура протоколов партийных собраний сельских организаций российского Северо-Запада в период позднего социализма. Опираясь на теорию «перформативного сдвига», предложенную Алексеем Юрчаком, мы взглянули на протоколы партсобраний как на оттачиваемые со временем навыки репрезентации советской жизни и феномен советской публичной сферы. В условиях дефицита альтернативных партсобранию публичных пространств для обсуждения дел предприятия или совхоза в сельской местности члены сообществ обсуждали волновавшие их вопросы даже в условиях предельно формализованных встреч. Усвоив правила проведения дискуссии и язык официальной публичности, они открыто и безопасно существовали в режиме тесного контакта с государством и тем самым при желании наполняли партсобрания важным для присутствующих (а значит, и для локальных сообществ) смыслом.

«Дискуссий не было…»: открытые письма конца 1960‐х годов как поле общественной рефлексии

Ольга Розенблюм, доцент Института филологии и истории РГГУ, Москва, olga.rosenblum@gmail.com

Ключевые слова: открытое письмо, общественная рефлексия, общественная дискуссия, общественность, советские диссиденты, 1960‐е, Лидия Чуковская

Аннотация: В статье прослеживается формирование практики открытых писем и опубликования их с помощью западного радио сначала советскими писателями, затем правозащитниками. Открытые письма конца 1960‐х годов рассматриваются как форма, позволившая перейти от морального протеста (индивидуальные и коллективные письма в инстанции) к публичной рефлексии общественно значимых событий и публичной декларации существования внутри значительной части общества оценки этих событий, альтернативной официальной. Став инструментом общественной рефлексии в период, когда эмигрантские журналы новой волны еще не были созданы, а западные радиостанции глушили в гораздо меньшей степени, чем впоследствии, открытые письма выполняли функции декларирования ценностей и коммуникации, но не способствовали публичной дискуссии – так же как и открытые письма, публиковавшиеся советскими изданиями.

Переключая режимы публичности: как Нина Андреева содействовала превращению гласности в свободу слова

Тимур Атнашев, доцент, старший научный сотрудник ИОН РАНХиГС, Москва, timur.atnashev@gmail.com

Ключевые слова: режимы публичности, перестройка, Нина Андреева, Александр Проханов, позднесоветская политическая философия

Аннотация: В статье рассматривается трансформация советского режима публичности в ходе дискуссии, которую спровоцировал манифест Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» в 1988 году. Автор анализирует контекст публикации, появившейся, когда Горбачев и его команда готовили революционную политическую реформу. Рассматриваются язык, аргументы и жанр текста, который, отвечая конвенциям жанра «письма в редакцию», предлагал себя в качестве установочного текста, задающего новую линию партии. Борьба, развернувшаяся после попытки Егора Лигачева использовать текст для ограничения влияния Александра Яковлева на прессу, в контексте подготовки Горбачевым радикальной реформы привела к ряду непредвиденных последствий, включая два дня обсуждений в Политбюро и переход от режима управляемой гласности к свободе слова, к которой не был готов ни один из участников.

Публичная сфера в движении: Клуб-81 и Группа спасения памятников архитектуры как примеры гражданской самоорганизации в позднесоветском Ленинграде

Маргарита Павлова, магистр сравнительной истории, Центрально-Европейский университет, Будапешт, pavlovaa.margarita@gmail.com

Ключевые слова: градозащитные инициативы, самоорганизация, публичная сфера, перестройка

Аннотация: В статье рассматривается развитие публичной сферы в позднесоветском Ленинграде на примере независимого культурного движения. Сформированное поколениями неофициальных литераторов, писателей и художников, движение «второй культуры» стало пространством для существования сравнительно свободного активизма, который к началу 1980‐х годов получил институционализацию в рамках Клуба-81 – «официальной организации неофициальных поэтов». Накануне перестройки Клуб превратился во влиятельную платформу, представители которой оказывали поддержку ленинградским активистам, вовлеченным в социокультурную деятельность. При содействии Клуба Группа спасения памятников архитектуры – одна из самых заметных ленинградских инициатив перестройки – организовала ряд акций по сохранению исторических зданий города, спровоцировав общественную дискуссию по вопросам охраны памятников и, таким образом, «разбудила» публичный дебат вокруг ленинградского культурного наследия.

Кураторство как способ создания публичной сферы: выставки альтернативного искусства в позднесоветской Москве

Марина Максимова (Marina Maximova), PhD, лектор института искусства Сотбис, Лондон, m.maximova@sothebysinstitute.com

Ключевые слова: кураторство, выставки искусства, позднесоветская культура, альтернативное искусство, публичная сфера, публичное пространство

Аннотация: В статье исследуется московская художественная жизнь второй половины 1970‐х годов и рассматривается роль выставок альтернативного искусства в создании и развитии публичной сферы в советской России. Традиционно период конца 1970‐х считается эпохой застоя. Однако недавние исследования поставили под сомнение применимость такого ярлыка, призывая изменить негативное восприятие этой эпохи, сфокусировавшись на постепенных социальных изменениях, происходивших в то время. Например, как показала Джулиана Фюрст, от одного взгляда на существование множества субкультур внутри советского общества – хиппи, фарцовщиков, рок-музыкантов, неофициальных поэтов и художников, мелких мошенников – представление о застое в обществе разлетается на части. Настоящее исследование стремится подтвердить этот аргумент и продолжить эту научную дискуссию, используя в качестве примера выставки альтернативного искусства, организованные Союзом художников. В статье рассматривается, как, используя государственные организации и площадки, художники смогли избежать официальных ограничений, устраивая свои далеко не официальные выставки. Такие начинания не только ставят под сомнение масштаб государственного контроля над социальной жизнью в 1970‐х годах, но и являются важными примерами создания зон социальной активности и новых форм публичной жизни в советское время.

«Немцов мост»: между мемориалом и протестом

Анна Соколова, кандидат исторических наук, научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, Москва; научный сотрудник Цюрихского университета, annadsokolova@gmail.com

Ключевые слова: низовая мемориализация, похоронный обряд, мемориализация, политический протест, оппозиция, публичная сфера, публичное пространство, Оккупай, Борис Немцов

Аннотация: В статье на примере мемориала Борису Немцову в Москве рассматривается феномен спонтанной или низовой мемориализации. Спонтанные мемориалы возникают на месте трагической гибели людей и состоят из записок, свечей, цветов, плюшевых игрушек и других предметов, оставленных в знак скорби о погибших. Автор предлагает рассматривать эти практики как особый канал, который используют маргинальные политические и социальные группы для репрезентации себя в публичной сфере. Публичная природа похоронного обряда позволяет таким сообществам использовать его как повод для массовой мобилизации своих сторонников и манифестации своих взглядов перед властями, оппонентами и потенциальными единомышленниками.

Прорываясь сквозь тьму: альтернативная профессиональная журналистика в современных российских публичных сферах

Ольга Лазицки (Olga Lazitski), аспирантка Калифорнийского университета в Сан-Диего, olgalazitskaya@gmail.com

Ключевые слова: гибридный режим, медиаоглупление (media endarkenment), медиасистема, альтернативная профессиональная журналистика, объективность, активизм

Аннотация: В статье утверждается, что гибридный политический режим современной России содержит структурные возможности для гражданского участия и практик альтернативной профессиональной журналистики, которая вносит вклад в развитие функциональных публичных сфер. Общественные протесты, случившиеся в Екатеринбурге, Архангельской области и Москве в течение 2019 года, иллюстрируют основной аргумент главы. В ней автор предлагает использовать новую терминологию для обсуждения публичной сферы и журналистики в современном российском обществе. В первой части приводятся теоретические рассуждения на тему структуры публичных сфер в стране, роли входящих в них медиа и влияния процессов, обобщенно называемых медиаоглуплением (media endarkenment). Во второй части представлен эмпирический взгляд на современную российскую медиасистему и ее новых участников, сфокусированный на группе альтернативных профессиональных журналистов. В третьей части изучается их аудитория и ее потенциал для участия в политической жизни страны.

Неопросвещение как национальный проект медиапубличности: имитация значимого диссенсуса в российских политических ток-шоу первой половины 2010‐х

Татьяна Вайзер (Tatiana Weiser), кандидат философских наук, PhD, доцент института славистики Дрезденского университета, редактор журнала «Новое литературное обозрение», Tatiana.Vaizer@tu-dresden.de

Ключевые слова: медиапубличность, политические ток-шоу, консенсус, диссенсус, неопросвещение

Аннотация: Статья посвящена исследованиям публичной коммуникации в российской медиапубличности на примере политических ток-шоу 2010‐х годов. Учитывая долгую монологически ориентированную традицию публичной коммуникации в Cоветской России, исследователи современной российской публичной сферы говорят о «синдроме публичной немоты» или «атрофии», «афазии публичного языка» – отсутствии работающего публичного языка для ведения публичных дебатов и дискуссий. Ситуация расцвета политических ток-шоу на государственных каналах российского телевидения в 2010‐е опровергает этот диагноз: политические ток-шоу ставят своей целью развить в России культуру публичного диссенсуса и создать платформы для формирования общественного мнения, вовлечь зрителей и участников в открытые дискуссии по самым актуальным вопросам внутренней и внешней политики, побудить их аргументативно выражать свои и слушать чужие точки зрения, спорить, соглашаться и солидаризироваться с той или иной позицией. В статье показывается, как эти – скорее декларативные – замыслы в действительности оборачиваются мощнейшей пропагандистской машиной государственного контроля над общественным мнением, а проект построения значимого публичного диссенсуса функционирует как проект национального неопросвещения, позволяющий правящему режиму утвердить свои позиции самым монологичным образом. Сведение различия и разнообразия публичных голосов к управляемому консенсусу является не побочным, а целенаправленным эффектом российских политических ток-шоу.

«Тьфу на тебя, Алексей Навальный!»: границы публичной политической интернет-дискуссии в путинской России

Майкл Горэм (Michael Gorham), профессор факультета лингвистики, литературоведения и культурных исследований Университета Флориды, mgorham@ufl.edu

Ключевые слова: публичная сфера, публичная дискуссия, публичный диалог, российский интернет, политическая оппозиция, коррупция

Аннотация: В 2017 году оппозиционер Алексей Навальный начал новый этап в борьбе против коррупции в высших правительственных кругах. Пятиминутный ролик на YouTube, разоблачающий несметные богатства премьер-министра и бывшего президента РФ Дмитрия Медведева, стал сенсацией. Один из персонажей этого ролика, Алишер Усманов, приближенный к Кремлю олигарх, разместил на YouTube собственный ролик, положивший начало диалогу, в котором впервые с тех пор, как Путин еще только занял пост президента, можно было усмотреть какие-то признаки публичной дискуссии между оппозицией и правящей элитой в России. Конфронтация Навального и Усманова – характерный в нескольких отношениях пример политического дискурса в современной российской публичной сфере. Во-первых, он иллюстрирует как сильные, так и слабые стороны наиболее мощного оружия оппозиции (интернета) и ее главного представителя (Навального) в контексте политической ситуации в сегодняшней России. Во-вторых, он показывает, что с момента, когда социальные сети начали пользоваться популярностью в России, правящая элита испытывает все более острую потребность в том, чтобы найти кого-то, кто будет внушать доверие обитателям Сети и сможет говорить с ними так, чтобы это не звучало снисходительно или неискренне. И, наконец, этот случай свидетельствует о том, на каком низком уровне находятся публичная дискуссия и гражданский дискурс в современной России.

Сноски

1

Исследование осуществлено в рамках подготовки НИР РАНХиГС «Политическая философия публичной сферы: субъекты и режимы коммуникации» в 2020 году.

2

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2021 году.

3

Здесь и далее мы неоднократно обращаемся к и полемизируем с отдельными статьями и общей повесткой сборника: «Синдром публичной немоты». История и современные практики публичных дебатов в России / под ред. Н. Б. Вахтина, Б. М. Фирсова. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

4

О том, как быстро оптимистические ожидания, связанные с гласностью и демократизацией, сменялись ощущением тупика, в частности свидетельствуют названия сборников публицистических статей во влиятельной серии «Перестройка: гласность, демократия, социализм». Серия выходила с 1988 года, и титулы сборников отражали настроение издателей («Иного не дано», «Через тернии», «Пульс реформ»). Одна из последних книг, вышедшая в 1991 году, называлась «Погружение в трясину»: Погружение в трясину: сборник / под ред. Т. А. Ноткиной. М.: Прогресс, 1991.

5

В качестве примера взвешенной и обоснованной интерпретации такого типа мы можем привести сборник «Публичная политика в России», подготовленный Горбачев-Фондом совместно с Университетом Калгари в 2005 году. В теоретической статье, открывающей книгу, Ю. Красин ставил вопрос об угрозе дальнейшего неуклонного «сжатия [публичной сферы] подобно шагреневой коже, освобождающей пространство для автократической политики». Ключевую проблему современной России Красин обозначил следующим образом: как воссоздать государство, не усиливая авторитаризм? Заключительный диагноз скорее пессимистичен: «Публичная сфера современного российского общества пока находится в начальной стадии становления. Она не консолидирована на общенациональном уровне, разделена на слабо связанные между собой звенья. Она деформирована под прессом корпоративных интересов государственной бюрократии и олигархического капитала и ее собственное влияние на государственную политику весьма ограничено». См.: Красин Ю. Публичная сфера и публичная политика в российском измерении // Публичная политика в России. М.: Альпина Бизнес Букс, 2005. С. 15–32. Ср.: «…В результате политических реформ, проводившихся под лозунгом укрепления государства, произошла трансформация партийной и избирательной систем, усилилась зависимость парламента от исполнительной власти… результатом предпринятых мер стало сокращение числа площадок, на которых могут публично обсуждаться и оспариваться альтернативные политические проекты» (Малинова О. Изменение институциональных условий производства и конкуренции политических идей в России: от 1990‐х к 2010‐м // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади / под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2013. С. 65).

6

Сам Б. Грызлов не произносил этой фразы, но более пространно высказался в сходном смысле. Емкая формулировка была приписана ему журналистами и получила широкое хождение, как представляется, в силу того, что сигнализировала о снижении уровня полемики и конкуренции в парламенте Российской Федерации. Мы благодарны Олегу Никишкину за комментарии к тексту статьи в целом и за внимание к этому моменту в частности.

7

Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft. Berlin: Neuwied, 1962.

8

Так характеризует Юргена Хабермаса в связи с его девяностолетним юбилеем одно из известных книжных обозрений в США, в частности описывая, как три тысячи американских ученых в течение пятнадцати минут аплодировали после лекции немецкого мыслителя об интеллектуальных истоках собственной философии в текстах Канта, Гегеля и Маркса (2019). См.: Mendieta E. The Unfinished Project of the Enlightenment: Jürgen Habermas at 90 // Los Angeles Review of Books. 11.08.2019. https://lareviewofbooks.org/article/unfinished-project-enlightenment-jurgen-habermas-90/. См. также два недавних сборника на немецком и английском языках, включающие работы более сорока авторов и содержащие более восьмисот страниц текста каждый. Они посвящены глобальному влиянию работ Хабермаса и его ключевых понятий: Habermas global: Wirkungsgeschichte eines Werks / hrsg. L. Corchia, S. Müller-Doohm, W. Outhwaite. Frankfurt am Main, 2019; The Cambridge Habermas Lexicon / ed. by A. Allen, E. Mendieta. Cambridge: Cambridge University Press, 2019.

9

В частности, речь не пойдет о работах и подходах М. Фуко, П. Бурдье, Э. Лаклау, И. Гофмана, Р. Сеннета и др. См.: Sennett R. The Fall of Public Man. New York: W. W. Norton & Company, 1974; Eliasoph N. Political Culture and the Presentation of a Political Self: A Study of the Public Sphere in the Spirit of Erving Goffman // Theory and Society. 1990. Vol. 19. № 4. P. 465–494; Laclau E., Mouffe Ch. Hegemony and Socialist Strategy. London: Verso, 1985; Villa D. Postmodernism and the Public Sphere // The American Political Science Review. 1992. Vol. 86. № 3. P. 712–721. См. также краткий разбор альтернативных подходов к публичности: Диденко М. Концептуализация публичности: Основные подходы // Соціальні виміри суспільства. 2008. № 11. С. 52–62.

10

Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? / пер. с нем. Ц. Г. Арзаканьяна // Кант И. Сочинения в шести томах. Т. 6. М.: Мысль, 1966. С. 27–35.

11

Анализ этого «коперниканского переворота» в политической философии Канта см.: Герлах Г.-М. Кант и Берлинское просвещение // Кантовский сборник. 2010. № 4 (34). С. 13–21.

12

Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? С. 34.

13

О личном стиле и системе управления Фридриха Великого см.: Spicer M. W. Public Administration under «Enlightened Despotism» in Prussia: An Examination of Frederick the Great’s Administrative Practice // Administrative Theory & Praxis. 1998. Vol. 20. № 1. P. 23–31; Dorn W. L. The Prussian Bureaucracy in the Eighteenth Century // Political Science Quarterly. 1931. Vol. 46. № 3. P. 403–423; Dorn W. L. The Prussian Bureaucracy in the Eighteenth Century II // Political Science Quarterly. 1932. Vol. 47. № 1. P. 75–94; Dorn W. L. The Prussian Bureaucracy in the Eighteenth Century III // Political Science Quarterly. 1932. Vol. 47. № 2. P. 259–273.

14

Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? С. 31.

15

О дискуссиях вокруг этого тезиса во Франции XVIII века см.: Шартье Р. Культурные истоки Французской революции / пер. с фр. О. Э. Гринберг. М.: Искусство, 2001. С. 38–45.

16

См.: Deliberative Democracy, Essays on Reason and Politics / ed. by J. Bohman, W. Rehg. Cambridge, MA: MIT Press, 1997; Deliberation and Democracy: Innovative Processes and Institutions / ed. by S. A. Coleman, A. Przbylska, Y. Sintomer. New York: Peter Lang, 2015.

17

См. в особенности: Habermas J. The Philosophical Discourse of Modernity. Twelve Lectures. Cambridge, MA: MIT Press, 1987; Habermas J. Modernity: The Unfinished Project // Habermas and the Unfinished Project of Modernity / ed. by M. Passerin d’ Entreves, Sh. Benhabib. Cambridge, MA: MIT Press, 1997. P. 38–58.

18

Это один из центральных моментов в интерпретации философии Хабермаса Джеймсом Талли. Талли использует понятия self-determination, self-organization и self-constitution. См.: Tully J. On the Global Multiplicity of Public Spheres: The Democratic Transformation of the Public Sphere? // Beyond Habermas: Democracy, Knowledge and the Public Sphere / ed. by C. J. Emden, D. Midgley. New York: Berghahn Books, 2012. P. 169–204.

19

В этом контексте необходимо упомянуть влиятельную теорию демократии А. де Токвиля, сформулированную в 1830‐е годы. Подобно Канту с его моделью république des lettres, Токвиль описывал и интерпретировал республику Соединенных Штатов Америки как государство, основанное на делиберативных практиках: «Под республиканской формой правления в Соединенных Штатах понимается размеренное и спокойное развитие общества. Это общественное устройство представляет собой хорошо отрегулированный механизм, поистине созданный по воле просвещенного народа. Эта форма правления стремится к примирению противоречий, принимаемые ею решения долго обдумываются, неторопливо обсуждаются и мудро выполняются» (Токвиль А., де. Демократия в Америке / пер. с фр. Е. Орловой. М.: Весь Мир, 2000. Кн. 1. Ч. 2. С. 285). Отличие концепции Токвиля от идей Канта состоит в том, что Токвиль не мыслил гражданина как индивида, одновременно живущего в двух совершенно разных пространствах, требующих принципиально иного общественного поведения. Американский гражданин не должен в частной сфере слепо подчиняться приказам, а в публичной свободно пользоваться разумом. Согласно Токвилю, практика публичного обсуждения политических вопросов и есть то поле, в котором реализуют себя разум и нравы народа.

20

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни / пер. с нем. и англ. В. Бибихина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 19.

21

Там же. С. 17.

22

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. С. 17. О Х. Арендт и ее концепции публичной сферы см. также: Hannah Arendt and the Boundaries of the Public Sphere // Russian Sociological Review. 2018. Vol. 17. № 4 / ed. by A. Salikov, G. Yudin. https://sociologica.hse.ru/2018–17–4.html.

23

См. анализ различий между концепциями двух мыслителей: Benhabib Sh. The Embattled Public Sphere: Hannah Arendt, Jürgen Habermas and Beyond // Theoria: A Journal of Social and Political Theory. 1997. Vol. 90. P. 1–24; Salikov A. Hannah Arendt, Jürgen Habermas, and Rethinking the Public Sphere in the Age of Social Media // Russian Sociological Review. 2018. Vol. 17. № 4. P. 88–102. https://sociologica.hse.ru/en/2018–17–4/230082320.html.

24

См., например, обзор теории права Хабермаса на русском языке: Архипов С. И. Дискурсивная теория права и демократии Ю. Хабермаса // Российский юридический журнал. 2016. № 3. С. 5–13.

25

Среди обзоров социологии и теории Хабермаса на русском языке мы можем выделить: Вахштайн В. С., Вайзер Т. В. Сообщества и коммуникация: Трансформация социальных механизмов формирования солидарности. М.: РАНХиГС, 2016. ftp://w82.ranepa.ru/rnp/wpaper/1668.pdf; Вербилович О. Е. Теория коммуникативного действия: Ключевые категории и познавательный потенциал // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади. С. 35–52; Косенко Д. В. Рационализация политической власти демократических обществ в теории коммуникативного действия Юргена Хабермаса // Вестник РУДН. Серия: Политология. 2013. № 4. С. 98–105; Бусова Н. А. Юрген Хабермас о становлении коммуникативного действия // Вопросы философии. 2006. № 10. С. 153–166.

26

Habermas J. Ein avantgardischer Spürsinn für Relevanzen. Was den Intellektuellen auszeichnet // Blätter für deutsche und internationale Politik. 2006. № 5. S. 550–557; рус. перевод К. Левинсона см: Хабермас Ю. Первым почуять важное. Что отличает интеллектуала // Неприкосновенный запас. 2006. № 3 (47). С. 5–13. https://magazines.gorky.media/nz/2006/3/pervym-pochuyat-vazhnoe.html.

27

Specter M. G. Habermas: An Intellectual Biography. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 32–33.

28

Ibid. P. 34.

29

С точки зрения образованных представителей буржуазии, усиливавшиеся в эту эпоху «публичные» административные органы на службе монархов должны были служить общей цели – росту экономического благосостояния, обеспеченного частной инициативой, и ограничивать себя в попытках активно, произвольно и своекорыстно регулировать рынок. Благодаря этой уникальной констелляции буржуазная публичная сфера в «золотой век» создала новую общественную ткань власти – общественное мнение, сформированное в дискуссиях частных и экономически независимых агентов, объединенных общим интересом и противостоянием с королевской властью и с ее администрациями. См. часть I в: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge: Polity Press, 1989.

30

Публичная сфера эпохи позднего капитализма деградирует под давлением пропаганды, массового PR и лоббизма частных групповых интересов крупного бизнеса, коммерческой рекламы, технократических решений экспертов и демонстративного массового потребления. Общение заменяется «коммуникацией», которая пропитана двусмысленностью и конфликтом интересов. Гражданин уступает место избирателю и потребителю, которым манипулируют организованные группы экономических или других частных интересов. На смену обсуждению в интересах общего блага приходит манипулирование и частные сделки между зависимыми группами избирателей, бюрократически организованным бизнесом и партиями. См.: Ibid. § 18; § 19; § 20.

31

Habermas J. Further Reflections on the Public Sphere // Habermas and the Public Sphere / ed. by C. Calhoun. Cambridge, MA: MIT Press, 1992. P. 441.

32

Покок Дж. Г. А. Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция / пер. с англ. Т. Пирусской. М.: Новое литературное обозрение, 2020. Ср. описание неохарингтонианского языка и аргументов в главах XII и XIII книги: «Англизация республики. Двор, страна и постоянная армия», «Неомакиавеллиевская политическая экономия. Спор о земле, торговле и кредите в Англии Августинской эпохи».

33

См. предисловие Хабермаса к переводу его книги на английский язык: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. P. XVII–XIX.

34

«Исход борьбы между критической и манипулятивной публичностью остается открытым; победа публичности, связанной с осуществлением и распределением политической власти в рамках социального государства, над публичностью, предполагающей срежиссированную аккламацию, остается совершенно негарантированной» (Ibid. P. 235).

35

О пессимизме Адорно см.: Юдин Г. Рецензия на книгу: Хабермас Ю. Структурная трансформация публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества (2016) // Философия. Журнал высшей школы экономики. 2017. № 1. С. 123. В этой же рецензии говорится о недостаточно высоком качестве перевода фундаментального текста Хабермаса на русский язык: «…классический статус книги означает, что к переводу предъявляются серьезные требования – а здесь издание дает немало поводов для огорчения. Хабермасу в принципе не слишком везет с русскими переводчиками: многие вышедшие сборники его статей вызывают у русскоязычного читателя подозрение, что немецкий философ завоевал себе славу умением никогда не формулировать идеи ясно и ни одну мысль не доводить до логического завершения. К сожалению, перевод „Структурного изменения“ этого опасения не развеет» (Там же. С. 128). По этой причине редакторы-составители и авторы сборника пользовались английским и немецким изданиями «Структурной трансформации».

36

См., например, тематические подборки исследований «The Prospects & Limits of Deliberative Democracy» в журнале Dædalus (2017) и «Special Issue: Deliberative Democracy Beyond the West» в издании «Political Theory» (2014). Мы благодарны Петру Сафронову за указание на эти источники и комментарии о значимости дискуссии в целом.

37

Negt O., Kluge A. Öffentlichkeit und Erfahrung. Zur Organisationsanalyse von bürgerlicher und proletarischer Öffentlichkeit. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1972.

38

Краткое изложение ключевых идей книги было переведено на английский существенно раньше, в тот момент, когда появились первые обзорные работы по теме. См.: Habermas J. The Public Sphere: An Encyclopedia Article // New German critique. 1974. Vol. 3. P. 49–55. В 1975 году выходит перевод на английский язык важной работы «Legitimationsprobleme im Spätkapitalismus» с предисловием переводчика Т. Маккарти под названием «Legitimation Crisis». В середине 1980‐х годов в печати появляются обзорные тексты, в частности: Alexander J. C. Habermas’ Theory: Its Promise and Problems // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. № 2. P. 405.

39

См. обзор основных полемик, в которые был вовлечен Хабермас, в работе: Müller-Doohm S. Habermas: A Biography. Cambridge: Polity Press, 2016. На русском языке выходил диалог Хабермаса с Йозефом Ратцингером: Хабермас Ю., Ратцингер Й. Диалектика секуляризации. О разуме и религии. М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2006.

40

Pensky M. Historical and Intellectual Contexts // Jürgen Habermas: Key Concepts / ed. by B. Fultner. Durham: Acumen, 2011. P. 54–73.

41

Habermas J. Erkenntnis und Interesse. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1968.

42

Негт и Клюге развивали сходные аргументы, полемизируя с положениями «Структурной трансформации» и вводя центральное для них понятие «опыт» (Erfahrung) как основание для тезиса о несводимости и уникальности культурных установок разных социальных групп.

43

«Системы» как ключевое понятие теории коммуникаций Хабермаса обозначают социальные технологии массовых обществ модерна, которые обезличивают и механизируют отношения, но кратно увеличивают богатство и производственные возможности. Прежде всего речь идет о двух системах: во-первых, о рыночных механизмах обмена, денежных контрактов, потребления и рекламы и, во-вторых, о бюрократических аппаратах. В более поздних работах, признавая их важность, неустранимость и несводимость друг к другу, немецкий мыслитель во многом развивает критические аргументы Маркса и Вебера, видевших в потреблении и бюрократии угрозу человеческой свободе и автономии. См.: Хабермас Ю. Отношения между системой и жизненным миром в условиях позднего капитализма // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 2. С. 123–136.

44

Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. 2 Bd. Bd. 1: Handlungsrationalität und gesellschaftliche Rationalisierung. Bd. 2: Zur Kritik der funktionalistischen Vernunft. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1981.

45

Коммуникативный разум и языковая кооперация, отвечающие внутренним потребностям и социо-биологической природе человека, в современную эпоху постепенно вытесняют традиционные формы власти: иерархию, контроль и насилие. Человеку свойственно действовать не только инструментально, с целью достижения технического результата. В нашей природе заложен также и коммуникативный тип действий, нацеленных на взаимопонимание и согласие между людьми как самостоятельную ценность. Коммуникативная власть, возникающая в содержательном общении свободных и разумных людей, становится практической основой эмансипации индивидов и социальных структур. На русском языке доступны небольшие фрагменты двухтомника: Хабермас Ю. Теория коммуникативного действия (фрагменты) // Вопросы социальной теории. 2007. Т. I. Вып. 1. С. 229–245; Он же. Отношения к миру и рациональные аспекты действия в четырех социологических понятиях действия // Социологическое обозрение. 2008. Т. 7. № 1. С. 3–25.

46

См.: Тетюев Л. И. Рецепция этики дискурса в современной философии // Вестник РУДН. Серия: Философия. 2019. № 2. С. 240–252.

47

На русском языке на эту работу обычно ссылаются как на «Фактичность и значимость», что, кажется, совершенно запутывает понимание общей темы – противопоставления фактов и ценностей (норм, правил, законов): Habermas J. Faktizität und Geltung. Beiträge zur Diskurstheorie des Rechts und des demokratischen Rechtsstaats. Frankfurt am Main: VS Verlag für Sozialwissenschaften, 1992. См. также английский перевод книги Хабермаса, особенно две главы о делиберативной демократии и гражданском обществе – «Deliberative Politics: A Procedural Concept of Democracy» и «Civil Society and the Political Public Sphere» в: Habermas J. Between Facts and Norms: Contributions to a Discourse Theory of Law and Democracy. Cambridge, MA: MIT Press, 1996. P. 287–387.

48

«[Хабермас] утверждает, что он придает большее значение участию граждан в делиберативной публичной сфере, чем это обычно делается в либеральной традиции; однако он предлагает более ограниченную и прописанную в законе роль участия, чем „республиканская“ традиция, таким образом создавая гибридную теорию дискурса, сочетающую лучшие черты обеих традиций. При этом мы все еще можем корректно описывать его теорию как „либеральную“ в широком смысле европейского либерализма, инициированного Бенжамином Констаном…»: «[Habermas] argues that he gives more weight to citizen participation in deliberative public spheres than the liberal tradition, yet he gives a more limited and legally constituted role to participation than the „republican“ tradition, thus creating a hybrid, discourse theory, that combines the best features of both traditions. It is still correct to call his theory a „liberal“ theory in the broad sense of European liberalism initiated by Benjamin Constant…» (Tully J. On the Global Multiplicity of Public Spheres. P. 176). Сходный аргумент можно найти в работе: Ferree М., Gamson W., Gerhards J., Rucht D. Four Models of the Public Sphere in Modern Democracies // Theory and Society. 2002. Vol. 31. № 3. P. 289–324.

49

Кристиан Фукс предлагает более свежий вариант на эту тему: «Любая критическая теория коммуникации должна с неизбежностью брать работы Хабермаса как исходную точку. Однако это не означает, что теория Хабермаса представляет собой окончательную истину в этом смысле. Сама его теория должна быть рассмотрена конструктивно-критически, с тем чтобы мы могли основываться на Хабермасе и идти вместе с Хабермасом дальше Хабермаса» (Fuchs Ch. Critical Theory of Communication. London: University of Westminster Press, 2016. P. 177).

50

О восприятии работы Хабермаса западными историками, специалистами по культуре Просвещения, см.: Van Horn Melton J. Introduction. What is the Public Sphere? // Van Horn Melton J. The Rise of the Public in Enlightenment Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 1–15; там же см. библиографию вопроса. См. также статью: Goodman D. Public Sphere and Private Life: Toward a Synthesis of Current Historiographical Approaches to the Old Regime // History and Theory. 1992. Vol. 31. № 1. P. 1–20.

51

Waterman B. The Bavarian Illuminati, the Early American Novel, and Histories of the Public Sphere // The William and Mary Quarterly. Third Series. 2005. Vol. 62. № 1. P. 9–30; Wach H. Civil Society, Moral Identity and the Liberal Public Sphere: Manchester and Boston, 1810–1840 // Social History. 1996. Vol. 21. № 3. P. 281–303.

52

Uribe-Uran V. M. The Birth of a Public Sphere in Latin America during the Age of Revolution // Comparative Studies in Society and History. 2000. Vol. 42. № 2. P. 425–457.

53

Emami F. Coffee Houses, Urban Spaces, and the Formation of a Public Sphere in Savafid Isfahan // Muqarnas. 2016. Vol. 33. P. 177–220.

54

Wagner R. The Early Chinese Newspapers and the Chinese Public Sphere // European Journal of East Asian Studies. 2001. Vol. 1. № 1. P. 1–33.

55

Koller A. The Public Sphere and Comparative Historical Research: An Introduction // Social Science History. 2010. Vol. 34. № 3. P. 261–290.

56

См.: Habermas and the Public Sphere; Calhoun C. Constitutional Patriotism and the Public Sphere: Interests, Identity, and Solidarity in the Integration of Europe // International Journal of Politics, Culture, and Society. 2006. Vol. 18. № 3–4. P. 257–280; Idem. The Public Sphere in the Field of Power // Social Science History. 2010. Vol. 34. № 3. P. 301–335.

57

Fraser N. Rethinking the Public Sphere: A Contribution to the Critique of Actually Existing Democracy // Habermas and the Public Sphere. P. 109–143.

58

Обзор феминистской рецепции Хабермаса в США см.: Feminists Read Habermas: Gendering the Subject of Discourse / ed. by J. Meehan. New York: Routledge, 1995.

59

Eley G. Nations, Publics, and Political Cultures: Placing Habermas in the Nineteenth Century // Habermas and the Public Sphere. P. 289–340; Landes J. Women and the Public Sphere in the Age of the French Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1988.

60

См.: Бурдье П. Различение: социальная критика суждения / пер. с фр. О. И. Кирчик // Западная экономическая социология: хрестоматия современной классики / сост. и науч. ред. В. В. Радаев. М.: РОССПЭН, 2004.

61

«Хабермас признает существование других типов современных публичных сфер, таких как „плебейская“ (рабочего класса, анархистская, радикально демократическая) и „плебисцитарная“ (популистская), и он обсуждает также другие значения „публичной сферы“ в европейских языках (немецком, французском и английском). Скорее он решает сконцентрироваться почти исключительно на истории, нормативной реконструкции и эмансипаторном потенциале буржуазной публичной сферы, а не на ее альтернативах» (Tully J. On the Global Multiplicity of Public Spheres. P. 175).

62

Allen A. The Public Sphere: Ideology and/or Ideal? // Political Theory. 2012. Vol. 40. № 6. P. 822–829.

63

Ryan M. Women in Public: Between Banners and Ballots, 1825–1880. Baltimore, MD: The Johns Hopkins University Press, 1990.

64

Habermas J. Further Reflections on the Public Sphere. P. 428–429.

65

«Исчезновение публичности внутри крупных организаций (как государственных, так и общественных) и в еще большей мере стремление ее избежать в их взаимодействиях друг с другом являются результатом неразрешенной множественности конкурирующих интересов; эта множественность в любом случае делает сомнительным, что однажды может возникнуть общий интерес, на который публичное мнение могло бы ссылаться в качестве критерия» (Habermas J. Structural Transformation of the Public Sphere. P. 234).

66

См. подробнее: Вахштайн В. С., Вайзер Т. В. Сообщества и коммуникация: Трансформация социальных механизмов формирования солидарности. См. также оригинальный анализ «агонистического плюрализма» Муфф: Савин Н. Порывая с Карлом Шмиттом: Понятие политического в теории агонистического плюрализма // Логос. 2015. № 6 (108). С. 163–179.

67

Young I. M. Inclusion and Democracy. Oxford: Oxford University Press, 2000; Mouffe Ch. Deliberative Democracy or Agonistic Pluralism // Social Research. 1999. Vol. 66. № 3. P. 745–758.

68

Habermas J. Between Norms and Facts. P. 363–374.

69

Young I. M. Intersecting Voices: Dilemmas of Gender, Political Philosophy, and Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

70

См. подробнее: Baker K. M. Inventing French Revolution: Essays on French Political Culture in the Eighteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. Разбор некоторых методологических положений Бейкера в этой связи: Атнашев Т. М., Велижев М. Б. История политических языков в России: К методологии исследовательской программы // Философия. Журнал высшей школы экономики. 2018. № 3. С. 119, 123.

71

См. подробнее: Шартье Р. Культурные истоки Французской революции.

72

В качестве примера того, как почти «идеальная» модель подобного рода спора выдерживает давление фундаментальных политических и социальных конфликтов и изменений, см. знаменитую дискуссию Болдвина – Бакли 1962 года в Кембридже: https://aeon.co/videos/the-legendary-debate-that-laid-down-us-political-lines-on-race-justice-and-history.

73

Staeheli L. A., Mitchell D., Nagel C. R. Making Publics: Immigrants, Regimes of Publicity and Entry to «The Public» // Environment and Planning D: Society and Space. 2009. Vol. 27. № 4. P. 633–648.

74

Об истории публичной сферы в России XIX века см., например: Брэдли Дж. Общественные организации в царской России: Наука, патриотизм и гражданское общество / пер. с англ. М. Н. Карпец. М.: Новый Хронограф, 2012 (2009); Хефнер Л. Civil society, Burgertum и «местное общество»: В поисках аналитических категорий изучения общественной и социальной модернизации в позднеимперской России // Ab Imperio. 2002. Vol. 3. P. 161–208; Velizhev M. The Moscow English Club and the Public Sphere in Early Nineteenth-Century Russia // The Europeanized Elite in Russia, 1762–1825. Public Role and Subjective Self / ed. by A. Schönle, A. Zorin, A. Evstratov. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2016. P. 220–237; и др.

75

Решающим фактором, опосредующим роль публичной коммуникации в политике в ранней теории публичной сферы, оказывается базовая политэкономическая структура и связанная с ней конфигурация социальных институтов и практик. Критическая философия была призвана оказать корректирующее воздействие на сложившуюся под влиянием макрофакторов систему. В более поздних версиях теории коммуникаций Хабермас подразумевает постоянное присутствие потенциала публичности и коммуникационной власти, укорененных в универсальных формах социальности и языкового общения поверх «формаций».

76

Dobry M. Sociologie des crises politiques. La dynamique des mobilisations multisectorielles. Paris: Presses de la Fondation Nationale des Sciences Politiques, 1986.

77

См.: Велижев М. Язык и контекст в русской интеллектуальной истории: Первое «Философическое письмо» Петра Чаадаева // Новое литературное обозрение. 2018. № 135. С. 71–87.

78

О классическом различении сильной и слабой публики см.: Fraser N. Rethinking the Public Sphere. P. 75–77 и ниже в нашем введении.

79

В дополнение к цитируемым выше работам мы можем обратить внимание на ряд политтеоретических и исторических исследований институтов публичности в России, в которых используется понятийный аппарат раннего Хабермаса, связанный с буржуазной публичной сферой: Малинова О. Ю. Идеологический плюрализм и трансформация публичной сферы в постсоветской России // Полис. 2007. № 1. С. 6–21; Chebankova E. The State and the Public Sphere in Russia // Demokratizatsiya. The Journal of Post-Soviet Democratization. 2011. Vol. 19/4. P. 317–341; Loewenstein K. Re-Emergence of Public Opinion in the Soviet Union: Khrushchev and Responses to the Secret Speech // Europe-Asia Studies. 2006. Vol. 58. № 8. P. 1329–1345; Spedren von Öffentlichkeit in Gesellschaften sowjetischen Typs: Zwischen partei-staatlicher Selbst-inszenierung und kirchlichen Gegenwelten / Public Spheres in Soviet-Type Societies: Between the Great Show of the Party-State and Religious Counter-Cultures / ed. by G. T. Rittersporn, M. Rolf, J. C. Behrends. Frankfurt am Main, 2003.

80

Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади. С. 9–10.

81

The Public. 2020. Vol. 27 (1). Special Issue: The Public Sphere in Russia between Authoritarianism and Liberation / guest ed. by G. Yudin, T. Weiser. https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/13183222.2020.1675432.

82

Ср. сходные аргументы о навыках и практиках публичных дебатов в современной России в статьях сборника «„Синдром публичной немоты“»: Гладарев Б. Опыты преодоления «публичной немоты»: Анализ общественных дискуссий в России начала XXI века // «„Синдром публичной немоты“». С. 110–137; Касаткина А. Садоводческие товарищества в поисках нового смысла: Анализ дискурса общих собраний // Там же. С. 138–148.

83

Недавние случаи общественной реакции в современной России на дела Ивана Голунова, «Сети» и «Нового величия» кажутся отчасти близкими по жанру к открытым письмам-просьбам, созданным в конце оттепели. Этот вопрос требует отдельного рассмотрения.

84

См.: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

85

Хархордин О. Прошлое и будущее русского публичного языка // «Синдром публичной немоты». С. 189–223.

86

Калугин Д. «Много спирашася, не обретоша истинны», или Поэтика коммуникации власти и общества в России древней и новой // «Синдром публичной немоты». С. 28–49.

87

Лахманн Р. Демонтаж красноречия: Риторическая традиция и понятие поэтического. СПб.: Академический проект, 2001; Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Успенский Б. А. Избранные труды: В 3 т. Т. 1: Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Школа «Языки Русской Культуры», 1996. С. 184–205.

88

При этом оценки влияния интернет-среды на культуру и практику публичных дебатов можно соотнести с хорошо и достаточно рано (в 2006 году) артикулированной Хабермасом критикой воздействия на публичность социальных сетей. В этом смысле стоит также отметить особенно яростный и безапелляционный характер большинства комментариев именно к роликам на платформе YouTube. См.: Habermas J. Ein avantgardischer Spürsinn für Relevanzen. Was den Intellektuellen auszeichnet.

89

О генезисе этих представлений см. в частности: Покок Дж. Г. А. Момент Макиавелли. С. 128–132, 138, 144 и далее.

90

Хархордин О. От засилья общественности к силе публичного действия // От общественного к публичному / под ред. О. Хархордина. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011. С. 487–529.

91

Здесь важно всерьез отнестись к беспокойству по поводу того, что предыдущие несколько попыток использовать делиберативные институты для выработки политических решений в рамках парламентских форм окончились неудачей (в целом неудачные попытки Екатерины II организовать местное самоуправление и Уложенную комиссию, роспуски первых Дум в Российской империи, разгон Учредительного собрания, распад СССР после создания Съезда народных депутатов, противостояние Верховного Совета и президентской ветви власти в 1991–1993 годах и т. д.). Парламентские формы достаточно быстро приводили к сильному напряжению и даже противостоянию с другими ветвями власти и в конечном счете к воссозданию неделиберативных механизмов принятия решений. Как следствие происходило и сворачивание механизмов общественной дискуссии, способной влиять – в том числе (хотя и не исключительно) в силу практической невозможности согласовывать слишком разные интересы и представления. Вопреки своей репутации «философа консенсуса», Хабермас собственно и писал о негарантированности благополучного исхода интеграции конкурирующих позиций через делиберацию (см. сноску выше). К этой неопределенности ранний Хабермас добавляет одно пессимистическое указание на неблагоприятные социальные условия позднего капитализма и одно ободряющее указание на встроенное в европейскую политико-правовую традицию ожидание участия и согласия по принимаемым официально решениям, без удовлетворения которого порядок будет в конечном счете нелегитимным. Зрелый Хабермас в этой связи демонстрирует, что тонкая, но вполне ощутимая субстанция коммуникативной власти укоренена в антропологической природе человеческого языка и общения. Эта горизонтальная власть естественно возникает в ходе свободного общения между людьми.

Значение такой делиберативной власти в конкретном политическом устройстве, как правило, обусловлено и ограничено не только культурой обсуждения ключевых участников, но и другими силами и институтами. Слишком быстрое расширение участия в дискуссиях по реальным решениям, вовлекающее в него людей без достаточного опыта слабой публичности или по вопросам, которые затрагивают жизненно важные интересы более сильных акторов, де-факто разрушает общественное доверие к дискуссии как практически полезному механизму. А это позволяет сильным акторам более успешно ограничивать и без того слабые институты публичности, мешающие консолидации устойчивого порядка. Ключевой вопрос в этой связи – внимание к вектору движения в сторону постепенного расширения и культивации соответствующих навыков, представлений и практик дебатов. Простая констатация несовершенства текущей ситуации и одновременная ставка на максимально широкое использование столь тонкого механизма взаимодействия, безотносительно к его социальным условиям, на деле невольно возвращают нас в исходную точку цикла. В результате в обществе накапливается скепсис и отторжение публичности. Историки могут навести увеличительное стекло на локальную динамику и богатый опыт слабых публик последних двухсот лет. Решение же о том, как лучше культивировать навыки публичной дискуссии, и решение о степени готовности к конкретным институтам сильной публики здесь и сейчас остаются делом чисто политического суждения.

92

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 223–225.

93

См.: Киселева Л. Н. Карамзинисты – творцы официальной идеологии (заметки о российском гимне) // Тыняновский сборник. Вып. 10. Шестые – Седьмые – Восьмые тыняновские чтения. М.: Издательский дом «Агиймаа» (Улан-Батор, Монголия), 1998. С. 24–39.

94

«В 12‐м № Москвитянина 1844‐го года, Вы поместили на стр. 532‐й и 533‐й статью о журнале Современник, и упомянули, что в 1837‐м году в нем была напечатана статья Карамзина „О древней и новой России“. Я читал ее гораздо прежде 1837‐го года, и в рукописи собственноручной Карамзина» (ОР РГБ. Ф. 231/II. К. 13. Ед. хр. 73. Л. 1; подчеркивание автора. – М. В.).

95

Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. М.: Археографический центр, 1997. С. 183–188.

96

См.: Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991; «Слезы катятся при мысли о бедствиях России». Малоизвестный трактат Н. М. Карамзина о вреде торопливых реформ // Источник. 1997. № 6. С. 4–26; 1998. № 1. С. 3–30.

97

Полонский Д. Г. Материалы о Н. М. Карамзине в фондах Архива Российской академии наук // Н. М. Карамзин в русской книжной культуре. Материалы международной научной конференции (1–2 декабря 2016 года). М.: Пашков дом, 2016. С. 95.

98

См.: Сегень А. Ю. История создания и публикации трактата «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» // Русская социально-политическая мысль XIX – начала XX века. Н. М. Карамзин. М.: Изд. Воробьев А. В., 2001. С. 221–226 (впервые в: Литературная учеба. 1988. № 4. С. 132–135).

99

См. письмо императора к Екатерине Павловне от 26 декабря 1810 года: Великий князь Николай Михайлович. Переписка императора Александра I с сестрой великой княгиней Екатериной Павловной. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1910. С. 35–36.

100

Лотман Ю. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина – памятник русской публицистики начала XIX века // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. II. Таллинн: Александра, 1992. С. 194–205; впервые в 1988 году.

101

Эйдельман Н. Я. Последний летописец. М.: Книга, 1983. С. 70.

102

Лотман Ю. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина. С. 201–202.

103

Там же. С. 203.

104

Там же. С. 204.

105

Лотман Ю. М. «О древней и новой России». С. 204.

106

См. об этом: Там же. С. 196–197.

107

Зорин А. Л. «Записка о древней и новой России» Н. М. Карамзина в общественном сознании 1960–1990‐х годов // Империя и либералы: Сборник эссе. СПб.: Журнал «Звезда», 2001. С. 126.

108

Raeff M. Michael Speransky. Statesman of Imperial Russia. 1772–1839. The Hague: Martinus Hijhoff, 1957. P. 175.

109

См.: Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников: Материалы для биографии, с примечаниями и объяснениями М. Погодина: В 2 ч. М.: Типография А. И. Мамонтова, 1866. Ч. II. Точка зрения Погодина нашла сторонников и в начале XX века, см., например: Валк С. Н. Рец. на: Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России / ред. проф. В. В. Сиповский // Голос минувшего. 1915. № 10. С. 308.

110

Лонгинов М. Николай Михайлович Карамзин. М.: б/и, 1866. С. 8–9 (оттиск из третьего номера «Московских университетских известий» за 1866 год).

111

Корф М. А. Жизнь графа Сперанского: В 2 т. СПб.: Издание Императорской Публичной библиотеки, 1861. Т. 1. Ч. 1. С. 133.

112

В 1852 году Блудов писал П. М. Волконскому: «…читая сию записку его (Карамзина. – М. В.), надобно не терять из вида, что она есть почти конфиденциальная, составлена для одной близкой к Государю Особы, и что автор никогда никому другому ее не показывал» (Отношение графа Д. Н. Блудова к министру императорского двора князю П. М. Волконскому // Утро. Литературный и политический сборник, издаваемый М. Погодиным. М.: Типография Л. И. Степановой, 1866. С. 194).

113

К. С. Сербинович о Н. М. Карамзине // Российский архив. Том IX. М.: Российский фонд культуры; Студия «Тритэ» Никиты Михалкова; «Российский архив», 1999. С. 193–213. О работе Погодина над «Материалами к биографии» Карамзина и особенности его авторской позиции см., например: Умбрашко К. Б. М. П. Погодин: путь к биографии Н. М. Карамзина // Археографический ежегодник за 1996 год. М.: Наука, 1998. С. 196–210.

114

Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Ч. II. С. 69. Погодин, по-видимому, не догадывался о той роли, которую Екатерина Павловна играла в политических интригах предвоенного времени.

115

Там же. С. 82. Версии о «прохладном прощании» Александра I с Карамзиным суммированы Погодиным (Там же. С. 80–81). Историк предположил, что ошибочный расчет Екатерины Павловны строился на логике «двойного» хода: сначала личное знакомство императора с Карамзиным, которое способствовало бы установлению доверительных отношений, затем передача монарху текста записки (Там же. С. 81). Заметим, что предположение Погодина отличается известной произвольностью – Екатерина Павловна хорошо знала брата и, как кажется, была способна просчитать последствия столь очевидной «дерзости», как письменное поучение монарха почти незнакомым ему лично историографом. Впрочем, аргументы Погодина воспроизводятся и в относительно недавних работах, см., например: Гросул В. Я. Зарождение российского политического консерватизма // Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М.: Прогресс-Традиция, 2000. С. 42.

116

Сербинович К. С. Замечания о Карамзине // ОР РГБ. Ф. 231/III. К. 22. Ед. хр. 20. Л. 4–4 об.

117

ОР РГБ. Ф. 231/I. К. 17. Ед. хр. 4 а – в. Л. 31 об.

118

Установленное Лотманом сходство между поступком Карамзина и поведением маркиза Позы, героя трагедии Шиллера «Дон Карлос», требует особого комментария. На наш взгляд, здесь мы имеем дело все-таки с разными социальными стратегиями: шиллеровский герой вел себя как придворный, Карамзин – как ученый историк.

119

Ranum O. Artisans of Glory. Writers and Historical Thought in Seventeenth-Century France. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 1980. P. 22–23.

120

Сведения о назначении Карамзина суммированы в работе: Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского» // Карамзин Н. М. История государства Российского: В 12 т. Т. I. М.: Наука, 1989. С. 514–573.

121

См.: Калинина С. Г. Проблемы реконструкции биографии князя М. М. Щербатова // Архив русской истории. Вып. 7. М.: Древлехранилище, 2002. С. 136–137.

122

В 1775 году Щербатов получил возможность брать нужные ему документы на дом. См.: Там же. С. 137.

123

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 518.

124

Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. 3‐е изд. СПб.: Издательство М. В. Аверьянова, 1913. С. 100.

125

Калинина С. Г. Проблемы реконструкции биографии князя М. М. Щербатова. С. 141.

126

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 519.

127

Калинина С. Г. Проблемы реконструкции биографии князя М. М. Щербатова. С. 140.

128

Козлов В. П. Кружок «любителей отечественной истории» // Вопросы истории. 1987. № 6. С. 186.

129

Письма Н. М. Карамзина к М. Н. Муравьеву // Москвитянин. 1845. № 1. Материалы для русской истории и для истории русской словесности. С. 2. См. также: Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Ч. II. С. 5, 17.

130

«…всемилостивейше повелеваем производить ему, в качестве историографа, по две тысячи рублей ежегодного пенсиона из кабинета нашего».

131

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 546–547. В 1803 году при назначении историографом Карамзин состоял почетным членом Московского университета. См., например, формулировку письма М. Н. Муравьева к А. Н. Голицыну от 17 декабря 1803 года о дозволении Карамзину читать рукописи в монастырях: «Снисходя на просьбу Московского императорского университета почетного члена и историографа Николая Карамзина…» (О дозволении Н. М. Карамзину читать рукописи в монастырях // Русская старина. 1898. № 12. С. 656).

132

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 518–519.

133

Там же. С. 518.

134

Там же. С. 519.

135

Письма Н. М. Карамзина к М. Н. Муравьеву // Москвитянин. 1845. № 1. Материалы для русской истории и для истории русской словесности. С. 2 (курсив автора. – М. В.).

136

Œuvres posthumes de Marmontel, historiographe de France, secrétaire perpétuel de l’Académie française. Mémoires. T. 3. Paris: Chez Xhrouet, 1805. P. 123–128.

137

Ibid. P. 264.

138

Ibid. P. 145–146.

139

С той оговоркой, что Вольтер носил звание королевского историографа, полученное им в 1745 году благодаря протекции мадам де Помпадур. Впрочем, его карьера сложилась скорее неудачно: Людовик XV не питал к Вольтеру особого доверия, что привело к его маргинализации при дворе и к отказу в доступе к важным историческим документам. Вольтер подчеркивал, что официальный историограф по определению зависим в своих суждениях от мнения высочайшего бенефициара (Pierse S. Voltaire: Polemical Possibilities of History // A Companion to Enlightenment Historiography / ed. by S. Bourgault, R. Sparling. Leiden; Boston: Brill, 2013. P. 165–167); см. также: Pocock J. G. A. Barbarism and Religion: 6 vols. Vol. II: Narratives of Civil Government. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 76).

140

Ranum O. Artisans of Glory. P. 23–24.

141

См., например, рассказ о Карамзине в письме Г. П. Каменева к С. А. Москотильникову от 10 октября 1800 года: «Он росту более нежели среднего, черноглаз, черноволос, нос довольно велик, румянец неровной и бакенбарт густой. Говорит скоро, с жаром и перебирает всех строго. Жалуется на цензуру. Сожалеет, что не умел воспользоваться от своих сочинений, и называет их своею деревенькою» (Письма Г. П. Каменева к С. А. Москотильникову // Бобров Е. А. Литература и просвещение в России XIX в.: В 4 т. Т. III. Казань: Типо-литография Императорского университета, 1902. С. 130; см. также: Ключкин К. Сентиментальная коммерция: «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина // Новое литературное обозрение. 1997. № 25. С. 84–98).

142

«23 года, по воле Императора Александра, я неутомимо писал Историю, назывался Государственным Историографом, но не получал никакого жалования от Государства…» (из письма Карамзина к Николаю I от 22 марта 1826 года: Император Николай Павлович и Карамзин в последние его дни. Их переписка // Русский архив. 1906. № 1. С. 123; курсив автора. – М. В.). В официальных указах Карамзин именовался «историографом Российской Империи», см., например, императорский указ Правительствующему сенату от 16 марта 1816 года: Смесь // Сын Отечества. 1816. № 12. С. 238.

143

«С журналом я лишаюсь 6000 рублей доходу. Если вы думаете, Милостивый Государь, что Правительство может иметь некоторое уважение к человеку, который способствует успехам языка и вкуса, заслужил лестное благоволение Российской публики, и которого безделки, напечатанные на разных языках Европы, удостоились хорошего отзыва славных иностранных литераторов: то нельзя ли при случае доложить Императору о моем положении и ревностном желании написать историю не варварскую и не постыдную для Его царствования?» (из письма к М. Н. Муравьеву от 28 сентября 1803 года: Москвитянин. 1845. № 1. Материалы для русской истории и для истории русской словесности. С. 2).

144

Там же. Надо, впрочем, отметить, что планы Карамзина претерпели быструю трансформацию. Уже 24 декабря 1803 года он писал Муравьеву: «…расположение публики, с которою мне должно проститься на долгое время, а в некотором смысле и навсегда. История удаляет нас от современников» (Там же. С. 7). 12 сентября 1804 года Карамзин в корреспонденции к тому же адресату высказался так: «Я могу умереть, не дописав Истории» (Там же. С. 9). Подробнее см.: Korchmina E., Zorin A. Karamzin and Money // Cahiers du monde russe. 2018. Vol. 59. № 1. P. 117–140.

145

Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Ч. II. С. 84.

146

Там же.

147

Москвитянин. 1845. № 1. Материалы для русской истории и для истории русской словесности. С. 9.

148

Карамзин описывал в письмах Муравьеву 1803 и 1804 годов собственную благодарность при известии о назначении историографом в следующих терминах: «Вам единственно обязан я милостию Государя и способом заниматься таким делом, которое может быть славно для меня и не бесславно для России», «Прошу вас, Милостивый Государь, изъявить великодушному Монарху усердную и благоговейную признательность одного из Его вернейших подданных, который посвятит всю жизнь свою на оправдание Его благодеяний», «новая милость Государя» и «покровительство» Муравьева (Там же. С. 3–4, 9). Еще при жизни Карамзина в журнале «Сын Отечества» были напечатаны сведения о его наградах в связи с началом печатания «Истории государства Российского». В издательском комментарии к документам речь шла об Александре I как «Августейшем покровителе дарований», об «отличной награде» Карамзину, о «знаках Монаршей милости» (Смесь // Сын Отечества. 1816. № 12. С. 239). Наконец, в своих парижских лекциях 1862 года С. П. Шевырев называл Муравьева «покровителем» Карамзина и «достойным посредником между ним и императором Александром» (Шевырев С. П. Лекции о русской литературе, читанные в Париже в 1862 г. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1884. С. 271–272).

149

Не говоря об убеждении Карамзина в том, что «История народа принадлежит Царю», высказанном в посвящении «Истории» монарху, датированном 8 декабря 1815 года (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I. С. 12).

150

Вацуро В. Э. «Подвиг честного человека» // Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. 2‐е изд. М.: Книга, 1986. С. 100.

151

См.: Ларионова Е. О. К изучению исторического контекста «Записки о древней и новой России» Карамзина // Николай Михайлович Карамзин. Юбилей 1991 года: Сборник научных трудов. М.: б/и, 1992. С. 4–12; Дегтярева М. И. Два кандидата на роль государственного идеолога: Ж. де Местр и Н. М. Карамзин // Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь: Пермский государственный университет, 1998. С. 63–84.

152

Об этом же писал и Ю. М. Лотман (Лотман Ю. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина – памятник русской публицистики начала XIX века. С. 201–202). Несоответствие записки нормам, регулировавшим отношения монарха с его историографом, по мнению Лотмана, дополнительно свидетельствовало о «беспримерной смелости» Карамзина (Там же. С. 204).

153

Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб.: В типографии Императорской Академии наук, 1866. С. 140.

154

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I. С. 11.

155

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 522. О связи записки «О древней и новой России» с «Историей государства Российского» см. также: Рогинский А. Б. <Черты историко-политической концепции Н. М. Карамзина в середине 1810‐х гг.> // Русская филология. 31. Сборник научных работ молодых филологов. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 2020. С. 13–30.

156

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V. М.: Наука, 1993. С. 39.

157

Там же. С. 8.

158

Там же. С. 11.

159

Там же. С. 55.

160

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. IV. М.: Наука, 1992. С. 13–14.

161

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V. С. 63.

162

Там же. С. 205.

163

См. об этом: Погосян Е. Россия древняя и Россия новая в исторической концепции Карамзина (1811 г.) // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. VI. Проблемы границы в культуре. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 1998. С. 69–86.

164

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. С. 22.

165

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. С. 47. Это не единственное прямое обращение Карамзина к императору на страницах записки «О древней и новой России», см., например: Там же. С. 74.

166

Gorman J. Ethics and the Writing of Historiography // A Companion to the Philosophy of History and Historiography / ed. by A. Tucker. Oxford; Boston: Wiley-Blackwell, 2009. P. 255.

167

Воспоминания и записки графини А. Д. Блудовой [оттиск из журнала: Заря. 1871. Кн. III]. С. 154 (курсив автора. – М. В.).

168

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. С. 48.

169

Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 68–75.

170

На такую мысль отчасти наводит свидетельство, оставленное Н. И. Тургеневым в книге «Россия и русские» (1847): «Когда великая княгиня сказала Карамзину, что намерена представить его записку императору, он сначала воспротивился; но затем, решив, что великая княгиня может предположить, что он испугался, согласился представить свой заветный труд государю» (Тургенев Н. И. Россия и русские. М.: ОГИ, 2001. С. 501; оригинал по-французски). Впрочем, утверждение Тургенева сколь важно, столь и уникально – по этой причине оно едва ли поддается верификации на основании известных нам источников.

171

Мищенко Т. К. «Мысли для истории Отечественной войны» – незаконченный план книги Н. М. Карамзина о войне 1812 г. (по материалам библиографических указателей) // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. 1995–1996. Бородино: Государственный Бородинский военно-исторический музей-заповедник, 1997. С. 225–227. Утверждение В. Я. Гросула: «…при других императорах и других условиях такая „Записка“ могла бы принести ее создателю большие неприятности. Но дело обошлось относительно благополучно» (Гросул В. Я. Зарождение российского политического консерватизма. С. 45) кажется нам несколько преувеличенным.

172

Отметим, что накануне нового свидания с императором в Москве зимой 1811–1812 годов Карамзин попытался исправить ситуацию. Для этого он снабдил великую княгиню Екатерину Павловну культурным кодом, с помощью которого следовало расшифровывать смысл его политического послания. 24 ноября 1811 года Карамзин подарил ей альбом с выписками политического и нравственного содержания, который был опубликован еще в середине XIX века (Альбом Н. М. Карамзина / с предисл. Н. П. Лыжина // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Николаем Тихонравовым: В 5 т. Т. 1. М.: В тип. Грачева и комп., 1859. Отд. 2. С. 161–192). Возможно, Карамзин таким образом (уже a posteriori) истолковывал собственный жест – открытую критику действий монарха, обращенную непосредственно к властителю. Этому сюжету мы намерены посвятить отдельное исследование.

173

О репутации Карамзина см.: Вацуро В. Э. «Подвиг честного человека». С. 29–113.

174

Marker G. Publishing Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia, 1700–1800. Princeton: Princeton University Press, 1985. P. 10–11, 75–76; Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997. P. 8–12; Smith D. Working the Rough Stone: Freemasonry and Society in Eighteenth-Century Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1999. P. 54–61, esp. P. 60; Wirtschafter E. K. The Play of Ideas in Russian Enlightenment Theater. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2003. P. 83–84, 227–228 (fn. 1).

175

Wirtschafter E. K. Play of Ideas. P. 83.

176

Екатерина II. Искусство управлять // ред. А. Каменский. M.: Фонд Сергея Дубова, 2008. C. 547.

177

Попов В. С. Письмо императору Александру об императрице Екатерине II и ее правительственных приемах // Екатерина II. Искусство управлять. C. 471.

178

См.: Hölscher L. Öffentlichkeit // Geschichtliche Grundbegriffe. B. 4 (Mi – Pre) / hrsg. W. Conze, C. Meier. Stuttgart: Klett-Cotta, 1978. S. 449–453. По словам Христиана Гарве, после Французской революции 1789 года общественные мнения стали беспрецедентно влиять на политическую жизнь: «С одной стороны, они неизбежны и неопровержимы, с другой – опасны и устойчивы». Следовательно, «совершенно ясно, что государственное устройство и законы имеют последнюю опору во мнении большинства, а поэтому следует подчиняться им» (Ibid. S. 452). Или по словам Йозефа фон Зонненфельса: «Общественное мнение само по себе не является силой, или является лишь нравственной (идеальной) силой, однако оно придает правосудному государству истинную силу тем, что увеличивает число удовлетворенных, число приверженцев – число же неудовлетворенных уменьшает» (Ibid. S. 451).

179

Здесь и далее используется написание «Чарторыйский» за исключением издания 2010 года, в котором использовалось написание «Чарторижский».

180

Roach E. E. The Origins of Alexander I’s Unofficial Committee // Russian Review. 1969. Vol. 28. № 3. P. 316–323.

181

Остается неясным, когда именно прекратились собрания Негласного комитета. Большинство историков опираются на «протоколы» Строганова, завершенные в ноябре 1803 года, опубликованные великим князем Николаем Михайловичем: Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов: Историческое исследование эпохи Императора Александра I: В 3 т. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1903. Т. 2. С. 65–243. Оспаривая надежность протоколов, М. М. Сафонов утверждает, что комитет продолжал активные встречи вплоть до сентября 1805 года. Сафонов М. М. Протоколы Негласного комитета // Вспомогательные исторические дисциплины. 1976. № 7. С. 197–199. Длительные отъезды Новосильцева и Строганова за пределы России в 1804 и 1805 годах вызывают сомнения в правдивости его тезиса.

182

Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века. Л.: АН СССР, 1957. С. 94–96; Raeff M. Michael Speransky: Statesman of Imperial Russia. 1772–1839. The Hague: Martinus Nijhoff, 1957. P. 44–46.

183

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 10–11, Ch. 2.

184

Чарторижский А. Воспоминания и письма / пер. А. Дмитриевой. М.: Захаров, 2010. С. 46.

185

Чарторижский А. Воспоминания и письма. С. 48.

186

Czartoryski A. Mémoires du Prince Adam Czartoryski et Correspondance avec l’Empereur Alexandre Ier. 2 vol. Paris: Plon, 1887. P. 347–349. Здесь и далее мы будем ссылаться на французское издание мемуаров Чарторыйского в тех случаях, когда соответствующие фрагменты в русском издании отсутствуют.

187

Ibid. P. 239.

188

Raeff M. Michael Speransky. P. 35; Мельгунов С. П. Император Александр I // Отечественная война и русское общество, 1812–1912 гг.: В 7 т. / ред. А. К. Дживелегов, С. П. Мельгунов, В. И. Пичета. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1911. Т. 2. С. 134.

189

Rey M.-P. Alexander I: The Tsar who Defeated Napoleon. Illinois: Northwestern University Press, 2012. Ch. 5.

190

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 232.

191

См. письма Кочубея к С. Р. Воронцову от 12 мая и 6 августа 1801 года: Бумаги графов Александра и Семена Романовичей Воронцовых // Архив князя Воронцова. Кн. 18. М.: Типография А. И. Мамонтова, 1880. C. 240; Архив князя Воронцова. Кн. 14. 1879. С. 156. См. также мемуары Чарторыйского: Пояснительные мемуары князя Адама, в которые не входит то время, когда он оставил службу в России, чтобы вернуться в Польшу (1810) // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 362. Л. 17–17 об.

192

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 196.

193

См., например: Камер-фурьерский церемониальный журнал. Июль – декабрь 1802 г. / ред. А. В. Половцов. СПб.: Департамент уделов, 1902. С. 426.

194

См., например, заметки Софьи Строгановой о возвращении Александра I в Санкт-Петербург на фоне поражения при Аустерлице: Письма С. В. Строгановой к П. А. Строганову от 12 декабря 1805 года, 19 января 1806 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 50 об. – 51, 55 об.

195

Сафонов М. М., Филиппова Е. Н. Журналы Непременного комитета // Вспомогательные исторические дисциплины. 1979. № 11. C. 142–143, 146–147; Исторический обзор деятельности Комитета министров: В 5 т. / сост. С. М. Середонин. СПб.: Канцелярия Комитета министров, 1902. Т. 1. Комитет министров в царствование Императора Александра Первого. С. 7–8.

196

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 174.

197

Кочубей В. П. Résumé d’ une conversation avec Mr. Fouché à Paris le 9/21 Décembre 1808. Французская эмиграция, вопрос об интервенции, империя, июльская революция в свидетельствах русского вельможи: Из неизданных бумаг Графа Виктора Кочубея / пер. и ред. Т. Богданович // Анналы. Журнал всеобщей истории. 1924. № 4. С. 126.

198

Письма Н. Н. Новосильцева к П. А. Строганову от 19 декабря 1800 г. (Лондон) и 7 января 1801 г. (Саутгемптон) // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 45–47 об., 48 об. – 49 об.

199

Montesquieu. De l’esprit des lois // Œuvres complètes. 2 vols. T. 2 / ed. R. Caillois. Paris: Gallimard, 1951. Livre III, Ch. 7.

200

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 20.

201

Там же. С. 16.

202

Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории. С. 110–122.

203

Там же. С. 92; Фатеев А. Н. Борьба за министерства: Эпоха Триумвирата // Сборник статьей, посвященных Павлу Николаевичу Милюкову / ред. В. А. Евреинов, А. А. Кизеветтер. Прага: Орбис, 1929. С. 407, 416.

204

Roach E. E. The Origins of Alexander I’s Unofficial Committee. P. 324–325.

205

Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 50–51.

206

О враждебности к вдовствующей императрице говорится в письме С. Строгановой к Строганову от 31 января 1806 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 58.

207

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 116.

208

На тему арканума власти см.: Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1990. S. 63.

209

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 102, 167, 185, 231.

210

Александр очень редко посещал Сенат и только пять раз почтил своим присутствием заседание Государственного совета после его создания в 1801 году: Сафонов М. М., Филиппова Е. Н. Журналы Непременного комитета. C. 146. Он был почти на всех совещаниях Комитета министров в первые четыре года его существования, но в 1807 году прекратил в них участвовать (Исторический обзор деятельности Комитета министров. C. 5–6, 9).

211

Чарторижский А. Воспоминания и письма. С. 200.

212

Камер-фурьерский церемониальный журнал. Январь – июнь 1801 г. / ред. А. В. Половцов. СПб.: Департамент уделов, 1901.

213

Там же.

214

Некоторые исследователи утверждают, что существование комитета вскоре стало общеизвестным: Тельберг Г. Г. Сенат и право представления на высочайшие указы: Очерк из истории консервативных политических идей в России начала XIX века // Журнал Министерства народного просвещения. 1910. № 1. С. 23; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории. С. 92; Roach E. E. The Origins of Alexander I’s Unofficial Committee. P. 324 (fn. 2). Решение проводить собрания после обедов привело, вероятно, к тому, что о них догадывались постоянные гости, в особенности императрица Елизавета и два друга детства Александра, Н. А. Толстой и А. Н. Голицын. В 1801 году, например, оба почти ежедневно обедали с Александром, включая большую часть тех дней, когда собирался комитет, а также часто оставались и на ужин (Камер-фурьерский церемониальный журнал. Июль – декабрь 1801 г. СПб., 1901. С. 4, 23, 32, 52, 65, 151, 165, 183, 246, 498, 511, 547, 561, 584, 600). Елизавета также многократно приглашала Александра Строганова и Софью Строганову поужинать в те дни, когда проводились собрания комитета в 1801 и 1802 годах, что, скорее всего, означает, что и они знали о его существовании и о времени встреч, если не о том, что на них говорилось.

215

Чарторижский А. Воспоминания и письма. С. 200.

216

О «монаршей воле» см.: Долбилов М. Рождение императорских решений. Монарх, советник и «высочайшая воля» в России XIX в. // Исторические записки. Т. 127. 2006. № 9. С. 17, 23–24; Wortman R. S. The Representation of Dynasty and «Fundamental Laws» in the Evolution of Russian Monarchy // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. Vol. 13. № 2. P. 288–289.

217

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 77, 78, 80, 119, 149, 185–186, 188.

218

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. C. 327–328.

219

Hoffmann S.-L. The Politics of Sociability: Freemasonry and German Civil Society, 1840–1918. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2007.

220

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. C. 12.

221

Бумаги графов Александра и Семена Романовичей Воронцовых. C. 236.

222

Письма Чарторыйского к Строганову от 21 марта и 2 апреля 1811 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 53.

223

Письмо Новосильцева к Строганову от 19 декабря 1800 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 45.

224

Бумаги графов Александра и Семена Романовичей Воронцовых. С. 239. См. также письмо Кочубея к Воронцову из Санкт-Петербурга от 1 мая 1801 года: Там же. С. 238.

225

Wortman R. S. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1. From Peter the Great to the Death of Nicholas. Princeton: Princeton University Press, 1995. P. 197–199.

226

Мельгунов С. П. Император Александр I. С. 136.

227

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. IX–X.

228

Hirschmann A. O. The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism before its Triumph. Princeton: Princeton University Press, 1977. P. 17–44.

229

Hoffmann S.-L. Civil Society, 1750–1914. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006. P. 17.

230

Hölscher L. Öffentlichkeit. S. 442–443, 452–453.

231

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 65–66, 118–119.

232

См.: Марасинова Е. Н. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. М.: РОССПЭН, 1999. C. 117–119. Следует заметить, что самые отчаянные комментарии, которые приводит Марасинова, исходят от А. А. Безбородко – дяди Кочубея, который его вырастил, – и С. Р. Воронцова, ментора Кочубея, Чарторыйского, Новосильцева, а позднее и Строганова.

233

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 366.

234

Там же. С. 12.

235

Там же. С. 112.

236

Там же. С. 134.

237

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 17.

238

Там же. С. 18, 242.

239

Там же. С. 42, 221, 24.

240

Simmel G. Das Geheimnis und die geheime Gesellschaft // Soziologie: Untersuchungen über die Formen der Vergesellschaftung. 2. Auflage. Berlin: Duncker und Humblot, 1922. S. 296.

241

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 18, также 26–27.

242

Kukiel M. Czartoryski and European Unity, 1770–1861. Princeton: Princeton University Press, 1955. P. 261.

243

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 26.

244

См.: Ménager // Dictionnaire de l’académie françoise. 5eme éd. T. 2. L – Z. Paris: J. J. Smits, 1798. P. 88.

245

Александр Мартин также упоминает о нежелании Александра использовать общественное мнение в условиях войны против Франции в 1805–1806 годах: «Вместо того чтобы мобилизовать патриотизм… государство сделало попытку подавить любую публичную дискуссию, которая могла бы превратиться в критику». Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 46.

246

См.: Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 133–134.

247

Zawadzki W. H. Prince Adam Czartoryski and Napoleonic France, 1801–1805: A Study in Political Attitudes // Historical Journal. 1975. Vol. 18. № 2. P. 255–256.

248

Жозеф Фуше, скандально известный министр внутренних дел Франции (позже – министр полиции), нес ответственность за атмосферу шпионажа и доносительства, которая царила в то время в стране. По всей видимости, Кочубей встречался с ним во время своего путешествия по Франции в 1808 году, после отставки. Данный документ заслуживает гораздо более глубокого и тщательного анализа, чем мы можем себе позволить в рамках нашей статьи.

249

Кочубей В. П. Résumé d’ une conversation. P. 126–127.

250

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 177–179.

251

Там же. С. 210.

252

Там же. С. 215.

253

Фатеев А. Н. Борьба за министерства. С. 410, 412, 414.

254

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 42.

255

Engelmann J. Die Leibeigenschaft in Russland: Eine rechtshistorische Studie. Leipzig: Duncker und Humblot, 1884. S. 163.

256

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 114.

257

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 42.

258

Там же. С. 16.

259

Burke E. Reflections on the Revolution in France / ed. by F. M. Turner. New Haven, CT: Yale University Press, 2003. P. 143.

260

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 112; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории. С. 150–153.

261

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 35, 109, 167.

262

Там же. С. 104, 112–114.

263

Bruns M. M. Privilege and Freedom: The Emancipation Debate in Livland, 1817–1819 // Journal of Baltic Studies. 1998. Vol. 29. № 3. P. 227–228.

264

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 167.

265

Там же. С. 167–168.

266

Мельгунов С. П. Император Александр I. С. 131–132.

267

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 70, 97.

268

Kukiel M. Czartoryski. P. 29; Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 230; Дипломатические сношения России с Францией в эпоху Наполеона I. Ч. I: 1800–1802 / под ред. и с предисл. А. Трачевского // Сборник Императорского Русского исторического общества: В 148 т. Т. 70. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1890. С. 443.

269

Czartoryski A. Mémoires. P. 297.

270

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 396.

271

Из переписки Александра I с В. П. Кочубеем // Русское прошлое. Исторические сборники / ред. Т. Богданович. Пг.; М.: Петроград, 1923. С. 107–108.

272

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 346.

273

Там же.

274

Строганова к Строганову от 31 января 1806 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 58; Кочубей к Строганову от 1 февраля 1806 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 97; Чарторыйский к Строганову от 6 февраля [1806] из Санкт-Петербурга // Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 354.

275

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 353.

276

Там же. С. 357. Подтверждено Кочубеем в письме к Александру I (1807):. Из переписки Александра I с В. П. Кочубеем С. 109.

277

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. IX–X.

278

Там же. С. 357, также 360, 381.

279

Там же. С. 393; см. также С. 345, 357.

280

Там же. С. 395–396.

281

Там же. С. 390.

282

Из переписки Александра I с В. П. Кочубеем. С. 109.

283

Новосильцев к Строганову от 22 августа 1808 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 98–98 об.

284

Новосильцев к Строганову от 10 мая 1809 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 115 об.

285

Исследование выполнено при поддержке РФФИ (проект 18-312-20003). Полнее материалы работы будут представлены в готовящейся к печати книге автора «Сценарии перемен: Уваровская награда и эволюция русской драматургии в эпоху Александра II».

286

См., например: Волков В. Формы общественной жизни: публичная сфера и понятие общества в Российской Империи: дис. … канд. соц. наук: 22.00.00. Кембридж, 1995.

287

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. I. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1955. С. 442.

288

См.: Басаргина Е. Ю. Проекты академической реформы 1855–1917 гг. СПб.: Нестор-История, 2013; Соболева Е. В. Борьба за реорганизацию Петербургской Академии наук в середине XIX века. Л.: Наука, 1971.

289

См.: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge, MA: MIT Press, 1991. P. XVII–XVIII.

290

Из недавних обзоров этой проблематики см., например: Velizhev M. The Moscow English Club and the Public Sphere in Early Nineteenth-Century Russia // The Europeanized Elite in Russia, 1862–1825. Public Role and Subjective Self. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2016. P. 220–222.

291

См.: Caradonna J. L. The Enlightenment in Practice: Academic Prize Contests and Intellectual Culture in France, 1670–1794. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2012. P. 45. Далее в этом и следующем абзацах мы характеризуем историю французских литературных премий на материале этой работы. Сведения и точки зрения, почерпнутые из исследований других авторов, даются со ссылками.

292

См. исторический анализ одной из провинциальных премий, выдававшейся за поэтические произведения: Dottelonde-Rivoalan V. Un Prix Littéraire. Le concours de la poésie à l’académie de l’Immaculée Conception à Rouen. 1707–1789. Rouen: Édition de l’Université de Rouen, 2001. Ср. также: Perrot J.‐C. Les concours poétiques de Basse-Noermandie (1660–1792): Anglophilie et anglophobie au XVIIIe siècle // Annales historiques de la Révolution française. 1971. № 205. P. 405–440.

293

См.: Roche D. Le Siècle des Lumières en province. Académies et académiciens provinciaux, 1680–1789. 2 vol. Paris; La Haye: Mouton, 1978. Vol. 1. P. 338–340.

294

Ср.: Fumaroli M. Trois institutions littéraires. Paris: Gallimard, 1994. P. 69–70.

295

См.: Roche D. Op. cit. Vol. 1. P. 351–355.

296

См.: Staum M. Minerva’s Message: Stabilizing the French Revolution. Montreal & Kingston; London; Buffalo: McGuill’s Queen University Press, 1996. P. 64–77; см. также: Van de Sant U. Institutions et concours // Aux Armes, et aux arts! Les arts de la Révolution, 1789–1799. Paris: A. Biro, 1988.

297

См.: Hahn R. The Anatomy of a Scientific Institution: The Paris Academy of Sciences, 1666–1803. Berkeley, CA: University of California Press, 1971.

298

В целом правила таких конкурсов отлично известны и современному читателю благодаря Нобелевской премии, одному из последних премиальных институтов этого типа.

299

См. примеч. на с. 153.

300

См.: Положение о наградах графа Уварова. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1857.

301

См.: Mortier R. Le «Tableau littéraire de la France au XVIIIe siècle». Un episode de la guerre philosophique a l’Academie Française sous l’Empire (1804–1810). Bruxelles: Palais des Academies, 1972.

302

Ibid. P. 19.

303

Розен Е. Ф. Вторая неудача Уваровских наград // Северная пчела. 1859. № 7. 10 января.

304

См.: Knöfler M. Die Schmach dieser bauernfeldpreisgekrönten Zeit. Literaturpreise // Literarisches Leben in Österreich. 1848–1890 / hrsg. Kl. Amann, H. Lengauer, K. Wagner. Wien: Böhlau Verlag, 2000. S. 272.

305

См.: Dambacher E. Literatur– und Kulturpreise. 1859–1949. Eine Dokumentation. Marbach am Neckar: Deutsche Schillergesellschaft, 1996. S. 33, 235–236.

306

Далее мы характеризуем премию Шиллера с опорой на работу: Sowa W. Der Staat und das Drama: Der Preussische Schillerpreis 1859–1918. Eine Untersuchung zum literarischen Leben im Königreich Preussen und im deutschen Kaiserreich. Frankfurt am Main: Peter Lang, 1988.

307

См.: Knöfler M. Die Schmach dieser bauernfeldpreisgekrönten Zeit. S. 250–318.

308

Положение о наградах графа Уварова. С. 5.

309

См.: Первый отчет Императорской С.-Петербургской академии наук о присуждении премий, учрежденных Двора Е. И. В. камергером П. Н. Демидовым. За 1832 год. СПб.: Тип. Академии наук, 1832. С. 25.

310

См.: Тридцать четвертое, и последнее, присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград. 25 июня 1865 года. СПб.: Тип. Академии наук, 1866. С. 1.

311

Все эти правила использовались и при раздаче более поздних наград в области науки, включая и сугубо государственные. См., например: Басаргина Е. Ю. Ломоносовская премия – первая государственная премия в России (1865–1918): Справочник-путеводитель. СПб.: Нестор-История, 2012.

312

Положение о наградах графа Уварова. С. 3.

313

Отчеты императорской Академии наук по отделению русского языка и словесности за 1852–1865 годы. СПб.: Тип. Академии наук, 1866. С. 228–229.

314

Первый отчет Императорской С.-Петербургской академии. С. 9.

315

Там же. С. 8.

316

Первый отчет Императорской С.-Петербургской академии. С. 14–15.

317

Тридцать четвертое, и последнее, присуждение. С. 1.

318

Двадцать пятое присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград. 26 мая 1856 года. СПб.: Тип. Академии наук, 1856. С. 5.

319

Найт Н. Наука, империя и народность: Этнография в Русском географическом обществе, 1845–1855 // Российская империя в зарубежной историографии: Работы последних лет. М.: Новое издательство, 2005. С. 189.

320

См. список экспертов: Зубков К. Ю. Экспертный корпус Уваровской премии для драматургов: Состав и эволюция // Карабиха: историко-литературный сборник. Вып. X. Ярославль, 2018. С. 92–118.

321

СПбФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1–1858. № 2. Л. 125.

322

Там же. Л. 125 об.

323

Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 4. М.: Художественная литература, 1979. С. 322.

324

См.: Вдовин А. В. Русская этнография 1850‐х годов и этос цивилизаторской миссии: случай «литературной экспедиции» Морского министерства // Ab Imperio. 2014. № 1. С. 91–126.

325

См.: Лямина Е., Самовер Н. Крылов и многие другие: генезис и значение первого литературного юбилея в России // Новое литературное обозрение. 2017. № 145 (3). С. 158–177.

326

Никитенко А. В., Плетнев П. А. Переписка 1856–1857 гг. // Русская старина. 1891. № 2. С. 433.

327

См.: Зубков К. Ю. Экспертный корпус. С. 95.

328

Страхов Н. Н. <Рец. на:> Отчет о четвертом присуждении наград графа Уварова. СПб. 1860 // Время. 1861. № 2. Критическое обозрение. С. 133.

329

Х. Л. Вседневная жизнь // Голос. 1866. № 286. 16 октября.

330

См. примеч. 2 на с. 151.

331

См. письмо Уварова Веселовскому от 14 сентября 1876 года: СПбФ АРАН. Ф. 1. Оп. 1а. № 94. Л. 33–33 об.; о Грибоедовской премии см.: Николаев В. Е. Премии Общества русских драматических писателей и оперных композиторов // Право. Законодательство. Личность. 2014. № 2. С. 21–30.

332

См.: Бодрова А. С., Зубков К. Ю. Дух и детали: Практики цензурного чтения и общественный статус цензора в предреформенную эпоху (случай И. А. Гончарова) // Die Welt der Slaven. Internationale Halbjahresschrift für Slavistik. 2020. Т. 65. № 1. С. 123–141.

333

Я благодарю Александровский институт Хельсинкского университета за постоянную поддержку. Кроме того, мне хотелось бы выразить признательность доктору Киеко Камитакэ за беседы о старообрядчестве.

334

Goldstein R. Political Censorship of the Arts and the Press in Nineteenth-Century Europe. Basingstoke: The Macmillan Press Ltd., 1989. P. 155.

335

См.: Бубнова О. В. От Локателли – к Медоксу, от Медокса – к «Дому Щепкина». http://www.nasledie-rus.ru/red_port/00600.php.

336

Frame M. «Freedom of the Theatres»: The Abolition of the Russian Imperial Theatre Monopoly // The Slavonic and East European Review. 2005. № 83 (2). P. 262.

337

Ibid. P. 268.

338

Frame M. «Freedom of the Theatres». P. 266.

339

См.: Emerson C., Oldani R. W. Modest Mussorgsky and Boris Godunov. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 127.

340

Ibid. P. 129. Цит. по: Дризен Н. В. Драматическая цензура двух эпох, 1825–1881. Пг.: «Прометей» Н. Н. Михайлова, 1917. С. 19–20.

341

Swift A. Popular Theater and Society in Tsarist Russia. Berkeley, CA: University of California Press, 2002. P. 105.

342

Frame M. «Freedom of the Theatres». P. 283.

343

Краснов Пл. При закрытых дверях // Театральная Россия. Театральная газета и Музыкальный мир. 1905. 20 августа. № 34. C. 1049.

344

Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. 1844–1906. М.: Государственное издательство Музыкальный Сектор, 1926. С. 314.

345

Там же. С. 189.

346

Название «Могучая кучка» придумал критик Владимир Стасов (1824−1906) – впервые оно прозвучало в его статье для газеты «Санкт-Петербургские ведомости», написанной в 1867 году: «Дай бог, чтоб наши славянские гости никогда не забыли сегодняшнего концерта, дай бог, чтоб они навсегда сохранили воспоминание о том, сколько поэзии, чувства, таланта я умения есть у маленькой, но уже могучей кучки русских музыкантов». См.: Стасов В. В. Славянский концерт г. Балакирева // Стасов В. В. Избранные сочинения: В 3 т. Т. 1. М.: Искусство, 1952. В это содружество входили Милий Балакирев (1837−1910), Александр Бородин (1833−1887), Цезарь Кюи (1835−1918), Модест Мусоргский (1839−1881) и Николай Римский-Корсаков (1844−1908). Впоследствии оно стало известно как «Могучая кучка».

347

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. Bloomington: Indiana University Press, 2010. P. 64.

348

Schuler C. Women in Russian Theatre. The Actress in the Silver Age. London: Routledge, 1996. P. 113−116.

349

См.: Островский А. Н. Статьи о театре. Записки. Речи: сборник. http://ostrovskiy.lit-info.ru/ostrovskiy/public/stati-o-teatre/index.htm. См. также: Frame M. «Freedom of the Theatres». P. 274−276; Thurston G. The Popular Theatre Movement in Russia, 1862−1919. Evanston: Northwestern University Press, 1998. P. 132−161; Swift A. Popular Theater and Society in Tsarist Russia. P. 4−5.

350

См.: Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. С. 403; Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Воспоминания: В 2 т. Т. 2. Л.: Государственное музыкальное издательство, 1960. С. 391.

351

См. подробнее: http://starove.ru/izbran/ne-tolko-tretyakovy-pokolenie-velikih-metsenatov-kakimi-oni-byli; https://molomo.ru/inquiry/patrons.html; Commerce in Russian Urban Culture 1861−1914 / ed. by W. Brumfield, B. Anan’ich, Y. Petrov. Washington: Johns Hopkins University Press, 2001. P. 52−53; Думова Н. Московские меценаты. М.: Молодая гвардия, 1992; Merchant Moscow. Images of Russia’s Vanished Bourgeoise / ed. by J. West, Iu. Petrov. Princeton: Princeton University Press, 1998. P. 161−170.

352

Owen Th. Capitalism and Politics in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. Table 3. P. 222−227.

353

См., например: Blackwell W. Beginnings of Russian Industrialisation 1800−1860. Princeton: Princeton University Press, 1968. P. 189−190; Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror. Cambridge: Cambridge University Press, 1970. P. 41−43.

354

«В лесах» (1871), «На горах» (1881).

355

Дмитриев И. Расшаркивающееся искусство (По поводу годичной выставки в Академии Художеств) // Искра. 1863. № 37. С. 506–511; № 38. С. 529–530.

356

Merchant Moscow. P. 153. Подробнее о роли меценатов в истории русской оперы и театра см.: Коншина Л. Меценатство в России конец XIX – начало ХХ вв. https://proza.ru/2016/10/06/932; Blakesley R. Russia and the Arts. London: National Portrait Gallery, 2006. P. 121−129; Kirichenko E. Russian Design and the Fine Arts 1750−1917. New York: Harry N. Abrams, 1991. P. 212; Kamitake K. The Patronage of Arts in Russia from the End of the 19th Century to the Early 20th Century – Old Believers and the Private Opera Theatres. BASEES Conference. 13−15 April 2018. Fitzwilliam College, Cambridge; Pipes R. Russia Under the Old Regime. London: Penquin Books, 1995. P. 218.

357

Театр и жизнь. 1885. 11 января. Цит. по: Россихина В. П. Оперный театр С. Мамонтова. М.: Музыка, 1985. С. 67.

358

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. P. 97; Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Воспоминания. Т. 1. Л.: Государственное музыкальное издательство, 1959. С. 434.

359

Римский-Корсаков Н. А. Из семейной переписки. СПб.: Композитор, 2008. С. 189.

360

Там же.

361

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. P. 97.

362

Театральная хроника // Новости дня. 1896. 9 ноября. № 4823. С. 2−3.

363

И. Л. Частная опера // Новости сезона. 1896. 2 ноября. № 93. С. 2−3.

364

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. P. 219.

365

А. Г. В Большом театре // Русское слово. 1897. 21 сентября. № 253. С. 3.

366

Русская опера // Новости сезона. 1897. 9 сентября. № 318. С. 2.

367

С. К-ов. Театральная хроника // Новости дня. 1896. 16 декабря. № 4860. С. 3.

368

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. P. 253, 263.

369

Римский-Корсаков Н. А. Царская невеста. Либретто оперы. http://www.operalib.eu/zpdf/fidanzar.pdf.

370

Grönke K. Shedding Light on the Present with a Historical Opera // Rimski-Korsakov. The Tsar’s Bride / Valery Gergiev, Mariinsky Theatre. Philips Classics. 462 618-2. 1999. P. 11.

371

Figes O. A People’s Tragedy. The Russian Revolution 1891−1924. London: Pimlico, 1997. P. 22.

372

Riasanovsky N. Russian Identities. A Historical Survey. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 186.

373

См., например: Maes F. A History of Russian Music from Kamarinskaya to Babi Yar. Berkeley, CA: University of California Press, 2002. P. 33.

374

Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Т. 2. С. 327–328. Подробнее см. также: Wartenweiler D. Civil Society and Academic Debate in Russia 1905−1914. Oxford: Clarendon Press, 1999. P. 43−56.

375

См. записи композитора за 1905–1906 годы: Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. С. 390–392.

376

Там же. С. 386.

377

Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Т. 2. С. 333.

378

Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. С. 440–441.

379

Римский-Корсаков Н. А. Кащей Бессмертный. Либретто оперы. http://www.rimskykorsakov.ru/kaschey.html.

380

См., например: Оссовский A. Театр и музыка: Кащей бессмертный // Слово. 1905. 29 марта. С. 108; Чествование Н. А. Римского-Корсакова // Русские ведомости. 1905. 28 марта; Чествование Н. А. Римского-Корсакова // Новости и Биржевая Газета. 1905. 28 марта.

381

Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Т. 2. С. 333.

382

Римский-Корсаков Н. А. Из семейной переписки. С. 221.

383

На эту тему написано немало книг. См., например: Ascher A. The Revolution of 1905. Russia in Disarray. Stanford: Stanford University Press, 1988; Ascher A. The Revolution of 1905. Authority Restored. Stanford: Stanford University Press, 1992; Shanin T. Russia, 1905–1907. Revolution as a Moment of Truth. Basingstoke: Macmillan, 1986; Riasanovsky N., Steinberg M. A History of Russia. Vol. 2: Since 1855. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 385.

384

Гозенпуд A. Н. А. Римский-Корсаков. Темы и идеи его оперного творчества. М.: Государственное музыкальное издательство, 1957. С. 168.

385

Римский-Корсаков Н. А. Золотой петушок. Либретто оперы. http://libretto-oper.ru/rimsky-korsakov/zolotoi-petushok.

386

Там же.

387

Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. С. 422.

388

Туманова А. С. Общественные организации России в годы Первой мировой войны (1914 – февраль 1917 г.). М.: РОССПЭН, 2014. С. 8.

389

Gramsci A. Quaderno 7 (VII) // Gramsci A. Quaderni dal carcere. 3 vols. Vol. II. Torino: Einaudi. 1977. P. 866.

390

Bradley J. Voluntary Associations in Tsarist Russia: Science, Patriotism and Civil Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. P. 3–4.

391

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge, MA: MIT Press, 1991. P. 27–31.

392

Анализ проблемы «особого пути» в российской позднеимперской историографиии см.: Эммонс Т. Проблема «особого пути» России в позднеимперской историографии // «Особый путь»: От идеологии к методу / сост. Т. Атнашев, М. Велижев, А. Зорин. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 150–188.

393

Например, Джефф Эли в своем эссе о нациях, публичной сфере и политических культурах пишет о России в XIX веке как о «контрпримере» роста публичной сферы: Eley G. Nations, Publics and Political Cultures: Placing Habermas in the Nineteenth Century // Habermas and the Public Sphere / ed. by C. Calhoun. Cambridge, MA: MIT Press, 1992. P. 325.

394

Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribner’s sons, 1974.

395

Kaplan V. Historians and Historical Societies in the Public Life of Imperial Russia. Bloomington: Indiana University Press, 2017. P. 10–13.

396

Hagen M., von. War in an European Borderland: Occupation and Occupations of Galicia and Ukraine, 1914–1918. Seattle: University of Washington Press, 2007. P. 73.

397

Устав «Русского собрания». СПб.: Типо-лит. В. В. Комарова, 1901. С. 1.

398

Лукоянов И. В. Русское собрание // Россия в XIX–XX вв.: сборник статей к 70-летию со дня рождения Р. Ш. Ганелина / под ред. А. А. Фурсенко. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. С. 168–169.

399

Карский Е. Ф. Памяти А. С. Будиловича // Русский филологический вестник. 1909. Т. 61. С. 150.

400

Будилович А. С. Характер, цели и результаты славянского съезда // Голос. 1867. № 163. С. 1.

401

Галицко-русское благотворительное общество в Санкт-Петербурге. СПб.: Пушкинская скоропечатня, 1904. С. 5.

402

Здесь я использую понятие «режим публичности» согласно характеристикам, данным Т. М. Атнашевым и М. Б. Велижевым: а) степень открытости или закрытости политических коммуникаций (текстов, речей, символических или практических действий); б) сложившиеся конвенции и правила, регулирующие ожидания и границы, допустимые для участников политических дискуссий внутри определенного сегмента публичной сферы (механизмы цензуры, регламенты, запреты и пр.); в) жанровые, стилистические и коммуникативные особенности политических высказываний (трактаты, указы, публикации в прессе, книги, салонные разговоры, радио– и телерепортажи и т. п.). В опыте Галицко-русского благотворительного общества все три явления существовали, иногда в разные периоды времени, но с 1912 до 1917 года неизменно наличествовали в деятельности организации. Атнашев Т., Велижев М. От составителей. История политических языков и режимы публичности // Новое литературное обозрение. 2018. № 3 (151). http://magazines.russ.ru/nlo/2018/3/timur-atnashev-mihail-velizhev-ot-sostavitelej.html.

403

«Просвита», самое главное культурно-просветительское общество украинского национального движения, имело доступ к субсидиям регионального сейма. Миллер А. И. Украинский вопрос в Российской империи. Киев: Лаурус, 2013. С. 200.

404

Галицко-русское благотворительное общество. С. 14.

405

Издатель газеты Вениамин Площанский в 1879 году жаловался министру внутренних дел Российской империи Л. С. Макову на то, что назначенные на период 1876–1879 годов субсидии, которые должны были поступить через российское посольство в Вене, он так и не получил. Миллер А. И. Украинский вопрос. С. 228.

406

Цит. по: Миллер А. И. Внешний фактор в формировании национальной идентичности галицийских русинов // Migracijske i etničke teme. 1997. Vol. 13. № 1–2. P. 10.

407

В оригинале: «In linguistically mixed regions delimitation is a thorny problem even where there is mere juxtaposition of national groups. But in Europe intermixture was as a rule the result of past conquests, political and cultural, which had reduced the original national group to a state of social inferiority. Conquests created Ulsters, and over further, wider regions spread the network of an ’ascendancy’ primarily based on the landowning classes and the town population, alien to, or alienated from, the peasantry which retained its own language or religion, or both». Namier L. Basic factors in Nineteenth-Century European History // Vanished Supremacies Essays On European History 1812–1918 / ed. by L. Namier. New York: Harper & Row, 1963. P. 166.

408

Галицко-русское благотворительное общество в Санкт-Петербурге. C. 2.

409

Там же. С. 1.

410

Савино Д. Инородческие заговоры: русский национализм, поляки, евреи, немцы и украинцы в журнале «Окраины России», 1906–1912 годы // Логос. 2017. Т. 27. № 4. С. 72–77.

411

От редакции // Окраины России. 1906. № 1. С. 1.

412

Витте С. Ю. Воспоминания: В 3 т. Т. 3. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1960. С. 131.

413

Натиск на Восток (нем.) – стратегия немецких националистов середины и второй половины XIX века и времен нацистской Германии по завоеванию восточноевропейских земель.

414

Журнал выходил с 1900 по 1905 год, и задачи «всеславянского органа» представляли собой некую форму манифеста эволюции правого крыла панславизма в сторону русских националистических позиций. Редакция так определила эти задачи: «1. Дать русскому и славянскому читателю полное, ясное и правдивое представление о культурной жизни всего славянства. 2. Идти навстречу желанию югозападных славян ознакомиться с русской речью настолько, чтобы русский язык мог сделаться со временем общим языком для культурных сношений славян между собой. 3. Дать австро-венгерским, русским, и балканским производителям и торговцам возможность войти в непосредственные сношения». Вергун Д. Н. От редактора. Наши задачи // Славянский век. Всеславянский орган. 1900. Вып. 7–8. С. 2. Московский исследователь В. А. Болдин подчеркнул эволюцию контента журнала, который сначала не вел открытых политических обсуждений, но постепенно начал вырабатывать собственную политическую платформу, и этот процесс с 1903 года все усиливался вплоть до прекращения публикации. Огромное значение имеет выработка разных предложений по экономической интеграции славянства, являвшейся центральной темой размышлений редакции «Славянского века». Болдин В. А. Панславистские политические концепции. Генезис и эволюция. М.: Аквилон, 2018. С. 141, 148.

415

Вергун Д. Н. Немецкий Drang nach Osten в цифрах и в фактах. Вена: Славянский век, 1905. А. И. Миллер предполагает, что Вергун был не только представителем Санкт-Петербургского телеграфного агентства в австрийской столице, но и агентом русской разведки: Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 175.

416

Н. Н. Гирс – С. Д. Сазонову, 4/17 декабря 1910 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. 1910 г. Д. 6. Л. 265. Цит. по: Клопова М. Э. Русины, русские, украинцы. М.: Индрик, 2016. С. 232.

417

Бобринский В. А. Пражский съезд. Чехия и Прикарпатская Русь. СПб.: Типо-лит. т-ва «Свет», 1909. С. 43–47.

418

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге за 1911 г. СПб.: Типо-лит. Б. Авидона, 1912. С. 9–10.

419

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 10. Л. 1–3.

420

Отчет о деятельности. С. 25.

421

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.

422

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 15. Л. 1–2, 4, 19–21.

423

Матицами назывались национальные культурно-просветительские общества славянских народов в период их национально-культурного расцвета в XIX веке.

424

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 2. Л. 20–23.

425

Там же. Л. 12–16.

426

Есть несколько писем молодых галичан к правлению Галицко-русского благотворительного общества, ответы правления и переписка с местными епархиями, они хранятся в РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.

427

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 2. Л. 6.

428

Там же. Л. 25.

429

Там же. Л. 32, 51–52.

430

Филатович Б. (Баратов Б. И.) Галиция – место возможного столкновения с Австрией. СПб.: Военное издательство, 1913. С. 7–8.

431

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге за 1912 год. СПб.: Тип. т-ва А. С. Суворина – «Новое Время», 1913. С. 6.

432

Там же. С. 7.

433

Имеется в виду Украинская грекокатолическая церковь, в унии с Римом.

434

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге за 1912 год. С. 11.

435

Там же. С. 12.

436

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: AIRO-XX. 2000. С. 54.

437

Есть несколько фотографий того дня и того плаката: https://shimoff.livejournal.com/299628.html.

438

Коцюбинский Д. А. Бобринский Владимир Алексеевич // Политические партии России. Конец XIX – первая треть ХХ века: энциклопедия / отв. ред. В. В. Шелохаев. М.: РОССПЭН, 1996. С. 72.

439

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге за 1910 год. С. 3.

440

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Петрограде за 1914–1915 год. Пг.: Типография «Содружество», 1915. С. 5.

441

Там же. С. 35–37.

442

Георгий Александрович Бобринский, военный деятель, был братом известного археолога и правого депутата А. А. Бобринского и троюродным братом В. В. Бобринского.

443

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 22. Л. 1–6. Известный политик и ученый П. Б. Струве осенью 1914 года написал две статьи против «украинства» в «Биржевых ведомостях». В первой статье, «Австро-германское „украинство“ и русское общественное мнение», Струве заявил, что «всякое расширение украинства за пределы начала областного, всякое превращение его в начало национальное, сталкивает украинство с фактом и идеей единой и нераздельной России, той великой России, которая в 1914 г. вступила в бой с австрийской ложью и германским насилием», и затем, отвечая на критику в свой адрес в тексте «К украинскому вопросу (Ответ Н. А. Гредескулу и „Украинской жизни“)», добавил: «[В Галиции] нужны спокойная твердость и благожелательная умеренность в проведении русских государственных задач, невыполнимых вне постепенного органического слияния Галиции с общерусской культурной стихией. Но такое слияние недостижимо полицейскими мерами: для его осуществления необходимо сочетание весьма обдуманных культурных мероприятий органического характера с такими же органическими реформами в области социально-экономических отношений». Струве П. Б. Австро-германское «украинство» и русское общественное мнение // Биржевые ведомости. 1914. 29 сентября. № 14402; К украинскому вопросу (Ответ Н. А. Гредескулу и «Украинской жизни») // Биржевые ведомости. 1914. 5 ноября. № 14476.

444

Галиция и Россия. Библиотека Великой войны. № 3. М.: Московское печатное пр-во. 1914. С. 3.

445

Белиловский К. А. Галиция, ее прошлое и настоящее. Лекция, прочитанная в Феодосийской мужской гимназии 19 февраля 1915 г. Феодосия: Тип. Натковича и Виниковича, 1915. С. 20.

446

Вергун Д. Н. Что такое Галиция? Пг.: Лукоморье, 1915. С. 11.

447

В нарративе национализма в Европе XIX и ХХ веков кровь занимает центральное место, а с «Великой войной» она стала еще важнее: если обращать внимание на риторику ирредентизма и на тексты военной пропаганды в Италии, где тема неосвобожденных земель является ключевой, эта риторика строится на крови. В известной военной песне «La leggenda del Piave» («Легенда Пьяве») река становится красной от крови врагов, а в песне альпинов «Monte Nero» («Черная гора») кровь итальянских солдат окрашивает гору. Итальянский историк Альберто Марио Банти подробно исследовал эти понятия европейского национализма в работе: Banti A. M. L’onore della nazione. Identità sessuale e violenza nel nazionalismo europeo dal XVIII secolo alla grande guerra. Torino: Einaudi, 2005.

448

Переписка с местными отделениями, где обсуждаются детали, хранится в: РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 26. Л. 18–40.

449

Отчет о деятельности Одесского отделения Галицко-русского благотворительного общества в 1914–1915 г. Одесса, 1915. С. 7.

450

Отчет о деятельности Киевского отделения Галицко-русского благотворительного общества в 1914–1915 г. Киев, 1915. С. 20–21.

451

Рогозинский А. М. Древнейшие эпохи в истории Галицкой Руси и их влияние на ее современное состояние. Киев: Тип. т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1915. С. 48.

452

Отчет о деятельности Одесского отделения. С. 32.

453

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 26. Л. 37.

454

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 23. Л. 16, 19.

455

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 26. Л. 138.

456

Живов В. М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в России конца XVIII века // Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 449.

457

Кант И. Ответ на вопрос: Что такое просвещение? // Кант И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 8. М.: ЧОРО, 1994. С. 32.

458

Каплун В. Л. Общество до общественности: «общество» и «гражданское общество» в культуре российского Просвещения // От общественного к публичному: коллективная монография / науч. ред. О. В. Хархордин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011. С. 411.

459

Шартье Р. Культурные истоки Французской революции / пер. с фр. О. Э. Гринберг. М.: Искусство, 2001. С. 22–48.

460

Там же. С. 27.

461

Каплун В. Л. Понятия «публика» и «публичное» в культуре российского Просвещения. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015. С. 9–11.

462

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Massachusetts: Massachusetts Institute of Technology, 1991.

463

О развитии концепта «гражданского общества» в контексте Просвещения см.: Hoffmann S.-L. Civil Society, 1750–1914. New York: Palgrave Macmillan, 2006; Sebastiani S. The Scottish Enlightenment. Race, Gender, and the Limits of Progress. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014. P. 45–71.

464

Данное определение, в свою очередь, коррелирует с пониманием просвещения Канта.

465

Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origins and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983.

466

Каплун В. Просвещение через призму интеллектуальной истории: формы мысли и рождение фигуры «публичного интеллектуала» в русской культуре конца XVIII – нач. XIX вв. // Регулярный семинар центра «Res Publica» Европейского университета в Санкт-Петербурге. Санкт-Петербург, 15 мая 2018. https://eusp.org/events/prosveshchenie-cherez-prizmu-intellektualnoj-istorii?vi=.

467

См. методологические размышления о перспективах применения интеллектуальной истории к истории публичной сферы: Атнашев Т., Велижев М. Кембриджская школа: история и метод // Кембриджская школа: теория и практика интеллектуальной истории / сост. Т. Атнашев, М. Велижев. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 40–41.

468

См., например: Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia // The American Historical Review. 2002. № 4 (107). P. 1094–1123; Idem. Voluntary Associations, Civic Culture, and Obshchestvennost’ in Moscow // Between Tsar and People. Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / ed. by E. W. Clowes. Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 133–143; Hafner L. «The Temple of Idleness»: Associations and the Public Sphere in Provincial Russia // Russia in the European Context, 1789–1914: A Member of the Family / ed. by S. McCaffray, M. Melancon. London: Macmillan Press, 2005. P. 141–160; Sereda O. Imperial Cultural Policy and Provincial Politics in the Russian «South-Western Province»: The Kyiv City Theater, 1856–1866 // Kulturpolitik und Theater. Die kontinentalen Imperien in Europa im Vergleich / ed. by P. Ther. Wien: Oldenbourg; Böhlau, 2012. P. 233–245; Rolf M. «Approved by the Censor»: Tsarist Censorship and the Public Sphere in Imperial Russia and the Kingdom of Poland (1860–1914) // Underground Publishing and the Public Sphere: Transnational Perspectives / ed. by J. C. Behrends, T. Lindenberger. Vienna; Berlin: LIT, 2014. P. 31–75; Волков В. Формы общественной жизни: публичная сфера и понятие общества в Российской Империи: дис. канд. соц. наук: 22.00.00: Кембридж, 1995; Шевченко М. М. Конец одного Величия: власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге освободительных реформ. М.: Три квадрата, 2003; Смит Д. Работа над диким камнем: масонский орден и русское общество в XVIII веке. М.: Новое литературное обозрение, 2006; Сагинадзе Э. Реформатор после реформ: С. Ю. Витте и российское общество. 1905–1915 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

469

См.: David-Fox M., Holquist P., Martin A. The Imperial Turn // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. № 4 (7). P. 705–712; Ghosh D. Another Set of Imperial Turns? // The American Historical Review. 2012. № 3 (117). P. 772–793; Finnegan D. The Spatial Turn: Geographical Approaches in the History of Science // Journal of the History of Biology. 2008. № 2 (41). P. 369–388; Rolf M. Importing the «Spatial Turn» to Russia: Recent Studies on the Spatialization of Russian History // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2010. № 2 (11). P. 359–380; Baron N. New Spatial Histories of Twentieth Century Russia and the Soviet Union: Surveying the Landscape // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2007. № 3 (55). S. 374–400.

470

Общее значение термина «инородцы» было введено Михаилом Сперанским указом 1822 года, затем этот термин трансформировался в классификацию этнических групп в Российской империи. К концу XIX века инородцами зачастую обозначали любых представителей нерусского населения. В контексте дореволюционной Сибири этот термин имел как этническую, так и социальную идентификацию. См.: Slocum J. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia // The Russian Review. 1998. № 2 (57). P. 173–190; Ssorin-Chaikov N. The Social Life of State in Subarctic Siberia. Stanford: Stanford University Press, 2003; Бобровников В. О., Конев А. Ю. Свои «чужие»: инородцы и туземцы в Российской империи // Ориентализм vs. ориенталистика: сборник статей / отв. ред. и сост. В. О. Бобровников, С. Дж. Мири. М.: ООО «Садра», 2016. С. 167–206.

471

См.: Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge: Cambridge University Press, 1999; Remnev A. Siberia and the Russian Far East in the Imperial Geography of Power // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 425–454; Etkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Cambridge: Polity Press, 2011.

472

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. P. 14–26. См. также о плебейской модерности: Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality, and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Rochester, NY: University of Rochester Press, 2018.

473

Бекасова А. В. Отцы, сыновья и публика в России второй половины XVIII в. // Новое литературное обозрение. 2012. № 113. С. 101–103; Смит Д. Работа над диким камнем. С. 9.

474

Каплун В. Л. Понятия «публика» и «публичное» в культуре российского Просвещения. С. 12.

475

Каплун В. Л. Общество до общественности. С. 479; Он же. «Жить Горацием или умереть Катоном»: российская традиция гражданского республиканизма (конец XVIII – первая треть XIX вв.) // Неприкосновенный запас. 2007. № 5. С. 199–200.

476

Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни // Литературное наследие декабристов / под ред. В. Г. Базанова, В. Э. Вацуро. Л.: Наука, 1975. С. 27–29; Он же. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Азбука, 2014.

477

Помимо проекта Муравьева существовала «Русская правда» Пестеля, в которой деятель определил развитие России после предполагаемой революции в качестве «национального» государства с центром в Великом Новгороде. Развитие и распространение конституционных проектов связывались с активным интересом публики к понятию «нация», которое переводилось на русский язык как «народность», «народ» и вводилось в публичную сферу, из-за чего правительство было вынуждено вытеснить «нацию» из официального дискурса. См. об этом: Миллер А. Нация, или Могущество мифа. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2016. С. 59.

478

Быконя Г. Взгляды Г. С. Батенькова на русское заселение Сибири в XVII–XVIII вв. // Декабристы и Сибирь / под ред. О. Н. Вилкова. Новосибирск: Наука, 1977. С. 68–69.

479

Mohrenschildt D., von. Toward a United States of Russia: Plans and Projects of Federal Reconstruction of Russia in the Nineteenth Century. East Brunswick, NJ; London; Toronto: Fairleigh Dickinson University Press; Associated University Press, 1981. P. 21–23.

480

Каплун В. Что такое Просвещение? – Рождение публичной сферы и публичной политики в России // Публичное пространство, гражданское общество и власть: опыт развития и взаимодействия / ред. А. Ю. Сунгуров. М.: РОССПЭН, 2008. С. 338.

481

К примеру, де Кюстин, описывая николаевский Петербург, обращает внимание на отсутствие привычных для Европы социокультурных институций – кофеен, где велись оживленные дискуссии, или регулярных газет для расширения критического пространства. См.: Кюстин А., де. Россия в 1839 году: В 2 т. М.: Крига, 2008. Т. 1. С. 350. См. также: Смит Д. Работа над диким камнем. С. 86.

482

Могильнер М. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 19–20.

483

Калугин Д. Я. История понятия «общество» от Средневековья к Новому времени: русский опыт // От общественного к публичному / науч. ред. О. В. Хархордин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011. С. 368.

484

Там же. С. 375.

485

Ely C. Underground Petersburg: Radical Populism, Urban Space and the Tactics of Subversion in Reform-Era Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2016. P. 7–9.

486

Которые в то же время являлись важными инструментами русификации. См., например: Thompson R. The Zemstvo and Politics, 1864–1914 // The Zemstvo in Russia: An Experiment in Local Self-Government / ed. by T. Emmons, W. Vucinich. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 133–176.

487

Hoffmann S.-L. Civil Society, 1750–1914. P. 66.

488

Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia. P. 1114.

489

Thurston G. The Popular Theatre Movement in Russia, 1862–1919. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1998.

490

Находясь на каторге или принудительном поселении в Сибири, многие народники вовлекали местное население в практики общественности, см. об этом подробнее: Eklof B., Saburova T. A Generation of Revolutionaries: Nikolai Charushin and Russian Populism from the Great Reforms to Perestroika. Bloomington: Indiana University Press, 2017. P. 145–166.

491

Смит Д. Работа над диким камнем. С. 88.

492

Хархордин О. От засилья общественности к силе публичного действия? // От общественного к публичному. С. 523.

493

О социальной самоорганизации общества в позднеимперский период см.: Gerasimov I. Modernism and Public Reform in Late Imperial Russia: Rural Professionals and Self-Organization, 1905–1930. New York: Palgrave Macmillan, 2009.

494

Ремнев А. В. «Короткий» XIX век Сибири: сибирское время и пространство // Изобретение века. Проблемы и модели времени в России и Европе XIX столетия / ред. Е. Вишленкова, Д. Сдвижков. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 229.

495

Сибирь в составе Российской империи / ред. А. В. Ремнев, Л. М. Дамешек. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 99–101; Ремнев А. В. Российская власть в Сибири и на Дальнем Востоке: колониализм без министерства колоний – русский «Sonderweg»? // Imperium inter pares: роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917): сборник статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 153.

496

См.: Gentes A. Exile, Murder and Madness in Siberia, 1823–1861. Basingstoke; New York: Palgrave Macmillan, 2010. P. 91–117; Beer B. The House of the Dead: Siberian Exile Under the Tsars. London: Penguin Books, 2016; Badcock S. A Prison Without Walls? Eastern Siberian Exile in the Last Years of Tsarism. Oxford: Oxford University Press, 2017.

497

Slezkine Y., Diment G. Introduction // Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / ed. by Y. Slezkine, G. Diment. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 1993. P. 10–14; Ремнев А. В. «Короткий» XIX век Сибири. С. 230.

498

Ремнев А. В. Российская власть в Сибири и на Дальнем Востоке. С. 156.

499

Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994. P. 89. См. перевод: Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 96.

500

Gentes A. The Mass Deportation of Poles to Siberia, 1863–1880. Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2017. Многие из ссыльнопоселенцев стали заниматься этнографией, приглашая в качестве проводников знаний местное «инородческое» население. Glebov S. Siberian Ruptures: Dilemmas of Ethnography in an Imperial Situation // An Empire of Others: Creating Ethnographic Knowledge in Imperial Russia and the USSR / ed. by R. Cvetkovski, A. Hofmeister. Budapest: CEU Press, 2014. P. 281–310.

501

Малинов А. В. Сибирский земляческий кружок в Петербурге – первая организация сибирских областников // Областническая тенденция в русской философской и общественной мысли: к 150-летию сибирского областничества. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2010. С. 116–139; Шиловский М. В. Сибирские областники в общественно-политическом движении в конце 50‐х – 60‐х годах XIX века. Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1989; Он же. Сибирское областничество в общественно-политической жизни региона. Новосибирск: Сова, 2008.

502

Некоторые из участников состояли в других подпольных кружках Санкт-Петербурга. Сибирь в составе Российской империи / отв. ред. Л. М. Дамешек, А. В. Ремнев. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 303–305; Слезкин Ю. Арктические зеркала. С. 134.

503

Ремнев А. В. Западные истоки сибирского областничества // Русская эмиграция до 1917 года – лаборатория либеральной и революционной мысли. СПб.: Европейский дом, 1997. С. 145; Сибирь в составе Российской империи. С. 304.

504

Подробнее о сибирском областничестве см.: Малинов А. В., Пешперова И. Ю. Областничество в исторической ретроспективе // Новое литературное обозрение. 2015. № 133. С. 101–111.

505

Глебов С. В. Революция гибридности и ее альтернативы: постимперское воображение в Сибири и на Дальнем Востоке // XXV Большие Банные чтения «„Время, назад!“ Реинтеграция прошлого и кризис воображения будущего». Москва. 1 апреля 2017. https://www.youtube.com/watch?v=BRINpcfUFCc.

506

См. подробнее: Шиловский М. В. Дело сибирских областников 1865 г. // Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. 1998. № 6. С. 229–246.

507

Ядринцев Н. М. Дело о «сибирском сепаратизме» // Русская мысль. 1904. № 1.

508

В письме Джефферсону Д. Адамс указывает: «Революция происходила в умах людей… Протоколы тринадцати законодательных собраний, памфлеты, газеты всех колоний за это время удостоверяют, как общественное мнение постепенно было просвещено и осведомлено относительно власти парламента над колониями» (цит. по: Бейлин Б. Идеологические истоки Американской революции. М.: Новое издательство, 2010. С. 16). Опираясь на пример Северной Америки, Ханна Арендт также придерживается мнения о возможности ненасильственного изменения путем развития общественных институтов. См.: Арендт Х. О революции. М.: Европа, 2011. С. 15–17.

509

Цит. по: Ремнев А. В. Западные истоки сибирского областничества. С. 148. Помимо развития просвещения в Сибири молодой Г. Н. Потанин в 1863 году призывал в том числе и к сепаратизму.

510

Глебов С. В. Революция гибридности и ее альтернативы.

511

Ремнев А. В. Российская власть в Сибири и на Дальнем Востоке. С. 158.

512

Ядринцев Н. М. Письма Николая Михайловича Ядринцева к Г. Н. Потанину. Красноярск: Изд. редакции журнала «Сибирские записки», 1918. С. 160.

513

Ремнев А. В. Российская власть в Сибири и на Дальнем Востоке. С. 159.

514

Данное событие стало первым публичным обращением Российской империи к Сибири и ее жителям. Официальная версия была изложена Катковым. См.: Катков М. Н. Трехсотлетний юбилей присоединения Сибири // Московские ведомости. 1882. 10 декабря. № 342. См. анализ политического сценария празднования «присоединения» Сибири: Ремнев А. В. 300-летие присоединения Сибири к России: в ожидании «нового исторического периода» // Культурологические исследования в Сибири. 2007. № 1. С. 34–50.

515

См. подробнее: Ремнев А. В. «Короткий» XIX век Сибири. С. 239.

516

Ядринцев Н. М. Сибирь как колония. К юбилею трехсотлетия. Современное положение Сибири, ее нужды и потребности, ее прошлое и будущее. СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1882.

517

Marks S. Road to Power: The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991. P. 21–23; Wolmar C. To the Edge of the World: The Story of the Trans-Siberian Express, the World’ s Greatest Railroad. New York: Public Affairs, 2013. P. 33–34.

518

Шенк Ф. Б. Поезд в современность. Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 91.

519

Потанин Г. Н. Нужды Сибири // Сибирь, ее современное состояние и нужды: сборник статей / под ред. И. С. Мельника. СПб.: Издание А. Ф. Девриена, 1908. С. 266.

520

Калугин Д. Я. История понятия «общество» от Средневековья к Новому времени. С. 362.

521

См.: Sablin I., Korobeynikov A. Buryat-Mongol and Alash Autonomous Movements before the Soviets, 1905–1917 // AlterNative: An International Journal of Indigenous Peoples. 2016. № 3 (12). P. 211–223; Коробейников А. Якутская автономия: постимперские политические проекты якутской интеллигенции, 1905–1922 гг. // Ab Imperio. 2017. № 3 (18). С. 82–85.

522

Сибирь в составе Российской империи. С. 305–309.

523

Потанин Г. Н. Областническая тенденция в Сибири. Томск: Паров. типо-литография Сибирского товарищества печатного дела, 1907. С. 32.

524

Потанин Г. Н. Областничество и диктатура пролетариата // Сибирская жизнь. 1917. 18 июля. № 153.

525

Потанин Г. Н. Областническая тенденция в Сибири. С. 17.

526

Цит. по: Ядринцев Н. М. Народное-областное начало в русской жизни и истории // Восточное обозрение. 1884. № 9.

527

Ядринцев Н. М. Сибирь как колония. СПб: Типография М. М. Стасюлевича, 1882; Потанин Г. Н. Областническая тенденция в Сибири.

528

Потанин Г. Н. Нужды Сибири. С. 279.

529

Ремнев А. В. Университетский вопрос в Сибири XIX столетия // Регион в составе Российской империи: историческое эссе о Сибири. М.: Новое издательство, 2013. С. 122. Потанин надеялся, что с вливанием в ряды сибирской интеллигенции «просвещенного сибирского крестьянства» наступит желательный порядок в культурном пространстве Сибири. Потанин Г. Н. Признания сибирского патриота // Сибирская жизнь. 1912. 8 января. № 6.

530

Потанин Г. Н. Пробуждение областничества в Казани // Сибирская жизнь. 1912. 4 ноября. № 245.

531

Письма Г. Н. Потанина: В 5 т. Т. 2. Иркутск: Изд-во Иркутского университета, 1988. С. 81; Письма Г. Н. Потанина. Т. 1. 1987. С. 48–49.

532

Письма Г. Н. Потанина. Т. 1. С. 58–59.

533

Ядринцев Н. М. Сибирь как колония. С. 125.

534

Потанин Г. Н. Новый курс в деле инородческой школы // Сибирская жизнь. 1915. 8 апреля. № 74.

535

Потанин Г. Н. Нужды Сибири. С. 287.

536

Ядринцев Н. М. Письма Николая Михайловича Ядринцева к Г. Н. Потанину. С. 160.

537

Потанин Г. Н. Речь на чествовании 80-летия со дня рождения. Томск, 21 сентября 1915 г. // Сибирская жизнь. 1915. 23 сентября. № 207.

538

Потанин Г. Н. Киргизы после переворота // Сибирская жизнь. 1917. 14 ноября. № 247.

539

Ремнев А. В. Западные истоки сибирского областничества. С. 156.

540

Smith S. A. Russia in Revolution: Empire in Crisis, 1890 to 1928. Oxford: Oxford University Press, 2017. P. 1–9.

541

Саблин И. В., Коробейников А. С. Досоветский автономизм в Сибири и Центральной Азии: Бурят-Монголия и Алаш в контексте имперского кризиса // Восток. Афро-Азиатские общества: история и современность. 2017. № 2. С. 50.

542

Потанин Г. Н. Города Сибири // Сибирь, ее современное состояние и нужды. С. 259.

543

О контекстуальных особенностях зарождения якутской интеллигенции см.: Коробейников А. Якутская автономия: постимперские политические проекты якутской интеллигенции, 1905–1922 гг. // Ab Imperio. 2017. № 3 (18). С. 77–118; Дьяконова Н. Н. Якутская интеллигенция в национальной истории: судьбы и время (конец XIX в. – 1917 г.). Новосибирск: Наука, 2002.

544

Афанасьев М. А. О задачах интеллигенции (из переписки якутской интеллигенции конца XIX века, 1892 год) // Дьяконова Н. Н. Якутская интеллигенция в национальной истории. С. 224.

545

Организацией занимался приезжий промышленник Ф. А. Чекалев, любивший устраивать литературные вечера в своем доме. Дьяконова Н. Н. Якутская интеллигенция в национальной истории. С. 25.

546

Eklof B., Saburova T. A Generation of Revolutionaries: Nikolai Charushin and Russian Populism from the Great Reforms to Perestroika. P. 57.

547

Glebov S. Siberian Ruptures: Dilemmas of Ethnography in an Imperial Situation. P. 303.

548

См.: Василий Васильевич Никифоров-Кюлюмнюр: фотографии, документы. Хроника жизни и деятельности В. В. Никифорова. Якутск: Бичик, 2006. С. 74–76. Подробнее о деятельности «Союза якутов»: Клиорина И. С. Эпопея «Союза якутов» (декабрь 1905 г. – июль 1908 г.). Якутск: Издание журнала «Илин», 1992.

549

Документы о революционных событиях 1905–1907 гг. в Якутии. Якутск: Книжное изд-во, 1957. С. 164–165.

550

Пылов В. Якутская печать и ее недруги // Сибирские вопросы: периодический сборник. 1908. № 27–28. С. 23. В созданной в 1909 году русскоязычной газете «Якутская мысль» в одном из первых номеров был помещен призыв сибирской интеллигенции во главе с Потаниным обратить особое внимание на проблемы родного края и общесибирских нужд, а также распространять среди широких слоев населения печатные издания, освещавшие общественные и культурные проблемы. Наряду с сибирскими общественными деятелями в числе подписавших призыв был лидер киргизской (казахской) интеллигенции А. Н. Букейханов. См.: Письмо к сибирякам // Якутская мысль. 1909. 13 февраля. № 2. С. 6.

551

Якут. Народное образование в Якутской области // Якутская мысль. 1909. 5 февраля. № 1. С. 2.

552

Ломка строя (письмо из Якутска) // Сибирские вопросы: периодический сборник. СПб., 1910. № 10–11. С. 25.

553

Там же. С. 32.

554

Sanborn J. Imperial Apocalypse: The Great War and the Destruction of the Russian Empire. Oxford: Oxford University Press, 2014.

555

Залевский К. Национальные движения // Общественное движение в России в начале XX‐го века: В 4 т. / под ред. Л. Мартова, П. Маслова, А. Потресова. Т. 4. Ч. 2. СПб.: Типография т-ва «Общественная Польза», 1911. С. 151.

556

Retish A. Becoming Enlightened: National Backwardness and Revolutionary Ideology // Proceedings of the Ohio Academy of History. 2003. P. 82.

557

Эта статья написана частично на основе моей ранней работы: Stenography and the Public Sphere in Modern Russia // Cahiers du monde russe. 2015. № 56 (2–3). P. 291–325. © EHESS, Paris

558

См., например: La Vopa A. J. Conceiving a Public: Ideas and Society in Eighteenth-Century Europe // Journal of Modern History. 1992. Vol. 64. № 1. P. 81.

559

Торнау Н. Е. Речь, произнесенная 3 января 1868 года в Харьковском университете Бароном Торнау, при открытии курса стенографии И. А. Устиновым. Харьков: Губернская типография, 1868. С. 4–5.

560

Юл К.-Н. На развалинах гласного суда: из воспоминаний женщины-стенографа конца 60‐х и 70‐х годов // Вестник Европы. 1906. № 7. С. 221.

561

О недостатках понятия гласности см.: Lincoln W. B. The Problem of Glasnost’ in Mid-Nineteenth-Century Russian Politics // European History Quarterly. Vol. 11. № 2. P. 171–188. О дискуссиях среди мелкопоместных дворян см.: Emmons T. The Russian Landed Gentry and the Peasant Emancipation of 1861. Cambridge: Cambridge University Press, 1968. О земстве в числе многих других работ см.: Starr S. F. Decentralization and Self-Government in Russia, 1830–1870. Princeton: Princeton University Press, 1972. Ch. 5.

562

Иванин М. О стенографии или искусстве скорописи, в применении ее к русскому языку. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1858. С. 20.

563

Длусский С. Что такое стенография? Значение ее в историческом, общественном и педагогическом отношениях. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1874. С. 25.

564

Иванин М. О стенографии или искусстве скорописи. С. 20–21.

565

Gitelman L. Scripts, Grooves, and Writing Machines: Representing Technology in the Edison Era. Stanford: Stanford University Press, 1999.

566

Götschmann D. Bayerischer Parlamentarismus im Vormärz: Die Ständeversammlung des Königreichs Bayern 1819–1848. Düsseldorf: Droste Verlag, 2002. S. 182–187.

567

См., например: Klusmann A. Die Stenographie, eine Frage der Zeit. Jever: o. V., 1868.

568

Anderson O. Hansard’ s Hazards: An Illustration from Recent Interpretations of Married Women’s Property Law and the 1857 Divorce Act // English Historical Review. 1997. № 112. P. 1202–1204. См. прозвучавшее в ходе дискуссии об отчетах с парламентских заседаний мнение современника, который весьма нелестным для Британии образом сравнил принятую в ней практику с практикой других стран: Whittaker S. Parliamentary Reporting in England, Foreign Countries, and the Colonies. Manchester: John Heywood, 1877.

569

Говоря о роли стенографии в земствах, я опираюсь на следующую работу: Веселовский Б. История земства за сорок лет: В 4 т. Т. 3. СПб.: Изд. О. Н. Поповой, 1911. С. 65–70.

570

Обзор начала деятельности губернских земских собраний // Вестник Европы. 1866. Июнь. Т. 2. С. 15–16.

571

Скопческое дело. Процесс Кудриных и других 24 лиц, обвиняемых в принадлежности к скопческой ереси. Стенографический отчет в двух частях. М.: А. П. Соколов, 1871; Стенографический отчет. Процесс г-жи Дмитриевой, полковника Карицкого, ст. сов. Дюжинга, врача Сапожкова и г-жи Кассель. М.: Я. О. Богданов, 1871; Дело Мясниковых. Полный стенографический отчет с присовокуплением отзывов газет и журналов о вердикте присяжных заседателей. СПб.: Типография М. Хана, 1872. О суде над Дмитриевой, в ходе которого прозвучали блистательные речи Урусова, Спасовича и Плевако, см.: McReynolds L. Murder Most Russian: True Crime and Punishment in Late Imperial Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013. P. 37–41.

572

McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime: The Development of a Mass-Circulation Press. Princeton: Princeton University Press, 1991. P. 60.

573

Смолярчук В. И. Адвокат Федор Плевако: очерк о жизни и судебной деятельности адвоката Ф. Н. Плевако. Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1989. С. 79.

574

Юрковский А. М. Стенография сквозь века. М.: Книга, 1969. С. 59.

575

О процессе см.: Троицкий Н. А. Адвокатура в России и политические процессы 1866–1904 гг. Тула: Автограф, 2000. С. 236–245. Одна из участниц радикального кружка чайковцев вспоминала, с каким напряженным вниманием она следила за ходом процесса в газетах (и, что вполне предсказуемо, была поражена аполитичной тактикой защиты, которую выбрал Спасович, старавшийся представить обвиняемых как легковерных, сбившихся с пути молодых людей). См.: Корнилова-Мороз А. И. Перовская и основание кружка чайковцев // Каторга и ссылка. 1926. № 22. С. 27–28.

576

Как видно из современного издания, цензура вырезала из стенограммы на удивление мало текста: Суд над цареубийцами. Дело 1‐го марта 1881 года: В 2 т. / под ред. В. В. Разбегаева. СПб.: Издательство им. Н. И. Новикова; Галина скрипсит, 2014. О публикации стенограммы процесса см.: Сафронова Ю. Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 95.

577

Короленко В. Г. Мултанское жертвоприношение // Короленко В. Г. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 9. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1954. С. 342.

578

Об увлекательных лекциях Ключевского и «гипнотических» речах Плевако см.: Нелидов В. А. Театральная Москва: сорок лет московских театров. М.: Материк, 2002. С. 27–29, 35. О впечатлении, какое производил Алексеев как оратор и как глава Московской городской думы, см.: Варенцов Н. А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 353–355.

579

См. воспоминания одного из таких людей, будущего епископа Евлогия, в 1888–1892 годах учившегося в Московской духовной академии. Помимо изучения богословия, он посещал защиты научных работ, слушал лекции Ключевского и ходил в театр, см.: Евлогий. Путь моей жизни: воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манюхиной. М.: Московский рабочий, 1994. Гл. 4.

580

См. наблюдения историка (писавшего, кроме того, о театре) Александра Кизеветтера: Кизеветтер А. На рубеже двух столетий: воспоминания 1881–1914. М.: Искусство, 1997. С. 130–131.

581

Стенографический отчет заседаний Симбирского губернского земского собрания сессии 1886 года. Симбирск: Типография П. В. Мураховского, 1887. С. 21–23, 43–50.

582

Шарапов С. С Волги // Новое время. 1891. 28 сентября. С. 1.

583

Маклаков В. А. Из воспоминаний. Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1954. С. 146–148.

584

Чернов В. М. Перед бурей. М.: Международные отношения, 1993. С. 92.

585

Милюков П. Н. Воспоминания, 1859–1917. Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1955. С. 158–159, 164–165. Милюков читал эти лекции в октябре 1894 года, как раз после смерти Александра III – это было время надежд, которым новый император вскоре попытался положить конец, назвав их в своей печально известной речи, произнесенной в январе 1895 года, «бессмысленными мечтаниями».

586

Астров Н. И. Воспоминания. М.: Изд-во Государственной публичной исторической библиотеки, 2000. С. 41, 45–46.

587

Стенографический отчет очередного Тверского губернского земского собрания, сессии 1898 года, заседаний 8, 9, 11–16, 18–23 января 1899 г. Тверь: Типография Тверского Губернского Земства, 1899. С. 3–12.

588

Оболенский В. А. Моя жизнь, мои современники. Париж: YMCA-Press, 1988. С. 226. См. также: Emmons T. Russia’s Banquet Campaign // California Slavic Studies. 1977. № 10. P. 45–86.

589

Внутренние известия // Русские ведомости. 1904. 14 октября.

590

Государственная типография также бесплатно поставляла экземпляры этих стенограмм в российские публичные библиотеки: на каждые 150 000 человек населения (подсчитанного в ходе переписи 1897 года) по одному экземпляру, то есть до 1500 экземпляров стенограммы каждого заседания. См.: Становление российского парламентаризма начала ХХ века / под ред. Н. Б. Селунской. М.: Мосгорархив, 1996. С. 147.

591

Государственная Дума: Стенографические отчеты. 1906 год. Сессия первая. Т. 1. СПб.: Государственная типография, 1906. С. 246.

592

Могилянский М. Первая Государственная Дума. СПб.: М. В. Пирожков, 1907. С. 57.

593

Государственная Дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия вторая. Т. 1. СПб.: Государственная типография, 1907. С. 140.

594

Там же. С. 163.

595

Юдина С. Работа стенографов в дореволюционной Москве // Вопросы стенографии. 1927. № 3. С. 4–6.

596

Юрковский А. М. Стенография сквозь века. С. 62–64.

597

Бейер С. Стенографическая работа в б. Государственной Думе и Государственном Совете // Вопросы стенографии. 1924. № 1/3. С. 26–27; Бейер С. О работе стенографов в госуд. думе и госуд. совете // Вопросы стенографии. 1927. № 3. С. 6–9.

598

Из залы Государственной Думы (По телефону) // Русские ведомости. 1906. 4 мая. С. 3.

599

Русские ведомости. 1906. 14 мая. С. 3.

600

Схожие случаи имели место 7 и 13 марта. См.: Государственная Дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия вторая. Т. 1. СПб.: Государственная типография, 1907. С. 134, 218, 483, 511. Однако, как утверждал Езерский, депутат из Пензы, председатель часто закрывал глаза на это правило, когда выступали крестьяне или ораторы, для которых русский язык не был родным, полагая (ошибочно, по мнению Езерского), что без текста они не справятся. См.: Езерский Н. Государственная дума первого созыва. Пенза: Типо-литография Е. М. Грушецкой, 1907. С. 98.

601

Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. 1914 г. Сессия вторая. Часть II. СПб.: Государственная типография, 1914. С. 222–224.

602

Государственная Дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия вторая. Т. 1. СПб.: Государственная типография, 1907. С. 676–677.

603

Государственный совет: Стенографические отчеты. 1906 год. СПб.: Государственная типография, 1906. 6 июля. С. 15–16; 7 июля. С. 1–2.

604

Астров Н. И. Воспоминания. С. 166.

605

Ларев П. Насущная потребность // Голос и речь. 1913. № 4. С. 23–24.

606

Оболенский В. А. Моя жизнь, мои современники. С. 352, 359–362, 380.

607

О Муромцеве и Плевако весьма скептически отзывался известный адвокат Николай Карабчевский: Карабчевский Н. Что глаза мои видели. Берлин: Издание Ольги Дьяковой, 1921. С. 13–14.

608

Оболенский В. А. Моя жизнь, мои современники. С. 357–358.

609

Государственный совет. Стенографические отчеты. 1906. СПб.: Государственная типография, 1906. Сессия первая. С. 8.

610

Государственная Дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия вторая. Т. 1. СПб.: Государственная типография, 1907. С. 2285–2287. О том, какой гнев в правительственных кругах вызвала речь Зурабова, которая чуть не привела к немедленному упразднению Думы, и о негодовании левых по поводу действий председателя см.: Levin A. The Second Duma: A Study of the Social Democratic Party and the Russian Constitutional Experiment. New Haven, CT: Yale University Press, 1940. P. 294–305 и Ascher A. P. A. Stolypin: The Search for Stability in Late Imperial Russia. Stanford: Stanford University Press, 2001. P. 191–193.

611

См. свидетельство непосредственного участника событий о тактике большевиков в Думе: Badayev A. The Bolsheviks in the Tsarist Duma. London: M. Lawrence, 1932.

612

Слова об объективности стенограмм принадлежат томскому депутату по фамилии Некрасов. Таких же взглядов придерживался Керенский, в то время как Василий Маклаков (член комиссии по Наказу) возражал, ссылаясь на то, что это едва ли относится к сфере действия Наказа, см.: Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. 1914. Сессия вторая. Часть II. СПб.: Государственная типография, 1914. С. 257–259.

613

См. свидетельства представителей трех разных политических направлений, подтверждающие этот факт: Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год: В 3 т. Т. 1. М.: Издательство политической литературы, 1992. С. 283; Родзянко М. В. Крушение империи. М.: Скифы, 1992. С. 194; Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М.: Новости, 1990. С. 373.

614

Государственная Дума. Четвертый созыв. Сессия V. Стенографические отчеты. Пг.: Государственная типография, 1917. С. 167, 173–174, 1245.

615

Там же. С. 241.

616

Ознобишин А. А. Воспоминания члена IV-й Государственной думы. Париж: Изд. Е. Сияльской, 1927. С. 207–208.

617

Государственная Дума. Четвертый созыв. Сессия V. Стенографические отчеты. Пг.: Государственная типография, 1917. С. 1243.

618

Чичерин Г. Приветствие журналу «Вопросы стенографии» // Вопросы стенографии. 1923. № 1. С. 25.

619

Юдина С. Работа стенографов Советской России // Вопросы стенографии. 1923. № 1. С. 2–7.

620

Юдина С. Работа стенографов Советской России. С. 6–7; Вексман Р. Воспоминание о Владимире Ильиче // Вопросы стенографии. 1924. № 1. С. 4; Остроумова В. Ленин, как оратор с точки зрения стенографа // Вопросы стенографии. 1924. № 1. С. 5–6.

621

Фотиева Л. О работе стенографов в Совете Народных Комиссаров и в Совете Труда и Обороны // Вопросы стенографии. 1924. № 1.

622

Юрковский А. М. Указ. соч. С. 65–67, 69.

623

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 5468 (Центральный комитет профессионального союза советских и торговых служащих). Оп. 3. Д. 127.

624

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 4. Д. 173.

625

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 7. Д. 352. Л. 2.

626

См. стенограмму конференции: ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 343. Л. 7, 16, 18.

627

Вексман Р. Стенография за 5 лет // Стенография и машинопись. 1930. № 5–6. С. 4.

628

Якушева Н. И. Воспоминания съездовской стенографистки, 1930–1938. М.: МСХА, 2003.

629

Мысль о том, чтобы сделать стенографию обязательным предметом, высказывалась, например, некоторыми выступающими на собрании представителей различных учреждений в сентябре 1924 года, где обсуждалась подготовка стенографов, см.: ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 7. Д. 352.

630

Вопросы стенографии. 1923. № 1. С. 1–2.

631

Слова одного из участников первой конференции стенографов: ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 343. Л. 207.

632

Насмешливое сравнение с «туристами» прозвучало из уст ярославского стенографа на первой конференции стенографов: ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 343. Л. 224. В середине 1920‐х годов услуги стенографа обычно оплачивались по-разному в зависимости от того, к какой из четырех категорий он принадлежал, – от «съездовского» стенографа, способного записывать более 110 слов в минуту, до секретаря, который мог записывать только порядка 75 слов, см.: ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 354. Л. 1–2 (переписка между союзом стенографов, главной профсоюзной организацией и Министерством труда, 1925 год).

633

Так выразился съездовский стенограф из Тифлиса, написавший в 1928 году письмо протеста: ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 11. Д. 500. Л. 30.

634

См. эти и некоторые другие примеры: ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 358.

635

На первой конференции стенографов Р. Вексман поднимала вопрос о различных ставках для стенографов разных уровней квалификации и об адекватных рабочих нормах: ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 343. Л. 166–174.

636

Об отношении нанимателей см.: Юдина С. Стенографы в учреждениях. С. 4–6.

637

Бейер С. О работе стенографов в госуд. думе и госуд. совете. С. 6–9.

638

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 7. Д. 352. Л. 25.

639

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 343. Л. 19.

640

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 343. Л. 129.

641

Вексман Р. Стенография за 5 лет. С. 5.

642

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 343. Л. 54.

643

К новым задачам // Вопросы стенографии и машинописи. 1928. № 2. С. 1–2.

644

В таком же двойственном положении находились стенографы в Америке XIX столетия, однако там это скорее укрепляло престиж профессии, а не подрывало его: стенографы могли претендовать на объективность машины, но при этом имели возможность дать тексту свою интерпретацию, например представить в выгодном свете покровительствующих им политиков, сделав их речь более выразительной, чем она на самом деле была: Gitelman L. Scripts, Grooves, and Writing Machines: Representing Technology in the Edison Era. P. 47.

645

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 7. Д. 352. Л. 15.

646

См. дискуссию: Наука или искусство // Вопросы стенографии. 1926. № 4. С. 5–6.

647

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 8. Д. 343. Л. 41.

648

Не-автомат. Стенограф-автомат и проблема унитарной системы // Вопросы стенографии. 1926. № 7. С. 20–21.

649

Вишневский Б. Итоги по вопросу о стенографе-автомате // Вопросы стенографии. 1927. № 3. С. 24–25.

650

ГАРФ. Ф. 5468. Оп. 11. Д. 500. Л. 135.

651

Об этом затруднительном положении см., например: Егоров А. Мелочи нашей жизни (Вместо фельетона) // Вопросы стенографии. 1927. № 1. С. 21.

652

Как расшифровывать стенограмму // Вопросы стенографии. 1925. № 1. С. 35–36.

653

Кувыркин П. Г. О редактировании // Вопросы стенографии. 1926. № 5–6. С. 24–25.

654

Речи представителей ЦИКа, ЦК Партии, ЦК Союза Совторгслужащих и НКРКИ на I-ой Всесоюзной конференции // Вопросы стенографии. 1925. № 2. С. 5.

655

Холоденко М., Сичиков М. Стенографический протокол // Вопросы стенографии. 1927. № 1. С. 13–15.

656

Чебкасова О. О стенографическом протоколе (В порядке обсуждения) // Стенография и машинопись. 1929. № 2. С. 7–8; Н. П. От слов к делу // Там же. С. 8.

657

Щеглова Ю. Еще о редактировании // Вопросы стенографии. 1927. № 2. С. 13.

658

Фалеев Н. Афоризмы о стенографии // Вопросы стенографии. 1924. № 2.

659

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б). 1923–1938 гг.: В 3 т. / под ред. М. С. Астаховой, А. Ю. Ватлина, Г. В. Горской. М.: РОССПЭН, 2007. Т. 1. С. 7–18. Цит. с. 11. О других функциях подобных документов см.: Gregory P., Naimark N. The Lost Politburo Transcripts: From Collective Rule to Stalin’s Dictatorship. New Haven, CT: Yale University Press, 2008, особенно главы, написанные Полом Грегори, Робертом Сервисом и Леоной Токер. О мерах сохранения секретности см.: Сталинское Политбюро в 30‐е годы: сборник документов / сост. О. В. Хлевнюк, А. Б. Квашонкин, Л. П. Кошелева, Л. А. Роговая. M.: АИРО-ХХ, 1995. С. 73–82.

660

Как ломали НЭП. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг.: В 5 т. / отв. ред. В. П. Данилов, О. В. Хлевнюк, А. Ю. Ватлин. М.: РОССПЭН, 2000. Т. 2. С. 513.

661

Как ломали НЭП. Т. 1. С. 12–13.

662

Что касается этих примеров, ср.: Как ломали НЭП. Т. 2. С. 149–156 с Т. 2. С. 612–621 и Т. 2. С. 353–369 с Т. 2. С. 625–644.

663

См. прежде всего: Там же. С. 390–392, 404–405.

664

Как ломали НЭП. Т. 2. С. 153 (см. два других примера: Т. 2. С. 358, 514). В неисправленной версии стенограммы ответ Сталина больше похож на извинение: «Тем лучше, значит я не так слышал, плохо слышал» (Т. 2. С. 617). Перед нами очередной пример того, как даже незначительная редакторская правка должна была укреплять авторитет Сталина.

665

Там же. Т. 2. С. 455. См. схожие примеры со следующего пленума: Т. 3. С. 395, 402.

666

Там же. Т. 2. С. 520.

667

Приведенные в этом абзаце примеры взяты из: Как ломали НЭП. Т. 2. С. 460–461, 519; Т. 3. С. 403.

668

Там же. Т. 3. С. 250. В 1928 году, до пленума, Фрумкин обратился к Политбюро с письмом, в котором критиковал его политику в отношении крестьян.

669

Там же. С. 276.

670

Лев Троцкий тоже прекрасно сознавал, что отдельные фразы из стенограммы могут цитировать вне контекста. Редактируя стенограмму речи, произнесенной им на XV конференции ВКП(б) (последний раз, когда ему и другим лидерам «левых» представился такой случай), он настоял на исправлении слов, которые легко можно было истолковать так, будто он считает СССР «непролетарским государством»: «далеко не-пролетарского государства» было исправлено на «далеко не-чисто пролетарского государства». См.: РГАСПИ. Ф. 55 (XV Всесоюзная конференция ВКП(б)). Оп. 1. Д. 78. Л. 2–3.

671

Как ломали НЭП. Т. 4. С. 151. Бухарин также понимал, какую роль играет стенограмма в общем впечатлении от пленума. Возвращая текст собственной речи с правками, он заметил, что некоторые случаи, когда его резко перебивали, убрали в процессе редактирования, и попросил сообщить ему, если планируются еще изменения такого рода. Там же. С. 710, сноска 152.

672

Апрельский пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 1929 г. // Как ломали НЭП. Т. 4. С. 5, 14–15.

673

Эти документы опубликованы в: Как ломали НЭП. Т. 4. С. 558–563 и Т. 5. С 598–619 соответственно.

674

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. xviii.

675

См.: Skradol N. Laughing with Comrade Stalin: An Analysis of Laughter in a Soviet Newspaper Report // Russian Review. 2009. Vol. 68. № 1. P. 26–48.

676

Erren L. «Selbstkritik» und Schuldbekenntnis: Kommunikation und Herrschaft unter Stalin (1917–1953). München: Oldenbourg Verlag, 2008.

677

О ходе процесса и подготовке стенограммы см. предисловие составителей: Процесс Бухарина. 1938 г.: сборник документов / ред. – сост. Ж. В. Артамонова, Н. В. Петров. М.: МФД, 2013. О том, насколько существенные изменения Сталин вносил в текст и какого рода они были, см.: Мурин Ю. Г. Как фальсифицировалось «дело Бухарина» // Новая и новейшая история. 1995. № 1. С. 61–76. Среди вырезанного текста было странное псевдопризнание Бухарина: «Признаю ответственность даже за те преступления, о которых я не знал и о которых не имел ни малейшего представления».

678

Кони А. Ф. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 1. М.: Юридическая литература, 1966. С. 338–339.

679

Чернов В. М. Перед бурей. С. 354.

680

Хотя способ записи звука на магнитофонную пленку был известен в Советской России с 1929 года, до войны им пользовались крайне редко.

681

Насколько мне известно, попытка применить описанную Хабермасом модель «народного одобрения» к раннесоветской публичной сфере пока предпринималась лишь в работе: Finkel S. On the Ideological Front: The Russian Intelligentsia and the Making of the Soviet Public Sphere. New Haven, CT: Yale University Press, 2007. P. 12. Финкель наглядно показывает, насколько регламентированной эта сфера стала к концу 1922 года, хотя обращение с чужими словами в ней еще не достигло такого произвола, как при Сталине.

682

См. интересные размышления на эту тему: Rittersporn G. T., Rolf M., Behrends J. C. Open Spaces and Public Realm: Thoughts on the Public Sphere in Soviet-Type Systems // Sphären von Öffentlichkeit in Gesellschaften sowjetischen Typs: Zwischen partei-staatlicher Selbstinszenierung und kirchlichen Gegenwelten / hrsg. G. T. Rittersporn, M. Rolf, J. C. Behrends. Frankfurt am Main: Peter Lang, 2003. S. 423–452. В этой книге типология Хабермаса удачно доработана и расширена применительно к обществам социалистических государств, а кроме того, в ней отмечены важные изменения, происходившие в политической риторике на протяжении советской эпохи.

683

По-видимому, нечто подобное произошло и в Японии, когда в 1882 году там появилась стенография, см.: Tomasi M. Oratory in Meiji and Taisho Japan: Public Speaking and the Formation of a New Written Language // Monumenta Nipponica. 2002. Vol. 57. № 1. P. 59.

684

Настоящее исследование выполнено при поддержке Российского научного фонда (РНФ), проект № 19-78-10095 «Индустриальная идентичность территорий России: уральские региональные сообщества и дискурс об Урале в культуре XVIII–XX веков».

685

Ср. у О. Малиновой: «Публичная сфера может быть локализована в различных институтах и может сочетать разные форматы общения, как „живые“, так и опосредованные письменными текстами. Она конституируется множеством частично пересекающихся „публик“, границы которых меняются во времени, пространстве, а также в зависимости от характера обсуждаемых тем. Объем публичной сферы зависит как от меры дозволенного государством, так и от циклических колебаний интереса к общественным проблемам» (Малинова О. Изменение институциональных условий производства и конкуренции политических идей в России: От 1990‐х к 2010‐м // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади / под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ООО «Вариант»; ЦСПГИ, 2013. С. 57).

686

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge, MA: MIT Press, 1991. P. 159.

687

Черепанова Т. В. «Неспособность к разговору», или Статус публичной сферы в информационном обществе: Х. Арендт и Ю. Хабермас // Известия Уральского государственного университета. Сер. 3: Общественные науки. 2011. № 2. С. 44.

688

Юдин Г. Рецензия на книгу: Хабермас Ю. Структурная трансформация публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества (2016) // Философия. Журнал Высшей школы экономики. 2017. № 1. С. 127.

689

Трубина Е. Публика: краткий очерк понятия // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади. С. 27.

690

Абрамова Е. Публичная сфера, городское пространство и новые медиа // Философский журнал. 2012. № 2. С. 84.

691

См.: Laclau E., Mouffe Ch. Hegemony & Socialist Strategy. Towards a Radical Democratic Politics. London; New York: Verso, 1985. P. 2; Mouffe Ch. The Democratic paradox. London; New York: Verso, 2000.

692

Negt O., Kluge A. Public Sphere and Experience: Toward an Analysis of the Bourgeois and Proletarian Public Sphere. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, 1993. P. 44–45.

693

Хелльбек Й. Повседневная идеология: Жизнь при сталинизме // Неприкосновенный запас. 2010. № 4. http://magazines.russ.ru/nz/2010/4/he2.html.

694

Кумбс Д. Введение в концепцию публичной политики в контексте посткоммунистического транзита // Публичная политика. От теории к практике / сост. и науч. ред. Н. Ю. Данилова, О. Ю. Гурова, Н. Г. Жидкова. СПб.: Алетейя, 2008. С. 339.

695

Oswald I., Voronkov V. The «Public – Private» Sphere in Soviet and Post-Soviet Society. Perception and Dynamics of «Public» and «Private» in Contemporary Russia // European Societies. 2010. № 6. P. 105.

696

Меньшикова Г. А. Культура публичности как маркер демократичности современного общества и государства // Труды Санкт-Петербургского государственного института культуры. 2015. Т. 208. Ч. 2. С. 251.

697

Фокин А. Публичная политика как интерпретационная модель истории СССР // Вестник Пермского университета. История. 2013. № 1. С. 201.

698

Как напоминает Л. Захарова, важно также учитывать, что – коль скоро мы говорим о XX столетии – речь должна идти не о публичной сфере эры Просвещения (которая у Хабермаса выступает скорее как нормативный идеал), а о «рефеодализированной» публичности эпохи концентрации капитала. Именно с этой «плебисцитарно-аккламаторной публичной сферой», а не с нормативным идеалом «буржуазной публичной сферы» времен Канта и нужно сравнивать советский опыт: Zakharova L. Soviet Public Spaces // Politika. https://www.politika.io/en/notice/soviet-public-spheres. Но, как мы отметили выше, простое сопоставление черт этих публичных сфер не является продуктивным.

699

Remington T. The Mass Media and Public Communication in the USSR // The Journal of Politics. 1981. № 3. P. 809.

700

См. критический анализ бинарных моделей здесь: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 38–44.

701

Cymbrovsky B. The Proletarian Public Space and Its Transformation. The Case of Socialist and Post-Socialist Cities // Sociologica. 2017. № 2. P. 7–8.

702

Пашуканис Е. Общая теория права и марксизм. М.: Изд-во Ком. академии, 1927. С. 6.

703

Пашуканис Е. Общая теория права и марксизм. С. 90.

704

Там же. С. 80.

705

Zakharova L. Soviet Public Spaces.

706

См.: Бугров К. Соцгорода Большого Урала. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2018. С. 167–172.

707

А. Юрчак, говоря о парадоксе Лефора применительно к реалиям СССР, выделяет особую «господствующую фигуру» советской идеологии, которая «имела доступ к внешнему канону идеологической истины» (Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 51); таковой фигурой, по мнению Юрчака, вначале выступал (коллективно?) «революционный политический и художественный авангард», а затем она была персонифицирована в Сталине. Но важно подчеркнуть: позиция «господства» была тесно связана с проектным характером советского режима, ставившего амбициозные цели в обозримом будущем – мировая революция или строительство социализма; контекст эпохи индустриализации был принципиально важным для укрепления этой позиции «господства» и с ней – всего доминировавшего политического языка.

708

Международный обзор // Искра. 1931. 18 апреля. № 53 (195).

709

Конкретно в этом номере, 18 апреля 1931 года, производственные вопросы завода обсуждались слабо, видимо, потому, что бóльшую часть места заняли материалы рабкорского рейда по окраинам. Но уже на следующий день, 19 апреля 1931 года, номер «Искры» открывался материалами рейда рабкоров по заводским цехам и обсуждением таких вопросов, как переход на систему хозрасчета, пересмотр норм и ремонт мартеновской печи № 2.

710

Ежедневная «Рабочая газета», выходившая с 1922 по 1932 год, была печатным органом ЦК ВКП(б).

711

Повернитесь лицом к окраинам! // Искра. 1931. 18 апреля.

712

Сотни квалифицированных рабочих должна дать Лысьва Магнитострою, а токаря и слесаря по заданию заводоуправления сгребают снег с крыш // Искра. 1931. 18 апреля.

713

Хотя советские газеты не были коммерческими предприятиями, даже плановая система распределения не могла обойтись без информационных возможностей массмедиа. Рекламный блок был чрезвычайно мал в общесоюзных изданиях типа «Правды» (бывших в наибольшей степени политизированными; кроме того, не было товаров или услуг, нуждавшихся в продвижении в общесоюзном масштабе) и в локальных изданиях: в этих случаях реклама сводилась к афишам кинофильмов. Относительно крупным рекламный блок был в изданиях, ориентированных на жителей крупных городов – достаточно больших, чтобы без подсказки потребитель не мог разобраться в товарах и услугах, и достаточно маленьких, чтобы реклама имела смысл. Концептуальный язык рекламного блока резко отличался от остального газетного материала: риторически и визуально это было продолжение дореволюционных маркетинговых стратегий.

714

Отвечаем рабкорам // Искра. 1931. 18 апреля.

715

Конечно, «Искрой» доступ лысьвенцев к прессе не ограничивался. Помимо поступавших в город центральных и областных изданий, в 1931 году в самой Лысьве выходило еще несколько газет: «Сигнал» (транспортники), «За кадры» (профтехкомбинат), а также ряд «выездных» изданий самой «Искры». К середине 1930‐х годов эта сфера увеличилась: собственные газеты начали издавать сразу несколько заводских цехов, а также местная комсомольская организация. Но и эта группа изданий была лишь вершиной айсберга: местные предприятия и в первую очередь сам металлургический завод имени газеты «За индустриализацию» производили массу стенгазет, размещавшихся в цехах, плакатов и иных видов информационно-художественного оформления. О содержании этого массива низовых медиа сейчас остается судить только по косвенным данным, так как он – в отличие от газетных подшивок – не сохранился.

716

Янгстаун – крупный металлургический центр в штате Огайо, США. С долей условности можно считать города схожими; конечно, Янгстаун был существенно больше, насчитывая в начале 1930‐х годов порядка 170 000 жителей; Лысьва в 1930 году перевалила за 50 000 жителей. Более точным эквивалентом Лысьвы в отношении численности населения (при аналогичном металлургическом профиле экономики) был бы город наподобие Дулута, Миннесота, или Манси, Индиана; однако следует принять во внимание пропорцию. Янгстаун, который в Уральской области 1931 году был бы вторым по величине городом после центра области – Свердловска, в штате Огайо, согласно переписи 1930 года, был лишь седьмым, в пять раз уступая крупнейшему городу штата – Кливленду. Лысьва, которая в 1931 году была в Уральской области девятой по численности населения, тоже была в пять раз меньше Свердловска. Разумеется, эти параллели являются сугубо иллюстративными.

717

Имеются в виду американский политик У. Мюррей, губернатор штата Оклахома (1931–1935), имевший прозвище «Билл-Люцерна» (Alfalfa Bill) и прославившийся жесткой управленческой манерой, и диктатор Венесуэлы, президент и верховный главнокомандующий Х. Гомес, управлявший страной с 1908 по 1935 год.

718

Venezuela Great Country, Will Says As He Rides Plane // Youngstown Vindicator. 1931. April 18.

719

Роб Эден – псевдоним американских писателей Р. Фердинанда и Э. Буркхардт.

720

И если, как мы отметили выше, количество ТВ-программ в СССР было весьма ограниченным по той причине, что технологическая сложность блокировала быструю репликацию на местах, то вот легко производимый и тиражируемый видеоконтент наподобие YouTube мы легко можем представить на месте заводских многотиражек – при условии, конечно, что можно вообразить существование сети Интернет и смартфонов в плановой экономике.

721

Раннесоветское общество как социальный проект, 1917–1930‐е гг.: В 2 ч. / под общ. ред. Л. Н. Мазур. Ч. 1. Страна Советов: Пространство, власть, экономика. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2018. С. 272–273.

722

Нерар Ф.-Кс. Пять процентов правды. Разоблачение и доносительство в сталинском СССР (1928–1941). М.: РОССПЭН, 2011.

723

Здесь уместно вспомнить соображения о горизонтальном контроле в советском обществе, высказанные О. В. Хархординым (Хархордин О. Обличать и лицемерить. Генеалогия российской личности. М.; СПб.: Летний сад, 2002); правда, Хархордин видит их истоки не в специфике плановой экономики, а в культурных особенностях православной традиции. Редакция «Искры» регулярно отчитывалась о возбуждении дел по заметкам рабкоров, например: По рабселькоровским заметкам возбужден ряд судебных дел // Искра. 1931. 19 апреля. № 54 (196). Советские медиа могли манипулировать риторикой для того, чтобы стимулировать расследование в нужном для себя ключе – примером тому являются действия редакции другой уральской газеты, надеждинского издания «Пролетарий», которое в мае – июне 1934 года, освещая нападение мастера-экскаваторщика А. Хороших на рабкора А. Калашникова, упорно именовала Хороших предателем. Подобный ярлык предполагал смертную казнь, а не заключение. Но суд приговорил Хороших к тюремному заключению, и в публикациях материалов суда слово «предатель» уже отсутствовало: редакция «Пролетария» признала свое поражение (см. подробнее: Бугров К. Д. Соцгорода Большого Урала. С. 237–240).

724

На практике это выглядело примерно так: все та же лысьвенская «Искра» в выпуске от 28 февраля 1931 года обрушилась на проблему преступности в городе. Рядом с заметками о вопиющих случаях драк было напечатано письмо, подписанное «жильцами первой казармы», сообщавшее: «Хулиганы в типе 144 взяли власть в свои руки. Пьяный звериный быт густо прет изо всех щелей. Нередко за всем этим кроются контрреволюционные козни чуждых и разложившихся элементов, козни классового врага»; Герои водки и поножовщины // Искра. 1931. 28 февраля. № 29 (171). Задачей газеты было не информировать, а действовать, и орудием такого действия выступала агрессивная, лозунговая, страстная риторика, элементы которой местные публицисты черпали из централизованного политического языка идеологии большевизма.

725

Zakharova L. Soviet Public Spaces.

726

Для Большого Урала это порядка двадцати крупнейших индустриальных центров, переживших в годы первых пятилеток стремительный рост, связанный с расширением производства (Надеждинск, Лысьва, Златоуст) либо с созданием предприятий «с нуля» (Красноуральск, Березники, Магнитогорск и другие). Эти «форпосты социализма» были теми локусами, где новая публичность функционировала в полном объеме.

727

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 561.

728

Neirick M. When Pigs Could Fly and Bears Could Dance: A History of the Soviet Circus. Madison: The University of Wisconsin Press, 2012.

729

Биограф Юрия Никулина Иева Пожарская находит единственный прецедент – смерть Сталина: «Вся Россия следила за сообщениями из больницы, все новости по радио и телевидению ими начинались, ими же и заканчивались. Ежедневные бюллетени о здоровье – такого внимания со времен смерти Сталина не удостаивался никто. Такая любовь – всенародная, уникальная» (Пожарская И. Юрий Никулин. М.: Молодая гвардия, 2010. С. 345).

730

См.: Neirick M. Op. cit. P. 5.

731

См.: Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 65–75.

732

Там же. С. 62.

733

См.: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge, MA: MIT Press, 1991. P. 14–31.

734

См.: Сеннет Р. Падение публичного человека. М.: Логос, 2003.

735

См.: Negt O., Kluge A. Public Sphere and Experience: Toward an Analysis of the Bourgeois and Proletarian Public Sphere. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1993.

736

См.: Fraser N. Rethinking the Public Sphere: A Contribution to the Critique of Actually Existing Democracy // Habermas and the Public Sphere / ed. by C. Calhoun. Cambridge, MA: MIT Press, 1992. P. 109–142; Warner M. Publics and Counterpublics (abbreviated version) // Quarterly Journal of Speech. 2002. № 4. P. 413–425.

737

Кант И. Ответ на вопрос: Что такое просвещение? // Кант И. Сочинения: В 8 т. Т. 8. М.: Чоро, 1994. С. 33.

738

См.: Фишер-Лихте Э. Эстетика перформативности. М.: Канон+, 2015. С. 68–69.

739

Там же. С. 69.

740

Там же. С. 118.

741

Там же. С. 328.

742

См.: Livingstone S. On the Relation Between Audiences and Publics // Audiences and Publics: When Cultural Engagement Matters for the Public Sphere / ed. by S. Livingstone. Bristol: Intellect Books, 2005. P. 17–41.

743

См.: Tompkins J. Theatre’s Heterotopias: Performance and the Cultural Politics of Space. New York: Palgrave Macmillan, 2014.

744

См.: Balme C. B. The Theatrical Public Sphere. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

745

Balme C. B. Playbills and the Theatrical Public Sphere // Representing the Past: Essays in Performance Historiography / ed. by C. M. Canning, T. Postlewait. Iowa City: University of Iowa Press, 2010. P. 40–41.

746

Rancière J. The Emancipated Spectator. London: Verso, 2009. P. 14.

747

Ibid. P. 17.

748

Зиновий Гуревич выделяет восемь основных цирковых жанров, подразделяемых на девяносто три поджанра, семь неосновных жанров и четыре многожанровые цирковые формы. См.: Гуревич З. Б. О жанрах советского цирка. М.: Искусство, 1977.

749

Первый номер ежемесячного журнала «Советский цирк» (с июля 1963 года – «Советская эстрада и цирк») вышел в свет в октябре 1957 года. Ранее издавались журналы «Цирк» (1925–1927) и «Цирк и эстрада» (1927–1930).

750

См.: Albrecht E. J. The New American Circus. Gainesville, FL: University Press of Florida, 1995; Maleval M. L’émergence du Nouveau Cirque: 1968–1998. Paris: L’Harmattan, 2010; Cirque global: Quebec’s expanding circus boundaries / ed. by L. P. Leroux, C. R. Batson. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2016.

751

Старобинский Ж. Портрет художника в образе паяца // Старобинский Ж. Поэзия и знание: История литературы и культуры: В 2 т. Т. 2. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 504.

752

Там же.

753

Там же. С. 560.

754

Там же. С. 575–578. См. также: Handelman D. Models and Mirrors: Towards an Anthropology of Public Events. New York: Berghahn Books, 1998. P. 236–265. О том, как клоун действует в различных публичных средах (на примере современной Колумбии), см.: King B. Clowning as Social Performance in Colombia. Ridicule and Resistance. London: Methuen Drama, 2017.

755

Кузнецов Е. Цирк: Происхождение. Развитие. Перспективы. М.; Л.: Academia, 1931. Все цитаты приводятся по электронной публикации второго издания книги: М.: Искусство, 1971. http://www.ruscircus.ru/circkuznecov.

756

Там же.

757

Там же.

758

Кузнецов Е. Цирк.

759

Там же.

760

Там же.

761

Ср. с позицией Пола Дюкенуа, который утверждает, что исполнительские искусства в России конца XIX – начала ХХ века, и в первую очередь театр, стали питательной средой для формирования вполне жизнеспособной публичной сферы: Du Quenoy P. Stage Fright: Politics and the Performing Arts in Late Imperial Russia. University Park, PA: The Pennsylvania State University Press, 2009.

762

Луначарский А. Задачи обновленного цирка. http://lunacharsky.newgod.su/lib/o-massovyh-prazdnestvah/zadachi-obnovlennogo-cirka.

763

Там же.

764

Луначарский А. Какая нам нужна мелодрама? http://lunacharsky.newgod.su/lib/ss-tom-2/kakaa-nam-nuzna-melodrama.

765

Луначарский А. Задачи обновленного цирка.

766

См.: Луначарский А. О цирках. http://lunacharsky.newgod.su/lib/o-massovyh-prazdnestvah/o-cirkah.

767

Луначарский А. Задачи обновленного цирка.

768

Там же.

769

Маркс К. Тетради по истории эпикурейской, стоической и скептической философии // Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Госполитиздат, 1956. С. 169. Ср. с описанием статуса клоуна в буржуазном цирке у Эвальда Ильенкова, иллюстрирующим тезис о «профессиональном кретинизме» как следствии и условии товарно-капиталистического способа разделения труда и собственности: «Клоун, потешающий публику в цирке, вынужден тренировать себя как клоуна круглые сутки, не зная отдыха, иначе он не выдержит конкуренции с другими, более усердными клоунами и опустится на ступень ниже, наденет униформу уборщика вместо шутовского колпака с бубенчиками. И поэтому он всегда и всюду – только клоун. Ни на что другое у него уже нет ни времени, ни сил» (Ильенков Э. Проблема идеала в философии // Ильенков Э. Искусство и коммунистический идеал. М.: Искусство, 1984. С. 178).

770

Дмитриев Ю. Советский цирк. Очерки истории. 1917–1941. М.: Искусство, 1963. С. 98.

771

Там же.

772

Там же. С. 91.

773

Пути развития театра: Стенографический отчет и решения партийного совещания по вопросам театра при Агитпропе ЦК ВКП(б) в мае 1927 г. М.; Л.: Теакинопечать, 1927. С. 487.

774

Там же. С. 513.

775

Об исследованиях театральной аудитории в это время см.: Kleberg L. The Nature of the Soviet Audience: Theatrical Ideology and Audience Research in the 1920s // Russian Theatre in the Age of Modernism / ed. by R. Russell, A. Barratt. New York: Palgrave Macmillan, 1990. P. 172–195.

776

Neirick M. When Pigs Could Fly and Bears Could Dance. P. 54.

777

См.: Луначарский А. Школьная анкета // Цирк. 1925. № 5. С. 5.

778

Сергеев А. Циркизация театра: От традиционализма к футуризму. СПб.: Издатель Е. С. Алексеева, 2008. С. 8. См. также: Hatherley O. The Chaplin Machine. Slapstick, Fordism and the Communist Avant-Garde. London: Pluto Press, 2016.

779

Эйзенштейн С. Монтаж аттракционов // Эйзенштейн С. Избранные произведения в шести томах. Т. 2. М.: Искусство, 1964. С. 270.

780

Сергеев А. Циркизация театра. С. 132–133.

781

Эйзенштейн С. Психология искусства. (Неопубликованные конспекты статьи и курса лекций) // Психология процессов художественного творчества. Л.: Наука, 1980. С. 183.

782

Эйзенштейн С. Психология искусства. С. 183.

783

Там же. С. 183–184.

784

Журнал «Цирк» (с 1927 года – «Цирк и эстрада») издавался до 1930 года.

785

Карандаш. Над чем смеется клоун. М.: Искусство, 1987. С. 103.

786

Венецианов Г. Победа коверного // Советский цирк. 1959. № 10. http://www.ruscircus.ru/arhiv-press/kovernyvictory596.

787

Венецианов Г. Победа коверного.

788

Сухаревич В. Слово о новом слове в цирке // Советский цирк. 1958. № 2. http://www.ruscircus.ru/sc1958/wordnext582. Ср.: «Общие свойства маски клоуна: детскость, естественность, наивность, правдивость и убежденность»: Мастерство артиста клоунады и музыкально-эксцентрических жанров. Программа для училищ циркового и эстрадного искусства по специальности № 0508 «Цирковое искусство» (специализация «Эстрадно-цирковая»). М., 2000. http://www.ruscircus.ru/mastersact.

789

Каспэ И. В союзе с утопией. Смысловые рубежи позднесоветской культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 214. См. также: Ганжа А. Тематизация времени в советской массовой песне // Логос. 2014. № 3 (99). С. 41–66.

790

Главное управление цирков Министерства культуры СССР.

791

См.: Макаров С. Цирковое искусство второй половины 50‐х г. – начала 90‐х г. в СССР. http://www.ruscircus.ru/public/circisk.shtml.

792

Государственное училище циркового искусства.

793

Ср.: «…советский цирковой артист, будучи общественным деятелем, в своем искусстве несет определенные общественно значимые идеи, в конечном счете – идеи коммунизма» (Ельшевский Н. Цирк – народное искусство // Советский цирк. 1959. № 6. http://www.ruscircus.ru/arhiv-press/circusartwold596).

794

За высокую идейность и мастерство. О слове в цирке // Советский цирк. 1958. № 7. http://www.ruscircus.ru/sc1958/wordcircus587.

795

Ср.: «Поэтическим видением мира во многом определяется актерская индивидуальность Леонида Енгибарова, что так хорошо угадал в нем чешский журналист, назвав гостя из Москвы „клоуном с осенью в сердце“» (Славский Р. Леонид Енгибаров. М.: Искусство, 1972. С. 65); «Енгибаров – клоун-поэт… Именно в 60‐е поэты его поколения уверенно заявили о себе… Он почувствовал поэтический воздух времени и выразил поэзию времени в репризах. Все, что он делал на арене, можно записать стихами, – так о нем говорили… Он дружил с лучшими поэтами, писателями и художниками своего поколения» (Румянцева Н. Клоун и время: Карандаш. Олег Попов. Юрий Никулин. Леонид Енгибаров. М.: Искусство, 1989. С. 95).

796

Румянцева Н. Клоун и время. С. 92.

797

Папа, мама, цирк и я / реж. В. Крыжановская. Центральная студия телевидения, 1963. https://www.youtube.com/watch?v=KuoOPyxxJTs.

798

Никулин Ю. Почти серьезно… М.: ТЕРРА, 1994.

799

Там же. С. 437.

800

Там же. С. 440–442.

801

Протокол партийного собрания колхоза «Красное знамя» от 26 марта 1969 года. ВОАНПИ. Ф. 3245. Оп. 1. Д. 6. Л. 16.

802

Там же. Л. 24.

803

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

804

Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1990 [1962].

805

Юрчак A. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 255–310.

806

Судьбы российского крестьянства: сборник статей / под ред. Ю. Н. Афанасьева. М.: РГГУ, 1996; Денисова Л. Н. Исчезающая деревня России: Нечерноземье в 1960–1980‐е годы. М.: Институт российской истории РАН, 1996; Байбурин Р. К. Советский паспорт. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017.

807

Мы благодарим работников обоих архивов за помощь, оказанную нам при работе с материалами.

808

Кордонский С. Рынки власти: Административные рынки СССР и России. 2‐е изд. М.: ОГИ, 2006; Восленский М. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. 2‐е изд. London: Overseas Publications Interchange Ltd., 1990.

809

Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit; Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.

810

См., например: «Синдром публичной немоты». История и современные практики публичных дебатов в России / под ред. Н. Б. Вахтина, Б. М. Фирсова. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

811

О партийных собраниях как институте советской публичности см.: Вьюгин В. Между улицей и кухней: Риторика с(о)ветского собрания в литературе и кино // «Синдром публичной немоты». С. 148–171; в том же сборнике: Вахтин Н. Дискурс убеждения в тоталитарном языке и постсоветские коммуникативные неудачи. С. 18–47 и Фирсов Б. Был ли советский официальный дискурс гегемоническим? С. 175–196.

812

Крыжан А. В. Влияние первичных организаций на работу местных органов и учреждений советской юстиции в 1920–1930‐х годах // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2018. № 2 (71). С. 22–27.

813

О практике раскаяний коммунистов на партсобраниях: Слезкин Ю. Сага о революции. М.: Corpus, 2019; Лейбович О. Л. Исповеди, проповеди и разоблачения на партийных собраниях 1936–1938 годов // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2015. № 3 (30). С. 160–168; Halfin I. Terror in my Soul: Communist Autobiographies Trail. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

814

Гройс Б. Коммунистический постскриптум. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014.

815

Там же. С. 62.

816

Там же. С. 40–43.

817

На одну из граней этой парадигмы обратил внимание Сергей Алымов, проанализировавший понятие пережитка в советском дискурсе: Алымов С. Понятие «пережиток» и советские социальные науки в 1950–1960‐е гг. // Антропологический форум. 2012. № 16. С. 261–287.

818

Clark K. Soviet Novel: History as Ritual. Chicago: Chicago University Press, 1981.

819

О связи соцреализма с производством см.: Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

820

Epstein M. Postmodernism, Communism, and Sots-Art // Endquote: Sots-art Literature and Soviet Grand Style / ed. by M. Balina, N. Condee, E. Dobrenko. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2000. P. 3–31; Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007; Фельдман Д. Терминология власти: Советские политические термины в историко-культурном контексте. М.: Форум-Неолит, 2015.

821

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley, CA: University of California Press, 1994.

822

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. М.: РОССПЭН, 2011.

823

Halfin I., Hellbeck J. Rethinking the Stalinist Subject: Stephen Kotkin’s «Magnetic Mountain» and the State of Soviet Historical Studies // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1996. № 44. P. 456–463; Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006; Kotkin S. Magnetic Mountain; Halfin I. Terror in My Soul.

824

Peri А. The War within: Diaries from the Siege of Leningrad. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017.

825

Слезкин Ю. Сага о революции.

826

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 103.

827

Там же. С. 71–76.

828

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 159.

829

Там же.

830

Хархордин О. Прошлое и будущее русского публичного языка // «Синдром публичной немоты». С. 401.

831

Luehrmann S. Religion in Secular Archives. Soviet Atheism and Historical Knowledge. New York: Oxford University Press, 2015. P. 40.

832

О специфике партийных собраний см.: Хархордин О. Прошлое и будущее русского публичного языка. С. 345–416.

833

Инструкция по работе с документами в первичных партийных организациях. Утверждена постановлением ЦК КПСС 3 декабря 1974 // Вопросы организационно-партийной работы КПСС. Сборник документов. М.: Издательство политической литературы, 1981. С. 260–263.

834

Инструкция по работе с документами в первичных партийных организациях. С. 260–263.

835

См., например: Выписка из протоколов № 4 открытого партийного собрания при парторганизации колхоза «Борьба» от 4 января 1967 года. ВОАНПИ. Ф. 5230. Оп. 1. Д. 32. Л. 1 или Выписка из протоколов № 6 закрытого собрания колхоза «Борьба» от 12 февраля 1967 года. ВОАНПИ. Ф. 5230. Оп. 1. Д. 32. Л. 14.

836

См., например, протокол общего партсобрания совхоза «Воробьевский» от 10 апреля 1974 года с включенным в него докладом парторга организации. ВОАНПИ. Ф. 9594. Оп. 1. Д. 4. Л. 61.

837

Например, протоколы колхоза «Борьба» за 1960‐е годы. ВОАНПИ. Ф. 5230а. Оп. 1. Д. 25.

838

Протоколы партсобраний колхоза «Борьба». ВОАНПИ. Ф. 5230а. Оп. 1. Д. 30. Л. 9–12, 36–38.

839

В отчетной документации Кирилловского райкома КПСС указано, что из 1290 партийных собраний, проходивших в Кирилловском районе в 1971 году, представители райкома партии присутствовали на 1039 заседаниях. При этом первый секретарь – в 29, второй секретарь – в 12, аппарат райкома – в 616, члены райкома – в 109, члены бюро – в 66, актив – в 175. Судя по документу, представители райкома не только присутствовали на партийных собраниях, но и делали доклады. Так, за 1971 год представители Кирилловского райкома КПСС сделали 436 докладов. Информация Кирилловского райкома КПСС о характере вопросов, обсуждаемых на партийных собраниях в первичных, цеховых и бригадных первичных организациях в 1971 году. ВОАНПИ. Ф. 2522. Оп. 73. Д. 339. Л. 93.

840

Выписка из протокола партийного собрания при парторганизации колхоза «Борьба» от 3 июня 1967 года. ВОАНПИ. Ф. 5230а. Оп. 1. Д. 32. Л. 20.

841

Протокол № 4 открытого партийного собрания первичной партийной организации колхоза «Красное знамя» от 24 июля 1964 года. ВОАНПИ. Ф. 3245. Оп. 1. Д. 1. Л. 15.

842

Характер вопросов, обсуждаемых на партсобраниях в первичных партийных организациях Вологодского района в 1971 году. ВОАНПИ. Ф. 2522. Оп. 73. Д. 339. Л. 76.

843

Например: Перспективный план работы партийной организации совхоза «Воробьевский» на 1971 год. ВОАНПИ. Ф. 9594. Оп. 1. Д. 361. Л. 55, 56, 57, 58.

844

Протокол партсобрания парторганизации 2 отделения совхоза «Воробьевский» от 8 сентября 1971 года. ВОАНПИ. Ф. 9594. Оп. 1. Д. 361. Л. 108 об.

845

Например, доклад на партийном собрании совхоза «Воробьевский» 21 февраля 1980 года начинался следующим образом: «Товарищи коммунисты! Отчетный период текущего года совпал с важным политическим событием в жизни нашей страны. Июльский Пленум (1980) ЦК КПСС принял постановление о созыве очередного XXVI съезда КПСС. Эта весть вызвала у трудящихся страны огромное воодушевление и патриотический подъем. Они выражают единодушную поддержку внутренней и внешней политике партии, непреклонную решимость ударным трудом крепить экономическое и оборонное могущество Родины». Протокол № 8 общего партийного собрания совхоза «Воробьевский» от 21 февраля 1980 года. ВОАНПИ. Ф. 9594. Оп. 1. Д. 10. Л. 17.

846

В отчетном докладе секретаря партийной организации совхоза «Майский» в 1979 году говорилось: «В осуществлении политики партии одно из важнейших мест занимают первичные организации, составляющие основу партии. Важно, чтобы формы и методы их деятельности как можно полнее отвечали требованиям времени. В этом плане и рассмотрим работу нашей организации». Отчетный доклад секретаря партийного бюро Майской партийной организации за период с сентября 1978 по 25 сентября 1979 года. Протокол № 12 отчетно-выборного партийного собрания партийной организации Майская от 25 сентября 1979 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 21. Л. 156. В докладе секретаря партийной организации совхоза «Воробьевский» переход от общей политики КПСС к делам совхоза сделан следующим образом: «Определенный вклад в решение поставленных задач вносят труженики нашего совхоза, коммунисты нашей партийной организации». Отчет парткома совхоза «Воробьевский» о работе партийной организации за период с октября 1978 по 27 октября 1980 года. Протокол открытого общего партийного собрания первичной организации совхоза «Воробьевский» Кирилловского района. ВОАНПИ. Ф. 9595. Оп. 1. Д. 10. Л. 20.

847

Отчетный доклад партийного бюро Вологодского Плодовопитомнического совхоза за период с 10 октября 1963 по 10 ноября 1964 года. Протокол отчетно-выборного партийного собрания первичной организации при совхозе «Вологодский Плодовопитомнический» от 10 ноября 1964 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 3. Л. 32.

848

Отчет парткома совхоза «Воробьевский» о работе партийной организации за период с октября 1979 по 27 октября 1980 года. Протокол 8 открытого общего партийного собрания первичной организации совхоза «Воробьевский» Кирилловского района. 20 февраля 1980 года. ВОАНПИ. Ф. 9594. Оп. 1. Д. 10. Л. 24; Отчетный доклад партийного бюро Вологодского Плодовопитомнического совхоза за период с 10 октября 1963 по 10 ноября 1964 года. Протокол отчетно-выборного партийного собрания первичной организации при совхозе «Вологодский Плодовопитомнический» от 10 ноября 1964 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 3. Л. 36.

849

Отчетный доклад секретаря партийного бюро Майской партийной организации за период с сентября 1978 по 25 сентября 1979 года. Протокол № 12 отчетно-выборного партийного собрания партийной организации Майская от 25 сентября 1979 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 21. Л. 159 об.

850

Отчетный доклад партийного бюро Вологодского Плодовопитомнического совхоза за период с 10 октября 1963 по 10 ноября 1964 года. Протокол отчетно-выборного партийного собрания первичной партийной организации при совхозе «Вологодский Плодовопитомнический» от 10 ноября 1964 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 3. Л. 36.

851

Протокол отчетно-выборного партийного собрания первичной партийной организации при совхозе «Вологодский Плодовопитомнический» от 10 ноября 1964 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 3. Л. 37.

852

Urban M. From Chernenko to Gorbachev: A Repoliticization of Official Soviet Discourse? // Soviet Union/Union Sovietique. 1986. № 13 (2). P. 131–161.

853

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 151–152.

854

Протокол № 4 открытого партийного собрания колхоза «Красное знамя» от 4 марта 1966 года. ВОАНПИ. Ф. 3245. Оп. 1. Д. 3. Л. 3

855

Протокол № 3 открытого партийного собрания колхоза «Борьба» от 19 января 1960 года. ВОАНПИ. Ф. 5230а. Оп. 1. Д. 25. Л. 1.

856

Протокол кустового партийного собрания Тикшинского, Тикшезерского и Хаудо-Порожского Лесозаготовительных пунктов (ЛЗП) от 14 июля 1967 года. НАРК. Ф. П-1931. Оп. 1. Д. 4. Л. 20–22.

857

Там же. Л. 21.

858

НАРК. Ф. П-1931. Оп. 1. Д. 4. Л. 23–24.

859

Интервью. 2018 год. Мужчина, около 70 лет, бывший комсомольский работник, Муезерский район, Республика Карелия.

860

Там же.

861

Протокол № 4 открытого партийного собрания совхоза «Плодовопитомнический» от 28 января 1964 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

862

Там же.

863

Протокол № 6 открытого партийного собрания партийной организации Ругозерского ЛЗП от 2 марта 1973 года. НАРК. Ф. П-1931. Оп. 1. Кор. 6. Д. 129. Л. 8–9.

864

Протокол № 5 закрытого партийного собрания партийной организации Ругозерского ЛЗП от 26 февраля 1973 года. НАРК. Ф. П-1931. Оп. 1. Д. 129. Л. 5.

865

Там же. Л. 5–6.

866

Интервью автора, 2018 год. Мужчина, около 70 лет, бывший комсомольский работник, Муезерский район, Республика Карелия.

867

Бондарев Н. Партийное собрание. М.: Московский рабочий, 1962. С. 4–5.

868

Постановление ЦК КПСС «О практике проведения партийных собраний в Ярославской городской партийной организации» от 3 ноября 1969 г. // Вопросы организационно-партийной работы КПСС: сборник документов. М.: Политиздат, 1981. С. 149.

869

Протокол общего партийного собрания об итогах 19 партконференции Вологодского районного сельхозуправления от 15 января 1966 года. ВОАНПИ. Ф. 1686. Оп. 1. Д. 5. Л. 4.

870

Протокол общего партсобрания совхоза «Майский» от 6 февраля 1975 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 14. Л. 4.

871

Выписка из протокола № 4 открытого партийного собрания колхоза «Борьба» от 4 января 1967 года. ВОАНПИ. Ф. 5230 а. Оп. 1. Д. 32. Л. 4.

872

Протокол общего партийного собрания совхоза «Воробьевский» от 4 апреля 1973 года. ВОАНПИ. Ф. 9594. Оп. 1. Д. 3. Л. 3.

873

Об особенностях устройства языка авторитетного дискурса см.: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 90–164.

874

Протокол № 1 партийного собрания совхоза «Майский» от 13 ноября 1976 года. ВОАНПИ. Ф. 3646. Оп. 1. Д. 16. Л. 55, 56.

875

«Wer schweigt, wird schuldig». Offene Briefe von Martin Luther bis Ulrike Meinhof / hrsg. und kommentiert von R.-B. Essig und R. M. G. Nickisch. Göttingen: Wallstein, 2007. S. 9.

876

Что содержит каталог, поясняют в сопроводительной статье Г. Кузовкин и Д. Зубарев (http://samizdat.memo.ru/samizdat/introrus): документы самиздата, попадавшие на радиостанцию «Свободная Европа»/«Свобода» в период с середины 1960‐х годов и до 1992-го, когда был расформирован отдел радиостанции, с начала 1970‐х годов занимавшийся в Мюнхене изучением и публикацией самиздата. В 1972–1978 годах вышло тридцать томов Собрания документов самиздата (далее – СДС) – машинописных копий (иногда с рукописными вставками) с самой первичной атрибуцией. В каждом томе приблизительно шестьсот страниц формата А4, всего около трех тысяч архивных единиц. Это библиографическая редкость, доступная прежде всего в архиве Открытого общества в Будапеште, куда переехала мюнхенская коллекция радиостанции (http://www.osa.ceu.hu/misc/2003/OSA-2003.htm), в архиве Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете, а также в архиве Международного Мемориала (Москва), которым мы и пользовались (Архив Международного Мемориала. Фонд 158). Поскольку в оглавлении СДС приводятся не названия, но описания писем (например, «открытое письмо по поводу…»), в сносках мы приводим не названия, но лишь номера документов и присвоенный им в СДС архивный номер (АС).

877

Открытые письма диссидентского периода вводятся различными статьями как хотя и важный для изучения, но недооцененный источник. См., например: Байбатырова Н. М. Жанр открытого письма в публицистике русских авторов-эмигрантов «третьей волны» // Труды Ростовского государственного университета путей сообщения. Ростов-на-Дону: Ростовский государственный университет путей сообщения, 2015. С. 12–16; Средняк К. В. От литературы к политике: Открытые письма советских писателей в 1960–1970‐е гг. // Научные проблемы гуманитарных исследований. 2009. № 4. С. 93–97. Не становясь предметом отдельного изучения, открытые письма постоянно упоминаются внутри исследований диссидентства. См. из недавних публикаций: Вессье С. За вашу и нашу свободу! Диссидентское движение в России. М.: Новое литературное обозрение, 2015; Александр Гинзбург: Русский роман / авт. – сост. В. И. Орлов. М.: Русский путь, 2017; Даниэль А. Утраченный шанс // Знамя. 2018. № 8. С. 207–221. Среди исследований открытых писем преобладают созданные на современном материале, рассматривающие их с точки зрения жанровой, языковой, лингвистической (Тихомирова О. С. Жанр открытого письма: Сопоставление русскоязычных и англоязычных массовых текстов // Русский язык и литература в пространстве мировой культуры. СПб.: Международное некоммерческое партнерство преподавателей русского языка и литератур «МАПРЯЛ», 2015. C. 315–320), с точки зрения коммуникации (см., например: Балахонская Л. В. Открытое письмо как инструмент связей с общественностью // Российская школа связей с общественностью. № 10. С. 176–185).

878

См. обзор мемуаров и дневников о поставленных под письмами подписях: Чупринин С. У черты. Опыт и уроки раннего «подписантства» // Знамя. 2019. № 4. С. 160–170.

879

Беседы с П. М. Литвиновым. 25.01.2019, 14.03.2019.

880

Essig R.-B. Der Offene Brief. Geschichte und Funktion einer publizistischen Form von Isokrates bis Günter Grass. Würzburg: Königshausen & Neumann, 2000. S. 15.

881

Савин А., Деннингхаус В. «Письма во власть» как модус религиозного диссидентства в брежневскую эпоху // Россия. XXI. 2017. № 6. С. 118–141.

882

Беседа с П. М. Литвиновым. 25.01.2019.

883

Nickisch R. M. G. Schriftsteller auf Abwegen?: Über politische «Offene Briefe» deutscher Autoren in Vergangenheit und Gegenwart // The Journal of English and Germanic Philology. 1994. Vol. 93. № 4. October. S. 483–484.

884

Этингер Я. Я. Это невозможно забыть. М.: Весь мир, 2001. С. 122–123.

885

Видеть всю правду! // Литературная газета. 1956. 22 ноября. Подписи присоединившихся к этому письму, в том числе подпись Эренбурга, в номере от 24 ноября 1956 года.

886

Открытое письмо товарищам по работе // Литературная газета. 1954. 26 октября.

887

Черновики письма с более или менее радикальными предложениями авторов сохранились: РГАЛИ. Ф. 2285. Оп. 1. Ед. хр. 84.

888

Письмо И. Г. Эренбурга к И. В. Сталину. К проблеме депортации советских евреев в Сибирь в 1953 году // Вестник АПРФ. 2000. 14 марта. http://www.vestnik.com/issues/2000/0314/koi/erenburg.htm#1a. Подлинник: АПРФ. Ф. 3. Оп. 32. Д. 17. Л. 100–100 об.

889

Беседа с А. Л. Осповатом. 22.02.2019.

890

О двух основных позициях писем во власть – просителя и гражданина – пишет Шейла Фицпатрик. С точки зрения А. Тихомирова, в первые годы советской власти доминирует позиция просителя, выстраивающего «личные структуры доверия» «в ситуации опасности и недоверия к внешнему миру» (см.: Fitzpatrick Sh. Supplicants and Citizens: Public Letter-Writing in Soviet Russia in the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol. 55. № 1. P. 78–105; Тихомиров А. А. «Режим принудительного доверия» в Советской России, 1917–1941 годы // Неприкосновенный запас. 2013. № 6. С. 98–117).

891

См., например, письмо от 18 июня 1939 года, отправленное В. Кавериным Берии в защиту арестованного Ю. Г. Оксмана: Комментарий к письму Каверина к Чуковскому (лето 1965) // Переписка К. И. Чуковского и В. А. Каверина. http://chukfamily.ru/kornei/prosa/pisma/perepiska-kichukovskogo-s-vakaverinym.

892

23 марта 1966 года, перед съездом КПСС, К. Симонов обратился к Брежневу с письмом против «канонизации Сталина» и «антиисторических попыток возвращения к его методам действий» (Письмо К. М. Симонова Л. И. Брежневу // Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы: В 3 т. Т. II: Февраль 1956 – начало 80‐х годов / сост. А. Н. Артизов и др. М.: МФД, 2003. С. 490). В эти дни, после антисталинского «письма 25-ти» (а через два дня появится поддержавшее его «письмо 13-ти»), антисталинское письмо в инстанции оказалось гораздо меньшим риском, чем письмо в защиту Синявского и Даниэля.

893

Тендряков В. Ф. [Письмо Демичеву]. Л. 2–3. (Архив семьи. За возможность ознакомиться с черновым вариантом письма благодарю М. В. Тендрякову.) Отпечатано на машинке 1 марта, рукописная правка – 2 марта. Письмо, о несогласии с которым заявляет Тендряков, завершалось словами о «гнусных деяниях Синявского и Даниэля», вызвавших у писателей «гнев и осуждение» (цит. по: Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / сост. А. Гинзбург. Frankfurt am Main: Possev-Verlag, 1967. С. 354). Редакционную статью от 22 февраля 1966 года упоминает в открытом, но анонимном «Письме к старому другу» Варлам Шаламов: «Редакционная статья „Правды“ возвращает нас к худшим временам сталинизма» (цит. по: Белая книга. С. 414). О том, что письмо это было написано именно Шаламовым, см.: Гинзбург А. Двадцать лет тому назад… // Русская мысль. 1986. 14 февраля).

894

Цит. по: Белая книга. С. 354.

895

Объектом критики одного из самых ранних открытых писем (Краснов-Левитин А. Е., 6 марта 1960 года), о чрезмерной резкости которой позже писал о. Александр Мень, стал сам Тендряков (Мень А. О себе…: воспоминания, интервью, беседы, письма. М.: Жизнь с Богом, 2007. С. 126). См. также отклик В. Шаламова в письме к Эренбургу на открытое письмо Э. Генри, в котором тот упрекал Эренбурга в «сплетении „зла и добра“» при упоминании Сталина в его мемуарах: «Эрнст Генри – не из тех людей, которые имели бы право делать Вам замечания, наскоро сколачивая „прогрессивный“ капитал» (Шаламов В. Т. – Эренбургу И. Г. [Письмо от 28 апреля 1966 года]. http://www.shalamov.ru/library/24/76/html).

896

Статью Д. Еремина «Перевертыши» («Известия», 13 января 1966) и отклики на нее («Известия», 18 января 1966) см.: Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989. С. 21–29.

897

Корнилов В. Бесстрашная // Общая газета. 1996. 15–21 февраля. http://www.chukfamily.ru/lidia/biblio/vospominaniya-biblio/besstrashnaya.

898

Цит. по: Цена метафоры. С. 29–37.

899

Цит. по: Цена метафоры. С. 36.

900

См. запись в дневнике Раисы Орловой от 23 февраля 1966 года: «В „Известия“ кроме ЛК и Володи (Владимир Корнилов. – О. Р.) написали Лена Ржевская и Ирина Роднянская». http://magazines.russ.ru/znamia/2018/9/rodinu-ne-vybirayut.html. Письмо Ирины Роднянской от 1 февраля 1966 года не в «Известия», но в Президиум Верховного Совета СССР с копией в «Литературную газету» см. в: Цена метафоры. С. 47–49.

901

Благодарю С. И. Чупринина (письмо от 25 марта 2019 года), уточнившего у И. Б. Роднянской подробности об этом ее письме: оно было передано автором через третьи руки корреспонденту Би-би-си и вскоре прозвучало по радио.

902

Орлова Р. «Родину не выбирают…»: Из дневников и писем 1964–1968 годов / публикация, вступление и комментарии М. Орловой // Знамя. 2018. № 9. http://magazines.russ.ru/znamia/2018/9/rodinu-ne-vybirayut.html. Запись от 28 февраля 1966 года. Ср. представление о размерах аудитории, относящееся к периоду на год-два позже: «…каждый раз, когда я передавал какую-нибудь бумажку в самиздат или посылал на Запад, было ощущение, что да, я выполнил еще что-то такое, что может повлиять на тысячу человек, как-то их сдвинуть, когда они услышат об этом по радио» (Беседа с П. М. Литвиновым. 24.01.2019).

903

Споры вокруг составления письма – не «на поруки», не те подписанты, слишком «беззубое», не тем слогом написано и т. п. – см.: Орлова Р. «Родину не выбирают…» и Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990. С. 202–203.

904

Орлова Р. «Родину не выбирают…». Запись от 22 марта 1966 года.

905

См. докладную записку Семичастного о том, что «в Москве получило широкое распространение письмо» 25-ти: «Как видно, главной целью авторов указанного письма является не столько доведение до сведения ЦК партии своего мнения по вопросу о культе личности Сталина, сколько распространение этого документа среди интеллигенции и молодежи» (Записка В. Е. Семичастного в ЦК КПСС о распространении в Москве письма известных деятелей советской науки, литературы и искусства против реабилитации И. В. Сталина // Реабилитация: как это было. Т. II. С. 485–486. Датирована 15 марта 1966 года).

906

Запись в дневнике Орловой о звонке Галича, рассерженного, «почему его обошли», датирована 25 марта: Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. С. 203.

907

Еще один вариант «ответа» на письмо: «Какие-то мерзавцы позвонили подписавшему поэту, какие-то негодяи позвонили ночью: в инстанциях принято решение отдать их вам на поруки, персонально вам» (Беседа с И. П. Уваровой. 03.01.2019).

908

XXIII съезд Коммунистической партии Советского Союза. 29 марта – 8 апреля 1966 г. Стеногр. отчет: В 2 т. Т. 1. М.: Политиздат, 1966. С. 357.

909

Там же. С. 358.

910

Каверин В. А. Эпилог. М.: Вагриус, 2006. С. 412.

911

Чуковская Л. Михаилу Шолохову, автору «Тихого Дона» // Чуковская Л. Сочинения: В 2 т. М.: Арт-Флекс, 2001. Т. 2. С. 512.

912

Приглашая на трибуну Шолохова, П. Е. Шелест представил его просто: «Слово имеет товарищ Шолохов – писатель» // XXIII съезд Коммунистической партии Советского Союза. С. 354.

913

См. письмо М. В. Розановой, адресованное ею Первому секретарю ЦК КПСС, Генеральному прокурору СССР, Председателю КГБ, в газеты «Известия», «Правда», «Литературная газета»: Белая книга. С. 64–67.

914

См. письмо Л. И. Богораз, адресованное ею Первому секретарю ЦК КПСС, Генеральному прокурору СССР, Председателю КГБ, в газеты «Известия», «Правда», «Литературная газет»: Белая книга. С. 78–80.

915

См. в дневнике Бориса Вронского от 5 декабря 1966 года: «По радио сегодня передавали из ФРГ открытое письмо дочери Корнея Чуковского Шолохову, в котором она подвергла его презрительно уничтожающей критике за его подлое выступление по делу Синявского и Даниеля <sic!>» (Дневник Б. И. Вронского за 1966–1978 годы, размещенный на сайте «Прожито» по разрешению наследников, см.: http://prozhito.org/notes?date=%221966-01-01%22&diaries=%5B393%5D). Свидетельство хождения письма в самиздате в дневнике Александра Гладкова за 27 августа 1966 года: «По городу ходит ее открытое письмо Шолохову по поводу его речи на съезде» (Новый мир. 2014. № 11 или: http://magazines.ru/novyi_mi/2014/11/10gl.html#_ftnref44). Публикация в «Русской мысли» и в «Гранях» – в ноябре, как и другие материалы «Белой книги»: Открытое письмо писательницы Лидии Чуковской М. Шолохову // Русская мысль. 1966. 29 ноября; Открытое письмо писательницы Л. Чуковской М. Шолохову // Грани. 1966. № 62. С. 131–135.

916

Архив Международного Мемориала (далее – ММ). Ф. 158. СДС. Т. 4. АС № 221. Л. 2–3.

917

Герцена, о котором Л. Чуковская написала книгу, вышедшую именно в 1966 году, она упоминает и в самом тексте письма, и в воспоминаниях о Фриде Вигдоровой, над которыми работает в это время («Зову живых»).

918

Так, обозначив на титульном листе «открытое письмо», к самому Шолохову Галансков обращаться не стал, но в тексте его 24-страничного письма есть обращение к «читателю» (ММ. Ф. 58. СДС. Т. 4. АС № 232. Л. 3); и у Галанскова, и у Костерина гораздо менее ясно, чем у Чуковской, соотнесены автор и адресат письма, см. обращение Костерина к Шолохову – с позиции «простого солдата революции» и человека, проведшего в тюрьмах и лагерях двадцать лет (ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 33).

919

ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 25.

920

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка: 1912–1969. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 496–497.

921

Там же. С. 498.

922

ММ. Ф. 158. СДС. Т. 5. АС № 350.

923

А. Л. Осповат, в то время литературный секретарь Л. К. Чуковской.

924

Цит. по: Сарнов Б. Скуки не было. Третья книга воспоминаний. Глава «Старуха-хулиган». https://pda.litres.ru/benedikt-sarnov/skuki-ne-bylo/chitat-onlayn/page-4/.

925

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. С. 482.

926

Цит. по: Сарнов Б. Скуки не было.

927

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. С. 491.

928

Там же.

929

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. С. 490.

930

Там же. C. 485.

931

Там же. С. 490.

932

Там же. С. 491.

933

Там же.

934

ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 32. Л. 2.

935

Там же. Л. 1.

936

Каверин В. А. Эпилог. С. 444. См. разные версии распространения письма. В «Эпилоге»: «Не знаю, при каких обстоятельствах стал известен текст моего письма, но Твардовский вскоре позвонил мне, поблагодарил…» (Там же. С. 459); воспоминания дочери Твардовского: «Уже отправив свое письмо по назначению (Федину. – О. Р.), Твардовский читает письмо к Федину Каверина: Вениамин Александрович принес его в журнал в машинописной копии, оставив у секретаря главного редактора» (Твардовская В. В. А. Каверин в «Новом мире» Твардовского // «Каждая книга – поступок». Воспоминания о В. Каверине. М.: Б. С. Г.-ПРЕСС, 2007. С. 194).

937

ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 32. Л. 1.

938

Цит. по: Твардовская В. В. А. Каверин в «Новом мире» Твардовского. С. 194. Письмо датировано 7–15 февраля.

939

Уварова И. П. Открытое письмо А. В. Воронелю о его предисловии к воспоминаниям С. Г. Хмельницкого «Из чрева китова». Варианты // РГАЛИ. Ф. 3276. Оп. 1. Ед. хр. 451.

940

Борисов В. Статьи, документы, воспоминания. М.: Новое издательство, 2017. С. 269.

941

Как Солженицын отрабатывал посылку этого письма, он описал в «Теленке»: за пять дней до начала работы съезда, чтобы не успели нанести контрудар; во все национальные республики, «всем подлинным писателям; всем общественно-значительным членам Союза» – и «боссам» (Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом // Солженицын А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 28. М.: Время, 2018. С. 176–177).

942

Каверин пишет, что Съезд получил «около пятисот писем», о чем было упомянуто на Секретариате ССП (Каверин В. А. Эпилог. С. 418).

943

Предположение основано на том, что слова о литературе, которая должна быть совестью народа, – почти дословный повтор сказанного Паустовским за десять лет до того на обсуждении романа Дудинцева «Не хлебом единым» (см., например: РГАЛИ. Ф. 2545. Оп. 1. Ед. хр. 127. Л. 5); кроме того, подпись Паустовского идет первой, за ней – подписи Каверина и Тендрякова.

944

ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС № 171.

945

П. Г. Антокольский, май 1967: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС № 172; Д. Я. Дар, 19 мая 1967: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС 184; В. В. Конецкий, 20 мая 1967: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС № 183; С. П. Антонов, 24 мая 1967: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС № 185; Г. Н. Владимов, 26 мая 1967: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС № 173. Помимо писем были отправлены телеграммы. Телеграмма В. П. Катаева: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС № 177; телеграмма В. Войновича, В. Корнилова, Ф. Светова: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС № 185.

946

ММ. Ф. 158. СДС. Т. 3. АС № 173. Л. 3, 4.

947

Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам: Фонд имени Герцена, 1970. С. 12.

948

Беседа с П. М. Литвиновым. 10.01.2018.

949

ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 78. Л. 4.

950

См. еще одно, также подробно излагающее суть событий открытое письмо – Вадима Делоне о демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 года: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 49. Л. 8.

951

См., например, жалобу Б. В. Талантова Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко о преследовании церкви в Кировской области от 26 апреля 1968 года // ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 58.

952

См. заявление матери и жены А. С. Есенина-Вольпина: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 47. Л. 1.

953

См. обращение Валентина Комарова (Леонарда Терновского) без указания жанра в связи с оккупацией Чехословакии от 30 сентября 1968 года: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 69. Л. 14.

954

Открытое письмо Геннадия Алексеева (Г. В. Гаврилова) от 22 сентября 1968 года см.: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС 80.

955

См. открытое письмо И. Габая, Ю. Кима и П. Якира: ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 14.

956

ММ. Ф. 158. СДС. Т. 1. АС № 79. Л. 1.

957

Так, Л. И. Гинзбург, мать арестованного Александра Гинзбурга, 25 ноября 1967 года обратилась с письмом к председателю Совета министров СССР Косыгину, председателю Президиума Верховного Совета СССР Подгорному, Генеральному прокурору СССР Руденко – но не стала обращаться к Брежневу по совету П. М. Литвинова, всегда старавшегося убирать Брежнева из адресной строки: «Он никто был», генеральный секретарь партии, не являющейся государственной структурой, но захватившей власть, – а партия «к нам, не-коммунистам, никакого отношения не имеет» (Письмо Л. И. Гинзбург от 25.11.1967 // Процесс четырех. Сборник материалов по делу Галанскова, Гинзбурга, Добровольского и Лашковой / сост. и комм. П. Литвинова. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1971. С. 46; Беседа с П. М. Литвиновым. 08.02.2019). Другой пример, когда адресат легко мог бы быть заменен другим, – письмо Александра Даниэля к Грэму Грину (конец 1969 года) об условиях содержания Ю. Даниэля и В. Ронкина во Владимирской тюрьме, начинающееся и заканчивающееся извинениями перед адресатом письма за то, что он выбран в этом качестве (последняя строка письма – «повторяю, гласность – последняя наша надежда»): «Мое письмо, наверное, удивит Вас. В самом деле, почему я обращаюсь именно к Вам? ‹…› Чего же я хочу от Вас, м-р Грин? – честно говоря, не знаю. Я не знаю, что Вы сможете сделать, не знаю, что Вы захотите сделать, не знаю, что вообще можно сделать в этой ситуации» (ММ. Ф. 158. СДС. Т. 4. АС 290. Л. 5, 1, 4).

958

Цинман Л. Похождения рядового подписанта – после «письма 99 математиков». https://snob.ru/profile/28809/blog/81277. А. Д. Вентцель, подписывая то же письмо, не видел других подписей, в том числе не знал, что письмо подписала его сестра (Беседа с А. А. Раскиной и А. Д. Вентцелем. 15.01.2019).

959

Чупринин С. У черты. С. 170.

960

См. например, символически противопоставленные друг другу внутри «Белой книги» «письмо 62‐х», одним из редакторов которого был А. Н. Анастасьев, и письмо в редакцию «Литературной газеты» «Нет нравственного оправдания» от имени профессоров и преподавателей филологического факультета МГУ, подписанное в том числе женой Анастасьева Е. П. Любаревой (Белая книга. С. 385–387, 341–344).

961

Arendt H. The human condition. 2nd ed. Chicago: The University of Chicago Press, 1998. P. 26.

962

Schmitt C. Die geistesgeschichtliche Lage des heutigen Parlamentarismus. München, Leipzig: Duncker & Humblot, 1926. S. 45–47.

963

См. письмо Лидии Чуковской от 25 января 1981 года в журнал «Континент» (Континент. 1981. № 27. С. 377–381) и ответ Натальи Горбаневской: Чуковская Л. Открытое письмо в редакцию журнала «Континент». http://www.chukfamily.ru/lidia/prosa-lidia/otkrytye-pisma-obraschheniya-i-vystupleniya/otkrytoe-pismo-v-redakciyu-zhurnala-kontinent. См. схожие выводы об отсутствии развитой культуры публичных дискуссий, сделанные на материале исследований двух общественных движений Петербурга второй половины 2000‐х годов: Гладарев Б. Историко-культурное наследие Петербурга: Рождение общественности из духа города // От общественного к публичному / науч. ред. О. В. Хархордин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011. С. 261.

964

Goldman M. I. What Went Wrong with Perestroika. New York: W. W. Norton & Company, 1992; Барсенков А. Введение в современную российскую историю. М.: Аспект Пресс, 1996; Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти: 1945–1991. Новосибирск: Сибирский Хронограф, 2000; Brown A. The Rise and Fall of Communism. London: Vintage Books, 2009; Елисеева Н. В. История перестройки в СССР: 1985–1991 гг.: учебное пособие. М.: РГГУ, 2016.

965

Яковлев А. Н. Омут памяти. М.: Вагриус, 2000.

966

Davies R. W. Soviet History in the Gorbachev Revolution. Bloomington: Indiana University Press, 1989; Коротич В. А. От первого лица. Харьков: Фолио, 2000; Юнге М. Страх перед прошлым. Реабилитация Н. И. Бухарина от Хрущева до Горбачева. М.: АИРО-ХХ, 2003.

967

Блюм А. Закат Главлита: Как разрушалась система советской цензуры: документальная хроника 1985–1991 гг. // Исследования и материалы. М.: ТЕРРА, 1995. С. 172.

968

Davies R. W. Soviet History in the Gorbachev Revolution. С. 131–135.

969

Блюм А. Закат Главлита. С. 172–175.

970

О становлении новых форм политической самоорганизации в этот период особенно интересны обзорные работы Александра Шубина и Кароль Сигман: Шубин А. Преданная демократия. СССР и неформалы 1986–1989. М.: Европа, 2006; Сигман К. Политические клубы и Перестройка в России. М.: НЛО, 2014. См. также сборник документальных материалов о Ленинграде: Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки. 1985–1991 / сост. О. Н. Ансберг, А. Д. Марголис. СПб.; М.: РОССПЭН, 2004.

971

Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти: 1945–1991. Новосибирск: Сибирский Хронограф, 2000. С. 454–463.

972

Goldman M. I. What Went Wrong with Perestroika. С. 128–142; Шубин А. В. Парадоксы перестройки, упущенный шанс СССР. М.: Вече, 2005; Елисеева Н. В. История перестройки в СССР: 1985–1991 гг.: учебное пособие. М.: РГГУ, 2016.

973

Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. Oxford: Oxford University Press, 2008; Попов Г. Х. Перестройка Михаила Горбачева. Выход из социализма. М.: Международный университет в Москве, 2011.

974

Walker R. Six Years that Shook the World: Perestroika – the Impossible Project. Manchester: Manchester University Press, 1993; Барсенков А. Введение в современную российскую историю. М.: Аспект Пресс, 1996; Верт Н. История Советского государства. М.: Весь Мир, 2006; Kotkin S. Armageddon Averted; Brown A. The Rise and Fall of Communism. London: Vintage Books, 2009; Елисеева Н. В. История перестройки в СССР: 1985–1991 гг.

975

Brown A. The Rise and Fall of Communism; Попов Г. Х. Перестройка Михаила Горбачева. Выход из социализма.

976

Brown A. The Rise and Fall of Communism. С. 284–294.

977

Черняев А., Вебер А., Медведев В. В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985–1991). М.: Альпина Бизнес Букс, 2006. С. 326.

978

Goldman M. I. What Went Wrong with Perestroika. С. 142.

979

Как альтернативу провалившемуся курсу перестройки член ЦК и последний руководитель МГК КПСС Прокофьев в воспоминаниях 2005 года дает следующие ориентиры – меньше бюрократизма, больше самостоятельности Советам и творческой инициативы масс, сдерживаемой «абсолютизацией марксистско-ленинского учения» (sic!), заимствуя положительные аспекты устройства развитых стран. См.: Прокофьев Ю. А. До и после запрета КПСС. Первый секретарь МГК КПСС вспоминает… М.: Алгоритм, 2005. С. 94, 134, 209–210; Рябов В. В. Жизнь в ЦК, или ЦК изнутри. М.: Жизнь и мысль, 2005.

980

Лаптев И. Власть без славы. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. С. 176.

981

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. М.: Новости, 1995; Болдин B. И. Крушение пьедестала. М.: Республика, 1995.

982

Atnashev T. Transformation of the Political Speech under Perestroika: Rise and Fall of Free Agency in the Changing Idioms, Rules and Second-Order Statements of the Emerging Intellectual Debates (1985–1991). Ph.D. dissertation. Florence: European University Institute, 2010.

983

Черняев А., Вебер А., Медведев В. В Политбюро ЦК КПСС. С. 304.

984

Андреева Н. А. Неподаренные принципы, или Краткий курс истории перестройки. Красный Октябрь. 1993. С. 7–9.

985

Там же. С. 10.

986

Davies R. W. Soviet History in the Gorbachev Revolution. P. 139–141.

987

Денисов В. «Крестный отец» Нины Андреевой. Рассказ редактора газеты «Советская Россия», готовившего нашумевший «Антиперестроечный манифест» // Родина. 1991. № 1. С. 63–67. «Готовясь к дальнейшим выступлениям на эту тему, я внимательно знакомился с почтой ЦК КПСС, а также попросил подготовить подборку интересующих меня писем, поступавших в газеты. В этой подборке были и отклики, полученные „Советской Россией“. Потом в некоторых публикациях утверждалось, будто бы письмо Нины Андреевой поступило непосредственно на мое имя, а я, мол, направил его главному редактору „Советской России“ В. В. Чикину с указанием напечатать. Это совершенно не соответствует истине». Лигачев Е. К. Предостережение. М.: Газета «Правда», 1999. С. 234.

988

Kotkin S. Armageddon Averted. P. 81.

989

Денисов В. «Крестный отец» Нины Андреевой.

990

Ремник Д. Могила Ленина. Последние дни советской империи / пер. с англ. Л. Оборина. М.: Corpus, 2017.

991

Андреева Н. Не могу поступаться принципами // Советская Россия. 1988. 13 марта. С. 6.

992

Келли К. «Как писать в газету»: язык и власть на заре советского публичного языка // «Синдром публичной немоты». История и современные практики публичных дебатов в России / отв. ред. Н. Б. Вахтин, Б. М. Фирсов. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 114–147.

993

Там же. С. 137–144.

994

Там же. С. 127.

995

Шахназаров Г. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001. С. 245.

996

Горбачев М. С. Речь на пленуме ЦК. 18 февраля 1988 года // Коммунист. 1988. 18 февраля. № 4.

997

«Стоп, перестройка!» Главный редактор «Советской России» Валентин Чикин о лидерах СССР, цензуре и ГКЧП. https://lenta.ru/articles/2015/08/26/chikin/.

998

Современный историк может удивиться точности прогноза Андреевой о скором перерождении критики преступлений советского прошлого в капитализм, как он может удивиться и явной неадекватности утверждения о том, что извратить перестройку задумали «обиженные социализмом потомки нэпманов, басмачей и кулаков», а главной силой в СССР остается «рабочий класс».

999

Андреева Н. Не могу поступаться принципами.

1000

Коротич В. А. От первого лица. С. 343.

1001

Лаптев И. Власть без славы. С. 179.

1002

Davies R. W. Soviet History in the Gorbachev Revolution. P. 142; Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым: по дневниковым записям. М.: Издательская группа «Прогресс», 1993.

1003

Лигачев Е. К. Предостережение; Лаптев И. Власть без славы; Черняев А., Вебер А., Медведев В. В Политбюро ЦК КПСС.

1004

«Стоп, перестройка!»

1005

Коротич В. А. От первого лица. С. 324.

1006

Лигачев Е. К. Кто предал СССР? М.: Эксмо, 2009.

1007

Лигачев Е. К. Предостережение; Интервью Е. Лигачева В. Чикину. Захват // Советская Россия. 2006. 1 июля; Лигачев Е. К. Кто предал СССР?

1008

Иван Лаптев дает такую интерпретацию скрытых мотивов Лигачева и других членов Политбюро, высказавших симпатии Андреевой: «Уверен, что именно подготовка конференции, а не „разнузданность“ печати или „отступление от социалистического реализма“ некоторых писателей вызвали к жизни попытку контратаки на идеологию и практику перестройки». См.: Лаптев И. Власть без славы. С. 176.

1009

Davies R. W. Soviet History in the Gorbachev Revolution. P. 138–139.

1010

Kotkin S. Armageddon Averted. P. 81.

1011

Лигачев Е. К. Предостережение.

1012

Лаптев И. Власть без славы. С. 179.

1013

Atnashev T. Transformation of the Political Speech under Perestroika.

1014

Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым.

1015

Черняев А., Вебер А., Медведев В. В Политбюро ЦК КПСС. С. 301, 319.

1016

Там же. С. 301.

1017

После совместной победы осенью 1988 года Медведев займет позицию Яковлева в качестве куратора идеологии и пропаганды. Менее влиятельный и менее публичный Медведев остался в тени двух старших товарищей и в качестве компенсации не был демонизирован в постимперской историографии.

1018

Черняев А., Вебер А., Медведев В. В Политбюро ЦК КПСС. С. 324.

1019

Черняев А., Вебер А., Медведев В. В Политбюро ЦК КПСС. С. 301–308.

1020

Горбачев М. С. Жизнь и реформы. М.: Новости, 1995. С. 386.

1021

Яковлев А. Н. Сумерки России. М.: Материк, 2003. С. 411; Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым С. 207; Лаптев И. Власть без славы. С. 177.

1022

Черняев А., Вебер А., Медведев В. В Политбюро ЦК КПСС. С. 319.

1023

Горбачев М. С. Жизнь и реформы.

1024

Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. Переломные годы в российской политике (1985–1993): В 2 т. М.: Издательство Р. Элинина, 2005. Т. 1.

1025

Барсенков А. Введение в современную российскую историю. М.: Аспект Пресс, 1996. С. 109.

1026

«Стоп, перестройка!»; Лигачев Е. К. Кто предал СССР?

1027

Черняев А., Вебер А., Медведев В. В Политбюро ЦК КПСС. С. 320–321.

1028

Kotkin S. Armageddon Averted; Brown A. The Rise and Fall of Communism.

1029

Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым. С. 179.

1030

Яковлев А. Н. Предисловие. Обвал. Послесловие. М.: Новости, 1992. С. 130.

1031

Подробнее см.: Shlapentokh V. Public and Private Life of the Soviet People. Changing Values in Post-Stalin Russia. New York; Oxford: Oxford University Press, 1989; Rittersporn G. T., Rolf M., Behrends J. C. Sphären von Öffentlichkeit in Gesellschaften Sowjetischen Typs: Zwischen Partei-Staatlicher Selbstinszenierung Und Kirchlichen Gegenwelten [Public Spheres in Soviet-Type Societies: Between the Great Show of the Party-State and Religious Counter-Cultures]. Frankfurt a. Main: Lang, 2003; Von Seth R. The Russian Public Sphere, 1978–2003: The Construction of the Citizen Role Through Newspaper Discourse. Agency and The Political Process // Critical Discourse Studies. 2011. № 8 (1). P. 15–29; Roth‐Ey K., Zakharova L. Foreword: Communications and Media in the USSR and Eastern Europe // Cahiers du Monde Russe. 2015. № 56. Р. 273–289; Fiedler A., Meyen M. The Totalitarian Destruction of the Public Sphere? Newspapers and Structures of Public Communication in Socialist Countries: The Example of the German Democratic Republic // Media, Culture & Society. 2015. № 37 (6). P. 834–849; Komaromi A. Literary Samizdat and Samizdat Publics // Enthymema. 2015. № 12. https://riviste.unimi.it/index.php/enthymema/article/view/4942; Komaromi A. Samizdat and Soviet Dissident Publics // Slavic Review. 2012. № 1 (71). P. 70–90; Performance Art in the Second Public Sphere. Event-Based Art in Late Socialist Europe / ed. by K. Cseh-Varga, A. Czirak. London: Routledge, 2018.

1032

Osvald I., Voronkov V. The «Public-Private» Sphere in Soviet and Post-Soviet Society. Perception and Dynamic of «Public» and «Private» in Contemporary Russia // European Societies. 2004. № 1 (6). P. 97–117; Fraser N. Rethinking the Public Sphere: A Contribution to the Critique of Actually Existing Democracy // Habermas and the Public Sphere / ed. by C. Calhoun. Cambridge, MA: MIT Press, 1992. P. 109–142; Killingsworth M. Civil Society in Communist Eastern Europe: Opposition and Dissent in Totalitarian Regimes. Colchester: ECPR Press, 2012; Underground Publishing and The Public Sphere: Transnational Perspectives / ed. by J. C. Behrends, T. Lindenberger. Wien: Lit, 2014.

1033

Здравомыслова Е. Кафе «Сайгон» как общественное место // Гражданское общество на европейском севере: понятие и контекст / под ред. Е. Здравомысловой, К. Хейккинен. СПб.: ЦНСИ, 1996. C. 37–40.

1034

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 289.

1035

Там же. С. 290.

1036

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР: Новейший период. М.: РИЦ «Зацепа», 2001. С. 238.

1037

Казаков Е., Рублев Д. «Колесо истории не вертелось, оно скатывалось». Левое подполье в Ленинграде, 1975–1982 // Неприкосновенный запас. 2013. № 5 (91). С. 156–175.

1038

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. С. 238.

1039

Там же. С. 286.

1040

Beyrau D. Arcane and Public Spheres in the Soviet Union // Underground Publishing and The Public Sphere: Transnational Perspectives. P. 136.

1041

Ibid. P. 142.

1042

Ibid. P. 136.

1043

Подробнее см.: Британишский В. Студенческое поэтическое движение в Ленинграде в начале оттепели // Новое литературное обозрение. 1995. № 14. С. 167–180.

1044

Британишский В. Студенческое поэтическое движение в Ленинграде в начале оттепели. С. 175. Подробнее об этапах развития неофициальной литературы см.: Долинин В., Северюхин Д. Преодоленье немоты // Самиздат Ленинграда. 1950–1980‐е. Литературная энциклопедия / под общ. ред. Д. Северюхина. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 7–51.

1045

Подробнее см.: «Вторая культура». Неофициальная поэзия Ленинграда в 1970–1980‐е годы: материалы Международной конференции (Женева, 1–3 марта 2012) / сост. и науч. ред. Ж.-Ф. Жаккар, В. Фридли, Й. Херльт; ред. П. Казарновский. СПб.: Росток, 2013.

1046

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. С. 288. См. также: Иванов Б. История Клуба-81. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015. С. 41.

1047

Долинин В., Северюхин Д. Преодоленье немоты. С. 27.

1048

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986): В 14 т. М.: Политиздат, 1986. Т. 13. С. 139.

1049

Иванов Б. История Клуба-81. С. 15.

1050

Там же.

1051

Там же.

1052

Там же. С. 27.

1053

Шнейдерман Э. Клуб-81 и КГБ // Звезда. 2004. № 8. С. 18.

1054

Иванов Б. История Клуба-81. С. 33.

1055

Шнейдерман Э. Клуб-81 и КГБ. С. 19.

1056

Там же. С. 22.

1057

Иванов Б. История Клуба-81. С. 129.

1058

Так, например, в ответ на преследование КГБ Бориса Гребенщикова, на защиту которого встал Клуб, в составе движения была сформирована «музыкальная секция». В дальнейшем в ее состав вошел Сергей Курехин и другие музыканты.

1059

Иванов Б. История Клуба-81. С. 248.

1060

Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. С. 287.

1061

Кривулин В. Невский до и после великой кофейной революции // Сумерки «Сайгона» / сост. и общ. ред. Ю. Валиева. СПб.: Zamizdat, 2009. С. 15–17. См. также: Лурье Л. Маленький двойной переворот // Огонек. 2013. № 32. С. 46.

1062

Буковская Т. От «кофейной» культуры к платоновской академии // Сумерки «Сайгона». С. 22.

1063

Здравомыслова Е. «Сайгон» в рассказах завсегдатаев 1970‐х годов // Сумерки «Сайгона». С. 347.

1064

Здравомыслова Е. Ленинградский «Сайгон» – пространство негативной свободы // Новое литературное обозрение, 2009. № 100. С. 667.

1065

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 282.

1066

Щепанская Т. Система: тексты и традиции субкультуры. М.: ОГИ, 2005. С. 49.

1067

Интервью с Сергеем Васильевым от 17.04.2016. Интервьюер: Павлова М. А.

1068

Щепанская Т. Система: тексты и традиции субкультуры. С. 49.

1069

Там же. С. 50.

1070

Brown A. The Gorbachev Era // The Cambridge History of Russia / ed. by R. Suny. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 322.

1071

Ibid. P. 323–324.

1072

Долинин В., Северюхин Д. Преодоленье немоты. С. 45.

1073

Омельченко Е. Молодежные культуры и субкультуры. М.: Институт социологии РАН, 2000. С. 87.

1074

Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки. 1985–1991: сборник материалов / сост. О. Ансберг, А. Марголис. СПб.: Серебряный век, 2009. С. 33.

1075

Молодежь – творческая сила революционного обновления. Выступление М. С. Горбачева на XX съезде ВЛКСМ // Правда. 1987. 17 апреля. № 107. С. 1–2.

1076

Riordan J. Soviet Youth: Pioneers of Change // Soviet Studies. 1998. № 4. Vol. 40. P. 559.

1077

Бушуев А. Политическое сознание и общественно-политическая активность молодежи Татарии в условиях отхода от официальной идеологии (конец 80‐х – начало 90‐х годов XX века) // Ученые записки Казанского ун-та. Серия: Гуманитарные науки, 2010. Т. 152. Кн. 3. Ч. 2. С. 194.

1078

Часто кристаллизация общественных инициатив перестройки возникала на основе тех неформальных группировок, становление которых происходило в 1970‐е годы. Инициативы перестройки заимствовали не только практики, свойственные предшественникам (в частности, циркуляция самиздата в Ленинграде продолжалась вплоть до распада СССР), но также формы и способы осуществления своей деятельности неполитическими способами.

1079

Бушуев А. Политическое сознание и общественно-политическая активность молодежи Татарии. С. 195.

1080

Шубин А. Свобода в СССР и движение неформалов // Советская общественность в эпоху перестройки (1985–1991). Материалы международной конференции, 13–15 ноября 2008. М.: Германский исторический институт в Москве, 2009. С. 29.

1081

Березовский В., Кротов Н. Неформальная Россия. О неформальных политизированных движениях и группах в РСФСР. М.: Молодая гвардия, 1990. С. 20.

1082

Иванов Б. История Клуба-81. С. 294.

1083

Мемуары и интервью. Юрий Сергеевич Шевчук // Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки. С. 670–673.

1084

Иванов Б. История Клуба-81. С. 360.

1085

Ковалев А. Истинная история Группы спасения // Журнал Пчела. Обозрение деятельности негосударственных организаций Санкт-Петербурга. 1997. № 10. С. 10.

1086

Там же.

1087

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 217. Д. 12. Л. 4.

1088

Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки. С. 33.

1089

Мемуары и интервью. Сергей Генрихович Пилатов // Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки. С. 586. В апреле 1986 года в газете «Смена» в рамках рубрики «Свободное время: уму и сердцу!» при содействии Сергея Пилатова, заместителя руководителя инициативной группы организации молодежного досуга при обкоме ВЛКСМ и в дальнейшем председателя совета ЛЦТИ, появилась колонка «Звоните, поможем!», в которой публиковались обращения молодежи по поводу широкого круга проблем. Предложения и критические замечания молодых людей свидетельствовали о том, что существующие формы досуговых практик, предлагаемые комсомолом, утратили актуальность. Таким образом, к 1986 году перед ВЛКСМ стояла острая задача перестройки форм работы с молодежью.

1090

Иванов Б. История Клуба-81. С. 360

1091

Несмотря на то что этот дом принадлежал купцу А. Тычинкину, в советских путеводителях он фигурирует в связи с именем Антона Дельвига, который проживал здесь не более года (с конца 1829 по январь 1831 года), в контексте «пушкинских мест». Согласно А. Зорину, культ А. С. Пушкина в позднесоветском обществе имел статус едва ли не единственного полюса «национального консенсуса, объединившего и советских, и антисоветских людей» (Зорин А. Где сидит фазан…: Очерки последних лет. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 91).

1092

Сидоровский Л. «Дом Дельвига»? Не только… // Смена. 1986. № 283 (18483). С. 4.

1093

Город: «Эпоха» Группы Спасения // Археология и не только…: к тридцатилетию Сибирской археологической экспедиции Ленинградского Дворца пионеров. СПб.: АОС, 2002. С. 315.

1094

Мемуары и интервью. Николай Владимирович Беляк // Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки. С. 421.

1095

Васильев С. Группа спасения. Как это начиналось // Фонтанка: культурно-исторический альманах. СПб.: ЦГПБ им. В. В. Маяковского, 2016. С. 7.

1096

Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 149.

1097

Там же. С. 151.

1098

Город: «Эпоха» Группы Спасения. С. 315.

1099

Гладарев Б. Культура вместо политики: Рождение петербургской общественности из духа города // Пути России. Будущее как культура: прогнозы, репрезентации, сценарии. Доклады участников XVII международного симпозиума / под ред. М. Пугачевой, В. Вахштайна. М.: Новое литературное обозрение, 2011. C. 454.

1100

См. сюжет о ГС: Киножурнал. Ленинградская кинохроника. 1987. № 29 // NetFilm: Архив кинохроники и документальных фильмов. https://www.net-film.ru/en/film-59784/.

1101

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 217. Д. 12. Л. 6.

1102

Лиханова Т. Словом и делом. Еще раз о «Группе Спасения» // Ленинградская панорама. 1988. № 8. С. 13.

1103

Интервью с Вадимом Лурье от 28.03.2017. Интервьюер: Павлова М. А.

1104

Васильев С. Группа спасения. Как это начиналось. С. 20.

1105

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 252. Д. 79. Л. 11–12.

1106

Ежелев А. Учиться демократии. Кому урок? // Известия. 1987.03.27. № 86. С. 3.

1107

Кокосов В. Закон претензий не имеет // Смена. 1987.03.21. № 67 (18617). С. 5.

1108

Оленина А. Спасать не словом, а делом // Смена. 1987.03.21. № 67 (18617). С. 7.

1109

Курапцева Н. Истоки конфликта // Известия. 1987.03.27. № 86. С. 6.

1110

Шевчук С. Блистать и пожинать. Снова о «совете по экологии культуры» и его лидерах // Вечерний Ленинград. 1987.05.05. № 103 (18193). С. 6.

1111

Корконосенко Н. В соответствии с замыслом Росси // Ленинградская панорама. 1988. № 9. С. 14.

1112

Чулаки М. Еще раз о пользе гласности // Литературная газета. 1987.03.25. № 13 (5131). С. 10.

1113

Fraser N. Rethinking the Public Sphere. P. 110.

1114

Мемуары и интервью. Алексей Анатольевич Ковалев // Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки. С. 531.

1115

Город: «Эпоха» Группы Спасения. С. 390.

1116

Подробнее см.: Сигман К. Политические клубы и Перестройка в России: Оппозиция без диссидентства. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 10.

1117

Березовский В., Кротов Н. Неформальная Россия. С. 17.

1118

Подробнее см.: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge, MA: MIT Press, 1991.

1119

Мемуары и интервью. Николай Владимирович Беляк // Общественная жизнь Ленинграда в годы перестройки. С. 424.

1120

Сунгуров А. Жизнь в СССР: 1951–1991 годы. Воспоминания. СПб.: Издательство Александра Сазонова, 2017. С. 203.

1121

O’Neill P. The Culture of Curating and the Curating of Cultures. London: MIT Press, 2012.

1122

Power N. The Art World is Not the World // Gest: Laboratory of Synthesis No. 1 / ed. by R. Garnett, A. Hunt. London: Book Works, 2008.

1123

Levi-Strauss D. The Bias of the World Curating after Szeemann & Hopps // Art Lies: A Contemporary Art Quarterly. 2008. № 59. P. 36–43.

1124

Hoffman J. Introduction // The Next Documenta Should Be Curated by an Artist / ed. by J. Hoffmann. Cambridge, MA: Revolver, 2005.

1125

Roberts J. The Curator as Producer: Aesthetic Reason, Nonaesthetic Reason, and Infinite Ideation // Manifesta Journal: The Curator as Producer. Amsterdam: Manifesta Foundation, 2009/2010. P. 51–57.

1126

Poole M. Anti-Humanist curating // Anti-Humanist Curating Seminar No. 2: The Political Currency of Art. Presented at the Anti-Humanist Curating, The Political Currency of Art: Whitechapel Gallery, London. 2010. http://www.thepoliticalcurrencyofart.org.uk/anti-humanist-curating-archive.

1127

Russell J. Dear Living Person // Mute. 2011. http://www.metamute.org/en/articles/dear_living_person.

1128

Charlesworth J. J. Curating Doubt // Issues in Curating Contemporary Art and Performance / ed. by J. Rugg, M. Sedgwick. Bristol: Intellect, 2007.

1129

Warner M. Publics and Counterpublics. New York: Zone Books, 2002.

1130

Sheikh S. Constitutive Effects: The Techniques of the Curator // Curating Subjects / ed. by P. O’Neil. London: Open Editions, 2007.

1131

Lodder C. Lenin’s Plan for Monumental Propaganda // Art of the Soviets: Painting, Sculpture and Architecture in a One-Party State, 1917–1992 / ed. by M. C. Bown, B. Taylor. Manchester: Manchester University Press, 1993. P. 16–32.

1132

Jolles A. Stalin’s Talking Museums // Oxford Art Journal. 2005. № 28 (3). P. 431–455.

1133

Reid S. E. Destalinization and Remodernization of Soviet Art: The Search for a Contemporary Realism 1953–1963. PhD Thesis. Pennsylvania: University of Pennsylvania, 1996.

1134

Jolles A. Stalin’s Talking Museums.

1135

Guldberg J. Socialist Realism as Institutional Practice: Observations on the Interpretation of the Works of Art of the Stalin Period // The Culture of the Stalin Period. Studies in Russia and East Europe / ed. by H. Günther. London: Palgrave Macmillan, 1990.

1136

Kornetchuk E. The Politics of Soviet Art. Ph.D. dissertation. Washington: Georgetown University, 1982.

1137

Lazarev M. The Organisation of Artists’ Work in the U. S. S. R. // Leonardo. 1979. Spring. Vol. 12. № 2. P. 107–109.

1138

Лазарев М. Машина всесоюзной выставки. Интервью с Глебом Напреенко // OpenSpace. 2011. 11 апреля. http://os.colta.ru/art/projects/30795/details/31510/.

1139

Выставком – состоящая из художников комиссия, которая путем голосования отбирает для выставок картины. Развесочный комитет – группа создателей и организаторов выставки, которая решает, как развесить картины в том или ином выставочном пространстве.

1140

Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley, CA: University of California Press, 2009.

1141

Garcelon M. The Shadow of the Leviathan: Public and Private in Communist and Post-Communist Society // Public and Private in Thought and Practice. Perspectives on a Grand Dichotomy / ed. by K. Kumar, J. Weintraub. Chicago: The University of Chicago, 1997. P. 303–332.

1142

Johnson O. Kul’turnost or Kitsch? Varnishing Reality in the Art of Aleksandr Laktionov // Studies in Slavic Cultures. 2007. № 7. P. 82–106.

1143

Ibid.

1144

Reid S. E. In the Name of the People: The Manège Affair Revisited // Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. 2005. № 6 (4). September. P. 673–716.

1145

Gerasimova E. Public Privacy in the Soviet Communal Apartment // Socialist Spaces. Sites of Everyday Life in the Eastern Bloc / ed. by D. Crowley, S. E. Reid. Oxford: Berg, 2002. P. 207–230.

1146

Reid S. E. The Meaning of Home: The Only Bit of the World You Can Have to Yourself // Borders of Socialism. Private Spheres of Soviet Russia / ed. by L. H. Sigelbaum. New York: Palgrave Mcmillan, 2006.

1147

Erofeev A. Nonofficial Art: Soviet Artists of the 1960s // Primary Documents. A Sourcebook for Eastern European and Central European Art since the 1950s / ed. by L. Hoptman, T. Pospiszyl. New York: The Museum of Modern Art, 2002. P. 39–40.

1148

Zdravomyslova E., Voronkov V. The Informal Public in Soviet Society: Double Morality at Work // Social Research. 2002. № 69 (1). P. 49–69.

1149

Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton: Princeton University Press, 2005.

1150

Fürst J. Introduction: To Drop or Not to Drop // Dropping out of socialism: The Creation of Alternative Spheres in the Soviet Bloc / ed. by J. Fürst, J. McLellan. Lanham: Lexington Books, 2017.

1151

Флоровская А. К. Малая Грузинская. Живописная секция Московского объединенного комитета художников-графиков. 1976–1988 / М.: Памятники исторической мысли, 2009.

1152

Golubev A. Znanie on Stage: Popular Science lectures in the Postwar Soviet Union as Performance and Ritual. Доклад: Association for Slavic, East European and Eurasian Studies (ASEEES) convention. Boston. 2018.

1153

Лядмяэ В. И. Выставки изобразительного искусства и их посетители: Социологический анализ по материалам Эстонской ССР // Искусство. 1975. № 9. С. 56–59.

1154

Кантор А. Искусство контакта // Искусство. 1976. № 7.

1155

Дондурей Д. Для кого выставки? // Декоративное искусство. 1984. № 11. С. 27–35.

1156

Габриель Г. Что нового у ленинградских художников экспозиции // Декоративное искусство. 1985. № 9. С. 13–17.

1157

Юматов В. Выставка в контексте искусства // Декоративное искусство. 1985. № 12 (337). С. 31–33.

1158

Дондурей Д. Жизнь после выставки // Декоративное искусство. 1985. № 10. С. 44–47.

1159

Дондурей Д. Для кого выставки?

1160

Дондурей Д. Отчет о результатах первого этапа социологического исследования на тему «Повышение эффективности выставок искусства» // Частная коллекция Г. Никича. Неизданное, 1986.

1161

Ольшевский В. Рыбки в мутной воде. // Советская культура. 1986. 5 июля.

1162

Кизевальтер Г. Интервью с автором, 2016.

1163

Дондурей Д. Отчет о результатах первого этапа социологического исследования.

1164

Там же.

1165

Процесс выставкома все же слегка отличался от принятых норм – обсуждение работ происходило открыто в присутствии художников. Подробное описание заседания см.: Стенограмма обсуждения 17‐й молодежной выставки МОСХ РСФСР // РГАЛИ. Ф. 2943. Оп. 7. Ед. хр. 443.

1166

Савостюк О. Открытый урок // Советская культура. 1986. Декабрь.

1167

Альберт Ю. Интервью с автором, 2016.

1168

Дондурей Д. Культура упаковок // Художественный журнал. 2003. № 53.

1169

Никич Г. Интервью с автором, 2016.

1170

Там же.

1171

Дондурей Д. Интервью с автором, 2016.

1172

Публикуется в соответствии с планом научно-исследовательских работ Института этнологии и антропологии РАН. Краткая версия статьи опубликована в: Sokolova A. When Ritual Becomes Protest: Crossing the Bridge of Russian Mourning // The Public. 2020. Vol. 27 (1). Special Issue: The Public Sphere in Russia between Authoritarianism and Liberation / guest ed. by G. Yudin, T. Weiser. https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/13183222.2020.1675424.

1173

В англоязычной традиции для обозначения этих практик используются термины grassroots memorialization, spontaneous shrines, spontaneous memorialization, temporary memorials. О различиях в терминологии см. также раздел дискуссии № 3 журнала «Археология русской смерти» (2016).

1174

Santino J. Spontaneous Shrines Memorialization, and the Public Ritualesque // Ritsumeikan. Revista del Instituto de Humanidades. 2003. Vol. 94. P. 51–65. http://www.ritsumei.ac.jp/acd/re/k-rsc/hss/book/ki_094.html; Margry P. J., Sánchez-Carretero C. Rethinking Memorialization: The Concept of Grassroots Memorials // Grassroots Memorials. The Politics of Memorializing Traumatic Death / ed. by P. J. Margry, C. Sánchez-Carretero. New York: Berghahn Books, 2011. P. 1–50.

1175

The Mourning for Diana / ed. by T. Walter. Oxford: Berg, 1999; Mourning Diana. Nation, culture and the performance of grief / ed. by A. Kear, D. Steinberg. London: Routledge, 1999.

1176

Simpson D. 9/11: The Culture of Commemoration. Chicago: University of Chicago Press, 2006; Fraenkel B. Street Shrines and the Writing of Disaster: 9/11, New York, 2001 // Grassroots Memorials. P. 229–243; Zeitlin S. Oh did You See the Ashes Come Thickly Falling down & Poems Posted in the Wake of September 11 // Spontaneous Shrines and the Public Memorialization of Death / ed. by J. Santino. New York: Palgrave Macmillan, 2006. P. 99–118.

1177

Santino J. Introduction // Spontaneous Shrines and the Public Memorialization of Death. P. 1.

1178

Ibid. P. 2.

1179

Margry P. J., Sánchez-Carretero C. Rethinking Memorialization: The Concept of Grassroots Memorials // Grassroots Memorials. P. 2.

1180

Margry P. J., Sánchez-Carretero C. Rethinking Memorialization. P. 3; Santino J. Introduction. P. 1–4.

1181

Austin J. L. How to Do Things with Words. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1962.

1182

Santino J. Between Commemoration and Social Activism: Spontaneous Shrines, Grassroots Memorialization, and the Public Ritualesque in Derry // Grassroots Memorials. P. 97–107.

1183

Margry P. J., Sánchez-Carretero C. Rethinking Memorialization. P. 1–50; Walter T. A New Model of Grief: Bereavement and Biography // Mortality. 1996. Vol. 1. № 1. P. 7–25.

1184

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 76.

1185

Желнина А. «Тусовка», креативность и право на город: Городское публичное пространство в России до и после протестной волны 2011–2012 годов // Stasis. 2014. № 1 (Т. 2). С. 260–295.

1186

Doss E. Memorial Mania: Public Feeling in America. Chicago: University of Chicago Press, 2010.

1187

Sturken M. Tourists of History: Memory, Kitsch, and Consumerism from Oklahoma City to Ground Zero. Durham, NC: Duke University Press, 2007.

1188

Allen H. C., Leimer C., Lowery J. Spontaneous Memorialization: Violent Death and Emerging Mourning Ritual // Omega. 1997. Vol. 35. № 2. P. 159–171.

1189

Santino J. Introduction. P. 1–4.

1190

Senie H. F. Mourning in Protest: Spontaneous Memorials and the Sacralization of Public Space // Spontaneous Shrines and the Public Memorialization of Death. P. 41–56.

1191

Viola L. Bab’i Bunty and Peasant Women’s Protest during Collectivization // Russian Review. 1986. Vol. 45. № 1. P. 23–42.

1192

Письма во власть. 1928–1939: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и советским вождям / сост. А. Я. Лившин. М.: РОССПЭН, 2002.

1193

Nickel W. The Death of Tolstoy: Russia on the Eve, Astapovo Station, 1910. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2010; Никкел У. Смерть Толстого и жанр публичных похорон в России // Новое литературное обозрение. 2000. № 44 (4). С. 34–61; Полищук Н. С. Обряд как социальное явление (на примере «красных похорон») // Советская этнография. 1991. № 6. С. 25–39; Соколова А. Д. Политика и смерть: стратегии репрезентации внеобрядовых контекстов через похоронный обряд // Русские начала XXI в.: историческая память, самосознание, культура / отв. ред. А. В. Буганов. М.: Институт этнологии и антропологии РАН, 2017. С. 150–170.

1194

По правилам того времени любые надписи нерелигиозного содержания на траурных венках были запрещены (Булгаков С. В. Настольная книга для священно-церковно-служителей. Сборник сведений, касающихся преимущественно практической деятельности отечественного духовенства: В 2 т. М.: Издательский отдел Московского патриархата, 1993. Т. 2. С. 1330).

1195

Полищук Н. С. Обряд как социальное явление. С. 34.

1196

Прокофьев В. Дубровинский. М.: Молодая гвардия, 1969.

1197

Волчкевич И. Л. Николай Эрнестович Бауман // Личная страница И. Л. Волчкевича на сайте МГТУ им. Баумана. http://www.bmstu.ru/~vil/bauman.htm#_ftnref11.

1198

Политическая борьба вокруг смерти Толстого / вступит. статья Г. М. Лифшица // Лев Толстой: В 2 кн. М.: Изд-во АН СССР, 1961. Кн. 2. С. 321–402; Никкел У. Смерть Толстого и жанр публичных похорон в России.

1199

Иоффе Н. А. Время назад: Моя жизнь, моя судьба, моя эпоха. М.: Биологические науки, 1992. С. 73–76; Боярчиков А. И. Воспоминания. М.: АСТ, 2003. С. 152–157.

1200

Желнина А. «Тусовка», креативность и право на город. С. 260–295.

1201

Gabowitsch M. Putin kaputt!? Russlands neue Protestkultur. Berlin: Suhrkamp Verlag, 2013; «Мы не немы!» Антропология протеста в России 2011–2012 годов / под ред. А Архиповой, М. Алексеевского. Tartu: ELM, 2014; Политика аполитичных: Гражданские движения в России 2011–2013 годов / под ред. С. В. Ерпылевой, А. В. Магуна. М.: Новое литературное обозрение, 2014; Желнина А. «Тусовка», креативность и право на город.

1202

Юрчак А. Монстрация: смысл, абсурд и политическое высказывание в сегодняшней России. Выступление на XXIV Банных чтениях «Стратегии культурного сопротивления и автономизации в закрытых обществах» 1–2 апреля 2016 года, Москва. https://www.youtube.com/watch?v=WzKKBXzce_0.

1203

Я сам. Монстрация это детский майдан? // Форум. Международный клуб TOYOTA LAND CRUISER PRADO. http://www.prado-club.su/forum/index.php?topic=1368.92.0; gala_gala15. Как готовят майдан в России? «Монстрация нашего ада» – 1.05.16 генеральная репетиция у онижедетей? http://gala-gala15.livejournal.com/128176.html.

1204

Подробнее об этом ниже.

1205

Без автора. Траурный марш памяти Бориса Немцова: online-трансляция // РБК. 2015. http://www.rbc.ru/textonlines/01/03/2015/54f2f0c39a79471bdef61601.

1206

Козлов В., Гордеев В. Марш памяти Бориса Немцова в Москве собрал более 24 тыс. человек // РБК. http://www.rbc.ru/politics/27/02/2016/56d186509a7947a7b53e7d75.

1207

Помимо мемориала в Москве, мемориалы были созданы в Нижнем Новгороде и Ярославле (городах, связанных с карьерой Немцова) и во многих других городах. Отдельный интерес представляет случай Тюмени. Этот город никак не связан с жизнью и деятельностью Бориса Немцова, однако в городе есть сквер имени его однофамильца – революционера Николая Немцова. Именно это место было сознательно выбрано горожанами как локус памяти о Борисе Немцове. Благогодарю Е. Е. Ермакову за эту информацию. См. также: Без автора. В тюменском сквере имени Николая Немцова почтили память Бориса Немцова // Наши новости. Тюмень. 2015. http://ng72.ru/news/view/802.

1208

Соколова А. Д. «Немцов Мост»: коммеморативная война // Мониторинг актуального фольклора. Бюллетень исследовательской группы. 2015. Вып. IV. Апрель. С. 31–34; Маргри П. Я. Интервью // Археология русской смерти, 2016. № 3. С. 26–31.

1209

Наиболее долговечными оказываются те мемориалы, которые расположены в специфическом закрытом пространстве. Так, например, власти Северной Осетии согласились законсервировать руины школы № 1 в Беслане, и они также стали частью официального мемориала. В спортзале, где удерживались заложники, всегда есть свежие цветы и бутылки с водой, хотя в течение года их гораздо меньше, чем в годовщину теракта.

1210

Статья написана в 2017 году.

1211

Громов Д. Немцов мост: мемориализация и конфликт интересов // Усна історія (не)подоланого минулого: подія – наратив – інтерпретація. Матеріали міжнародної наукової конференції 8–11 жовтня 2015 р. Одеса / упоряд. Г. Грінченко. Харків, 2016. С. 92–114.

1212

Все интервью с волонтерами мемориала были проведены и записаны автором с согласия информантов.

1213

Шарый А. Погибший минотавр // Радио Свобода. 27.03.2015. http://www.svoboda.org/content/article/26924031.html.

1214

Irinrus. 2016. Пробуем зимнее оформление мемориала // Немцов мост. https://nemtsov-most.org/2016/11/17/try-winter-clearance/#more-22732.

1215

Лихачев Н. Мосцветторг ввел в интернет-магазине специальную опцию доставки цветов на Большой Москворецкий мост. https://tjournal.ru/p/moscvettorg-nemtsov. Спустя небольшое время компания отказалась от доставки цветов на мост, объяснив это антимемориальным давлением (Без автора. Кац сообщил об отказе «Мосцветторга» доставлять цветы к мемориалу Немцова // Lenta.ru. 2015. https://lenta.ru/news/2015/03/31/flower1/).

1216

http://nemtsov.rosesclub.ru/. Отметим, что на эту страницу нет прямой ссылки с главной страницы магазина, таким образом, это сервис «для своих». Помимо этого магазина цветы на мост доставляли и другие дистрибьютеры. Отметим, что во всех случаях это магазины высокой ценовой категории (Без автора. Где заказать цветы на мемориал Немцову? // Большой город. Московские новости. 2015. http://bg.ru/society/gde_zakazat_tsvety_na_memorial_nemtsovu-22592/).

1217

Время убийства политика.

1218

Немцов был убит 27 февраля.

1219

Громов Д. Немцов мост.

1220

Senie H. F. Mourning in Protest: Spontaneous Memorials and the Sacralization of Public Space // Spontaneous Shrines and the Public Memorialization of Death. P. 41–56.

1221

Гончаров А. Минута молчания // Немцов мост. 2016. https://nemtsov-most.org/2016/04/03/albert-goncharov_minute-of-silence/.

1222

Желнина А. «Тусовка», креативность и право на город. С. 260–295.

1223

Там же. С. 267.

1224

Архипова А., Кирзюк А. Лайк, репост, арест: фольклор под судом вчера и сегодня // Шаги/Steps. 2016. Т. 2. № 4. C. 251–264.

1225

Отметим, что большинство дежурных на мосту существенно скорректировали свое отношение к Немцову после убийства: «До того я немного несерьезно относился к нему» (С. К., дежурный мемориала). Трагические обстоятельства смерти политика трансформировали его образ, превратив одного из лидеров разрозненных оппозиционных групп в лидера оппозиции.

1226

Громов Д. Немцов мост.

1227

С волонтерами мемориала беседовала автор статьи.

1228

Косован А. Ночь на Мосту Немцова. Кто охраняет народный мемориал на Большом Москворецком мосту // Сноб. https://snob.ru/selected/entry/120862#9.

1229

Громов Д. Немцов мост. С. 103.

1230

Активистов, главной формой протеста которых являются одиночные пикеты – единственная форма открытого протеста, не требующая согласования с властями.

1231

Герасимов А. Страсти вокруг Москворецкого моста. 2015. http://politrussia.com/opozitsiya/strasti-vokrug-moskvoretskogo-855/.

1232

Ганич Д. Чистка… моста // НОД. 2015. http://www.rusnod.ru/novosti/v-rossii/nod-rossii/2015/04/07/nod-rossii_7140.html.

1233

Орлуша. Запись на персональной странице. 2015. https://www.facebook.com/orlusha/posts/10155297363865578.

1234

Эткинд А. Кривое горе. Память о непогребенных. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 228.

1235

Там же. С. 244.

1236

Nora P. Realms of Memory: Rethinking the French Past. New York: Columbia University Press, 1996.

1237

Астапова А. «Игрушко митигнуэ!»: наномитинг в России и Беларуси // «Мы не немы!» Антропология протеста в России 2011–2012 годов. С. 293–306.

1238

Громов Д. Немцов мост. С. 104.

1239

Соколова А. Д. «Немцов Мост»: коммеморативная война. С. 31–34; Соколова А. Д., Югай Е. Ф. Сбитый самолет и теракт в Париже: между протестом и мемориализацией // Мониторинг актуального фольклора. Бюллетень исследовательской группы. 2016. Вып. XI–XII. Ноябрь – декабрь. С. 4–5; Соколова А. Д. Спонтанная мемориализация в городском ландшафте // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2014. № 1 (32). С. 67–106.

1240

«Траурное шествие» в Москве и Петербурге: от похоронной процессии к политической демонстрации // Мониторинг актуального фольклора. Бюллетень исследовательской группы. 2015. Вып. I–III. Январь – март. С. 36–40.

1241

olga1982a. Ночной дозор. 2015. http://olga1982a.livejournal.com/227481.html.

1242

Гудков Д. Запись в личном блоге от 13 сентября 2016 года. https://www.facebook.com/dgudkov/posts/1229619660412805.

1243

Постановление Правительства Москвы от 1 декабря 2009 года № 1287-ПП «Об утверждении Положения о порядке установки в городе Москве мемориальных досок», закон г. Москвы от 08.10.97. № 40-70 «О наименовании территориальных единиц, улиц и станций метрополитена города Москвы».

1244

Без автора. Немцов мост // 5-я колонна. Враги народа. 2015. http://xn-80aa3aekaebe4a6lc.xn-p1ai/docs/post1188.html.

1245

Без автора. Мэрия Ярославля объявила незаконной установку мемориальной доски на доме Немцова // Росбалт. 29.02.2016. http://www.rosbalt.ru/russia/2016/02/29/1494112.html.

1246

Пряников Р. На доме, где жил Иван Ткаченко, появится мемориальная доска // Советский спорт. 24.05.2012. http://m.sovsport.ru/news/text-item/528575; Соколова А. Д. Спонтанная мемориализация в городском ландшафте.

1247

Желнина А. «Тусовка», креативность и право на город. С. 266.

1248

По состоянию на февраль 2021 года дежурства у мемориала продолжаются, см. раздел «Дежурства» на сайте nemtsov-most.org.

1249

Выступая на ежегодной прямой линии по центральным российским СМИ 16 апреля 2015 года, Владимир Путин сказал о мемориале на Большом Москворецком мосту: «Что касается цветов, знаков внимания другого рода, я вообще не понимаю, с чем связаны ограничения, и я их не приветствую. Наоборот, я считаю, что ничего здесь страшного нет. Ну что такого, если люди приходят, икону положили или цветы? Если это никому не мешает, я не вижу здесь никаких проблем. И обязательно поговорю с мэром на этот счет, чтобы никаких препятствий не чинили». Прямая линия с Владимиром Путиным. http://kremlin.ru/events/president/news/49261.

1250

SERB – South East Russian Block, проправительственное русское патриотическое движение, организованное активистом из Днепропетровска Игорем Бекетовым (также известен как Гоша Тарасевич).

1251

Тарасевич Г. РОД «SERB» ЗАЯВЛЯЕТ! https://vk.com/id168283975? w=wall168283975_1062.

1252

Без автора. Траур по погибшим при крушении Airbus 321 в Египте / Airbus 321 мог загореться в воздухе // Коммерсант. 01.11.2015. http://www.kommersant.ru/doc/2845402; Православные добровольцы // Вконтакте. Пост от 01.11.2015. https://vk.com/sr700?w=wall-71679909_10514.

1253

Без автора. В Нерюнгри помянут погибших соотечественников в авиакатастрофе на Синайском полуострове // Православная Якутия. 09.11.2015. http://pravyakutia.ru/content/siny-memory.html.

1254

Канал был закрыт в 2014 году.

1255

Подробнее см.: Gabowitsch M. Are Copycats Subversive? Strategy-31, the Russian Runs, the Immortal Regiment, and the Transformative Potential of Non-Hierarchical Movements // Problems of Post-Communism. 2018. Vol. 65. № 5. P. 297–314.

1256

Без автора. Траурный марш памяти Бориса Немцова: online трансляция // РБК. 2015. http://www.rbc.ru/textonlines/01/03/2015/54f2f0c39a79471bdef61601.

1257

SIA «Medusa Project» («Медуза») внесено Роскомнадзором в реестр иностранных средств массовой информации, выполняющих функции иностранного агента.

1258

В Москве задержан корреспондент «Медузы» Иван Голунов. Заявление Галины Тимченко и Ивана Колпакова. https://meduza.io/feature/2019/06/07/v-moskve-zaderzhan-korrespondent-otdela-rassledovaniy-meduzy-ivan-golunov-zayavlenie-galiny-timchenko-i-ivana-kolpakova.

1259

Habermas J. Political Communication in Media Society: Does Democracy Still Enjoy an Epistemic Dimension? The Impact of Normative Theory on Empirical Research // Communication Theory. 2006. Vol. 16. P. 411–426.

1260

Ibid. P. 418.

1261

Ibid. P. 415.

1262

Habermas J. Structural Transformation of Public Sphere. Cambridge, MA: MIT Press, 1989.

1263

Fraser N. Rethinking the Public Sphere: A Contribution to the Critique of Actually Existing Democracy // Social Text. 1990. Vol. 25/26. P. 56–80.

1264

Бодрунова С. Концепции публичной сферы и медиакратическая теория: Поиск точек соприкосновения // Журнал социологии и социальной антропологии. 2011. № 1. С. 110–132 (С. 112).

1265

Habermas J. Political Communication in Media Society. P. 412.

1266

Singer J. B. Triangulating Methods in the Study of Journalistic Role Performance // Journalistic Role Performance: Concepts, Contexts, and Methods / ed. by C. Mellado et al. New York: Routledge, 2017. P. 208.

1267

Подробнее о ролевых концепциях и ролевом исполнении можно прочесть в: Journalistic Role Performance: Concepts, Contexts, and Methods.

1268

Roudakova N. Media, «Transitions», and Historical Change // Comparing Media Systems beyond the Western World / ed. by D. Hallin, P. Mancini. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 248.

1269

Wenger E. Communities of Practice: Learning, Meaning, and Identity. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

1270

Mellado C., Vos T. Conceptualizing Journalistic Role Performance Across News Platforms // Journalistic Role Performance.

1271

Domingo D., Le Cam F. Journalistic Role Performance Beyond Professional News Media // Journalistic Role Performance. P. 115.

1272

Waisbord S. Professionalism, Journalistic Role Performance, and Situated Ethics Beyond the West // Journalistic Role Performance. P. 177–178.

1273

Hallin D., Mancini P. Comparing Media Systems: Three Models of Press and Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

1274

Roudakova N. Losing Pravda. Ethics and the Press in Post-truth Russia. New York: Cambridge University Press, 2018.

1275

Hallin D. We Keep America on Top of the World: Television Journalism and the Public Sphere. New York: Routledge, 1994.

1276

Adorno T., Horkheimer M. Dialectic of Enlightenment. New York: Continuum, 1989.

1277

Herman E. S., Chomsky N. Manufacturing Consent: the Political Economy of the Mass Media. New York: Pantheon Books, 1989.

1278

О ком говорили в российских соцсетях 8 июня. https://meduza.io/short/2019/06/09/o-kom-govorili-v-rossiyskih-sotssetyah-8-iyunya.

1279

Спасти спецкора. Рассказ о том, почему власти согласились на освобождение Ивана Голунова. https://www.proekt.media/narrative/osvobozhdenie-golunova/.

1280

A Russian Journalist’s Arrest Counters the Image of Putin the Puppet Master. https://www.theatlantic.com/international/archive/2019/06/ivan-golunov-putin-puppet-master-myth/591469/.

1281

Кант. И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? // Кант И. Сочинения в шести томах. Т. 6. М.: Мысль, 1966. С. 27–35.

1282

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere.

1283

Ibid. P. 105.

1284

Fraser N. Rethinking the Public Sphere. P. 69.

1285

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere.

1286

Выражение «граждане интернета» (в английском варианте netizens) используется здесь для обозначения интернет-пользователей, которые активно участвуют в жизни сетевых сообществ и в публичных киберсферах.

1287

Habermas J. Political Communication in Media Society. P. 412.

1288

Вербилович O. Теория коммуникативного действия: ключевые категории и познавательный потенциал // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади / под ред. Е. Р. Ярской-Смирновой, П. В. Романова. М.: ООО «Вариант»; ЦСПГИ, 2013. C. 35–55 (здесь – С. 49).

1289

Fraser N. Rethinking the Public Sphere. P. 61.

1290

Ibid.

1291

Ibid.

1292

Трубина E. Публика: краткий очерк понятия // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади. С. 29.

1293

Вербилович O. Теория коммуникативного действия. C. 48.

1294

Бодрунова С. Концепции публичной сферы и медиакратическая теория. С. 118.

1295

Там же. С. 124.

1296

Долгова Ю. В поисках публичной сферы, которой никогда не существовало. Анализ телевизионной политической коммуникации в России 2000–2009 гг. // Вестник Московского университета. Серия 10. Журналистика. 2010. № 1. http://vestnik.journ.msu.ru/books/2010/1/v-poiskakh-publichnoy-sfery-kotoroy-nikogda-ne-sushchestvovalo-analiz-televizionnoy-politicheskoy-ko/.

1297

Roudakova N. Losing Pravda.

1298

Долгова Ю. В поисках публичной сферы. C. 49.

1299

Там же.

1300

Arutunyan A. The Media in Russia. Maidenhead: Open University Press, 2009. P. 6.

1301

Roudakova N. Losing Pravda.

1302

Azhgikhina N. The Struggle for Press Freedom in Russia: Reflections of a Russian journalist // Europe-Asia Studies. 2007. № 59 (8). P. 1245–1262.

1303

Habermas J. Political Communication in Media Society. P. 411.

1304

Здесь я использую этот термин в том смысле, в каком его (в английском варианте civic journalism) использует Джей Розен. Не путать с «гражданской журналистикой», которая в английском варианте обозначается термином citizen journalism.

1305

В качестве примеров можно ознакомиться с работами: Ahva L. What is «public» in public journalism? // Estudos em Comunicação. 2011. № 9. P. 119–142. http://www.ec.ubi.pt/ec/09/pdf/EC09-2011Mai-07.pdf; Haas T. The Pursuit of Public Journalism: Theory, Practice and Criticism. New York: Routledge, 2007.

1306

Haas T. The Pursuit of Public Journalism.

1307

McNair B. Power, Profit, Corruption, and Lies: The Russian Media in the 1990s // De-Westernizing Media Studies / ed. by J. Curran, M.-J. Park. London: Routledge, 2000. P. 81.

1308

Vartanova E. The Russian Media Model in the Context of Post-Soviet Dynamics // Comparing Media Systems beyond the Western World / ed. by D. Hallin, P. Mancini. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

1309

Малинова О. Изменение институциональных условий производства и конкуренции политических идей в России: от 1990‐х к 2010‐м // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади. C. 55–75.

1310

Малинова О. Изменение институциональных условий производства и конкуренции политических идей в России: от 1990‐х к 2010‐м. C. 63.

1311

Для того чтобы взять «ядро» под контроль, Кремль вынудил частный канал НТВ продать себя контролируемому государством Газпрому, запретил всем российским медиа использовать иностранные источники финансирования и стал распространять среди подконтрольных государству СМИ стоп-листы с указанием тем и людей, запрещенных к показу в эфире и в публикациях.

1312

Более подробно о законе о «суверенном интернете» можно прочитать здесь: https://www.reuters.com/article/us-russia-internet/russian-lawmakers-back-bill-on-sovereign-internet-idUSKCN1Q11RJ.

1313

Телега из Кремля. Рассказ о том, как власти превратили Telegram в телевизор. https://www.proekt.media/narrative/telegram-kanaly/.

1314

Малинова О. Изменение институциональных условий производства и конкуренции политических идей в России. С. 68.

1315

Долгова Ю. В поисках публичной сферы.

1316

Шульман Е. Царство политической имитации // Ведомости. 14.08.2014. https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2014/08/15/carstvo-imitacii.

1317

Малинова О. Изменение институциональных условий производства и конкуренции политических идей в России.

1318

Шульман Е. Царство политической имитации.

1319

Там же.

1320

Ярская-Смирнова E., Романов П. Публичная сфера: Программа исследования // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади. C. 7–25 (здесь – C. 8).

1321

Возьмем в качестве примера случай из моего исследования аудитории. Татьяна (все имена информантов изменены, если не указано обратное), владелица туристической фирмы из Красноярска, возрастом около 50 лет, говорит, что в последнее время практически не смотрит федеральные каналы (Первый канал, «Россия 1», НТВ и Рен ТВ). Татьяна и ее муж включают их, только когда хотят «посмеяться над выражениями лиц тех, кто постоянно на экранах». В один из вечеров в марте 2019‐го мы все вместе сидели в гостиной дома Татьяны и смотрели церемонию открытия зимней Универсиады, проходившей в те дни в Красноярске. Татьяне и ее мужу было интересно, почему лицо Путина выглядело таким недовольным и озлобленным, почему зрительские трибуны были полупустыми, если попасть на церемонию открытия было невозможно под предлогом того, что все билеты были раскуплены, и почему Первый канал ни в одном кадре не показал красноярского губернатора, который был на церемонии и, более того, сидел рядом с Путиным. Оценив трансляцию как «нелепый политический театр», Татьяна переключила свое внимание на смартфон, проверяя свой Инстаграм и мессенджеры, через которые местные жители обмениваются новостями и мнениями. А муж Татьяны уже через пять минут после начала церемонии ушел из гостиной на кухню, где включил свой ноутбук и стал смотреть по нему прямую трансляцию футбольного матча на платном спортивном канале.

1322

Бодрунова С. Концепции публичной сферы и медиакратическая теория С. 118.

1323

Там же.

1324

«Лиза Алерт» – это некоммерческая спасательно-поисковая волонтерская организация для поиска пропавших людей: https://lizaalert.org.

1325

https://vk.com/clearsky24.

1326

Тысяча человек пришли на митинг «За чистое небо» в Красноярске. http://www.trk7.ru/news/97707.html.

1327

Protest Camp Grows Against Trash Landfill in Russia’s North. https://www.themoscowtimes.com/2019/06/24/protest-camp-grows-against-trash-landfill-in-russias-north-a66119.

1328

Activists Storm Yekaterinburg Russia Park in Protest Against New Church. https://www.bbc.com/news/world-europe-48276170.

1329

Засурский Я. Средства массовой информации постсоветской России. М.: Аспект-пресс, 2002.

1330

Там же.

1331

Там же.

1332

Дзялошинский И. Российские СМИ и журналистика в новой реальности // Материалы международной научно-практической конференции, посвященной 75-летию журналистского образования на Урале. Екатеринбург, 2011. С. 39–40. https://publications.hse.ru/mirror/pubs/share/folder/s9xeu65yc5/direct/94602956.

1333

Дзялошинский И. Российские СМИ и журналистика в новой реальности. С. 41.

1334

Там же.

1335

Федор Крашенинников. Власть оказалась не готовой к тому, что ее новые оппоненты будут такими смелыми. https://rtvi.com/opinions/fedor-krasheninnikov-vlast-okazalas-ne-gotovoy-chto-ee-opponenty-budut-takimi-smelymi/.

1336

https://thebell.io/en/.

1337

Russian Journalists Quit En Masse as Censorship Scandal Hits Kommersant. https://www.themoscowtimes.com/2019/05/20/russian-journalists-quit-en-masse-censorship-scandal-hits-kommersant-a65657; Two top Russian journalists are forced to quit, and an entire department follows. https://meduza.io/en/feature/2019/05/20/two-top-russian-journalists-are-forced-to-quit-and-an-entire-department-follows; Scandal at Kommersant threatens the Kremlin’s light-touch censorship policy. https://thebell.io/en/scandal-at-kommersant-threatens-the-kremlin-s-light-touch-censorship-policy/.

1338

Спикеров делать из этих людей. У Валентины Матвиенко и Сергея Нарышкина могут смениться обязанности. https://www.kommersant.ru/doc/3946207.

1339

Повелитель кукол. Портрет Алексея Громова, руководителя российской государственной пропаганды. https://www.proekt.media/portrait/alexey-gromov/.

1340

«Концепция ролевого представления имеет дело с проявлением профессиональных идеалов в журналистской практике» и «может рассматриваться как результат динамичных переговоров, находящихся под влиянием различных внутренних и внешних ограничений, которые потенциально препятствуют, но могут также и помогать работе журналистов». Mellado C., Hellmueller L., Donsbach W. Journalistic Role Performance: A New Research Agenda in a Digital and Global Media Environment // Journalistic Role Performance: Concepts, Contexts, and Methods. P. 8.

1341

https://tlgrm.ru/channels/@stalin_gulag.

1342

The Author of One of Russia’s Most Popular Telegram Channels has Verified his Identity in a New Interview. https://meduza.io/en/news/2019/05/02/the-author-of-one-of-russia-s-most-popular-telegram-channels-has-verified-his-identity-in-a-new-interview.

1343

Popular Russian Political Blogger «Stalingulag» Reveals His Identity. https://www.themoscowtimes.com/2019/05/02/popular-russian-political-blogger-stalingulag-reveals-his-identity-a65470.

1344

Телега из Кремля. Рассказ о том, как власти превратили Telegram в телевизор.

1345

https://prmira.ru.

1346

https://www.proekt.media/.

1347

Let’s do some samizdat!: https://medium.com/jsk-class-of-2018/lets-do-some-samizdat-d0698d08ea69.

1348

Ibid.

1349

http://www.meduza.io/.

1350

https://thebell.io/en/.

1351

https://zona.media/.

1352

https://www.colta.ru/.

1353

https://openmedia.io/.

1354

https://www.youtube.com/channel/UCMCgOm8GZkHp8zJ6l7_hIuA.

1355

Mellado C., Hellmueller L., Donsbach W. Journalistic Role Performance // Journalistic Role Performance: Concepts, Contexts, and Methods. P. 1.

1356

Ibid.

1357

Kommersant, RBC and Vedomosti’s front Pages Read I/We Are Ivan Golunov. https://www.themoscowtimes.com/2019/06/10/3-russian-papers-publish-identical-front-pages-in-support-of-arrested-journalist-a65936.

1358

How Vladimir Putin Backed Down Over Russian Journalist’s Arrest. https://www.ft.com/content/c2af7a82-8db8-11e9-a1c1-51bf8f989972.

1359

Russian Newspapers in Rare Support for Charged Reporter. https://www.bbc.com/news/world-europe-48580217.

1360

Golunov Freed; Putin, Not so Much. https://www.themoscowtimes.com/2019/06/12/golunov-freed-putin-not-so-much-a65966.

1361

Russian Independent Media Publish Investigation Linked to Journalist’s Arrest. https://www.themoscowtimes.com/2019/07/01/russian-media-team-up-investigation-linked-to-journalists-arrest-a66227.

1362

Investigation Ivan Golunov Submitted Shortly Before Arrest Published in More Than 30 Outlets Internationally. https://meduza.io/en/news/2019/07/01/investigation-ivan-golunov-submitted-shortly-before-arrest-published-in-more-than-30-outlets-internationally.

1363

Кто владеет московскими кладбищами. https://meduza.io/feature/2019/07/01/kto-vladeet-moskovskimi-kladbischami.

1364

Investigation Ivan Golunov Submitted Shortly Before Arrest Published in More than 30 Outlets internationally. https://meduza.io/en/news/2019/07/01/investigation-ivan-golunov-submitted-shortly-before-arrest-published-in-more-than-30-outlets-internationally.

1365

Все приведенные цитаты без ссылок на источники получены в результате личной коммуникации автора с респондентами во время интервью и наблюдения.

1366

Борис Немцов – российский либеральный политик и открытый критик Путина, был убит 27 февраля 2015 года на мосту напротив Кремля.

1367

Это интервью проводилось в сентябре 2018 года.

1368

Waisbord S. Professionalism, Journalistic Role Performance, and Situated Ethics Beyond the West // Journalistic Role Performance: Concepts, Contexts, and Methods. P. 7.

1369

Анна Политковская – российская журналистка и правозащитница, освещавшая политические события в России, включая Вторую чеченскую войну. 7 октября 2006 года она была убита в Москве в подъезде дома, в котором жила. Заказчики убийства до сих пор неизвестны.

1370

https://takiedela.ru.

1371

https://zona.media.

1372

«До полной победы правды». Споры вокруг марша в поддержку Голунова. https://www.svoboda.org/a/transcript/a/29994105.html.

1373

Там же.

1374

Там же.

1375

Horbyk R. Little Patriotic War: Nationalist Narratives in the Russian Media Coverage of the Ukraine-Russia Crisis // Asian Politics & Policy. 2015. № 7 (3). P. 505–511.

1376

Oates S. Television, Democracy, and Elections in Russia. New York: Routledge, 2006.

1377

Roudakova N. Losing Pravda.

1378

Кашин O. Майкл Джексон и телевизор // Republic. 15.03.2019. https://republic.ru/posts/93290?utm_source=republic.ru&utm_medium=email&utm_campaign=morning.

1379

Lazarsfeld P., Merton R. Mass Communication, Popular Taste and Organized Social Action // The Communication of Ideas / ed. by L. Bryson. New York: Institute for Religious and Social Studies, 1948.

1380

https://www.instagram.com/p/ByijYN-C_K0/.

1381

https://yandex.com/news/.

1382

Lipman M. Freedom of Expression Without Freedom of the Press // Journal of International Affairs. 2010. № 63 (2). P. 153–169.

1383

Ibid. P. 163.

1384

Массовые задержания на несогласованном шествии после «дела Голунова», Москва, центр, 12 июня. https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/06/12/80863-nesoglasovannoe-shestvie-zhurnalistov-posle-dela-golunova-moskva-tsentr-12-iyunya.

1385

First Russian Found Guilty Under «Disrespect» of Authorities Law – Reports. https://www.themoscowtimes.com/2019/04/24/first-russian-found-guilty-under-disrespect-of-authorities-law-reports-a65359.

1386

What is Russia’s new «fake news» law all about? https://www.euronews.com/2019/03/07/what-is-russia-s-new-fake-news-law-all-about-euronews-answers.

1387

Тем не менее летом 2019‐го во время ключевых массовых протестов по поводу недопущения кандидатов к выборам в Мосгордуму «Дождь» открывал эфир для всех, ведя бесплатные прямые трансляции у себя на сайте.

1388

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere.

1389

Let’s do some samizdat!

1390

Атака на Сечина. Почему не имеет значения, кто за ней стоит. https://republic.ru/posts/94112?utm_source=republic.ru&utm_medium=email&utm_campaign=morning.

1391

Бывший зампред правительства страны, а ныне президент компании «Роснефть».

1392

Никита Могутин, Baza.io: «В России журналистская работа сейчас заключается в том, чтобы дергать кого-то, одергивать – за усы, хвост, постукивать по плечу». https://medium.com/@prbp/никита-могутин-baza-io-c3214c67059.

1393

Краткая версия статьи опубликована в: Weiser T. Speaking Without Listening: Imitating Dissensus in the Agonistic Public Debates in Russian Political Talk-Shows in the 2010s // The Public. 2020. Vol. 27 (1). Special Issue: The Public Sphere in Russia between Authoritarianism and Liberation / guest ed. by G. Yudin, T. Weiser. https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/13183222.2020.1675432.

1394

См. прим. 1 на с. 568.

1395

Это положения Р. Алекси (R. Alexi, «Eine Theorie des Praktischen Diskurses»), которые Хабермас берет за отправную точку для построения своей модели, см.: Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука, 2000. С. 140.

1396

См.: Муфф Ш. Пространства публичной полемики, демократическая политика и динамика настроений // Десять докладов, написанных к Международной конференции по философии, политике и эстетической теории «Создавая мыслящие миры», проведенной в рамках 2‐й Московской биеннале современного искусства. М.: Интерроса, 2007. http://2nd.moscowbiennale.ru/ru/muff_doklad1/; а также: Муфф Ш. Радикальная демократия и агонистическая политика // Гефтер. 20.11.2013. http://gefter.ru/archive/10569; Mouffe Ch. Deliberative Democracy or Agonistic Pluralism // Institute for Advanced Studies. Vienna. December 2000. https://www.ihs.ac.at/publications/pol/pw_72.pdf.

1397

О концепции аудиальной демократии, истории этого концепта и его исследовательской традиции со ссылками на современные исследования см.: Вайзер Т. Аудиальная демократия: включение неслышимых субъектов в политическое сообщество // Логос. 2015. № 25 (6). С. 196–226. Из наиболее заметных работ см., например: Bickford S. The Dissonance of Democracy: Listening, Conflict and Citizenship. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996; Dobson A. Listening for Democracy. Recognition, Representation, Reconciliation. Oxford: Oxford University Press, 2014.

1398

Так, например, Борис Гладарев в статье «Опыты преодоления „публичной немоты“: анализ общественных дискуссий в России начала XXI века» обобщил результаты нескольких форматов общественных дискуссий, свидетелем которых являлся в Санкт-Петербурге в период с 2008‐го по 2012 год (соседский сход, дискуссии активистов гражданских движений и инициативных групп, собрания жилищных кооперативов и общественные слушания), и выделил условно три типа развития событий: тусовочный сценарий (участники собираются, чтобы обсудить волнующий их вопрос, но за неимением формальных процедур обсуждения переходят к формату «посиделок» с хаотичной траекторией дискурсивного развития сюжета), авторитетный сценарий (в дискуссии выделяется явный лидер, подавляющий альтернативные голоса) и состязательный сценарий (альтернативные точки зрения соревнуются за убедительность на языке аргументов). Последний сценарий, по мнению Гладарева, наименее развит в современной российской публичной сфере, унаследовавшей авторитарный монологический характер советской публичности или формат «кухонных разговоров». Гладарев Б. Опыты преодоления «публичной немоты»: анализ общественных дискуссий в России начала XXI века // «Синдром публичной немоты». История и современные практики публичных дебатов в России / ред. Н. Вахтин, Б. Фирсов. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 196–253.

1399

Например, международный дискуссионный клуб «Валдайский форум» 2013 года носил название «Многообразие в единстве», хотя в число участников валдайских клубов не входит радикальная оппозиция, а допускаются лишь лояльные действующей власти российские и зарубежные участники или участники умеренной («управляемой») оппозиционности. На этом же форуме 2013 года был сформулирован курс на неоконсервативную национальную идею, которая по сути основывается на идее однообразия. Показательно, что в этом же году были организованы первые предвыборные дебаты кандидатов в мэры Москвы. Самовыдвиженец от «Единой России» Сергей Собянин устранился от участия в публичных дебатах и дал отдельное предвыборное интервью одному из проправительственных каналов, что сразу подчеркнуло его иммунизированный статус и необязательность быть на равных со своими оппонентами.

1400

https://www.tvc.ru/channel/brand/id/36. В 2011 году программа «Право голоса» стала победителем V Всероссийского конкурса «Единение». Это «всероссийский конкурс телевизионных фильмов и программ, посвященных борьбе с экстремизмом, ксенофобией, расовой и религиозной ненавистью». http://edinenie.detectivefest.ru/.

1401

https://www.tvc.ru/channel/brand/id/1756.

1402

Что, впрочем, как известно, делается по скрытой от глаз телезрителя команде помощника.

1403

Организаторы упомянутых выше предвыборных дебатов кандидатов в мэры Москвы 2013 года решили этот вопрос технически. В публичных дебатах состязались кандидаты от партий ЛДПР, КПРФ, «Справедливая Россия», «Яблоко» и «Парнас», и хотя ораторам приходилось периодически отстаивать свое право на собственное эфирное время и просить других кандидатов не перебивать и не комментировать во время их выступлений, регламент четко соблюдался за счет звукового счета секунд в течение отведенного оратору времени (одной минуты на ответ на один вопрос).

1404

См., например: Вахтин Н. Дискурс убеждения в тоталитарном языке и постсоветские коммуникативные неудачи // «Синдром публичной немоты». С. 18–47.

1405

В 2017 году The Insider опубликовал материал «Исповедь пропагандиста. Как делают политические ток-шоу на государственном ТВ», где сотрудница, отвечающая за организацию политических ток-шоу на Первом канале, рассказывала о технологии производства эмоций: «Почему все орут друг на друга на шоу? Наш зритель – это в основном домохозяйки, которые днем дома, и им не нужны философствования, разъяснения или глубокий анализ, у них телевизор работает фоном, пока они готовят обед или его едят. Задача канала – дать им эмоции, за хрустом капусты, которую хозяйка жует перед телевизором, слов все равно не слышно. И мы даем им эту страсть. А гости программы уже знают, что от них ждут, и ведут себя соответственно». Адамова С. Исповедь пропагандиста. Часть II. Как делают политические ток-шоу на государственном ТВ // The Insider. 20.07.2017. https://theins.ru/confession/61361.

1406

Зверева В. Сетевые разговоры. Культурные коммуникации в Рунете. Bergen: Slavica Bergensia, 2012. Vol. 10. P. 16.

1407

Подробнее см. об этом: Weiser T. Putin’s Slangy Newspeak as a Paradox of His Public Communication // The Public (Javnost’). Special issue: The Liquefaction of Publicness: Communication, Democracy and the Public Sphere in the Internet Age. 2018. Vol. 25. № 1–2.

1408

Зверева В. Российское ТВ: теория и практика. Телевидение понижающего стандарта // Искусство кино. 2009. № 1. Январь. http://kinoart.ru/archive/2009/01/n1-article23. См. также ее рассуждения о медийной публичности российского интернета нулевых, где в отсутствие позитивных ценностей коммуникативного доверия и взаимного уважения при низкой значимости горизонтальных связей и утрате чувства социального доверия нормой становится речевая агрессия, дискредитация оппонентов как заведомо «неправых» и незначимых фигур взаимодействия, общее снижение чувствительности к языку и выражаемым им смыслам признания Другого. Зверева В. Сетевые разговоры. Культурные коммуникации в Рунете.

1409

Например, на момент аннексии Крыма он выступал на ток-шоу в военной форме.

1410

Ср.: «Казалось бы, пространство публичных дебатов постоянно расширяется, но рационально-критическое обсуждение, организованное в профессиональных дискуссиях с подиума как ток-шоу (в современной российской публичной сфере. – Т. В.), обретает товарную форму, становясь одним из приемов повышения популярности теле– или радиозвезд». И чуть выше там же: «…при этом обнажается противоречие между резко возросшим доступом к открытым средствам коммуникации и ослаблением качества публичных дебатов». Ярская-Смирнова Е., Романов П. Публичная сфера: программа исследования // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади / под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ООО «Вариант»; ЦСПГИ, 2013. С. 14, 11.

1411

Показателен фрагмент интервью Кирилла Щелкова с Иржи Юстом, который отчасти проясняет специфику российских теледебатов:

К. Щ. Тебя регулярно приглашают на российские телевизионные ток-шоу. Зачем? С этой же целью? Показать, что западный журналист не любит Россию?

И. Ю. Думаю, что да. Им нужен человек с альтернативным взглядом на Россию, которого можно в прямом эфире уничтожить аргументами: «Вот они какие, как они неправы».

К. Щ. Ты не чувствуешь себя униженным, когда сидишь в студии в качестве единственного гостя с либеральной точкой зрения, а рядом – еще восемь гостей, патриоты, все на тебя орут и рассказывают, какой ты идиот?

И. Ю. Для меня «походы» на эти ток-шоу имеют два смысла, два стимула. Первый – это то, что я до или после программы могу пообщаться с приглашенными туда политиками. Второй – да, я, конечно, понимаю, что я там как мальчик для битья. Что даже одним своим присутствием я в какой-то степени поддерживаю пропаганду российского телевидения. Но я хожу на эти ток-шоу и для того, чтобы показать – есть и иная точка зрения. Я осознаю, что мои аргументы никого не убедят, их даже не услышат. Но все же правильно, чтобы в этой телепрограмме выступил кто-то и сказал иное, чем они. А еще мне хочется вывести гостей программы из определенной «зоны комфорта». Они там стоят, хлопают друг друга по плечам и говорят: «Какие мы молодцы. Какая Россия – прекрасная, а Запад ее унижает». Будет правильно, если кто-то придет туда и скажет: «Товарищи, вы неправы». Юст И. Я не агент, я – мальчик для битья! // Radio Praha. 17.03.2015. http://www.radio.cz/ru/rubrika/tema/irzhi-yust-ya-ne-agent-ya-malchik-dlya-bitya.

1412

О необходимости признания множественных рациональностей и их обусловленности культурно-историческим контекстом см.: Макинтайр А. После добродетели: Исследования теории морали. М.; Екатеринбург: Академический проект; Деловая книга, 2000; MacIntyre A. Whose Justice? Which Rationality? Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 1988. В этих работах Макинтайр говорит о невозможности оценивать аргументы как истинные или ложные (более или менее рациональные) вне контекстов, в которых они порождены. Оценить степень «моральности» того или иного аргумента мы можем только в рамках той системы рациональных координат, которая ему предпослана. Аргументы за или против абортов, эвтаназии, смертной казни могут иметь в своем основании совершенно несопоставимые предпосылки, отсылающие к идеям справедливости, невинности, эффективности и т. д. Более того, такие, казалось бы, универсальные понятия, как добродетель, долг, справедливость, исторически меняли свои значения. Применительно к проблеме агональной дискуссии это означает лишь то, что стороны могли бы признавать друг за другом право быть иначе рациональными.

1413

Синонимичные ему термины «эпистемократия» или «эпистемическая несправедливость» означают несправедливое доминирование одного типа рациональности над другим(и). Из относительно недавних работ на эту тему со ссылками на классические исследования (David Estlund et al.) см., например: Min J. Epistocracy and Democratic Epistemology // Politics in Central Europe. 2015. Vol. 11. № 1. P. 91–112; Min J. Inclusion and the Epistemic Benefits of Deliberation // Contemporary Pragmatism. 2016. № 13. P. 48–69.

1414

См., например, речь В. Путина на вышеупомянутом Валдайском форуме 2013 года: «Мы видим, как многие евроатлантические страны фактически пошли по пути отказа от своих корней, в том числе и от христианских ценностей, составляющих основу западной цивилизации. Отрицаются нравственные начала и любая традиционная идентичность: национальная, культурная, религиозная или даже половая. Проводится политика, ставящая на один уровень многодетную семью и однополое партнерство, веру в бога и веру в сатану». Выступление Владимира Путина на заседании клуба «Валдай» 19.09.2013. https://www.youtube.com/watch?v=D5p_ugHpawI.

1415

В аннотации к передаче были сформулированы основные вопросы дискуссии: «Можно ли поставить знак равенства между понятиями „россиянин“ и „русский“? Каковы отношения церкви и власти? Можно ли и нужно ли критиковать государство? В чем обвиняют церковь?»

1416

Декларация русской идентичности // Русская православная церковь. Официальный сайт Московского патриархата. 12.11.2014. http://www.patriarchia.ru/db/text/508347.html.

1417

В этом случае, например, интерпретировать российскую историю как травматическую или репрессивную было бы тогда несообразно самоопределению себя в качестве «русского». О необходимости неунифицированного понимания российской истории см., например, интервью Г. Юдина, где на вопрос: «Какое прошлое необходимо будущему России?» он отвечает: «Разное. Россия – это страна, в которой есть много историй и исторических нарративов. Мы – страна нерассказанных историй. Нам нужно не будущее, в котором мы сможем бесконечно ругаться, а будущее, в котором сможем налаживать друг с другом диалог, признавая за другими людьми право на мнение и право на свое прошлое. Это будущее, в котором будет много разных историй, навык критического отношения к истории, где мы сможем с интересом относиться к другим историческим нарративам, признавая их право на существование. Для этого нам потребуется серьезная децентрализация истории». Юдин Г. Смысл исторического метода – показать, что привычный порядок вещей сложился относительно случайным образом. Интервью К. Маевскому // Инде. 30.03.2017. https://inde.io/article/3887-sotsiolog-grigoriy-yudin-smysl-istoricheskogo-metoda-pokazat-chto-privychnyy-poryadok-veschey-slozhilsya-otnositelno-sluchaynym-obrazom.

1418

О необходимости приветствия как коммуникативного жеста признания оппонента в публичной коммуникации см.: Young I. M. Inclusion and Democracy. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 57–63.

1419

Бом, например, использует в языке элементы русского фольклора, жаргонизмы, фразеологизмы, семантика которых заведомо непереводима на английский и может быть понята только в культурном контексте языка.

1420

В западных практиках публичных переговоров в таких случаях прибегают к услугам фасилитаторов. Фасилитатор выступает как посредник публичной коммуникации, помогающий сторонам с радикально различными мнениями найти общий язык и точки пересечения. Самое сложное в этом процессе – помочь сторонам услышать друг друга. В одном из интервью Романа Бабаяна интервьюер сказал ему: «На мой взгляд, вы один из немногих ведущих, кто умеет слушать других…». Скажи человеку: «У Вас 20 секунд» – и он впадет в ступор // Интервью с Романом Бабаяном. Канал ТВЦ российского телевидения. 20.03.2014. http://www.tvc.ru/channel/brand/id/36/show/news/news_id/269. Это действительно так: Бабаян внимательно слушает участников диспута, может переспросить, попросить уточнения, развить определенную линию высказывания, вернуться к сказанному кем-то ранее и т. д. В этом смысле он хороший ведущий, однако он также должен уметь выстраивать коммуникацию так, чтобы стороны друг друга слушали. Умение слушать в данном случае означает давать оппоненту возможность договорить реплику до конца, не перебивать, апеллировать к содержанию сказанного, не переходить на личности, не снижать уважительный тон разговора, не обвинять друг друга во лжи и т. д.

1421

В интервью российскому корреспонденту Анастасии Борисовой Бом сказал: «Мне кажется, что еще есть некая монополия на СМИ. И раз приглашают – я хочу пользоваться этой возможностью выступать и сопротивляться, то есть представлять другую точку зрения». См.: Майкл Бом: «На ТВ я чувствую себя как в клетке с тиграми» // Вести FM. 3.12.2016. http://radiovesti.ru/brand/61182/episode/1436626/. Другой российский журналист, Александр Мельман, спросил у Бома: «Ты же понимаешь, что все эти люди – Соловьев, Толстой, Минаев, Фадеев – на службе. Им дают приказы, а они только отвечают: „Есть, товарищ командир!“ Но все приглашенные тоже не случайны. И ты не случаен. То есть тобой манипулируют. Ты это понимаешь? ‹…› Да, <ты> мальчик для битья, правильно. Ты один (ну, иногда плюс Гозман и Надеждин), на тебя набрасываются скопом все эти орущие люди. Они тебя забивают своим криком, хамством… ну и своей логикой, логика там тоже есть. В результате люди видят образ Америки в твоем лице… ‹…› Абсолютный образ врага им не нужен. Им нужен такой спокойный, мягкий, но в результате жалкий персонаж». См.: Бом М. Я часто слышу от россиян, что они меня жалеют // MK.RU. 20.11.2015. https://www.mk.ru/culture/2015/11/20/maykl-bom-ya-chasto-slyshu-ot-rossiyan-chto-oni-menya-zhaleyut.html?utm_referrer=mirtesen.ru.

1422

Об этом механизме см. подробнее в: Habermas J. Reflections on Communicative Pathologies // Habermas J. On the Pragmatics of Social Interaction: Preliminary Studies in the Theory of Communicative Action. Cambridge, MA: MIT Press, 2001. P. 129–171.

1423

Парадоксальным образом чем больше развивается индустрия политических ток-шоу на российском ТВ, тем больше они принимают монологический характер – не только участники стремятся говорить монологично, не давая права голоса своим оппонентам, не только сужается палитра приглашаемых спикеров, но и уходит как таковая идея полемичности, непредзаданного столкновения разных позиций. Так, в выпуске «Воскресного вечера с Владимиром Соловьевым» от 12.07.2020 ведущий открывает передачу почти четырехминутным (что для эфирного времени очень много) монологом, где он дает заведомо негативные оценки как бы очевидно «аморальным» процессам и событиям западной мировой политики (Мировая политика в стадии отмены: что будет с моралью? https://www.youtube.com/watch?v=pu2I8Q03qaM).

1424

См. также статью Ольги Лазицки в этом сборнике, где – со ссылкой на Хоркхаймера и Адорно (просвещение как массовый обман) и Хермана и Хомского (политическая экономия массмедиа как средство производства общественного согласия) – она исследует феномен медиаоглупления (endarkment) в современных российских СМИ.

1425

Робинсон представила систематический анализ таких ток-шоу, как «Время покажет» (Первый канал), «60 минут», «Вечер» и «Воскресный вечер с Владимиром Соловьевым» («Россия 1»), «Место встречи» (НТВ), анализируя наиболее популярные темы (гегемония США, государственный провал Украины, абсолютное лидерство Путина), ключевых спикеров (официальных лиц и политиков, журналистов и экспертов) и оппозицию (зарубежных гостей и либералов), а также основные техники манипуляции. См.: Robinson O. Analysis: Guide to Russian Political Talk Shows. 9.07.2018. https://monitoring.bbc.co.uk/product/c1dpfrkx.

1426

Эта статья была написана до отравления Алексея Навального в 2020 году, его ареста и заключения в тюрьму в 2021‐м и последующего признания Фонда борьбы с коррупцией (ФБК) иностранным агентом и запрещенной экстремистской организацией.

1427

Кузнецова Е., Дергачев В., Дзядко Т. «Ты, пожалуйста, извинись» // Ежедневная деловая газета РБК. 2017. 19 мая. https://www.rbc.ru/newspaper/2017/05/19/591d9af69a79476805fc65f3.

1428

Fishman M. Usmanov vs. Navalny: How an Oligarch Reignited Political Debate in Russia // The Moscow Times. 2017. 24 May. https://themoscowtimes.com/articles/usmanov-vs-navalny-how-an-oligarch-reignited-politic-debate-in-russia-58077.

1429

Термин «языковой капитал» я употребляю в том смысле, в каком его использует Бурдье (см.: Bourdieu P. Language and Symbolic Power. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990).

1430

Kharkhordin O. Republicanism in Russia: Community Before and After Communism. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2018. P. 149.

1431

Ibid. P. 108.

1432

Panchenko E. Convergence of Internet News Media and Social Networks on Runet: A New Public Sphere or a Space of Control? // Digital Icons: Studies in Russian, Eurasian and Central European New Media. 2011. № 5. P. 115; Голынко-Вольфсон Д. Социальные сети в несетевом социуме. О биополитике, историзме и мифологии русских социальных сетей // Digital Icons: Studies in Russian, Eurasian and Central European New Media. 2009. № 1:2. P. 101–113.

1433

Saco D. Cybering Democracy: Public Space and the Internet. Electronic Mediations. Vol. 7. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, 2002. P. 65–66.

1434

Habermas J. Political Communication in Media Society: Does Democracy Still Enjoy an Epistemic Dimension? The Impact of Normative Theory on Empirical Research // Communication Theory. 2006. № 16. P. 411–426.

1435

Dahlgren P. Media and Political Engagement: Citizens, Communication, and Democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 73.

1436

Benkler Y. The Wealth of Networks: How Social Production Transforms Markets and Freedom. New Haven, CT: Yale University Press, 2006.

1437

Alexanyan K., Barash V., Etling B., Faris B., Gasser U., Kelly J., Palfrey J., Roberts H. Exploring Russian Cyberspace: Digitally-Mediated Collective Action and the Networked Public Sphere // Berkman Center Research Publication. 2012. № 2. 2 March. P. 2. https://cyber.harvard.edu/sites/cyber.law.harvard.edu/files/Exploring_Russian_Cyberspace_2012.pdf; ср.: Etling B., Alexanyan K., Kelly J., Faris R., Palfrey J., Gasser U. Public Discourse in the Russian Blogosphere: Mapping RuNet Politics and Mobilization // Berkman Center Research Publication. 2010. № 11. 19 October. https://cyber.harvard.edu/sites/cyber.harvard.edu/files/Public_Discourse_in_the_Russian_Blogosphere_2010.pdf.

1438

Papacharissi Z. A Private Sphere: Democracy in a Digital Age. 2013. P. 12–13. https://ebookcentral.proquest.com/lib/ufl/detail.action?docID=1180919.

1439

Ibid. P. 13, 21.

1440

Alexanyan K. et al. Exploring Russian Cyberspace.

1441

Green S. Moscow in Movement: Power and Opposition in Putin’s Russia. Stanford, CA: Stanford University Press, 2014.

1442

Alexanyan K. et al. Exploring Russian Cyberspace; Schmidt H. The Triple P of RuNet Politics: Protest, Political Technology, Public Sphere // Euxeinos. Governance and Culture in the Black Sea Region. 2012. № 4. P. 5–25; Etling B., Roberts H., Faris R. Blogs as an Alternative Public Sphere: The Role of Blogs, Mainstream Media, and TV in Russia’s Media Ecology // Berkman Center Research Publication. 2014. № 8. 22 April. https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2427932; Gorham M. After Newspeak: Language Culture and Politics in Russia from Gorbachev to Putin. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014.

1443

Калугин Д. «Много спирашася, не обретоша истинны», или Поэтика коммуникации власти и общества в России древней и новой // «Синдром публичной немоты». История и современные практики публичных дебатов в России / ред. Н. Вахтин, Б. Фирсов. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 50.

1444

Там же. С. 48–49.

1445

Gorham M. Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2004.

1446

Vakhtin N. The Discourse of Argumentation in Totalitarian Language and Post-Soviet Communication Failures // Public Debate in Russia: Matters of (Dis)order / ed. by N. Vakhtin, B. Firsov. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016. P. 21.

1447

Hoffman D. Yeltsin Spurns Debate Bid, Talks of Reform Coalition; Purported Campaign Ally Denies Making Deal // Washington Post. 1996. 12 May.

1448

Fishman M. Usmanov vs. Navalny.

1449

Ibid.

1450

Ibid.

1451

Gorham M. After Newspeak: Language Culture and Politics in Russia from Gorbachev to Putin. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014. P. 171–180.

1452

Артемьев М. Всемирная сеть словно коммунальная квартира, в ней невозможно что-то скрыть // Независимая газета. 2017. 23 мая.

1453

Артемьев М. Всемирная сеть словно коммунальная квартира, в ней невозможно что-то скрыть // Независимая газета. 2017. 23 мая.

1454

Сапрыкин Ю. Тефлон, выйди вон! // The New Times. 2017. 22 мая.

1455

Вот результаты беглого исследования материалов сайта «Тасс», официального новостного агентства Российской Федерации, на 9 марта 2017 года: из двенадцати статей, где упоминается Навальный, в девяти он назван блогером (в остальных трех, где рассказывается в основном о его медийной, а не политической деятельности, вообще нет никаких характеристик). Ср.: http://tass.ru/politika/5015417; http://tass.ru/obschestvo/5009035; http://tass.ru/obschestvo/4992624; http://tass.rhestviya/4982686; http://tass.ru/politika/4982551; http://tass.ru/proisshestviya/4981610; http://tass.ru/obschestvo/4978426; http://tass.ru/proisshestviya/4976299; http://tass.ru/obschestvo/4975511.

1456

Фонд борьбы с коррупцией, Штабы Навального признаны в Российской Федерации экстремистскими организациями и внесены Росфинмониторингом в перечень организаций, причастных к терроризму и экстремизму.

1457

Навальный А. Он вам не Димон // YouTube. 2017. 2 марта. https://www.youtube.com/watch?v=qrwlk7_GF9g. Димон, вариант уменьшительного имени от Дмитрий, в современной России, как правило, вызывает ассоциации с воровским жаргоном, который употребляли «новые русские» – нувориши посткоммунистической эпохи 1990‐х годов.

1458

Сколько людей вышли на улицы 26 марта и сколько задержали? Карта протеста // Медуза. 2017. 27 марта. https://meduza.io/feature/2017/03/27/skolko-lyudey-vyshli-na-ulitsy-26-marta-i-skolko-zaderzhali-karta-protesta (см. прим. 1 на с. 568).

1459

Козлова Н. Факты – на стол // Российская газета. 2017. 14 апреля.

1460

Чушь, какие-то бумажки и компот // Медуза. 2017. 4 апреля. https://meduza.io/paragraph/2017/04/04/chush-kakie-to-bumazhki-i-kompot-dmitriy-medvedev-spustya-mesyats-publichno-prokommentiroval-rassledovanie-fbk-o-taynoy-imperii-premier-ministra.

1461

Горбачев А. Программа Навального левеет на глазах // Независимая газета. 2017. 31 мая.

1462

Кузнецова Е., Дергачев В., Дзядко Т. «Ты, пожалуйста, извинись». Хотя последний пример такого неуклюжего использования интернет-медиа для выяснения отношений – попытка Виктора Золотова, директора Федеральной службы войск национальной гвардии, в свою очередь бросить вызов Навальному на YouTube (свое обращение он странным образом разместил, когда последний отбывал заключение под домашним арестом), в статье рассматривается первый нашумевший случай из этой серии – «дуэль» Навального с Усмановым.

1463

Навальный А. Отвечаем олигарху Усманову и показываем его дом // YouTube. 2017. 17 апреля. https://www.youtube.com/watch?v=xn0Ah0J5p5Y.

1464

Там же.

1465

Усманов А. Алишер Усманов против Алексея Навального // YouTube. 2017. 17 мая. https://youtu.be/8Mx9yYZd2f0.

1466

Усманов А. Алишер Усманов против Алексея Навального.

1467

Там же.

1468

Там же.

1469

Усманов А. Алишер Усманов против Алексея Навального 2 // ВКонтакте. 2017. 24 мая. https://vk.com/videos429340904?z=video429340904_456239018%2Fpl_429340904_-2.

1470

Усманов А. Алишер Усманов против Алексея Навального.

1471

Там же.

1472

Кузнецова Е., Дергачев В., Дзядко Т. «Ты, пожалуйста, извинись».

1473

Козлов П. Кто помогал миллиардеру Усманову в противостоянии с Навальным // Русская служба Би-би-си. 2017. 14 июня. http://www.bbc.com/russian/news-40277315. Именно Минаев, в частности, выступал инициатором создания финансируемого из государственного бюджета интернет– и телеканала Kontr-TV в декабре 2012 года, где он был и ведущим. В передачах на этом онлайн-видеоканале объектом нападок регулярно становился Навальный и его проекты («Анти-Дождь» 2012).

1474

Навальный А. Отвечаем олигарху Усманову и показываем его дом.

1475

Навальный А. Навальный в 20:18. Эфир #005 // YouTube. 2017. 18 мая. https://www.youtube.com/watch?v=o2Pnb72kdUc; Ответ Алишеру Усманову // YouTube. 2017. 29 мая. https://www.youtube.com/watch?v=sM8_EvVD4iw.

1476

Навальный А. Навальный в 20:18. Эфир #005. Сведения о том, что Усманов А. Б. дал взятку Д. А. Медведеву путем пожертвования земельного участка с постройками в селе Знаменское фонду «Соцгоспроект», Усманов А. Б. осуществляет цензуру в издательском доме «Коммерсант», Усманов А. Б. дал взятку И. И. Шувалову, Усманов А. Б. является преступником, давал взятки Д. А. Медведеву и другим российским чиновникам, похитил советские горно-обогатительные комбинаты и недоплачивает налоги, решением Люблинского районного суда г. Москвы от 31.05.2017 г. по гражданскому делу № 02-4145/2017 признаны порочащими и не соответствующими действительности.

1477

Навальный А. Ответ Алишеру Усманову.

1478

Там же.

1479

Захарова М. То, что сделал Алишер Усманов… // Мария Захарова. 2017. 18 мая. https://www.facebook.com/maria.zakharova.167/posts/10213452932107409.

1480

См.: Аваков А. «Тьфу на тебя, Алексей Навальный!» // Московский комсомолец. 2017. 19 мая.

1481

Никаноров С. Навального снова обвинили во лжи // Независимая газета. 2017. 17 апреля.

1482

Никаноров С. Юристы Навального попытались уклониться от Усманова в арбитраж // Независимая газета. 2017. 19 мая.

1483

Ольшанский Д. Натуральный Усманов против пластмассового Навального // Коммерсантъ. 2017. 20 мая.

1484

Виноградов М. «Тьфу на тебя, Алексей Навальный!» // The New Times. 2017. 22 мая.

1485

Глуховский Д. Тьфу и нейролингвистическое программирование // Новая газета. 2017. 2 июня.

1486

Цит. по: Кузнецова Е., Дергачев В., Дзядко Т. «Ты, пожалуйста, извинись».

1487

Навальный А. Отвечаем олигарху Усманову и показываем его дом.

1488

Там же. Здесь и далее орфография и пунктуация комментариев сохранены за исключением обсценной лексики.

1489

Явлинский Г. Выборов не будет // Григорий Явлинский. 2017. 25 мая. https://yavlinsky.ru/news/vyiboryi/vyborov-ne-budet.

1490

Усманов А. Алишер Усманов против Алексея Навального 2.

1491

Есть некоторые положительные примеры, показывающие, как эта альтернативная площадка способна расширять демократическую аудиторию, что можно было наблюдать во время выборов 2011–2012 годов, которые привели к протестным движениям.

1492

12 июня на улицы вышло больше людей, чем 26 марта // Медуза. 2017. 13 июня. https://meduza.io/feature/2017/06/13/skolko-lyudey-protestovali-12-iyunya-i-skolko-zaderzhali.

1493

Посты Навального и спровоцированные ими весной 2017 года протесты заставили Государственную думу уделять больше внимания «молодежной политике» – то есть правительство сознает, что в обществе складывается неблагоприятное для него мнение. Но пока это привело только либо к более строгому надзору за дисциплиной на местах, либо к вялым попыткам установить контакт с молодым поколением интернет-пользователей. Один пример: 22 мая, вскоре после постов Навального и антикоррупционных уличных митингов, Госдума пригласила блогера Сашу Спилберг (псевдоним Александры Балковской), поддерживающую политику Кремля, выступить на заседании, посвященном молодежной политике.

1494

Эллен Руттен – профессор по литературе и славистике Амстердамского университета, редактор журнала «Russian Literature».

1495

За полезные идеи для эпилога и комментарии я благодарю Татьяну Вайзер и участников моего семинара «Несовершенства», прошедшего в Netherlands Institute for Advanced Study (NIAS) в Амстердаме 13 февраля 2020 года. Я признательна NIAS и NWO (Netherlands Organization for Scientific Research) за возможность провести исследовательский проект Sublime Imperfections, на выводы которого я отчасти опираюсь в тексте. За редактуру текста я благодарна Егору Осипову-Гипшу.

1496

«Синдром публичной немоты». История и современные практики публичных дебатов в России / ред. Н. Вахтин, Б. Фирсов. М.: Новое литературное обозрение, 2017. Ранние переводы Хабермаса см., например: Хабермас Ю. Понятие индивидуальности // Вопросы философии. 1989. № 2; Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность: лекции и интервью. М.: Наука, 1992.

1497

Цитирую Бэн Джуда, см.: Judah B. Fragile Empire: How Russia Fell In and Out of Love with Vladimir Putin. New Haven, CT: Yale University Press, 2013.

1498

Pesmen D. Russia and Soul. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001. P. 280.

1499

См. особенно: Fraser N. Rethinking the Public Sphere: A Contribution to the Critique of Actually Existing Democracy // Social Text. 1990. № 25–26. P. 56–80; Biskamp F. Orientalismus und demokratische Öffentlichkeit: Antimuslimischer Rassismus aus Sicht postkoloniale rund neuerer kritischer Theorie. Bielefeld: Transcript, 2016.

1500

Rawls J. The Law of Peoples. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999. P. 242–243.

1501

Raman V. Interrogating and Rethinking the Virtual Public Sphere in Developing Countries // Management and Participation in the Public Sphere / ed. by M. M. Merviö. Hershey, PA: IGI Global, 2015. P. 204.

1502

Ibid.

1503

Померанц И. Несовершенство истории // Новая газета. 23.02.2012. https://novayagazeta.ru/articles/2012/02/24/48435-nesovershenstvo-istorii.

1504

См. о консервативной «политике несовершенства»: Quinton A. The Politics of Imperfection: The Religious and Secular Traditions of Conservative Thought in England from Hooker to Oakeshott. London: Faber & Faber, 1978. См. для второй цитаты: Muller Z. Introduction // Conservatism: An Anthology of Social and Political Thought from David Hume to the Present. Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 10.

1505

Berlin I. The Pursuit of the Ideal // The Proper Study of Mankind: An Anthology of Essays. London: Pimlico, 1997. P. 15.

1506

О ранних концептуализациях несовершенства как положительной (общественной, этической или эстетической) категории см.: Rutten E. On Imperfection. Draft chapter presented at the Netherlands Institute for Advanced Study. Amsterdam. 13.02.2020 (глава может быть выслана автором по электронной почте в ответ на запрос; книга по этой теме выходит в русском переводе: Руттен Э. Искренность после коммунизма: культурная история. М.: Новое литературное обозрение, 2021).

1507

Gandhi L. Civil Society Is Like a Socratic Gadfly to the State // The Indian Express. 24.04.2014. https://indianexpress.com/article/opinion/columns/civil-society-is-like-a-socratic-gadfly-to-the-state/; Idem. Common Cause: Postcolonial Ethics and the Practice of Democracy. Chicago: Chicago University Press, 2014.

1508

De Ceulaer J. Hoera! De democratie is niet perfect. Verdediging van een onvolmaakt systeem: Tielt: Lannoo, 2019.

1509

Цитата Де Кеулаер на сайте книги: https://www.lannoo.be/nl/hoera-de-democratie-niet-perfect.

1510

Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. New York: Random, 1995. P. 198.

Content

Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России. Сборник статей

Тимур Атнашев , Михаил Велижев , Татьяна Вайзер Двести лет опыта От буржуазной публичной сферы к российским режимам публичности

I. Современная политическая философия и историография публичности: вокруг Хабермаса

II. Режимы публичности, или Что дает словам вес

III. Об эффектах, циклах и институтах публичности

Общественное мнение и публичность в царской России

Михаил Велижев Политик поневоле? Историограф, монарх и публичная сфера в России начала XIX века

Виктория Фреде Общественное мнение, его облик сверху Негласный комитет Александра I

Кирилл Зубков Литературные премии эпохи «великих реформ» в компаративной перспективе Уваровская награда для драматургов как институт публичной сферы

Джон Нельсон Отмена театральной монополии и ее значение Как музыка и театр объединились в споре с Николаем II и доктриной официальной народности

Публичные сферы и общественные движения в регионах предреволюционной России

Джованни Савино Публичная сфера и внешняя политика русского национализма Галицко-русское общество и «Галицкий вопрос», 1902–1915

Александр Коробейников Имперская трансформация публичной сферы Печатное слово и публичный дебат как средство формирования общественных движений в Сибири

(Ранне)советские медиа и новые схемы публичной коммуникации

Стивен Ловелл Публичная сфера в России в эпоху стенографии

Константин Бугров Индустриализация, газеты и рождение социалистической публичной сферы в советском городе (1920–1930‐е годы)

Анна Ганжа «И все мы похожи слегка на детей» Производство публики в советском цирке

Позднесоветские режимы публичности: имитация общественности

Татьяна Воронина, Анна Соколова Протоколы сельских партсобраний и режим официальной публичности в «Эпоху развитого социализма»

Ольга Розенблюм «Дискуссий не было…» Открытые письма конца 1960‐х годов как поле общественной рефлексии

Тимур Атнашев Переключая режимы публичности Как Нина Андреева содействовала превращению гласности в свободу слова

Позднесоветские публичные сферы в культуре и искусстве СССР

Маргарита Павлова Публичная сфера в движении Клуб-81 и группа спасения памятников архитектуры как примеры гражданской самоорганизации в позднесоветском Ленинграде

Марина Максимова Кураторство как способ создания публичной сферы Выставки альтернативного искусства в позднесоветской Москве

Постсоветские публичности: от авторитаризма к grassroots демократии

Анна Соколова «Немцов мост» Между мемориалом и протестом

Ольга Лазицки Прорываясь сквозь тьму Альтернативная профессиональная журналистика в современных российских публичных сферах

Татьяна Вайзер Неопросвещение как национальный проект медиапубличности Имитация значимого диссенсуса в российских политических ток-шоу первой половины 2010‐х

Майкл Горэм «Тьфу на тебя, Алексей Навальный!» Границы публичной политической интернет-дискуссии в путинской России

Эллен Руттен Несовершенство и публичная сфера: Эпилог

Аннотации и справки об авторах

Сноски