Александр Половцов

Петр Великий – патриот и реформатор. Уникальное исследование на основе дневника камер-юнкера Фридриха Вильгельма фон Берхольца

«О Петре ведайте, что жизнь ему не дорога, только бы жила Россия в благоденствии и славе»

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

© «Центрполиграф», 2021

Александр Половцов: путь к Петру Великому

Для каждого русского человека имя императора Петра Великого – знаковое: одержимый идеей служения Отечеству, царь-реформатор шел вперед, следуя выбранному принципу «О Петре ведайте, что жизнь ему не дорога, только бы жила Россия в благоденствии и славе». Историки писали о Петре I много и часто, по-разному оценивая его характер, жизненные принципы и методы управления. Жизнь и деяния Петра становились предметом научных исследований, художественной прозы, поэтических произведений, его облик отражен в изобразительном искусстве. Все это сделало образ Петра Великого еще более многогранным.

Обратился к нему и автор этой книги – Александр Александрович Половцов-младший (1867–1944), дипломат, этнограф, специалист по изучению языков и культуры Востока, историк искусства, собиратель и коллекционер. Значительную часть своей жизни он прожил вдали от родины, в эмиграции, и к изучению личности Петра Великого пришел в 1930-е годы, написав свое исследование на основе малоизвестного в то время дневника камер-юнкера Фридриха Вильгельма фон Берхгольца. Голштинский дворянин, приехавший в Россию вместе с герцогом Карлом-Фридрихом Гольштейн-Готторпским, женихом старшей дочери Петра I Анны Петровны, прожил здесь шесть лет и выступил обстоятельным бытописателем ранней истории Петербурга. С 1721 по 1726 год юноша подробно фиксировал все значительные события придворной жизни.

Сочинение А.А. Половцова о Петре Великом не было издано при его жизни, как другие исследования, посвященные русской истории и опубликованные в Лондоне и Париже[1]. Рукопись книги хранится в его личном фонде в архиве Йельского университета в Соединенных Штатах Америки[2], куда документы и материалы попали после его смерти в 1944 году. В этот архив привел меня интерес к деятельности А.А. Половцова, стоявшего в первые послереволюционные годы у истоков новой жизни пригородных императорских дворцов: Царского Села, Гатчины, Петергофа, Павловска. Прочитав рукопись, которую, к сожалению, пока не удается точно датировать, я пришла к убеждению, что труд А.А. Половцова найдет сегодня своего читателя и будет ему интересен.

В преддверии 350-летия со дня рождения Петра I эта книга сможет занять свое достойное место как в петровской историографии, так и в обширном собрании литературы русского зарубежья. Рассказ о Петре Великом станет и своеобразным портретом его автора – Александра Александровича Половцова, судьба которого, полная поисков, открытий, противоречий и драматических событий, достойна отдельного рассказа.

Александр Половцов с детских лет рос ценителем искусства: любовь к прекрасному была заложена в нем на генном уровне. История его происхождения необычна: мать – Надежда Михайловна Июнева (Юнина, Юнева) – волею обстоятельств стала приемной дочерью одного из самых богатых людей России, барона Александра Людвиговича фон Штиглица: финансиста, управляющего Государственным банком России, промышленника, коллекционера, мецената и благотворителя. Существует распространенная версия, что ее родной отец – великий князь Михаил Павлович, младший сын императора Павла I. В июне 1844 года малышку в дорогом одеяле в плетеной корзине подкинули в кусты сирени в саду дачи А.Л. Штиглица. Записка содержала ее имя, отчество и дату рождения – «Надежда Михайловна, 10 декабря 1843 год», и барон Штиглиц, возможно, заранее подготовленный, принял девочку. Скоро император Николай I пригласил его для конфиденциального разговора, поведал о ее истинном происхождении, попросил скрыть грехи любимого брата и вырастить племянницу императора, как родную дочь. Отказаться от такого предложения вряд ли представлялось возможным…

Чета Штиглиц была бездетной, новые родители к дочке привязались, подарили ей семейное тепло, а со временем определили Надежде Михайловне хорошее приданое и выдали замуж за Александра Александровича Половцова. Высокопоставленному правительственному чиновнику, статс-секретарю Александра III, этот брак принес серьезные богатства и владения на заводах и шахтах Урала. Сын Половцова-старшего Александр стал наследником барона Штиглица, его семье в Петербурге принадлежали два роскошных дома и дача на Каменном острове. Когда Александру исполнилось пять лет, отец, отправлявшийся в Лондон, спросил, что привезти сыну в подарок. Услышав в ответ: «Слона», понял, что мальчик с детства умеет мыслить масштабно. Правда, слона он не получил, но понимание необъятности мира стало основой его жизненного восприятия.

Родители много времени проводили в Париже, где, бывая в театрах и музеях, посетив Всемирную Парижскую выставку 1878 года, Половцов много понял и впоследствии писал: «Когда они увидели мой интерес к музею, они взрастили во мне эту склонность; даже когда я был ребенком, мой отец брал меня с собой для просмотра частных коллекций». Внутренний мир Александра Александровича сформировало положение семьи в обществе, достойное окружение друзей и соратников и интерес к искусству. Природный дар к языкам и возможность далеких путешествий со временем тоже сделали свое дело.

Александр учился в Императорском училище правоведения, затем стал курсантом Конной гвардии, поступил на службу, но вскоре отказался от военной жизни. Вместе с тем, эта жизнь ввела его в круг влиятельных людей, многие из которых в будущем оказались ему весьма полезны как любители и коллекционеры произведений искусства. В 1876 году на средства А.Л. Штиглица в Петербурге было создано Центральное училище технического рисования, в 1885 году по проекту М.Е. Месмахера при нем появилось здание музея, в отделке интерьеров которого приняли участие студенты училища. Торжественное открытие экотозиции состоялось в мае 1896 года в присутствии членов императорской семьи.

В основу музейного собрания были положены коллекции самого барона А.Л. Штиглица и старших Половцовых. В дальнейшем их огромные средства позволили построить роскошное здание галереи со стеклянной крышей в стиле эпохи Ренессанса, в котором хранилась одна из самых масштабных коллекций декоративного искусства в России. Рано поняв, что реализовать себя хочет в мире искусства, Половцов-младший в 1898 году стал членом правления музея, занялся выставочной деятельностью и продолжил формирование семейной коллекции.

К этому времени он служил в Министерстве внутренних дел и по долгу службы много путешествовал: в Сибири записывал наблюдения о жизни местного населения, в Туркестане знакомился с бытом русских поселенцев, работал как этнограф и выполнял дипломатические миссии. Он настолько полюбил этот край, что построил для себя в Ташкенте дом, любил ходить по местным базарам, посещал службы, учил язык. Здесь Половцов начал общаться с великим князем Николаем Константиновичем, старшим сыном великого князя Константина Николаевича, высланным из Петербурга в 1882 году после ряда семейных скандалов. Внук императора Николая I, племянник Александра II и кузен Александра III жил уединенно, занимался предпринимательством и собрал значительную коллекцию изобразительного и декоративного искусства, каталог которой издали при участии Половцова и на его средства[3].

Судьба свела молодого Половцова с Уинстоном Черчиллем, который помог организовать его первую поездку в Англию, где Александр познакомился с влиятельными людьми из мира искусства и стал убежденным англофилом. В 1907 году он получил назначение генеральным консулом России в Бомбее, до 1914 года много путешествовал по Ближнему Востоку и Европе. Обладая общительным характером, всюду легко заводил контакты. Он постоянно покупал произведения для Музея Штиглица, множил свои знания, посетил Артура Эванса на его раскопках в Кноссе и даже посидел на троне царя Миноса.

Бывая в Италии, Половцов особо обращал внимание на произведения искусства эпохи Ренессанса. Во Флоренции произошло его сближение с великим князем Павлом Александровичем и его супругой, которых он консультировал при покупке художественных ценностей. Прочные партнерские отношения связали Половцова с европейскими коллекционерами и антикварами, которые знали его особый интерес к культуре России. В начале Первой мировой войны при его участии в Музее Штиглица была организована выставка церковных древностей, в которой приняли участие императрица-мать Мария Федоровна и четыре ее внучки – дочери императора Николая II. Весь доход от работы выставки пошел в пользу «Татьянинского комитета», созданного великой княжной Татьяной Николаевной для оказания помощи пострадавшим от военных действий.

Дипломатическая деятельность Половцова продолжалась до 1916 года. После обострения политической ситуации, отречения императора от престола и образования Временного правительства жизнь в Петербурге, ставшем теперь Петроградом, резко изменилась. Война продолжалась, полиция разваливалась, рабочие бастовали, солдаты массово дезертировали, толпы голодных и безработных грабили и громили все вокруг. Дворцы и художественные коллекции оказались в опасности. А.В. Луначарский, первый нарком просвещения, намеревался в своей деятельности опереться на вновь образованные творческие организации, объединившие деятелей культуры («Союз деятелей искусств» и другие), однако не встретил поддержки. Временное правительство сформировало Художественно-исторические комиссии, которые сыграли важнейшую роль в деле сохранения культурного наследия, организовав учет и охрану хранившихся во дворцах Петрограда и пригородов ценностей.

В этот момент Половцов оказался в числе немногочисленных людей, занимавшихся становлением новой музейной системы и сохранением памятников. «Эти люди захотели и смогли взять на себя ответственность возглавить на местах охранительные аппараты этих дворцов, превратившихся в музеи. Имена их – Верещагина, Надеждина, Половцова, Зубова, Ятманова, Ерыкалова, Вейнера, Вл. Макарова, Яковлева, Беренштама, Телепоровского – останутся памятными в истории русского музейного дела, ибо все они (и почти в одинаковой степени) оказались на высоте поставленной задачи», – напишет впоследствии А.Н. Бенуа[4].

Пригородные дворцы, ранее находившиеся в ведении Министерства Императорского двора и управлявшиеся дворцовыми управлениями, теперь были национализированы и должны были стать музеями. На первом этапе их возглавили представители творческой интеллигенции Петрограда, не имевшие профессионального музейного опыта, но обеспокоенные судьбой дворцов и коллекций. Первым директором Петергофских музеев стал Ф.Г. Беренштам, музеи Царского Села возглавил Г.К. Лукомский, ответственность за Гатчину взял на себя граф В.П. Зубов, близкий друг Половцова (их семьи познакомились в 1887 году, когда граф П.А. Зубов продал Половцовым дом под № 47 на Большой Морской улице).

В ноябре 1917 года пятидесятилетний А.А. Половцов получил должность комиссара Павловского дворца по художественной части. Инициатива этого назначения принадлежала А.В. Луначарскому, который тогда получил возможность поставить на важные должности в культуре истинных интеллигентов, невзирая на их классовую принадлежность. Движимый любовью и интересом к культуре, Половцов, как представитель высшей аристократии, не нуждался в содержании, которое обеспечивала новая должность. Правнук императора Павла I, товарищ министра иностранных дел, дипломат, директор и член Совета Центрального училища технического рисования барона А.Л. Штиглица, он пришел в Павловск, чтобы охранять свое потомственное владение.

В сложнейший исторический момент Половцов и его единомышленники придерживались общей идеи: «Политическую платформу мы не разделяем, потому что мы не социалисты и не буржуи, а просто деятели искусства»[5]. Их удивляло, что победивший пролетариат в лице руководителей культуры не желает понять природу музея и законы его существования. По свидетельству Н.К. Крупской, музеи В.И. Ленина не интересовали, и она писала, что «ни Эрмитаж, ни Лувр не могли его отвлечь от мечтаний о мировом пожаре»[6].

Большинство коллег Половцова не были согласны с идеологией победившего пролетариата, но ради спасения художественных ценностей и спасения собственных жизней они оставались в распоряжении новой власти. «У нас было только два принципа: первый – полностью отойти от политики, второй – объединить усилия профессионалов, готовых посвятить себя сохранению художественных сокровищ, которые два столетия хранились в столице и ее ближайших окрестностях», – писал Половцов в эмиграции.

Осенью 1917 года он не одобрил эвакуацию художественных коллекций из Петрограда в Москву, убежденный, что для произведений искусства, являющихся общечеловеческими ценностями, будет лучше оказаться в целости в руках неприятеля, чем погибнуть в пути на разрушенных железных дорогах. Тем не менее, он вынужден был принять участие в подготовке собраний к перевозке и оказался прав: «мирная» позиция привела к тому, что дворцы Петрограда были сохранены, а количество музеев возросло за счет бывших царских резиденций.

Однако постепенно руководство структурами охраны памятников перешло к людям совершенно нового склада. Отдел по делам музеев и охране памятников искусства и старины Петрограда возглавил Г.С. Ятманов – малообразованный человек, к которому деятели искусства должны были обращаться с просьбами о помощи в защите культурных ценностей. В 1918 году в прессе начала нагнетаться истерия по поводу продажи художественных ценностей за границу – в Европу, а особенно – в Америку. Распространились сведения, что мировые цены на антиквариат резко подскочили, и специально созданные американские корпорации выделяли миллионы долларов на покупку произведений искусства в России.

Подобная информация была недостоверной: в 1918 году вывоз ценностей из России не носил масштабного характера, поскольку представители крупных аукционных домов боялись ехать сюда, и создание сети иностранных агентов было невозможно. Массовые распродажи начались в середине 1920-х годов, когда многие владельцы произведений искусства начали продавать их, чтобы обеспечить свое существование. Тогда же появились люди, пристально следившие за процессом эмиграции, которые стремились захватить коллекции, брошенные владельцами.

В январе 1918 года на заседании Центральной художественной комиссии А.А. Половцов выступил с предложением преобразовать покинутые хозяевами дворцы в музеи и хранить в них оставшиеся бесхозными частные собрания. Идея понравилась, ее поддержал А.В. Луначарский и пообещал содействие Наркомпроса. Срочно образованная комиссия определила состав дворцов, которые должны были получить статус «музеев дворянского быта».

К концу года система управления пригородными дворцами-музеями изменилась. Отдел имуществ Наркомпроса учредил новый порядок: во главе каждого дворца ставился комиссар, ведавший административно-хозяйственной деятельностью музея. Одновременно с ним назначался хранитель, занимавшийся научной, хранительской и экспозиционной работой. Вполне понятно, что это были люди разной классовой принадлежности, и в каждом музее фактически образовывалось двоевластие: комиссары осуществляли руководство, не понимая специфики музейной работы, а компетентные хранители не имели никаких прав. Это решение стало началом краха музейной политики первых послереволюционных месяцев.

А.В. Луначарский, размышляя о будущем памятников, обсуждал его с А.А. Половцовым. «Почему эти дворцы привлекают? Почему они тешат? Почему в них устремляются толпы обывателей, в особенности же рабочих? Потому что они грандиозны и в грандиозности своей художественно закончены. Когда народ сам создаст свои приемные залы, свои залы для танцев молодежи, свои народные дворцы, и создаст их, конечно, еще грандиознее и во многом совершеннее в другом типе. Но он ни у кого другого не научится той ослепляющей шири, тому художественному размаху, которые именно дворянство дало во время своего апогея», – писал нарком[7].

Надеясь на достойное решение судьбы императорских и великокняжеских дворцов и аристократических особняков, Половцов был взволнован судьбой частных коллекций. Он понял, что позитивная работа с большевиками и А.В. Луначарским позволит ему сохранить и свое, и другие собрания. В этом ему должны были помочь опыт собирателя и, что гораздо важнее, дипломатические навыки. Добиваясь необходимой помощи от Луначарского, он при этом признавался: «Я никогда не понимал, как такой прекрасный многогранный человек, обладающий развитой эстетической культурой, добровольно стал членом труппы диких орангутанов, узурпировавших и злоупотребляющих властью, уничтожающих все, что делает жизнь приемлемой»[8].

С начала 1918 года Луначарский работал над документами, запрещающими торговлю произведениями искусства[9]. «Проект этот имеет целью устранить возможность поднятия цен на художественные произведения и скопления их в богатых руках. Предполагается, что все антикварные художественные произведения должны быть признаны народной собственностью и что они должны быть сконцентрированы в музеях, доступных всему народу», – писали газеты в январе 1918 года.

В июле коллегия Г.С. Ятманова учредила одну комиссию для контроля вывоза произведений за границу, а другая, во главе с В.П. Зубовым, начала проверку оставленных домов, торговых складов и рынков, где пыталась обнаружить оставленные владельцами картины, фарфор и бронзу. Члены этой комиссий, известные деятели культуры, были воспитаны в уважении к личности и частной собственности, и в оставленные хозяевами дома они входили с волнением, но все-таки шли туда, участвовали в отборе предметов, имеющих историческую и художественную ценность, составляли их описи. Все они хорошо понимали, что коллекции, брошенные на произвол судьбы, непременно погибнут, и не боялись упреков в превышении полномочий.

«Мы можем с гордостью и уверенностью отвести от себя это обвинение и сказать, что мы совершили чудеса в деле охраны таких памятников. Конечно, я отнюдь не хочу этим сказать, что за время революционных восстаний и боев не погибли отдельные художественные ценности. Мы знаем о некоторых сожженных барских усадьбах, разрушенных библиотеках, раскраденных коллекциях и т. п. Но ведь надо же понять, что такое великое потрясение, как революция, не может не сопровождаться отдельными эксцессами. (…) Что касается музеев, то они находятся в самом образцовом порядке под руководством лучших музейных деятелей, они весьма обогатились благодаря перевозу в них произведений искусства и старины из барских особняков и усадеб», – писал Луначарский[10].

В деле спасения художественных ценностей Половцову принадлежала особая, малоизвестная до настоящего времени роль: предложив Луначарскому превратить конфискованные в пользу государства частные дворцы в хранилища ценностей, свою должность директора музея в Павловске он хотел использовать для вовлечения профессиональных искусствоведов и реставраторов в процесс сохранения их коллекций, движимый чувством горечи от того, что его собственный дом был ограблен и подвергнут вандализму.

В декабре 1917 года по мандату, выданному А.А. Половцову А.В. Луначарским, в музей Штиглица перевезли собрание прикладного искусства из дворца великого князя Николая Николаевича – фарфор, хрусталь, резную кость и камень. В 1918 году он передал в музей часть своего личного художественного собрания и имущество с его дачи на Каменном острове.

А.А. Половцов беспокоился о коллекциях великого князя Павла Александровича, казненного в 1919 году в Петропавловской крепости. Павлу Александровичу и его супруге Ольге Валериановне Палей Половцов в Италии помогал формировать собрание и хорошо знал его уровень. Как член Комиссии изящных искусств Половцов добился, чтобы дворец Палей в Царском Селе, названный А.Н. Бенуа «элегантным осколком Парижа», после национализации стал «народным музеем». В парадных залах первого этажа появилась новая музейная экспозиция, а жилые помещения верхних этажей занял склад музейного фонда, куда определили царскосельские коллекции Кочубея, Вавельберга, Остен-Сакена, Стенбок-Фермора, Куриса, Ридгер-Беляева, Мальцева, Серебряковой и других. Первые экскурсии, устраивавшиеся два раза в неделю, проводила сама хозяйка, О.В. Палей, но впоследствии музей закрыли, некоторые коллекции возвратили прежним владельцам, часть предметов поступила в музеи, но большинство распродали.

В центре внимания Половцова все это время оставался Павловск с его неповторимым расположением, архитектурой и убранством. «Это не типичная резиденция монарха, великолепно обрамленная показной роскошью, а олицетворение вкуса хозяйки, интеллигентной и образованной. Я хотел бы уберечь этот особый дух прошлого в этом доме, полностью сохранить эту атмосферу, чтобы дух этот мог усилиться, если благочестивый и ревностный священник смог бы разжечь священный огонь и спасти этот чудесный аромат, исходящий от Павловска, для других поколений», – писал Половцов в эмиграции, считая себя наследником Павловска по крови.

Во дворце-музее за короткое время проделали огромную работу. В обстановке анархии, голода и холода Половцов, проведя часы за чтением бумаг Марии Федоровны, с ноября 1917 года занялся составлением описи собрания, боясь, что в случае «вторжения народных масс» уникальные произведения могут быть погублены или украдены. С наступлением весны он задумался о восстановительных работах в парке и необходимой во дворце реставрации, которую начал проводить на собственные деньги. В июне месяце 1918 года дворец открыли для публики.

Все это время директор музея испытывал огромные трудности. «Едва лишь я устроился в Павловске, как начались экскурсии „товарищей“, желавших что-то от меня получить. Им казалось, что до сей поры им ничего не принадлежало, а сейчас дворец, наполненный диковинами, принадлежит только им, и достаточно протянуть руку, чтобы взять все что угодно», – писал он впоследствии. Визитеры требовали отдать «для народа» фарфор, мебель и книги, которые на самом деле попадали в семьи «руководителей» культурой. Выданный Луначарским мандат не улучшал его положение, хотя свидетельствовал о его официальном назначении на должность директора музея.

Непонимание новой властью значимости музейных собраний и отсутствие закона, ограждающего культурное наследие России от любых посягательств, стало непреодолимым препятствием, которое вело любую деятельность Половцова в тупик. Он понял, что все задуманное им и его единомышленниками в Петрограде на деле оказалось «благим порывом» энтузиастов. «Многим из нас не повезло, – писал он позже, – или не хватило хитрости, чтобы избежать тюрьмы, где некоторые умерли или продолжали умирать, когда я уезжал. И все-таки многие из них отлично поработали…».

Александр Александрович Половцов, которому в жизни неизменно сопутствовала «любовь к тому, что прекрасно», чувствовал свою ответственность за произведения искусства, но никак не за народное достояние, и это усугубляло его душевное состояние. К концу осени 1918 года он понял, что оставаться в Петрограде для него стало опасно. Цель была достигнута, Павловск открыт для публики, его собственный дом разграблен, он побывал в тюрьме, жене постоянно угрожали. В такой обстановке назрело решение покинуть Россию. «Без паспортов и каких-либо документов, с очень небольшим багажом, обманывая слуг, чтобы они не сообщили о нас; одним словом, как обычные преступники, мы пересекли границу Финляндии», – писал Половцов.

Его пеший путь из России шел из Петрограда в Финляндию, потом по железной дороге – через Швецию и Норвегию, оттуда на корабле – в Великобританию. Александр Александрович свободно говорил по-французски и по-английски, у него было достаточно друзей и знакомых в обеих странах, многие занимали высокие посты. Трудная дорога привела его в Европу, и в 1919 году он оказался в Лондоне.

Вскоре Половцов обратился в известный английский искусствоведческий журнал «Burlington Magazine» с просьбой опубликовать свое обращение к читателям, среди которых было много его соотечественников. Небольшое письмо «Спасение произведений искусства в России», обращенное к просвещенным читателям журнала, стало свидетельством из первых рук о том, что и как происходило с художественными сокровищами во время революции 1917 года.

В это время новости из России, достигшие Лондона, были случайными и ненадежными, а судьба произведений искусства – непонятной. К моменту издания письма на Западе знали только о казни царя, а история его семьи не была обнародована до 1926 года. О происходящем в России ходили мрачные и противоречивые слухи, поэтому письмо Половцова оказалось весьма важно для читателей. Охватывая краткий период событий в Петрограде в первый послереволюционный год, оно повествовало об эвакуации коллекций из Петрограда в Москву и найденных властью путях сохранения художественных ценностей.

«Когда все дворцы были объявлены общенародной собственностью, и толпа смогла ворваться и жить в чужих гостиных, нам удалось добиться того, что некоторое число лучших дворцов было объявлено общенародной собственностью. В них стали привозить на хранение произведения искусства с соседних улиц. Так были спасены дома графа Шереметева и графа Бобринского[11]. (…) Около семидесяти человек по доброй воле к концу прошлого лета разделили город на несколько частей. Они убедили местные советы дать им свободу в выборе произведений, которые следует считать „национальным достоянием”, и сумели спасти немало произведений искусства. Конечно, это было возможно только в больших городах. В провинции, где были великолепные вещи, многие из них погибли», – свидетельствовал Половцов[12].

Текст письма заканчивался словами, что большевики, «желая казаться просвещенными», осознали, сколь необходима им помощь «своих людей», и Половцов сумел стать таким человеком. Наделенный полномочиями, он ездил по разным дворцам и, если не мог защитить памятники сам, давал советы представителям власти, помогал найти компетентных специалистов, которые могли следить за сохранностью собраний и составляли их описи.

Письмо 100-летней давности сегодня порождает много вопросов. Зачем Половцов писал этот текст? Что и кому хотел объяснить? Что в тот момент понимал сам? Ответы на них крайне непросты. Скорее всего, имея на Западе большое количество знакомых и друзей-эмигрантов, он хотел заверить их, что многие частные художественные коллекции целы и находятся в безопасности, стремился обнадежить владельцев, что их собрания, введенные в состав государственный музеев, смогут к ним вернуться. Возможно, как многие другие, он рассчитывал на скорую смену режима и верил, что ему, очевидцу событий и эксперту с европейской репутацией, поверят, и это свидетельство поднимет его авторитет в антикварном мире Европы, с которым он готовился сотрудничать…

Однако пройдет менее 10 лет, и Половцов получит возможность убедиться в своих заблуждениях. Из Парижа он узнает о закрытии в Царском Селе музея во дворце Палей, часть произведений из него поступила в музеи города, но многие – проданы. В 1928 году на аукционе в Лондоне вещи Павла Александровича были распроданы, и скоро О.В. Палей обнаружила принадлежавшие ей произведения искусства в Англии. Она подала иск к их новому владельцу Норману Вейсу, но ответчик отрицал их незаконное присвоение, доказав, что приобрел коллекцию у Российского правительства, которое в 1924 году признано Британским правительством де-юре.

Протесты О.В. Палей и попытки вернуть свое собрание успеха не возымели, и Половцов ничем не смог ей помочь. Созданный юридический прецедент после дела «Вейс – Палей» привел к тому, что никто из бывших владельцев коллекций не смог требовать возврата своих вещей, продаваемых с аукционов. Княгиня Палей истратила на судебные процессы последние силы: печальная история стоила ей денег, здоровья и, в конечном итоге, жизни.

Впоследствии сам Половцов был обвинен в продаже в Европу уникальных ценностей: ему приписали кражу из Гатчинского дворца двух уникальных ювелирных изделий – яиц, изготовленных фирмой «Фаберже». Информация об этом до сих пор встречается в различных публикациях, хотя компетентные исследователи истории фирмы «Фаберже» давно аргументировано доказали несправедливость обвинения: А.А. Половцов на деле привлекался только в качестве эксперта для определения подлинности произведений, которые американский промышленник Джон Уолтерс пожелал приобрести для своей галереи. Став одним из самых важных клиентов Половцова, с его помощью Уолтерс в Париже в конце 1920-х – начале 1930-х годов сформировал свое собрание, которое хранится сегодня в Художественном музее Уолтерса в Балтиморе.

Остаток своей жизни Половцов провел в Париже, здесь написал книгу о работе во дворцах Павловска и Гатчины, с которыми был непосредственно связан. Его мемуары не дают представления о двадцати шести годах, проведенных в эмиграции, однако упоминают о его поездке в Копенгаген в 1929 году на похороны императрицы Марии Федоровны.

Половцов всю жизнь был чрезвычайно деятелен и сохранял интерес к русскому искусству, работал как профессиональный эксперт-искусствовед, владел антикварным магазином в Париже. Дважды его привлекали к созданию выставок произведений русского искусства в Брюсселе и Лондоне. «Выставка русского искусства старого и нового»[13] прошла в 1928 году во Дворце изящных искусств в Брюсселе, став одним из первых показов русского искусства в Европе. На ней было представлено более тысячи произведений русских художников – от иконописцев до театральных декораторов, а сам Половцов во время работы выставки прочел лекцию о создательнице Эрмитажа и покровительнице искусств – императрице Екатерине II. Скорее всего, именно в это время он задумал свои книги о Петре Великом и Екатерине Великой.

Вторая выставка состоялась в Лондоне в 1935 году, и ее устроители, возглавлявшие выставочный комитет, писали во введении к каталогу: «В трудной задаче выбора произведений для выставки комитету посчастливилось опираться на мнение непревзойденного знатока и преданного энтузиаста месье А. Половцова»[14].

Половцов умер в Париже в 1944 году и был похоронен на кладбище Сент-Женевьев де Буа. Он не был профессиональным историком, хотя интересовался историей всю жизнь. Его отец стал одним из основателей, а затем председателем Императорского Русского исторического общества, при его инициативе и финансовой помощи выходил «Русский биографический словарь». В эмиграции занятия историей не стали для Половцова-младшего основным видом деятельности, его привлекла работа эксперта на аукционах русского искусства и антикварный бизнес. Научными исследованиями он не занимался – он по-житейски смотрел на биографии своих героев: Петра I, Екатерины II, Г.А. Потемкина, Г.Г. Орлова и других. Размышлял о роли личности в истории, он, вполне вероятно, думал и о себе…

Книга о Петре Великом – живое подтверждение связи Александра Александровича Половцова с родиной. В ее основе – взгляд человека «издалека» на свою страну, которым он был готов поделиться с западными читателями, мечтал, чтобы они обрели Россию, которую он утратил.

Елена Кальницкая,

генеральный директор ГМЗ «Петергоф»,

доктор культурологии, профессор

Образ императора Петра Великого в печатной графике

Во время первого пребывания в Голландии Петр, поступивший на работу на корабельную верфь, пользовался необыкновенным вниманием как у представителей высших сословий, так и у простого народа: публика ходила на него смотреть. Современники отмечали, что это ему не нравилось. Портретировался он только потому, что необходимо было дарить портреты по дипломатической необходимости, и нельзя утверждать, что он проявлял особенные усилия для распространения своих портретов среди широкой публики. Но жажда увидеть необычного русского царя с той поры в Европе никогда не иссякала. Его образ, настолько разнообразный, что порой неузнаваемый, постоянно присутствовал в западной культуре. В России потребность в распространенении портретов Петра Великого актуализировалась после того, как русские императрицы, определяя себя его преемницами, мифологизировали представление о предшественнике и четко определили историческую взаимосвязь между его правлением и своим. Образ был переосмыслен и обрел в русской печатной графике черты идеальные в сфере высокого искусства и сказочные – в сфере народного. Огромное количество умелых (и не очень) граверов, а в XIX столетии – литографов, брались за изображение Петра Великого и истории его жизни.

Для России всегда оставался важным вопрос репрезентативного представления первого императора. При этом именно у нас сложился самый «народный» образ Петра, такой, каким его хотели видеть простые горожане и крестьяне. В русских портретах мы видим Петра I в каноничном образе императора, победителя врагов и устроителя России. Хотя официальные портреты уже в середине XVIII века отличались друг от друга: Петр становился все более красивым и величественным, – идеальным [1,2]. И рядом существовал «народный» вариант, со всеми императорскими атрибутами, но «иной», – Отца Отечества [3], что проявлял попечение о людях: учреждал школы, больницы и разрешал воинам не поститься во время походов, ценил смекалку и находчивость. Такой портрет мог быть приколот к стене, к крышке сундука, даже рядом с иконами, с ним разговаривали.

За границей портретам Петра постоянно уделяли большое внимание: его гравировали и литографировали для книг, выпускали отдельными листами. В XIX столетии особенно преуспела в этом Франция. Среди исторических оригиналов выбирались для воспроизведения те, что подчеркивали его отличие от современных ему французских правителей. Так, получил распространение его образ в костюме, сочетавшем кирасу воина и «оплечье» с меховой отделкой и драгоценными камнями, ассоциирующееся с «руским костюмом» [4]. Другой крайностью стали образы русского императора как путешественника, искателя приключений, подвигов, славы, – какими были французские мушкетеры [5, б].

Особую группу портретов в XIX веке составили многочисленные воспроизведения самых популярных трех его образов. Два из них происходят от прижизненных изображений, написанных, один, в Англии придворным художником Нелл ером [7], другой – в Голландии Моором для дипломатического представления царя [8]. Третий был создан во Франции Деларошем в середине XIX века [9], но по популярности и частоте воспроизведений сравнялся с первыми. Интересно, что в эмоцинальных характеристиках они совпадают – портреты эмоциональны, представлен решительный, деятельный и серьезный правитель. Это образ новой России.

Среди деяний Петра I изображались разные, но особенно важными были представляющие его ипостась великого полководца и, конечно, в знаменитой Полтавской баталии успешного флотоводца [10], а также, безусловно, в битве при Гангуте [И]. Первая гравюра была заказана Петром во время его пребывания в Париже, одновременно с заказом картины оригинала. По сию пору эта классическая композиция, уравновешенная и созданная по европейским образцам, эталонна и широко известна, и в ней Петр – полководец из книги об искусстве воевать. Сражение на море изображено русским гравером, оно динамично и эмоционально до аффекта. Он было создано сразу после события, и в нем очевидна сиюминутность, есть впечатление натиска и удачливости флотоводца более, нежели его искусства. Такое прочтение образа петровых деяний более никогда не повторилось.

Из государственных реформ и преобразований императора изображалось много сюжетов. Среди них одним из основных была Северная война. В правление Александра II главным было показать значение ее результатов в становлении государства и в его развитии. Сюжет о провозглашении Ништадтского мира в этом смысле был показателен – это веха, которая отметила начало качественно нового этапа истории России [12]. Для формирования представления об основательности подхода Петра Великого ко всем делам важнейшими всегда оставались темы, связанные с его обучением мастерству кораблестроителя в Голландии, и они издавались во множестве [13]. Редким, но весьма показательным является сюжет о победе в словопрениях молодого Петра над раскольниками. Гравюра, заказанная к изданию «Деяний Петра» И.И. Голикова, показавшая благочестие царя и его внимание к проблемам православной церкви, выдержала несколько изданий [14]. Это демонстрирует попытки в конце XVIII века нивелировать все отрицательные моменты отношений первого императора с русской православной церковью. Что же касается сюжетов о женитьбе царя на женщине не родовитой и со странной репутацией, то здесь показывались и его воля, и его умение сделать так, как ему угодно было. И, конечно, это – о том, что Петр мог силой своих желаний, усилий и провидения даже из служанки сделать царицу [15].

Мария Платонова,

хранитель фонда гравюры ГМЗ «Петергоф»,

кандидат искусствоведения

[1] Зубов, А.Ф. (1682–1751) (?) по оригиналу Таннауэра И.Г. (Tannauer, J.G. 1680–1737)

Портрет императора Петра [I] Великого. 1742–1780

Бумага, гравюра меццо-тинто

Д.: 34,2 × 23,7; л.: 47,4 × 34,7 см

[2] Соколов И.А. (1717–1757) по оригиналу Каравака Л. (Caravaque, L. 1684–1752/54)

Портрет императора Петра [I] Великого. 1735–1755

Бумага, гравюра резцом

И.: 32,8 × 25,8; д.: 35,7 × 26,7; л.: 38,1 × 29,2 см

[3] Неизвестный гравер Портрет императора Петра I. 1760-1790

Бумага, гравюра резцом

И.: 13,2 × 11,5; л.: 15,4 × 11,9 см

[4] Педретти В. (Pedretti, V. 1779–1868) по оригиналу Верффа П. ван дер (Werff, P. van der 1665–1777)

Портрет императора Петра I. 1838

Бумага, гравюра на стали

И.: 11,4 × 9; л.: 23,3 × 17,3 см

[5] Бертонье П.Ф. (Bertonnier, P.F. 1791–1848) по оригиналу Девериа А. (Deveria, A. 1800–1857)

Портрет императора Петра I. 1825

Бумага, гравюра на стали

И.: 11,3 × 8,4; л.: 18,9 × 14,1 см

[6] Море Ж.-Б. (Moret, J.-B.) по оригиналу Верне О. (Vernet, H. 1789–1863)

Портрет императора Петра I. 1838

Бумага, гравюра на стали

Л.: 21,9 × 14,3 см

[7] Гритбах У. (Greatbach W около 1802–1885) по оригиналу Неллера Г. (Kneller G. 1646–1723)

Портрет императора Петра I. 1820–1850

Бумага, гравюра на стали

Л.: 27,3 × 19,3 см

[8] Меку И. (Mecou I. 1771–1837) по оригиналу Беннера Ж.А. (Benner J.H. 1776–1836)

Портрет императора Петра I. 1820

Бумага, гравюра пунктиром, резцом

И.: 18 × 14,5; д.: 29,9 × 22,1; л.: 42,4 × 28,8 см

[9] Борель П.Ф. (1829–1898)

Портрет императора Петра I. 1840-1860

Литография Прохорова.

Бумага, литография

И.: 17,2 × 12,2; л.: 23,6 × 15,3;

[10] Л’Армессин Н. (l’Armessin, N. de III или IV) по оригиналу Мартена Мл. (Martin, P. 1663–1742)

Изображение Полтавской баталии.

Оттиск XIX в.

Бумага, гравюра резцом, офортом, акварель И.: 47 × 72,5; л.: 52,6 × 72,6 см

[11] Зубов А.Ф. (1682/83-1751)

Битва при Гангуте [при урочище Рилакс] 25 июля 1714.

Оттиск 1980-х годов

Бумага, гравюра офортом

И.: 48,3 × 66,8; д.: 51,2 × 67,6; л.: 71,9 × 93,5 см

[12] Тимм В.Ф. (1820–1895) по оригиналу Шарлеманя А.И. (1826–1901)

Петр Великий возвещает в Санкт-Петербурге народу о заключении мира с Швецией, день 4 сентября 1721 года. 1860

Издание Тимма В.Ф. (1820–1895)

Бумага, литография

И.: 27,5 × 34,3; л.: 31,5 × 39,3 см

[13] Михельс Ж.-Б. (Michiels, J.-B., 1821–1890) по оригиналу Вапперса Г. (Wappers G. 1803–1874)

Петр Великий в Заандаме. 1858

Бумага, гравюра на стали

И.: 26,6 × 35,4; д.: 40,7 × 44,8; л.: 48,6 × 52,3 см

[14] Неизвестный гравер

История Петра Великого: Петр I усмиряет раскольников. 1800-1850

Бумага, гравюра резцом, пунктиром, акварель

И.: 34,4 × 49,9; л.: 41,8 × 52,7 см

[15] Неизвестный гравер

Петр Великий берет от князя Меньшикова Екатерину. 1830-1850

Бумага, гравюра пунктиром, акварель

И.: 23,5 × 31,5; л.: 30,7 × 35,6 см

I. Историческая роль Петра Великого

Никто из смертных не может избежать своей судьбы. Каков бы ни был он, сильный или слабый, внимательный или безмозглый, каждый из нас продвигается вперед по определенной тропе, и хотя ему кажется, что он сам ее себе выбирает, на самом деле главную роль в этом деле играет не его воля, но его бессознательные реакции на их, по-видимому, случайные обстоятельства, в которые его поставило Провидение. Он может использовать их или же в некоторой мере может ослабить их последствия, если сочтет таковые для себя невыгодными. Большинство только приспособляется к ним, не стараясь их менять, ибо у рода людского преобладает то стремление, которое сопряжено с наименьшим усилием.

Однако, если таково общее правило, оно не чуждо исключений всякого рода и порядка. Хотя многие довольствуются тем, что само идет им навстречу, не умея искать ничего другого, подчас рождаются существа иного склада: они не довольствуются столь посредственным уделом и нарочно отходят от той колеи, которая, казалось, должна была направить их земное поприще. Они ломают поставленные вокруг преграды, стараясь воплотить заложенный в них и только им понятный идеал. Для него они готовы пожертвовать всем. Ничто другое постороннее им не ценно. Их жизнь становится импровизацией, не связанной с тем, что обещала осуществить их наследственность, и они ставят ни во что те блага, коих ищут другие: личное благополучие, популярность, подчас даже доброе имя, традиции предков, обогащение родственников, словом, все, о чем хлопочут тысячи окружавших нас людей. Для них это не жертва, не ущерб, с которым надо мириться. Такого рода заботам попросту места нет в том нравственном горении, которое зажгла в этих людях их собственная искра. Соображения, чуждые их видению, им не интересны, и нельзя мерить их деятельность общепринятым мерилом, определенным по чуждым им началам.

Но то, что для них основная истина, часто кажется их современникам лишь причудой, обреченной на неуспех, и подвиг их бывает подчас оценен лишь позднее, когда новое поколение успело пожать плоды их усилий. Тогда только человечество видит, что эти безумцы направили хромые шаги цивилизации к новым, еще неведомым областям. Когда же рок вручил такому идеалисту судьбу целого народа, как это случилось с Петром Великим, его труды порождают мировой переворот.

На самом деле среди этих пионеров мышления царь Петр заслуживает внимания истории как выдающийся пример, ибо исполинская работа, им выполненная, была вдохновлена одной только двигательной силой – его патриотизмом. Этот несокрушимый патриотизм, толкавший его днем и ночью трудиться без устали, дабы приобщить его отечество к тому, что принято называть благами европейской культуры, был не только основой его ежедневных хлопот, но, скорее, категорическим и даже тираничным императивом, которому он все принес в жертву, и в первую очередь свое личное благополучие.

Трудно было бы придумать жизнь какого угодно государя более тяжелую и более лишенную удобства, чем жизнь Петра до последних четырех годов его царствования. Лишь по заключении Ништадтского мира в 1721 году, т. е. выдержав двадцать с лишним лет упорной войны против Швеции и видя, что создание его наконец стало на прочном основании, он позволяет себе предаться роскоши относительного покоя. До того необходимость ковать оружие и все проверять лично не дает ему ни минуты передышки и покоя. Маршруты его передвижений за двадцать один год Северной войны едва ли могут врезаться с точностью в самую твердую память. Возьмем для примера года, не отмеченные никаким первостепенным происшествием. 19 декабря 1705 года он вернулся в Москву из Польши, где пытался укрепить шаткий престол Августа II, курфюрста Саксонского, избранного в польские короли по почину Петра и одолеваемого сильными врагами. Меньше месяца спустя, 13 января 1706 года, он уже едет в Гродно, 28-го он в Смоленске, три дня спустя – в Орше; 15 марта снова в Смоленске и 1 апреля – в С.-Петербурге. Тут он остается два месяца и строит новый город, основанный тому назад три года, но 16 июня он снова в Смоленске, 21-го – в Орше, 22-го – в Могилеве, 8 июля – в Киеве, 30-го – в Чернигове. 22 августа он опять в С.-Петербурге, но 24 декабря, в Сочельник, он уже в Киеве, откуда возвращается в Польшу. Там он остается (все в разных местах) до осени 1707 года.

23 октября он снова в С.-Петербурге, еще успевает неделю спустя плавать по Балтийскому морю под угрозой наступающей зимы, и 5 декабря он в Москве. Однако месяц спустя, 6 января, он опять едет в Польшу, к армии. 28 марта он в С.-Петербурге. И эти беспрестанные переезды, вызванные потребностями войны, продолжаются безостановочно из года в год.

Меры, принятые Петром для улучшения своих войск, увенчались значительным успехом и дали ему наконец решительную победу под Полтавой 27 июня 1709 года. Этот день знаменует собою начало расцвета России и падения Карла XII, но десяти годам суждено было еще протечь, пока торжество Петра не стало окончательным. Тут выросла новая забота, старание поддержать хотя бы кажущееся единение между союзниками, которых он сумел собрать против Швеции: Пруссия, Дания, Польша, Саксония, Гольштиния, Мекленбург безостановочно обвиняют друг друга в самых злостных кознях; единодушны лишь требования их о денежных выдачах, но их рознь навязывает царю те же постоянные скитания. В 1716 году Петр едет 27 января с женой и племянницей Екатериной Ивановной, дочерью его покойного брата, царя Ивана Алексеевича, помолвленною с герцогом Мекленбургским. Через Нарву, Ригу, Митаву и Либаву они приезжают 18 февраля в Данциг, где их встречает жених царевны и где они празднуют свадьбу 8 апреля. Десять дней спустя Петр в Кенигсберге,

1 мая – в Штетине, 15 – в Зисмаре, 17 – в Гамбурге, 18 – в Альтоне. Здесь у него назначено свидание с его союзником, датским королем. 23 мая он едет через Гамбург в Пирмонт, где проделывает курс лечения минеральными водами до 14 июня. 15-го он в Ганновере, 19-го – в Шверине, 22-го – в Ростоке, 5 июля – в Копенгагене. В Дании он остается три месяца, все стараясь осуществить высадку в Швеции. Препоны и оттяжки, созданные его союзниками, заставляют его отказаться от этого замысла, и 16 октября, через Фридрихштадт и Любек, он возвращается в Шверин провести пять дней у молодой мекленбургской четы. Жена его, беременная, остается у племянницы, Петр же едет в Бремен и в Амстердам, куда приезжает в начале декабря. 2 января 1717 года царица разрешается от бремени сыном, прожившим всего сутки. Месяц спустя,

2 февраля, она уже с мужем в Голландии, где Петр остается до марта месяца, устраивая свою поезду во Францию. Тем временем он покупает картины и осматривает голландские города, в каждом из которых находит чему поучиться. 30 марта он в Антверпене, оттуда через Дюнкирхен въезжает во Францию. Тут он остается два с половиной месяца, проявляя неутомимую деятельность; 14 июня он в Спа, где опять проделывает лечение; месяц спустя он в Ахене и 22 июля – в Амстердаме. 22 августа, через Везель и Магдебург, он едет в Берлин, куда приезжает 8 сентября. 18-го он в Данциге, 7 октября – в Нарве и, наконец, 10 октября 1717 года он возвращается в С.-Петербург после 20-месячного отсутствия.

Если представить себе неудобства путешествий в те времена, почтовые клячи, тянущие громоздкие экипажи по разным дорогам, ночлеги в сельских харчевнях, поневоле преклоняешься перед энергией, потребной для таких долгих поездок.

Когда наконец великий преобразователь опять дома, ему предстоит упорная работа по управлению своей страной; плохо еще смазанные и налаженные колеса нового административного аппарата требуют от Петра того же забвения собственного покоя, вызывают тут же необходимость отдавать себе отчет обо всем самому, сколько бы это ни вызывало поездок в Архангельск, в Азов, в Воронеж, в Олонец, из конца в конец необъятной России.

Из всех знаменитых изречений Петра наиболее типичным остается то, которое он включил в свой приказ, обращенный к армии в то утро Полтавской битвы: «Вот пришел час, который решит судьбу отечества. И тако не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за Государство, Петру врученное, за род свой, за отечество, за прославленную нашу Веру и Церковь… А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и в славе».

Если бы ему суждено было погибнуть в бою, эти слова остались бы его политическим завещанием (единственным, какое он составил). Достаточно проследить его жизнь из года в год, чтобы убедиться, насколько патриотизм всегда стоял в нем на первой очереди.

Нелегко воссоздать наружный облик столь беспокойного существования. Само собой, этикету в нем места не было. Век тот был веком Людовика XIV, но жизнь французского короля в Версале и в Марли, застывшая в неподвижном церемониале, не имела ничего общего с беспорядочной спешкой рабочих дней Великого Петра. Он вставал обыкновенно в 4 часа, обедал в 11, после чего спал (когда это ему удавалось), а затем бежал тормошить своих сподвижников или углублялся в какое-нибудь полезное занятие до вечера. К концу дня он опять рассылал письменные распоряжения в разные углы своей обширной империи. Распределение его времени записывалось секретарем в дневнике, и эти «юрналы» были отпечатаны; по ним можно проследить механизм этого изумительного царствования. Но где найти ключ к тайным пружинам бурных переживаний Петра, нравственных его воздействий перед огорчениями и досадами, из коих соткана основа нашей жизни? Получал он их свыше мер, но мы можем о том судить лишь в качестве зрителей, а не посвященных в его переживания друзей, ибо он не высказывал кому бы то ни было, по каким соображениям действовал. Он молча выносил упорную борьбу и в большинстве случаев сумел восторжествовать над невзгодами, но решительность наносимых им ударов (вызванная по большей части желанием действовать быстро) забрызгала его память обвинением в жестокости, далеко не всегда заслуженным. Не надо в этом вопросе упускать из вида обычного варварства его времени и его среды, ни диких нравов его страны, коих он был отголоском.

В этом молчаливом и неуклонном упорстве кроется в значительной мере загадка его личности, столь сбивчивой на первый взгляд, но столь привлекательной при более подробном изучении.

К сожалению, немногие занявшиеся им историки едва ли написали с него похожий портрет. Что же касается полного анализа этого тысячегранного человека, никто еще не приступал к нему.

Первый в Европе историк, попытавшийся составить его биографию, был Вольтер. Выпустив свою историю Карла XII, этот остроумный автор сообразил, что в рассказанной им эпопее первостепенная роль принадлежала не капризному рыцарю, избранному им в герои своей повести, но, скорее, славному неприятелю шведского короля: жизнеописание Петра представляло еще куда более заманчивую тему. Уже в 1739 году, всего через четырнадцать лет после смерти императора, Вольтер стал собирать про него сведения. Два года спустя, в 1741 году, дочь великого преобразователя Елизавета Петровна вступила на престол. Она прослышала про намерения французского литератора, имя которого уже успело прогреметь в Европе, и дала ему заказ на биографию Петра, причем обязалась доставлять автору все на то потребные материалы. Она готова была платить, благо столь знаменитый писатель собирался прославить священную для нее память великого отца ее. Вольтер оказался в незавидном положении: он располагал лишь теми данными, которые ему сообщались из С.-Петербурга. Их переводили и просматривали академики, которым императрица доверила эту работу; главным образом, Ломоносов и Миллер. К тому же Вольтер брался за непосильную работу: он понятия не имел о том языке, на котором герой его книги написал свои бесчисленные письма; он не знал ничего про ту страну, преобразование которой брался описать; он не только никогда не видел ее, но не был в силах ее сколько-нибудь себе представить. В виде поправки к таким невыгодным условиям было постановлено, что каждая глава его сочинений могла быть отпечатана лишь после получения на нее одобрения из С.-Петербурга. Никто не смог бы написать серьезной истории при такой схеме работы, но, несмотря на это, книжонка Вольтера на протяжении двух веков осталась для французской публики наиболее известным сочинением про Петра Великого.

Даже по-русски не существует еще полной и правдивой истории гениального государя, хотя труды Устрялова, Платонова и Ключевского во многих отношениях пролили новый свет на его жизнь. Его переписка, в которой деяния его отражаются с поразительной силой, еще не напечатана целиком. Первый том ее появился в 1887 году, но издание прервалось в 1918 году на седьмом томе, доходящем лишь до 1 июня 1706 года. Приложения к этим томам содержат ответы на утраченные письма Петра, и по одному только первому тому (обнимающему 1688–1701 года и содержащему 402 подписанных Петром документа) видно, что за эти четырнадцать лет его молодости двести пятьдесят его писем не дошли до нас. Петр всегда торопился и далеко не всегда успевал сохранять отпуски своих писем; он, вероятно, отсылал их, как только они были написаны, и во многих случаях можно судить о них лишь по ответам, поступившим в Государственный архив.

Для четырех последних лет его жизни, от 1 июня 1721 года до января 1725 года, существует мало кому знакомый документ, заслуживающий, однако, гораздо большей известности. Это дневник Бергхольца, проживающего эти годы при Дворе Петра. Немецкий его текст редко попадается: он запрятан в тома (от XIX до XXII) Бюшинговского «Magazin für die neue Historie und Geographie», полная серия коего в двадцати пяти томах появилась в Гамбурге между 1767 и 1793 годами. Русский его перевод был издан в двух томах в Москве Амоном в 1858–1860 годах и стал библиографической редкостью, хотя появился вторым изданием.

Фридрих-Вильгельм Бергхольц (1699–1765) был камер-юнкером, а потом камергером Карла-Фридриха, герцога Голштинского (1700–1739). В 1721 году он приехал в Россию со своим государем и остался там до конца царствования Екатерины I. Бергхольц записывал, насколько умел точно и подробно, все, что проходило перед его глазами. После его смерти его рукопись попала к Бюшингу (1724–1793). Это был пастор, служивший (от 1761 по 1765 г.) в лютеранской церкви Св. Петра в С.-Петербурге. Вернувшись в Германию, Бюшинг, историк в душе и потому обуреваемый страхом, знакомым всякому историку, что неизданные документы могут погибнуть, стал издавать те, которые он находил. Ему мы обязаны за обнародование дневника Бергхольца.

Голштинский путешественник не домогался литературного совершенства. Он был простачком, хотевшим только записать для себя или для своих друзей, каких чудес он насмотрелся в России. В начале XVIII века (как, впрочем, и в наши дни) Россия была страной очень мало известной и даже загадочной. Описание этой далекой окраины Европы, составленное очевидцем, должно было неминуемо возбудить любопытство читателей. К сожалению, кругозор Бергхольца ограничен, и проницательность его подчас не безошибочна. Его придворный снобизм неисправим. Бергхольц был из тех людей (а бывают они во всякое время), для которых старшинство гостей за обеденным столом кажется одним из наиболее важных проявлений человеческого мышления. Для него описание России лишь фон, перед которым проходит жизнь его государя, герцога Голштинского. Между тем, для читателя XX века эта сторона дневника всего менее интересна. Ссоры и соперничества членов свиты герцога, счетоводство его Двора, диета Карла-Фридриха и сведения о состоянии его здоровья, воскресные проповеди, читаемые придворным пастором Ремариусом, и особенно перечни мест, занятых гостями за обедом, направо и налево от хозяина, представляют из себя довольно скучное чтение. Наоборот, сотни замечаний про Петра Великого, яркая картина его жизни в стране, только что встряхнувшейся по мановению царя от векового сна своего и брошенной в европейский водоворот, смесь варварства и утонченности, расцветавшая на берегах Невы, в С.-Петербурге, выросшем на болоте всего только за восемнадцать лет до того, вся та часть дневника отпечатывается в памяти читателя с поразительной точностью, хотя вызываемые ею образы состоят, по большей части, из отдельных штрихов. Бергхольц мнил, что он излагает картину путешествия своего герцога в Россию, а между тем, он писал для нас портрет во весь рост императора Петра I. Замена одной темы другою придает его сочинению огромную цену, но в наше время едва ли у кого найдется досуга искать этот облик Петра в семистах с лишним страницах в четверку Бергхольцевского текста. Хотелось бы верить, что извлечения из него, представляемые мною здесь, смогут привлечь внимание знатоков истории XVIII века. Я постарался выбрать лишь те отрывки, которые казались мне особенно характерными для Петра.

Голштинский герцог Карл-Фридрих приехал в 1721 году в Россию искать покровительства и поддержки царя. Он также лелеял мечту стать зятем, считая, что свойство с русским монархом послужит ему подспорьем для домогательств на шведский престол.

Династия Ваза, две отрасли которой царствовали в Швеции на протяжении около двух столетий, только что пресеклась в лице Карла XII (1682–1718), погибшего в тридцать шесть лет бездетным. Он был последним в мужском колене своего рода, но у него были две сестры: старшая, Ядвига-София (1681–1708), была выдана за герцога Голштинского Фридриха II (убитого в бою в 1708 г.); ее единственным ребенком был Карл-Фридрих. Младшая, Ульрика-Элеонора (1686–1744), была замужем за Фридрихом, наследным принцем Гессен-Кассельским (1676–1751); у этой второй сестры Карла XII детей не было. Следовательно, Карл-Фридрих был наиболее близким родственником покойного шведского короля. Осиротев в малолетстве, он вырос в Стокгольме у своей бабушки, обожавшей и баловавшей его. Страной его правил за него один из его дядей в качестве регента. Достигнув совершеннолетия, он назначил первым министром Бассевича, сопровождавшего его и в Россию.

Карл-Фридрих небезосновательно считал свои права на шведский престол более существенными, чем права кого бы то ни было из других членов его семьи. Однако шведские народные представители, по зрелом и продолжительном обсуждении, предложили корону в 1780 году его тетке, Ульрике-Элеоноре. Уже десятью годами раньше, по почину Сената, она приняла на себя регентство при жизни брата, во время продолжительного его отсутствия в Турции после Полтавского поражения (от 1709 до 1714 г.). Ульрика-Элеонора заслужила тогда любовь и благосклонность своих соотечественников, но их решение по вопросу о престолонаследии отнюдь не удовлетворило ее племянника. Карл-Фридрих продолжал искать случая осуществить свои права и надеялся подкрепить их, заручаясь содействием Петра. Россия и Швеция воевали с 14 августа 1700 года, но со времени Полтавского боя военные действия значительно утратили активный характер. Шведский король старался в первую голову образовать коалицию других держав против России, скорее чем воевать самому. После его смерти всем стало ясно, что шведам не удастся получить обратно утраченные ими области и что им придется отказаться от тех Прибалтийских земель, которые им посчастливилось захватить раньше, главным образом в начале XVII века, в Смутное время. Обе страны, как Россия, так и Швеция, истощенные многолетней борьбой, жаждали восстановления мира.

Петр принял своего гостя, голштинского герцога, крайне дружелюбно. Впрочем, этим ограничивалось то, что он мог для него сделать, ибо не в его власти было диктовать Шведским штатам то или другое решение касательно их внутренних дел. Однако, для него то обстоятельство, что ближайший родственник новой королевы стал его клиентом, было козырем в его игре. Он выслушивал Карла-Фридриха, не обещая ему ничего определенного, и в тексте Ништадтского договора, заключенного вскоре после приезда герцога, права последнего, само собою разумеется, не были упомянуты, что его глубоко оскорбило. Однако позднее Петру удалось добиться признания герцога голштинского наследником тетки, или, вернее, ее супруга, Фридриха I, так как при вступлении на престол Ульрика-Элеонора отреклась от своих прав в пользу мужа.

Судьба, впрочем, не дала этим предположениям осуществиться. Когда Фридрих I скончался в 1751 году, призванный им наследник уже покоился в могиле свыше двенадцати лет, и шведский трон перешел к другому голштинскому принцу (женатому на одной из сестер прусского короля Фридриха Великого). Сыну же Карла-Фридриха Голштинского и царевны Анны Петровны, объявленному наследником Всероссийского престола волею своей тетки, Елизаветы Петровны, суждено было процарствовать полгода в России под именем Петра III.

Ища поддержки в России, Карл-Фридрих сразу выставил свою кандидатуру в женихи к одной из дочерей Петра Великого. В 1721 году у царя их было три, но младшей, Наталье Петровне, было всего три года. Обе старшие – Анна Петровна (рожденная 27 января 1708 г.) и Елизавета Петровна (рожденная 18 декабря 1709 г.) – могли уже, по понятиям того времени, если не быть выданы замуж, то, во всяком случае, быть помолвлены. Выдавая дочь свою за государя, которому (наверное, это он предвидел) предстояло стать наследником шведского престола, Петр неминуемо должен был радоваться, что его внуки будут царствовать в стране, столь долго бывшей врагом России. Подобный союз был бы успешным шагом в его политике и смог бы стать залогом мира в будущем.

С другой стороны, однако, Петр был очень нежным отцом (для детей, рожденных от его второго брака), и Анна Петровна была, по-видимому, его любимицей. Открыть ей путь к шведскому престолу могло казаться заманчивым, но тяжело было выдавать ее замуж за такого неказистого жениха, каким был Карл-Фридрих. Уже при первоначальных переговорах по этому вопросу, до приезда герцога в Россию, Петр объявил, что никогда не пойдет наперекор желаниям своих дочерей в деле выбора их женихов, и, несмотря на неоднократные предложения Карла-Фридриха, он не отвечал ни «да», ни «нет» в течение трех с лишним лет.

Но, дабы обрисовать более полную картину семейной обстановки Петра и того окружения, в котором он жил в минуту приезда Голштинского двора, было бы, может быть, уместно обрисовать в общих чертах жизнь его с самого начала.

II. Начало царствования

Петр I был четырнадцатым ребенком (и седьмым сыном) царя Алексея Михайловича. В 1669 году скончалась царица Мария Ильинична (рожденная Милославская и мать старших тринадцати детей), и 48-летний царь женился вторым браком на Наталии Кирилловне Нарышкиной. Она родила ему еще двоих детей: Петра (рожден 30 мая 1672 г.) и год спустя Наталию. Из шести братьев Петра только два: Федор и Иван, были в живых, когда умер их отец в 1676 году. Воцарился Федор Алексеевич, но детей у него не было. Когда он скончался в 1682 году, Ивану было пятнадцать, а Петру десять лет. Боярская Дума, однако, решила, что Иван не способен царствовать и что царем должен стать Петр. Иван был слабоумен и явно неспособен заниматься делами правления; между тем, Петр, несмотря на свое малолетство, уже заслужил славу умного и развитого не по годам мальчика. Он должен был царствовать под опекой матери и по решениям Думы. Ивану, к тому же, вовсе не хотелось принимать власть. Даже семь лет спустя, когда Петр, уже возмужавший, предложил ему не только величаться, но и быть на деле царем, Иван предоставил ему единовластие и никогда ни во что не вмешивался. Царь Иван Алексеевич скончался в 1696 году.

Решение боярской Думы, отстранившее Ивана, создало положение, чреватое бурями, так как оно отдавало власть Нарышкиным в ущерб Милославским. Царевна София Алексеевна (по матери принадлежавшая к Милославским) выступила поборницей привилегий своей родни. Дабы отменить постановление Думы, она подпольными путями вызвала бунт стрельцов. Во время последовавшего кровопролития царица Наталия Кирилловна защитила своего сына, заградив его собою от ударов, но вокруг нее погибло двое из ее братьев, и маленький Петр был обрызган кровью своих дядей (май 1682 г.). Двадцатипятилетняя Софья Алексеевна в этот день захватила верховную власть и объявила себя правительницей за обоих несовершеннолетних братьев; на деле она царствовала самодержавно в течение семи лет. В январе 1684 года она выбрала в жены брату Ивану Прасковью Федоровну Салтыкову. Если бы царица Прасковья родила сына, Софья воспользовалась бы этим предлогом, чтобы продлить надолго свое регентство, но у Ивана Алексеевича родились только три дочери: Екатерина, Анна и Прасковья.

Правительница удалила свою мачеху, Наталию Кирилловну, из Москвы и поселила ее с детьми в пригороде Преображенском. Там протекло отрочество Петра Великого. Иногда Софья Алексеевна выписывала его оттуда для каких-нибудь торжественных церемоний; так, молодые цари вдвоем принимали иностранных посланцев, сидя на двойном престоле из золоченого серебра, из-за спинки которого правительница, спрятанная за тафтяной занавеской, подсказывала им, что им надлежало говорить. Она, вероятно, предполагала, что Петр, воспитанный в деревне своей матерью, робкий нрав которой не внушал опасения каких-нибудь политических интриг, станет мужичком и рано предастся удовольствиям жизни за отсутствием более серьезных интересов. Это казалось ей вернейшим способом не давать ему развернуться в опасного соперника. Но она не приняла в расчет природного гения юного Петра.

Предоставленный самому себе, он смог дать волю своей жажде знаний, и беспорядочная жизнь, протекавшая вдали от Кремлевского затворничества, дала ему возможность выбирать своих учителей. Наталия Кирилловна, как курица, которой подкинули утенка, приходила в отчаяние от изумительных вкусов своего сына и недоумевала, что ей предпринять, дабы он вел себя по установившемуся для царских сыновей образцу. Подвижный, как ртуть, ненасытно любознательный, он дружил со всяким, кто мог его чему-либо научить, особенно если этот человек пришел издалека и видел чужие края. Иностранцы, будь то эмигранты, занятые определенным ремеслом, или искатели приключений, добивавшиеся карьеры в России, жили в особом пригороде, Кокуе. Москва не допускала в свои стены нечестивых еретиков, а они, в свою очередь, вероятно, чувствовали себя гораздо привольнее промеж себя, вдали от сердца старинной и негостеприимной столицы. Таким образом, исподволь образовался рядом с Москвой как бы отдельный «немецкий городок», населенный выходцами из разных европейских стран. В нем Петр почерпнул свои первые представления о западных манерах и мыслях.

Под конец своего пребывания в Преображенском он встретил женевца Лефорта, сумевшего приобрести значительное на него влияние. Рожденный в 1654 году, следовательно, на восемнадцать лет старше Петра, Лефорт приехал искать счастья в Россию, когда ему было двадцать два года. Он отличился во время войны, веденной царем Федором Алексеевичем против турок в 1677 году. Лефорт прекрасно научился по-русски и свободно говорил на языке своего второго отечества, хотя до конца дней своих писал письма по-русски латинскими буквами. Он обожал Россию, как это часто бывает с живущими в ней иноземцами. Мальчик Петр попросил Лефорта выучить его по-голландски, так как женевец хорошо знал и этот язык, а в XVII веке Голландия пользовалась большим престижем в Москве; юному царю хотелось говорить по-голландски. В то время любимым занятием была игра в солдаты с мальчишками окружных пригородов; два полка, оборудованные им из них, Преображенский и Семеновский (от имени другого пригорода), стали первым зародышем русской регулярной армии. За эти годы любовь Петра к своему отечеству стала сознательной и постепенно перешла в страстное желание преобразовать Россию. Лефорт направлял своего молодого друга по этому пути, и он, вероятно, подсказал Петру, насколько Россия выгадала бы от техники Запада, если бы сумела ею воспользоваться.

В январе 1689 года, когда Петру шел еще только семнадцатый год, Наталия Кирилловна его женила, надеясь крепче привязать к семейному очагу. Невеста, Евдокия Феодоровна Лопухина, была немного старше его. Год спустя она родила сына Алексея; второй сын, Александр, родился в 1692 году, но умер ребенком.

Евдокия Феодоровна была типичная москвитянка своего времени. Она знала жизнь, лишь поскольку видела ее из окон своего терема, но всякое нарушение вековых порядков казалось ей святотатством. К тому же она умом не блистала, а еще меньше того – тактом. Ей хотелось иметь около себя любящего муженька, который бы вел себя как все, но сестры ее княгиня Троекурова и княгиня Куракина были гораздо счастливее со своими мужьями, чем она, хотя она и была царицей. Она угощала Петра сценами за то, что он вечно был в бегах, учил солдат, ходил на лодке под парусом, якшался Бог знает с кем. В течение этих лет нравственного напряжения, когда глаза гениального юноши только начали разглядывать неведомые ему дотоле горизонты, обаяние коих еще не успело для него целиком выясниться, он беспрестанно наталкивался у себя дома на мелочные упреки и требования, нестерпимо ему досаждавшие.

Правительница следила за ним не без тревоги: ей приходилось признаться, что она ошиблась в своих расчетах, а между тем, ее политика не увенчалась желанным ею успехом. Два года подряд, в 1687 и в 1688-м, она воевала с крымскими татарами. Ее первый министр и вместе с тем ее любовник, князь Василий Васильевич Голицын, командовал войском, но значительные усилия, вызванные этими походами, оказались тщетными. Результат обеих войн более походил на поражение, чем на победу. Софья Алексеевна, однако, не постеснялась объявить, что армия покрыла себя неувядаемой славой. Она приветствовала возвращение Голицына триумфальным шествием в Москве и раздала якобы победоносным воинам золотые медали, на одной стороне которых были изображения царей Ивана и Петра, а на другой – ее собственное.

Она все же боялась за свою популярность и думала, что сторонники Нарышкиных попробуют воспользоваться всеобщим неудовольствием, чтоб подтопить ее власть. Она снова прибегла к стрельцам, среди которых образовался заговор с целью умертвить Петра. Двое из заговорщиков раскаялись в данном ими на то согласии и прибежали ночью в Преображенское признаться в этом юному царю (начало августа 1689 г.). Петр сел верхом в одной рубашке и поскакал в Троице-Сергиеву лавру, в 60 верстах от Москвы. Он вышел от себя в половине первого ночи и достиг лавры в шесть часов утра. Убийцы вторглись в Преображенское, когда он был уже в безопасности.

Троице-Сергиева лавра опоясана высокими стенами, как крепость, и когда разнесся слух, что Петр засел в ней, значительные силы стали стягиваться к нему со всех сторон. После переговоров, длившихся несколько недель, правительница признала себя побежденной. Ее заперли в монастырь и насильно постригли в монахини. Там она жила под именем инокини Сусанны, и повторные ее попытки вырваться снова на волю остались безуспешными. Ее сестра, Марфа Алексеевна, ее подруга и поверенная, также была принуждена принять постриг под именем Маргариты. Несколько лет спустя, во время первого заграничного путешествия Петра, Софья Алексеевна еще раз безуспешно попробовала захватить верховную власть. Пока после этого шел розыск для поимки ее сторонников, Петр, спешно вернувшийся в Москву из Вены, вошел в сопровождении Лефорта в келью сестры и стал упрекать ее за попытку переворота. Она оправдывалась перед ним, и кончилось тем, что оба они, и брат, и сестра, расплакались. Выходя оттуда, Петр сказал Лефорту: «Что за женщина. Как она умна. Но как жалко, что сердце у нее такое злое». Затворничество инокини Сусанны стало еще строже, и все способы сноситься с кем бы то ни было были у нее отняты. Она умерла несколько лет спустя, в 1705 году, всеми забытая.

После свержения сестры Петр, достигший 17-летнего возраста, стал править по-своему, но у него было слишком много работы, чтобы входить во все подробности текущих дел, поэтому он образовал Совет, коему поручил надзор за администрацией. В 1694 году председательствование в этом Совете было им возложено на князя Федора Юрьевича Ромодановского, которому Петр дал титул князя-кесаря. Это назначение и вычурные выражения преувеличенного почтения, которыми Петр окружил князя-кесаря, представляют любопытное проявление двусмысленной и слегка загадочной струнки, несомненно, звучавшей подчас в словах и деяниях Петра. Иностранцы считали, что князь-кесарь – вице-царь. Петр называл его «величеством» и в течение почти тридцати лет поддерживал фикцию, что сам он лишь подданный князя-кесаря. Когда в 1717 году Ромодановский умер, сын его, в свою очередь, стал князем-кесарем. Письма свои к князю Федору Юрьевичу, часто писанные в шутливом тоне, Петр подписывал, именуя себя его «верноподданным». Очевидец рассказывает, как в 1711 году, перед отъездом Петра в Прутский поход, Ромодановский при свидетелях начал говорить царю про разные правительственные меры, по его мнению, неизбежные ввиду отлучки государя. Петр выслушал его с большим терпением и почтительно от времени до времени целовал его руку, как сын мог целовать руку отца. Повеления, данные им Ромодановскому, были, по большей части, облечены в форму предложений или предположений, но никогда не прямых приказаний. Вот несколько образцов этих писем.

12 октября 1702 года Петр известил Ромодановского о взятии шведской крепости Нотебург (переименованной им в Шлиссельбург): «Государь[15], покорно доносим Вашему Величеству, что крепость Нотебург, по жестоком и чрезвычайно трудном приступе (который продолжен был вяще 12 часов), на имя Вашего Величества сдала на аккорд: а как тот белагар был, о том пространнее буду доносить впредь, а ныне скорым отшествием (почты) не успел. Сею викторию поздравляя Ваше Величество, пребываю Piter».

5 февраля 1707 года он ему пишет: «Государь, понеже Ваше Величество уже известны о смерти господина Адмирала (Головина), по которому его невозвратному отшествию все офицеры флота и прочие служители безглавны; того ради при отъезде моем из Санктперсрбурга [так в тексте. – А. П.] (чая мне быть на Москве) наказывали господин Вице-Адмирал, Шаутбенахт и проч. дабы я именем их просил вас, дабы на вышереченное достоинство возведен был господин Президент Адмиралтейства (Апраксин) то учинить, где, отдав по милости вашей честь мертвому и потом живого возвесть на его достоинство, о чем паки прося, пребываю Вашего Величества и проч.».

В июле 1709 года (после Полтавы): «Вашего Величества милостивое писание нам и указа господину Фельдмаршалу и кавалеру Шереметеву, от которого вашим чин третьего флагмана во Флот и ранг старшего Генерал-Лейтенанта на земли мне объявлен, и хотя я еще столько не заслужил, то точию ради единого вашего благоустробия сие мне даровано, но молю Господа сил, дабы мог вашу такую милость впредь заслужить».

В письме к адмиралу Апраксину от 12 сентября 1714 года Петр говорит: «Извествую Вам, что я со взятыми судами прибыл сюда в девятый день сего месяца, и того же дня были все у руки его Величества, где от вас данное письмо подал. Его Величество изволил спрашивать о здоровье и службу похвалил. Потом пожаловал меня чином Вице-Адмирала, за которую Вашей милости рекомендацию о мне благодарствую». На первый взгляд, все это кажется шуткой, и если, кроме того, вспомнить, что Ромодановский подчас принимал почтительность Петра как должное и не особенно стеснялся с царем, недоумеваешь, почему Петр взгромоздил эту схему. В письме Апраксину от 8 июля 1713 года, говоря про князя-кесаря, он говорит, что воюет со стариком как с чертом и не знает, как быть: «Бог весть, что это за человек».

Иногда Петр давал отпор. Так, 13 августа 1709 года в ответ на письмо Ромодановского, которым он объявлял царю о свадьбе одной из своих дочерей и просил для нового зятя изъятия правила об обязательной учебной поездке за границу, Петр говорит, что не верит известию об этой свадьбе, «ибо пред сим как сына вашего, так и старшей дщери брак утаен от нас не был, и мне сие письмо прислано или во гневе, или в поругание. Того ради никакого зятя знать не можем, ибо никому о том не явлено по обычаю». Ромодановский был женат на Салтыковой, сестре царицы Прасковьи Феодоровны, так что дети приходились племенниками невестке Петра.

Не может, однако, быть сомнения, что должность князя-кесаря была установлена с определенной и серьезной целью. Петр хотел твердо и ясно этим объявить, что русские люди получали награды только за службу стране и что никакого лицеприятия в это вопросе не было. Награды исходили (якобы бы) от князя-кесаря, так как Петр отказывался сам оценивать заслуги и не хотел, чтобы награды можно было приписать его капризу. Воля царя не должна была иметь силы в вопросе о назначении, скажем, в адмиралы, если это назначение производилось за выслугу. Сам он на службе вел себя соответственно занимаемой должности. Так, например, при церемонии поднятия штевней на новом корабле в 1710 году Петр, в качестве начальника строительной мастерской, сняв шапку, подошел к генерал-адмиралу Апраксину и испросил его приказаний; получив их, он надел шапку и стал распоряжаться работой. Он этим подавал пример послушания в служебных делах. Петру нужен был князь-кесарь, который бы показал, что в Российском государстве повышения и награды зависят только от заслуг и что благо страны служит единственным руководством престолу. Быть может, Петр усматривал в своей выдумке еще другие выгоды. В 1694 году роль князя-кесаря еще не достигла полного своего размаха, но двадцатидвухлетний Петр уже, вероятно, предвидел, на что она ему могла понадобиться.

Овладев верховной властью, Петр начал с того, что предал суду пытавшихся его убить. Около полутора тысяч стрельцов были приговорены к смертной казни. Видя, что это плохо дисциплинированное войско всегда будет обоюдоострым оружием, юный государь увеличил число своих новых полков, одетых и вооруженных по-западному, привыкших к строгой дисциплине и поставленных под команду иностранных, по большей части, офицеров.

1691 год ознаменован возникновением в жизни Петра нового интереса, которому суждено был занять важное место в его деятельности и развить в нем пылкую страсть. Он случайно нашел маленькое парусное судно, построенное при Алексее Михайловиче, и попросил своего учителя геометрии, голландца Тиммермана, починить его. Весной этого года он впервые ходил под парусом, и этот день оказался решительным в его жизни. Он не только понял, что для его огромной страны орудием обмена должна стать ладья, скорее, чем телега или сани, но, кроме того, он испытал то очарование, которое дает нам удовольствие, особенно подходящее к нашей природной склонности. Он навсегда остался благодарен маленькому суденышку. Он назвал его «дедушкой русского флота» и в 1723 году перевел его в С.-Петербург, где эта реликвия была встречена с большим торжеством и оставалась свято хранима до наших дней.

С весны 1691 года до своей смерти Петр любил парусный спорт больше всякого другого, это удовольствие не шло, по счастью, в разрезе с его обязательными занятиями, так как судоходство стало одним из них, да к тому же из важнейших. Ему было тогда 19 лет, и общий план его был уже намечен. Он собирался свалить перегородки, отделявшие его страну от остального мира, создать крепкую связь между ней и Европой.

До царствования Петра Россия, или, скорее, Московия, как ее звали на Западе, была таинственной незнакомкой. Когда-то, несомненно, составляла часть Европы, так что в XI веке три дочери Ярослава Мудрого, киевского властелина, были замужем за королями Шведским, Венгерским и Французским, с чьими странами их отечество находилось в постоянных сношениях. В XIII веке монгольское нашествие оторвало ее от Запада и превратило в данницу варварской державы. Одна Византия еще имела на нее активное влияние, и Россия оставалась в некотором единении с христианскими народами лишь по сношениям своим в Константинополе. Покорение Византии турками в XV веке порвало эту последнюю нить. Подчиненная империи Чингисхана и его потомков, Россия потонула в азиатской бездне. Ее соседи – шведы, поляки, турки – оторвали от нее огромные области и всячески мешали попыткам сближения с ней других народов, старавшихся торговать с ней. В XVI веке англичане, случайно попавшие в Белое море, сумели установить правильный обмен между правительствами Ивана Грозного и королевы Елизаветы. Голландцы попробовали было последовать их примеру, но захват Балтийского побережья Швецией свел их старания на нет.

Московские государи, воссоздавшие упорной работой русскую государственность, мало-помалу освободились от монгольского ига, но помимо борьбы с Востоком им приходилось также вести войну с могущественными западными соседями. Царствовавшая свыше семисот лет династия Рюриковичей угасла в лице Феодора Иоанновича, и последовавшее за этим Смутное время породило такое ослабление центральной власти и такую разруху, что наступил даже момент, когда польский королевич сидел в Кремле и титуловался царем. Все русское побережье Балтики было в руках шведов, и единственное море, доступное русским, было Белое, покрытое льдом чуть ли не шесть месяцев в году.

Первые Романовы снова принялись за тяжелую работу восстановления государства, но почти сто лет спустя после начала их усилий юный Петр очутился во главе страны, еще отовсюду замкнутой в железные оковы. Само собой разумеется, что возрождение Европы, наступившее с концом тридцатилетней войны, не могло не распространить своего дыхания до Москвы, уже не боявшейся нового нападения с Востока. Интерес к западной культуре постепенно возрастал в ней, и утонченная роскошь, зарождавшаяся у большинства европейских народов, находила поклонников и среди русских. Но это было лишь проявлением любознательности отборного меньшинства и не отражалось на жизни страны. Петр понял, что отечество его сможет пойти по пути развития только при условии свободного доступа к морю. Шведы и поляки заграждали путь к Балтике, а Черное море было целиком в руках турок и их вассалов крымских татар, которые, к тому же, своими частыми набегами на южные степи превратили эту плодороднейшую область в пустыню.

Первый свой удар Петр нанес по этому южному направлению. В 1694 году он попытался пробить себе доступ к Черному морю захватом Азова, крепости, стоящей на устье Дона. Для этого он устроил судостроительные верфи в Воронеже, на верхнем течении той же реки, пригласив туда английских и голландских судостроителей. Не ожидая конца всех предпринятых работ, он спустился со своими кораблями вниз по течению и осадил Азов. Лишь два года спустя, в июле 1696 года, ему удалось в нем укрепиться, исключительно благодаря флоту. Победоносная армия возвратилась в Москву триумфальным шествием, и главные почести были оказаны Лефорту, сыгравшему роль генералиссимуса, меж тем как Петр сам шел пешком в качестве капитана взвода бомбардиров; на должность эту он официально был назначен в начале похода.

Первый шаг был сделан, но царь все ярче сознавал, в какой мере незнакомство с европейской техникой мешало успехам его подданных. Уже за несколько лет до этого он стал поощрять поездки русских юношей за границу для учения. За все время своего царствования он развивал эту систему и даже сделал такие путешествия обязательными. Впрочем, всякий знал, что курс наук, пройденный в Европе, дает серьезные выгоды по возвращении на родину. В 1697 году Петр отправил шестьдесят молодых людей в Италию и сорок – в Англию и в Голландию. Но ему хотелось не только помогать другим приобретать полезные знания; он мечтал, как бы попасть самому в их число, и сгорал от нетерпения видеть воочию таинственный Запад, манивший его к себе уже издавна. С этой целью он решил отправить в разные страны торжественное посольство, среди членов которого он смог бы спрятаться, таким образом сохраняя полную личную свободу и возможность подробно разглядеть то, что его интересовало, не тратя времени на обмены учтивостями.

Церемониал, которому его век придавал такую огромную важность, был ему несносен. Он всегда торопился использовать всякое из кратких мгновений человеческой жизни и никогда не соглашался без досады томиться на чисто парадных приемах. Даже в конце его царствования первое свидание с вновь прибывшим иностранным представителем было для него мукой, ибо он знал, что это свидание будет лишь повторением стереотипных фраз и не подаст случая к искреннему обмену мыслями. Поэтому при выборе личного состава посольства он записал себя под именем Петра Михайлова, наряду с незначительными служащими. Из трех послов Лефорт был первым, Головин и Возницын – вторым и третьим. Свита их состояла из канцелярии, священника с дьяконом и певчими, врача, семидесяти солдат почетной гвардии, поваров, пекарей, переводчиков, золотых дел мастеров, скорняков (чья обязанность была держать в порядке меха соболей и горностаев, предназначенных для подарков), карликов, гайдуков, пажей, лакеев, всего двести семьдесят человек. Тридцать пять юношей из хороших семей были увезены для помещения их в ученье в разных странах. На печати, которой царь пользовался во время путешествий, было вырезано: «Аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую».

Посольство двинулось в путь в марте 1697 года. Петр заранее подписал в Москве верительные грамоты, которыми послы его были снабжены для герцога Курляндского, для курфюрста Бранденбургского, для императора Германского, для короля Датского, для курфюрста Ганноверского, для Нидерландских Штатов, для короля Английского, для Папы, для Венецианского дожа, для короля Польского. Франция, союзница Турции, с которой мир еще не был заключен, и подпора Швеции, следовательно, состоявшая в близких дружественных сношениях с обоими врагами России, не значилась в этом списке. Петр предвидел, что Людовик XIV не преминет дать отпор его намерению возвести на польский престол государя, намеченного Россией. Ему, однако, удалось добиться избрания курфюрста Саксонского, Августа II, наперекор французскому кандидату, принцу Конти.

По пути в Курляндию посольство должно было пересечь полосу шведской территории около Риги. Хотя предварительные сношения по этому вопросу позволяли надеяться, что посольство будет принято шведскими властями с почетом, на самом деле оно встретилось с еле скрытой неприязнью и с такой неучтивостью, что этот случай, после многих, но бесплодных попыток добиться извинений от Карла XII, послужил Петру три года спустя поводом для объявления Северной войны.

Юный государь, спрятанный в свите своих послов, возбуждал любопытство всех Дворов, но Петр настаивал только на официальном инкогнито и всюду шел навстречу предложениям правителей посещаемых им стран иметь с ними беседы частного характера. К тому же он находил, что посольство передвигалось чересчур медленно, и пользовался всяким случаем опережать его. Так, в Курляндии он уехал в Либаву, нанял корабль и поплыл в Кенигсберг, где виделся с курфюрстом Фридрихом (позднее первым королем Прусским). Он обсудил с ним текст союзного договора, который послы Петра имели поручение ему предложить, и добился его обещания действовать заодно с Россией в вопросе избрания Августа II польским королем, что и было осуществлено в июне месяце этого же года.

Из Кенигсберга посольство направилось в Ганновер. За время пребывания его там сохранилась срисованная с действительности картина молодого царя за ужином у немецкой принцессы, как ее записала сама хозяйка. Курфюрстыня София пригласила Петра в свой замок Коппенбрюгген и посадила его между собой и своей дочерью (женой Бранденбургского курфюрста). Принцесса София была умная и образованная женщина, приятельница Лейбница. Выпавшая на ее долю историческая роль состояла в том, что, будучи дочерью последнего богемского короля и сестры Карла I Стюарта, ее родство с Англией послужило основанием для проведения на английский престол ее старшего сына, Георга, после смерти королевы Анны в 1714 году. За ужином у нее в 1697 году присутствовали ее три сына, ее дядя, герцог Целльский, три русских посла и царевич Александр Арчилович Имеретинский, привезенный Петром. Вокруг стола стояли дамы из свиты обеих принцесс; Лефорт служил Петру переводчиком. Курфюрстыня пишет, что и она, и ее дочь сразу подружились с царем; принцесса Бранденбургская даже поменялась с ним табакерками. За столом сидели долго, но без всякой скуки, настолько царь был весел и разговорчив. Хозяйка нашла, что он красив, что ум его очень бойкий, что он быстр и точен в своих ответах. На вопрос, любит ли он охоту, сказал, что отец его был рьяным охотником, но что он сам предпочитает мореплаванье и фейерверки; привыкнув строить собственноручно корабли, он показал свои мозолистые руки. После ужина он позвал своих музыкантов и учил принцесс танцевать русскую пляску; она понравилась им гораздо больше польской, с которой они уже были знакомы. Разошлись в четыре утра. Курфюрстыня отмечает, что Петр – необычайный человек; его нельзя ни описать, ни представить себе, не видав его. Сердце его добрейшее, и чувства крайне благородны. За столом он, так сказать, еле дотронулся до вина, но после ужина свита его выпила чрезвычайно много.

Из Ганновера Петр, по установленному маршруту, должен был ехать в Вену, но непреодолимое желание попасть в Голландию и там познать все секреты кораблестроения побудило его изменить первоначальный план. С десятью друзьями он на почтовых двинулся прямо в Амстердам, куда приехал за две недели до посольства. Сначала он осмотрел достопримечательности города и главным образом адмиралтейство, но ему показалось, что местные власти догадываются, кто он. Он тотчас же переоделся матросом и переселился со своими спутниками в Сардам, центр корабельных верфей в пяти верстах от Амстердама. Он достаточно чисто говорил по-голландски, чтобы пройти незамеченным в холстинных штанах и красной фризовой куртке. Каждое утро, с топором в руках, он ходил на верфь с группой рабочих, к которым примкнул; он работал так усердно, что скоро был назначен «басом», т. е. подмастерьем. Ему на улице попался голландский рабочий, бывший раньше в Воронеже. Петр сейчас же узнал его, открылся ему и поселился у него, обязав его зароком молчания. Он сам себе смастерил кровать и ванну (которую до сих пор там показывают); когда хозяйка уходила, он топил печь и готовил обед, не то с метлой в руках убирал квартиру.

Несмотря, однако, на такие предосторожности, известие о его присутствии облетело Сардам и вызвало такое

любопытство, что раздосадованный царь вернулся в Амстердам. Он нанял себе дом и жил в нем очень тихо, погруженный в математические науки и механику. Вскоре, однако же, он снова пошел в рабочие, в этот раз в адмиралтейство.

Когда приехало посольство, он присоединился к нему и 15 сентября участвовал в его торжественном въезде в Гаагу. Послы были одеты в традиционные парчовые боярские костюмы с алмазными двуглавыми орлами на высоких шапках. Петр спрятался в последнюю колымагу процессии.

Вместе с членами посольства он объехал города Голландии, но отлучки его из Амстердама были непродолжительны: ему хотелось собственноручно построить корабль по собственным соображениям; закончив его, он назвал его «Петр и Павел» и отправил в Архангельск. Это было первое русское судно, ходившее по Белому морю. В Амстердаме Петр учился еще анатомии, географии, геометрии, механике и физике.

Король английский, Вильгельм III, бывший одновременно нидерландским штатгальтером, находился как раз в Утрехте и выразил желание повидаться со своим гостем. Петр поехал к нему, и они несколько раз подолгу беседовали. Конгресс только что собрался в Рисвике для восстановления мира с Францией, и оба государства смогли обсудить все политические вопросы дня. Взаимная симпатия сразу породила между ними искреннюю дружбу, рано пресекшуюся из-за преждевременной смерти Вильгельма.

Король торопился назад в Англию, и Петр вскоре последовал туда за ним. Ему казалось, что тут-то он наконец проникнет в самые сокровенные тайны техники по флотским делам. 7 января 1698 года он отбыл из Амстердама и достиг Лондона четыре дня спустя.

Приготовленная ему квартира в Темпльбаре показалась ему слишком роскошной, и он нанял себе домишко в Дептфорде, в семи верстах от Лондона вниз по течению, рядом с адмиралтейской верфью. Тут он поселился со своим фаворитом Меншиковым и снова принялся за работу. Король Вильгельм был у него, как только Петр приехал в Англию. Через неделю царь посетил его в свою очередь и оставался у него несколько часов. Вильгельм был вдовцом королевы Марии, дочери Иакова II; детей у него не было, и наследницей престола была сестра его покойной жены, принцесса Анна. Петр посетил и ее. Это была робкая и неуклюжая особа; она приняла Петра стоя во избежание осложнений этикета. Но в комнате по стенам расставлены были кресла. Царь пододвинул одно принцессе, другое – себе. «Нам сидя удобнее будет разговаривать», – сказал он ей.

В Англии он оставался свыше трех месяцев в постоянный осмотрах и в поисках специалистов. Он отправил в Россию свыше трехсот пятидесяти человек, не считая простых матросов. За это же время оставшийся в Голландии Лефорт набрал их свыше тысячи.

Вильгельм III подарил Петру двадцатипушечную яхту. Петр, выражая ему свою благодарность, сказал: «Не родись я царем в России, я хотел бы быть адмиралом в Англии». Король посоветовал ему не проезжать через шведские владения по дороге домой: по сведениям британского правительства, враждебные чувства Карла XII против русского государя способны были перейти в явное насилие.

15 мая Петр двинулся из Голландии в Вену. До отъезда он отправил в Архангельск сделанные им покупки; список их сохранился по меморандуму, предоставленному Генеральным Штатам для скошения таможенных пошлин: 26 ящиков с ружьями, 48 тюков парусного холста, 87 тюков бумаги, тюк китового уса, ящик железных пил, 2 ящика компасов, 2 ящика пистолетов, 6 ящиков парусных снастей, 8 сундуков плотничных инструментов, несколько тысяч блоков, три больших якоря, 200 брусов черного дерева, 800 глыб мрамора и т. д., все то, что Россия не умела производить. Даже чучела крокодилов и рыб для музея естественных наук.

Петр прибыл в Вену 5 июня. Посольство было принято с подобающим почетом, но царь, спешивший выяснить, не намерено ли императорское правительство, его союзник против турок, заключить с ними сепаратный мир, и надеявшийся этому помешать, вступил лично в переговоры с канцлером Кинским по этому вопросу, прикинувшись одним из дипломатов собственной канцелярии. Однако он опоздал: австрийцы не хотели больше воевать, и Петру пришлось с этим примириться. Он решил последовать примеру своих союзников и отправил Возницына своим представителем в Карловицы, где был заключен с турками мирный договор.

Император Леопольд I предложил Петру встретиться с ним неофициально; свидание произошло в маленьком дворце, называемом «La Favorite». Петра сопровождал один только Лефорт, а у Леопольда было всего два ассистента. 1 июля во дворце был костюмированный бал, на котором царь явился, одетый голландским матросом. Во время ужина императорская чета, по традиции, обходила столы, любезничая с гостями. Леопольд подошел к Петру с кубком вина в руках и сказал ему: «Я знаю, что Вы хорошо знакомы с Великим Московским Царем; поэтому прошу Вас быть свидетелем, что я пью за его здоровье». Петр отвечал: «Я его знаю, как самого себя, и могу Вас заверить, что он совершенный друг Вашего Величества и враг Ваших врагов». Леопольд просил его сохранить на память кубок, из которого он только что пил. Петр тотчас же налил в него снова вина и выпил за здоровье наследника императора (позднее императора Иосифа I), одетого в этот вечер персиянином.

Из Вены Петр предполагал спуститься в Италию, но 15 июля он получил из Москвы известие о новом стрелецком бунте. Четыре дня спустя он отправился назад, на родину. В Кракове он узнал, что бунтовщики были разбиты вновь образованными гвардейскими полками в форменном сражении, где стрельцы потеряли до 400 человек. Главные зачинщики были уже казнены, и многие участники восстания были пойманы. Это дало ему возможность поехать на трехдневное свидание с только что избранным польским королем Августом II. 24 августа 1698 года, поздно вечером, он достиг Москвы и остановился в Преображенском. Несмотря на наступающую ночь, он сбегал в Кремль посмотреть на сына, теперь уже восьмилетнего мальчика. Ребенок спал, и отец только поглядел на него, не желая его будить. На следующее утро начался розыск, доказавший, что царевна Софья Алексеевна и в этот раз была зачинщицей бунта. Она общалась с вожаками посредством писем, спрятанных в булки, которые старуха, одетая нищенкой, уносила из Новодевичьего монастыря. Замысел состоял в том, чтобы подослать убийц покончить с Петром где-нибудь на дороге и объявить себя правительницей на время малолетства его сына, Алексея Петровича. Розыск длился до октября. Около полутора тысяч стрельцов были казнены; из них двести были повешены против окон монастыря, где была заключена царевна. Патриарх крестным ходом являлся к государю молить о пощаде, держа в руках икону Богоматери, но Петр сказал ему: «Знай, что я Бога боюсь и что Его Матерь не менее Твоего почитаю, но знай также, что долг мой – блюсти благополучие моего народа и наказывать тех, кто поднимает смуту в государстве».

В этот время Петр развелся с женой после четырехчасового свидания с ней, состоявшегося на шестой день возвращения его в Москву. Евдокию Феодоровну постригли в монастырь под именем инокини Елены. Едва ли можно предполагать, чтобы она содействовала заговору против мужа, но она, несомненно, принадлежала к враждебному ему лагерю. Розыск по делу стрельцов, вероятно, подтвердил, что друзья царицы Евдокии были на стороне тех, кто не хотел преобразований Петра и кого тянуло назад, к древнерусским формам общежития. Быть может, Петр попросту понял, что, ознакомившись в Европе с новой жизнью, которую он хотел привить у себя, он никогда не смог бы вернуться к очагу, где царила его жена; а воспитать сына так, чтобы он стал достойным преемником отца, об этом не стоило и думать, если бы сын оставался под влиянием матери. Злосчастная царица была заранее обречена на утрату материнских прав, еще вернее, чем на утрату прав супружеских, которые, если они еще не были явно упразднены, то, во всяком случае, фактически отняты были у нее уже давно.

III. Анна Монс – Марта Скавронская – Александр Меншиков

В немецкой слободе Петр, юнцом еще, познакомился с семейством Монс. Вопрос о происхождении этой семьи не ясен. В 1676 году Иван Монс прибыл из Миндена в Вестфалии, где отец его был сержантом в шведской армии. С 1657 до 1659 года Иван Монс учился ремеслу бондаря. Имя «Монс», или, как его дети позднее писали, «Моэнс де ла Круа», а подчас и «Монс де Круи», наводит на предположение о французском или о фламандском происхождении этих выходцев.

В Москве, по одним отзывам, Монс был золотых дел мастером, по другим – виноторговцем. Быть может, он занимался обоими ремеслами. В 1703 году он умер, оставив вдову и пятерых детей, о судьбе которых усердно хлопотала их мать. Про двух старших сыновей мало что известно. Первенец Филимон был мелким чином в Петровском посольстве 1697 года. Имя второго не дошло до нас, но мы знаем, что оба брата умерли до конца 1711 года, не сыграв видной роли. Оставались две дочери: Модеста (или по-русски Матрена) и Анна, да младший сын, Вильгельм (или Вилим), рожденный в 1688 году. В 1708 году двадцатилетний Вилим был офицером русской армии, а в 1716 году он был взят ко Двору со званием камер-юнкера императрицы Екатерины Алексеевны, второй супруги Петра.

Когда юный царь впервые узнал Монсов, младшая их дочь, Анна Ивановна, было любовницей Лефорта. Петр страстно влюбился в нее и заступил Лефорта. Эта связь скоро стала общеизвестна: про нее знала вся Москва. Однако Петру не повезло: он опять выбрал женщину, неспособную его понять, точь-в-точь как при своей женитьбе, и никогда он не был счастлив с Анной Монс, ибо сознавал, что она его не любит. Аккуратная, холодная и корыстолюбивая немочка если не любила, то побаивалась своего порывистого поклонника. Захоти она, он бы женился на ней, но она, по-видимому, и не пыталась его к этому склонить, а Петр признался, что готов был на этот безумный шаг, когда подходящее к тому настроение уже миновало. Анна Ивановна удовольствовалась положением содержанки и охотно принимала подарки Петра. Она одна царила в его сердце, но и этой власти она не сумела сохранить.

В начале 1703 года Петр был занят отвоевыванием Ингерманландии и Карелии, где несколько месяцев спустя суждено было, как по мановению жезла, зародиться С.-Петербургу. Он осаждал крепость Нотебург (древний русский Орешек) при истоке Невы из Ладожского озера. Саксонец Кенигсегг, офицер на русской службе (хотя некоторые современные документы называют его саксонским посланцем), утонул в протоке реки. Петр сам перебрал оставшиеся после него вещи. Быть может, он хотел удостовериться, нет ли среди них чего-либо драгоценного, что могло бы пропасть, или он искал указаний, кому надлежало передать имущество покойника. Быть может, Кенигсегг служил ему раньше тайным агентом, и какие-нибудь документы могли остаться у него на руках. Как бы то ни было, Петр нашел то, что едва ли искал, а именно письма Анны Монс, не позволявшие сомневаться, что саксонец был ее любовником. В это время Анна Ивановна была в Москве, в доме, подаренном ей Петром, и сестра ее жила у нее. Разозленный Петр послал Ромодановскому распоряжение содержать обеих сестер под домашним арестом. Им было запрещено отлучаться из дому, даже по воскресеньям они не могли ходить в церковь. Это положение длилось три года. Свобода была возвращена Матрене и Анне в апреле 1706 года, когда сердце Петра было занято уже другой женщиной и когда поборником их интересов выступил новый прусский посланник Кайзерлинг. Этот дипломат ходатайствовал за Анну Монс, и Петр уступил его просьбам, но вскоре узнал, опять-таки из потерянного письма, что Анна Ивановна теперь в связи с Кайзерлингом. Несмотря на прошлое, Петр все еще был к ней привязан и не мог стерпеть, чтобы она его бросила. Он закатил ей бурную сцену, и она так боялась его необузданных выходок, что убедила Кайзерлинга на ней жениться. Ей, может быть, казалось, что, став женой иностранного дипломата, она порвет всякую зависимость от Петра. Жених был так болен, что обряд венчания был совершен в его спальне, пока сам он лежал в кровати. Шесть месяцев спустя он умер по пути в Берлин, и вдова его поселилась в Москве, где жила ее мать. Позднее она затеяла новый роман с шведским военнопленным Миллером. Она собиралась выйти за него замуж, но умерла до свадьбы в 1714 году от чахотки, и мать ее еще долгое время продолжала требовать от Миллера возврата подарков, полученных им от его невесты.

Эти подробности воскрешают перед нами картину не особенно интересную, но виной тому посредственность ее центральной фигуры, ибо Анна Монс, в общем, крайне обыденная особа, имя которой не забыто исключительно потому, что она первая, которую полюбил Петр Великий.

Сестра ее также жила с ним, но нельзя определить, когда именно. Не было ли это до того, как он влюбился в Анну, ибо Матрена была замужем в 1689 году, когда Петру было всего 17 лет? Муж Матрены, Федор Балк, сын шведского майора, был полковником русской службы. Он умер командующим войсками в Москве, при Анне Иоанновне, в 1739 году. В 1716-м, когда Петр выдал замуж свою племянницу Екатерину Ивановну за герцога Мекленбургского, он придал ей Матрену Балк в качестве гофмейстерины. Вероятно, он выбрал ее, не имея под рукой русской дамы, достаточно хорошо говорившей по-немецки. А то он, может быть, хотел иметь в Шверине кого-нибудь близко ему известного, с кем он мог бы переписываться по конфиденциальным вопросам. Проведя несколько лет в Мекленбурге, Матрена Ивановна вернулась в Россию и выказала большую гибкость, ибо она сумела стать самой близкой подругой той, которая в это время было второй супругой Петра.

Жизнь этой второй супруги государя, несомненно, одна из самых изумительных, какая выпала на долю женщины в новейшее время.

Отец ее, Самуил Скавронский был литовским крестьянином, вероятно, крепостным семьи Сапега, так как он жил в их имении около ливонской границы. Литва был уделом Польской короны (хотя не входила в состав Речи Посполитой); Лифляндия же была шведской провинцией. У Самуила Скавронского было два сына, Карл и Фридрих, и три дочери, Марта, Христина и Анна. Он умер, и вдова его переехала в Лифляндию, а именно, в деревню Ленневарден, недалеко от Риги. Она была очень бедна, и как только ее старшая дочь Марта подросла настолько, что могла что-нибудь зарабатывать, она нашла ей место служанки у пастора Глюка в Мариенбурге, городке Венденского округа. У Глюка были три дочери примерно того же возраста, что Марта. Год рождения ее неизвестен. Позднее, когда она достигла вершины человеческого величия, официальным днем ее рождения было объявлено 5 апреля 1689 года. Она, по-видимому, воспользовалась этим случаем, чтобы скостить себе по крайне мере четыре года, если не все пять. На самом деле она, вероятно, родилась в 1684 году. В начале войны шведский капрал из драгунского полка Иван Рабе женился на Марте; это, должно быть, случилось в 1701 году, когда ей было 16 или 17 лет (между тем, если бы она на самом деле родилась в 1689 году, как она старалась нас в этом уверить, ей было бы всего 12). Но жила она с Рабе лишь несколько дней: его полк был переведен на другую часть фронта, и он навсегда исчез из ее жизни.

Год спустя русская армия завоевала Мариенбург (24 августа 1702 года). Жители стали военнопленными и были перевезены внутрь России, как это обыкновенно практиковали для борьбы со шпионством. Шереметев, командовавший русским войском, «призрел Марту в своем хозяйстве», согласно позднейшей официальной версии. Она жила у него уже свыше года, когда Меншиков, обедая у Шереметева в Москве, увидел ее и был поражен ее красотой. Шереметев поспешил уступить ее всемогущему фавориту царя.

Петр познакомился с Мартою через Меншикова (в конце 1703 или в начале 1704 года), и Меншиков отдал ее Петру, не придавая этому никого особенного значения. Два года спустя, как бы он ни был догадлив, он еще не предвидел, какое положение литовской крестьянке суждено было присвоить себе в мире, ибо в это время он надеялся выдать за государя свою сестру Марфу Меншикову. Между тем, за эти два года Марта Скавронская сумела стать необходимой Петру, и он привык возить ее с собой в поездки. В конце 1704 года она родила сына, через год – еще одного, но оба умерли малютками. В декабре 1706 года у нее родилась дочь Екатерина, также умершая во младенчестве. Этот третий ребенок был похоронен в С.-Петербурге, в Петропавловском соборе, ставшем усыпальницей императорской фамилии. На ее могиле красовалась надпись: «Царевна Екатерина Петровна».

Петр высказывал большую терпимость в вопросах веры, когда дело касалось чужих, напротив того, для себя лично он был в высшей степени щепетилен. Раз его связь стала привычкой и раз у него родились дети, он захотел, чтобы мать этих детей обратилась в православие. Она была рождена католичкой, в доме пастора Глюка и выходя замуж за шведа Рабе она, вероятно, соблюдала обряды лютеран; теперь она приняла православное крещение и получила имя Екатерины. Одна из сестер Петра, царевна Екатерина Алексеевна, была ее крестной матерью, а в крестные отцы Петр дал ей собственного 15-летнего сына, Алексея Петровича, сына царицы Евдокии. Никто не знал отца Марты. Сама она помнила ли его? Была ли она уверена, что его звали Самуилом? Во всяком случае, он не был православным, и не стоило его воскрешать, поэтому она получила отчество Алексеевна по крестному отцу.

В январе 1708 года она родила дочь Анну, позднее герцогиню Голштинскую, и в декабре 1709 года – другую дочь, Елизавету, ставшую императрицей Елизаветой Петровной. Всего у нее было одиннадцать детей (не считая выкидышей). В подвижной жизни, которую он вела с Петром, она рожала, где приходилось. Поправлялась она как могла и ехала к своему властелину, коль скоро была в состоянии трястись опять по дорогам. Дети жили или умирали, как придется; по большей части, их хоронили в молодых годах. Один из сыновей, Петр, прожил дольше других. Родители обожали его, и царь надеялся иметь в нем наследника, который вышел бы в отца. В своей переписке Петр и Екатерина часто упоминали о нем за эти годы; они прозвали его Шишечкой, но и он умер пяти лет.

Даже после рождения Елизаветы Петровны Екатерина все еще не имела никакого официального положения, у нее не было даже фамильного имени. В 1710 году Петр пожаловал ей усадьбу (позднее ставшую Царскосельским дворцом). В жалованной грамоте она названа Екатериной Алексеевной. Понадобилось стечение важных политических происшествий, чтобы пополнить ее метрическое свидетельство.

После своего Полтавского поражения в 1709 году Карл XII бежал в Турцию, где интригами старался убедить султана пойти на Россию. Он достиг своего, и весной 1711 года Петру пришлось встать во главу армии и двинуться для отражения надвигавшихся на него турецких сил. По обыкновению, Екатерина была с ним. При отъезде он вручил управление страной Сенату, и из Молдавии еще писал ему, что если сам он станет пленником турок, его не следует уже считать монархом, и никакого его повеления, даже собственноручного и подписанного им, не надлежало исполнять, пока он не будет снова на свободе.

Поход чуть было не кончился катастрофой. Русская армия рассчитывала на провиант, обещанный молдавскими эмиссарами, но такового не оказалось; ей пришлось перейти Прут и двинуться вперед в поисках пропитания. Русских было сорок тысяч, и они были окружены двумястами тысячами неприятелей. Петр не видел исхода, но положение спасла Екатерина. Тайком от царя она посоветовалась с двумя наиболее умными и ловкими министрами из сопровождавшей Петра свиты, немцем Остерманом и евреем Шафировым, и послала их подкупить великого визиря, командовавшего турецким войском. Она предлагала свои бриллианты, которых у нее, по-видимому, было уже порядочное количество, помимо денежной суммы, размер которой подлежал обсуждению.

Турки, со своей стороны, находились в затруднительном положении из-за ужасающей санитарной неурядицы. Эпидемии так и косили солдат, и визирю не трудно было объяснить в глазах султана свое отступление опасностью повальных болезней, развивавшихся на низкой болотистой местности. Он оставил себе бриллианты, меж тем как денежный выкуп должен был идти в султанскую казну. Русская армия смогла выйти из схвативших было ее тисков; один Шафиров был везен в Константинополь заложником до завершения денежного расчета.

Екатерина спасла Россию, и благодарный Петр возвел ее в степень законной супруги. Уже перед отъездом в Бессарабию, осаждаемый мрачными предчувствиями, он, по-видимому, решился в принципе на этот шаг, ибо весной 1711 года Екатерину вдруг стали титуловать царицей, хотя никаких законных мер не было принято к тому; только в утро отъезда их обоих в армию, 6 марта, было сделано объявление о царском титуле Екатерины. В письме к Меншикову Петр писал перед самым отъездом: «Благодарствую Вашей милости за поздравление о моем пароле, еже я учинить принужден для безвестного сего пути, дабы, ежели сироты останутся, лучше бы могли свое житие иметь, а ежели благой Бог сие дело окончает, то совершим в Питербурху».

По возвращении из Прутского похода он стал намекать, что уже тайно венчался в 1707 году; это узаконило рождение его дочерей[16]. Одни (и в том числе Голиков) говорят о совершении обряда в Троицкой церкви в ноябре 1707 года; однако трудно предположить, что столь интересное событие смогло бы остаться тайной для населения С.-Петербурга, тогда еще незначительного городишки, где все друг друга знали. Согласной другой версии, позднее принятой императрицей Елизаветой Петровной, говорили, что венчание состоялось в Жолкве, галицийском городке, где Петр провел первые четыре месяца 1707 года. Он приехал туда 28 декабря 1706 года, в тот день, когда в Москве Екатерина производила на свет свою дочь Екатерину, умершую в июне 1708 года. Получив известие об этом рождении, Петр 8 января, письмом на имя Анисии Кирилловны Толстой, вызвал Екатерину в Жолкву. 6 и 15 февраля он повторил это приказание, советуя обеим женщинам доехать до Дубна и списаться оттуда с ним, чтобы не разъехаться, так как он должен был, в связи с событиями, передвигаться по другим польским городам. На самом деле он выехал из Жолквы только 4 мая. Поэтому можно почти с полной уверенностью предполагать, что Екатерина съехалась с ним в Жолкве в марте месяце, а проверка того, что происходило в Жолкве, была очень затруднительная для любопытных. Как бы то ни было, 19 февраля 1712 года особый обряд, отслуженный в С.-Петербурге в Исаакиевском соборе, подтвердил и подкрепил эту загадочную свадьбу. «Юрналь» петровского секретаря под этим числом говорит, что в девятом часу утра «Его Царское Величество и Государыня Царица изволили поехать в церковь Исаакия Далматского и тут венчались, а после венчания изволили приехать на Васильевский Остров к Светлейшему Князю Меншикову в дом, а оттоль приехали в свой дом зимний в десятом часу. К этому дню с первых чисел Января Государь изволил зачать трудиться точить паникадило костяное, которое его же трудами и окончалось к браку Его Царского Величества».

Петр, посылая на следующий день длинное письмо одному из своих кораблестроителей про незаконченное судно, прибавляет в виде постскриптума: «Известуем вам, что мы старую свою свадьбу вчера окончили».

Во всем этом трудно разобраться. Какая службу была отслужена в Исаакиевском соборе? Может быть, только молебен, какой обыкновенно бывает после венчания? «Юрналь», однако, говорит про венчание; и двое из любимых царских денщиков, Прокопий Курзин и Иван Кочет, известны тем, что были шаферами при свадьбе государя в 1712 году. Но церковь не может допустить совершения брака между лицами уже венчанными. Следовательно, никакой свадьбы в Жолкве не было. С другой стороны, можно ли поспеть поехать в церковь, выстоять венчание, на что все же потребно минут сорок, оттуда – на Васильевский остров к Меншикову и назад, на Миллионную, все это примерно за час времени? И если даже Меншиковых не было в церкви, кто же были гости? Может быть, только два или четыре царских денщика, державших венцы над молодыми в пустой церкви? Если все это было затеяно с целью доказать всенародно действительность этого брачного союза, то почему понадобилось избрать такую необычайную процедуру? И если свадьба была уже «старой», почему требовалось ее «оканчивать»? В 1710 году духовник Петра, отец Лопатинский, близко сошедший с Эребо, секретарем датского посланника, сказал ему, что считается с вероятностью предстоящей свадьбы Петра и Екатерины. Если бы тайный брак уже состоялся тремя годами раньше, едва ли бы Лопатинский мог этого не знать.

Так и видишь Петра за токарным станком, отделывающего свою костяную люстру, вклад в собор по случаю брака, он с отвращением думает, что придется приодеться, простоять по меньшей мере три четверти часа среди людей, жадно ловящих всякий оттенок его выражения, потом подвергнуться бесконечным поздравлениям. Не может быть сомнения, что он громогласно объявил свое намерение сдержать слово и обнародовать факт своей свадьбы; но и только. Чтобы о списке приглашенных не было и помину. Однако двенадцать лет спустя он уразумел нравственное значение торжественного обряда и по собственному почину установил великолепную церемонию, каждую подробность которой сам выработал, дабы возложить императорскую корону на голову этой женщины, которую назвал своей супругой. В 1718 году он, сверх того, учредил орден Святой Екатерины для награждения выдающихся заслуг среди женщин. В его царствование этот орден носила одна только императрица.

Такие высокие почести помогли Екатерине вступить на трон, который она заняла по смерти Петра. Он стал ее достижением беспрепятственно, без всякого насилия. Казалось бы, что такой умопомрачительной карьерой она была обязана ослепительной красоте или, по крайне мере, выдающемуся уму. В VI веке Феодора, супруга Византийского императора Юстиниана, бывшая в юности цирковой танцовщицей, достигла престола благодаря своей ловкости. Между тем, Екатерина, по-видимому, не отличалась от толпы ни красотой, ни обаянием. В молодости у нее, несомненно, было привлекательное личико, оживленное умными блестящими глазами, но этим ограничиваются похвалы ее наружности. Если у нее была прекрасная фигура, она рано дала ей огрубеть. Ни один из ее портретов не позволяет угадать, чем она умела нравиться. Ее изумительная жизненная энергия, вероятно, заменила в этом вопросе другие, утраченные козыри; мускульная ее сила была баснословна. За двадцать лет изнурительной жизни, такой, что не всякая бы смогла ее вынести, мы видим ее серьезно больной только раз (в 1724 году, после коронации). Здоровье ее не требует никакого особого ухода, она никогда не проделывает курсов лечения. В 1722 году в Москве за чьим-то свадебным пиром Петр просит ее показать силу ее мышц перед герцогом Голштинским, и она поднимает на вытянутой руке, через стол тяжелый жезл свадебного маршала, чего никто из присутствующих мужчин, кроме самого Петра, не в силах сделать. Рано в жизни она расплылась и стала толстухой с объемистой грудью и довольно вульгарными чертами лица. Но если наружность ее страдала отсутствием изящества, он умела стушевать этот недостаток той изумительной гибкостью, с которой она подлаживалась под характер Петра, и также тем достоинством, с коим она играла роль государыни. Всегда веселая и довольная, она только думала, как угодить мужу, как все уладить по его вкусу, по его малейшему желанию. Лишь очень редко и с величайшей осторожностью она вмешивалась не в свои дела, никогда не капризничала и ни на что не жаловалась. Внезапные отъезды Петра неизменно заставали ее готовой его сопровождать с улыбкой на устах. Когда с ним делались припадки ярости (граничащие подчас с истерией), если его сразило какое-нибудь жестокое разочарование, она одна умела его успокоить, кладя ему руки на голову и убаюкивая его тихими речами. Она всегда молила его о снисхождении к тем, кто его рассердил, и очень ловко сумела прослыть за источник милостей, за заступницу несправедливо обиженных, что в значительной мере содействовало ее популярности. Петр ненавидел торжественную обстановку, большие дворцы и официальные приемы. Нигде (на суше) он не был так счастлив, как в простеньком и чистеньком домике, где Екатерина в переднике, с засученными рукавами готовила ему собственноручно любимые его блюда. В Петергофском Монплезире рамка такой идиллии сохранилась ненарушенной вплоть до халата и до туфель, которые носил супруг, и до кастрюль и совков, которыми так проворно орудовала супруга. Петру присутствие ее было необходимо, и если ее не было при нем, он жаловался, что «скучно». Когда, пятидесяти лет от роду, он затевает войну в Персии (под предлогом защиты шаха от самозванца, с уступкой России персидских областей в награду за эту помощь), он, само собой, увозит с собой Екатерину, и она плавает с ним по Каспийскому морю, вступает в Дербент триумфальным шествием, лишенная всякого комфорта, но всем довольная, согласно неизменному своему обычаю.

Если им приходится разъезжаться, они друг другу пишут, или, выражаясь точнее, Петр ей пишет, она же диктует свои ответы. Она столькому научилась, что у нее не хватило времени на азбуку, но это не мешало ей поддерживать объемистую переписку. Позднее, когда она была самодержицей Всероссийской, ее подпись «Екатерина» на государственных документах ставила за нее ее дочь Елизавета. Кроме писем Петр и она обменивались подарками. Она шлет ему вина, пива, водки, а не то апельсинов, лимонов, свежепосоленных огурцов. Петр отправляет ей заморских животных: обезьянку, попугаев; подчас раскошеливается на штоф для платья, раз посылает ей часы «по новой моде». Во время разлуки Петр пишет ей: «Мы, славу Богу, здоровы, только зело тяжело жить, ибо левшею не умею владеть, а в одной правой руке принужден держать шпагу и перо, а помощников сколько, сама знаешь».

В 1709 году она намекает на его «забавы». Он отвечает: «И того нет у нас, понеже мы люди старые и не таковские», хотя такой отзыв был далек от истины. Позднее он отвечал ей шутками на ту же тему: «Пишешь ты, якобы для лекарства, чтобы я на скоро к тебе приезжал, а делом знатно сыскала кого-нибудь сытнее меня; пожалуй, отпиши: из наших ли или из тарунчан? (Екатерина в это время жила одна в Торне). Что хочешь отмстить, что я пред двемя лет занял. Так-то вы, Евины дочки, делаете над стариками».

В свою очередь, она ему пишет: «Вчерашнего дня была в Петергофе, где обедали со мною четыре кавалера по 290 лет. А именно Тихон Никитич, Король Самоедский, Иван Гаврилович Беклемишев, Ив. Ржевской, и для того Вашей милости объявляю, чтобы Вы не изволили приревновать». Года 1716 и 1717 особенно богаты нежными письмами Петра.

Однако эта привязанность к Екатерине отнюдь не сочеталась в его уме с обязанностью супружеской верности. До конца дней своих он обильно изменял жене и нисколько не трудился скрывать этих измен от нее, так что она, вероятно, была из первых уведомлена о них и никогда не старалась их пресекать. Петр умер, не достигнув 53-летнего возраста. Уже семь лет он был в связи с Марией Андреевной, дочерью графа Матвеева, неоднократно исполнявшего для него важные дипломатические поручения. В 1718 году царь выдал ее за полковника Румянцева, не подозревавшего, что его невеста – любовница государя. Когда он это позднее узнал, Петру стоило большого труда успокоить негодование молодого супруга, но Румянцев был таким восторженным поклонником гения Петра, что он в конце концов примирился со своей судьбой. Связь царя с его женой продолжалась (быть может, помимо его ведома, так как Петр все время давал ему поручения, связанные с долговременными отлучками), и за три недели до смерти Петра у Марии Андреевны родился сын, позднее граф Петр Александрович Румянцев-Заду-найский, всегда слывший за сына Императора. Письмом от 19 января 1725 года, за девять дней до кончины Петра, уже тяжело больного тогда, Екатерина поздравила молодую мать и выражала ей согласие был крестной матерью ее ребенка.

Примерно в то же время у Петра была связь с другой девушкой, Евдокией Ивановной Ржевской, которую он выдал замуж в 1710 года за Григория Петровича Чернышева[17]. Чернышев был супругом прозорливым и не ревнивым; старший сын Чернышевых, Петр, известный дипломат, всегда считался сыном Петра.

Васса Яковлевна Строгонова, рожденная Новосильцева, также была любовницей царя в течение нескольких лет. В 1722 году, в Казани, Петр даровал ее трем сыновьям баронский титул.

Связь Петра с княжной Марией Кантемир, дочерью бывшего молдаванского господаря, переселившегося в Россию, чуть было не имела политических последствий. Княжна Мария, рожденная в 1700 году, была девушка умная и образованная; она говорила на нескольких языках и была осведомлена в произведениях европейской, современной ей литературы; младший (и любимый) брат ее Антиох прославился как русский поэт, посол в Лондоне и в Париже при императрице Анне Иоанновне. Отец их, вдовец с шестью детьми, женился в 1717 году на княжне Анастасии Ивановне Трубецкой, однолетке его дочери Марии. Роман последней с царем начался во время празднеств по поводу Ништадтского мира, осенью 1721 года. Следующей весной государь, отправляясь в персидский поход, взял с собой Кантемира, считавшегося знатоком азиатских политических вопросов; с Кантемиром поехала в Астрахань его семья. Он был слишком проницателен, чтобы не предугадать возможность разлада между Петром и Екатериной (не давшей царю наследника) и заключения брака между государем и княжной Марией, беременной в это время от него. Когда Петр и Екатерина поплыли в осаду Дербента, княгиня и княжна Кантемир остались в Астрахани, и тут княжна Мария выкинула мертворожденного ребенка. Заподозрили Петра Толстого, известного своей преданностью Екатерине, в том, что он подкупил акушера, грека Поликала, пользовавшего княжну, и что этот врач пресек всю интригу, вызвав выкидыш искусственно. Год спустя Кантемир умер, и дочь его поселилась в Москве, где прожила до 1757 года, неизменно отказывая сватавшимся к ней женихам.

Среди заграничных судостроителей, приглашенных царем, был англичанин Козенс, приехавший в Россию в 1700 году. У Петра была продолжительная связь с его женой. Сына ее, знаменитого пейзажиста Александра Козенса (1710–1786), современники считали сыном Петра Великого. Когда вечером после битвы под Полтавой Петр диктовал списки тех, кого надлежало уведомить о победе, среди продиктованных им имен стоит имя Козенса.

Екатерина, разумеется, знала про эти увлечения Петра, но они никогда не вызывали в ней никакого протеста; она вела себя так, точно их не замечала.

Петр любил ее по-своему и создал ей положение, которое она занимала с изумительной непринужденностью, без всякой вытяжки, точно она в нем провела всю свою жизнь. Ненавидя этикет, Петр, однако, признавал его необходимость для представителя великой страны и сосредоточил его вокруг своей жены. У него не было «двора»; его гофмаршал Олсуфьев держал в порядке его хозяйство, или, вернее, его слуга, но помимо Олсуфьева окружение государя состояло исключительно из его флигель-адъютанта или денщиков, число которых колебалось между полудюжиной и дюжиной; это был, к тому же, питомник, в котором он воспитывал государственных людей. Петру ни к чему было окружать себя стеной, которая бы указывала на то, что он царь. Всякий, с кем он заговаривал, сразу смекал, с кем он имел дело.

Брат Олсуфева… (далее по тексту неразборчиво)… ее коронационное платье (заказанное в Париже и стоившее 4000 рублей) тоже было красное с серебром; его можно было видеть до наших дней в Оружейной палате. Петр постановил, что жена его всегда будет ездить в экипаже одна; сопровождавшие ее лица, будь то даже ее дочери, следовали за ней в других повозках или санях. Это правило было, очевидно, выработано для возвеличения престижа Екатерины. Она сознавала, что ничем не должна была нарушать этот престиж и, вероятно, поэтому не смела при жизни мужа начать поисков для нахождения членов своей семьи. Единственное свидание, идущее с этим вразрез, сохранилось в указе Петра от 26 октября 1723 года к сержанту гвардии Пасынкову, посылаемому «о разведании о лифляндце Скавронском, дабы он с тем известием возвратился в Петербург». Может быть, Пасынков ничего не нашел, ибо, по другим сведениям, уже после смерти Петра Екатерина попросила графа Сапегу, на чьей земле проживала прежде ее семья, разыскать ее близких. Этот Сапега поселился в России и стал женихом старшей дочери Меншикова. Помолвка была позднее расторгнута, когда Меншиков задумал выдать дочь за будущего Петра II, и Сапега женился на одной из Скавронских, племяннице Екатерины. Сапега разузнал, что старуха, мать императрицы, уже покойница, но он выписал в С.-Петербург ее детей, т. е. братьев и сестер Скваронских. Когда Екатерина увидала их, она поняла, что ей не удастся навязать их русскому обществу, сколь бы пестрым оно ни стало при Петре. Поэтому на первое время она их спрятала в Царское Село, это имение в 25 верстах от С.-Петербурга, которое подарил ей Петр. Патентом от 5 января 1727 года оба брата императрицы были сделаны графами. Сестры ее, Христина и Анна, были давно уже замужем за крестьянами: Семеном-Гендриком и Михаилом-Ефимом. Их вторые имена были превращены в фамилии (в то время крестьяне часто не имели фамильных прозвищ и назывались по имени своего помещика); сестры императрицы стали госпожами Гендриковой и Ефимовской. Карл Скавронский приехал женатым, и у него были дети; Фридрих был холостяком. Его женили на девице Сабуровой, но он умер, не оставив потомства. Никто ни из братьев, ни из сестер Екатерины не занимал видного положения, но благодаря состояниям, которые она им пожаловала, дети их породнились с русской знатью. Гендриковых и Ефимовских сделала графами Елизавета Петровна в день своей коронации (25 апреля 1742 года); у тех и других было многочисленное потомство; одни только Скавронские вымерли уже XVIII столетии.

В щепетильном вопросе призвания ближайших родственников к участию в сказочной судьбе, выпавшей на ее долю, Екатерина исполнила то, что считала своим долгом, и сделала это добровольно, без ложного стыда, хотя никто ее к этому не понуждал. Так же точно она поступила с пастором Глюком. Увезенный в Москву, Глюк открыл там школу. Как только Екатерина смогла быть ему полезной, она воспользовалась этим случаем отблагодарить его за его доброе к ней отношение в Мариенбурге, если не его, умершего в 1705 году, то его детей. Дочери пастора, чьей скромной компаньонкой, если не попросту прислугой она раньше была, теперь стали ее подругами. Одна из них была назначена фрейлиной и вышла замуж за адмирала Вильбуа, француза по рождении, но русского по службе; эта адмиральша была одной из шести дам, образовавших ближайшую свиту императрицы в день ее коронации; две другие девицы Глюк вышли одна за Шепелева, камергера Екатерины, другая – за генерал-лейтенанта Кошелева. Вместе с братом своим, асессором Глюком, эти дамы входили в окружение дочерей Екатерины, которая, по-видимому, не побоялась возможной болтливости этих свидетелей трудных первых жизненный шагов Марты Скавронской. Если с ее стороны это был расчет, то он оправдался, и эти преданные друзья никогда не породили про Екатерину смешной или злостной сплетни, которая, облетев гостиные, неизбежно попала бы в чьи-нибудь записки.

Екатерина вошла в жизнь Петра через посредство Александра Даниловича Меншикова. Роман ее с ним был недолговечен, но с первой же встречи судьбы их оказались связанными навсегда: сначала любовью, потом испытанной дружбой, наконец, тождественностью интересов.

Первые шаги Меншикова были не более блестящи, чем дебюты Марты Скавронской. Сын придворного конюха, красивый рослый парень, живой и поворотливый, он торговал пирогами на московских улицах. Лефорт его заметил, заговорил с ним и, видя его смышленость, нанял в лакеи. Петр увидел его у Лефорта и взял к себе (вероятно, в 1690 г.). Меншиков был на полтора года моложе Петра, и между ними зародилась дружба, пережившая все их жизненные превратности. Долгое время они делили ту же комнату, и преобразователь России сделал из даровитого крестьянского мальчугана своего самого деятельного сотрудника. Он воспитал его, научил его и думать, и излагать свои мысли, обсуждал с ним свои политические проекты, превратил его в государственного человека и во всю жизнь оставался неизменно ему преданным. Меншиков стал самым важным человеком в его империи. В бурной жизни Петра его привязанность к Меншикову, по всей вероятности, самое глубокое чувство, испытанное им к другому человеческому существу.

Позднее не только тучи, настоящие бури затемнили их отношения, хотя не были в силах надолго их нарушать. Не раз Петр приходил в отчаяние, видя, что ему не удается искоренить корыстолюбие Меншикова; фаворит, каково бы ни было нагромождение его богатств, все хотел большего и ни перед чем не останавливался в своем любостяжании, опускаясь подчас до приемов явно непозволительных. Петр, бережливый по природе и крайне экономный на расходы из государственной казны, кипел от негодования, но Екатерина неизменно выступала миротворицею, и гнев царя (про который говорили, что он даже выражался ударами петровской дубинки по спине Меншикова) проходил, как гроза, оставляя за собой ясное небо. Петр пользовался Меншиковым для самых разнообразных поручений. Фаворит не боялся никогда ответственности, обо всем думал вовремя, высказывал удивительное чутье в выборе подчиненных. Доверие к нему Петра было безгранично. В 1706 году он возложил на него переговоры с Венским двором и, излагая ему 2 октября свою точку зрения по обсуждаемым вопросам, прибавлял: «О сем деле такой мой совет есть, однакож я в том сумневаюсь, что Вы о сем никакого своего совету ко мне не пишите; о чем прошу впредь, чтоб на такие дела, и свой совет прилагая, ко мне писать». В 1712 году он оставил его в Германии, снабдив полномочиями для заключения нескольких трактатов, подробности который не были еще разработаны; меж тем Петр обыкновенно сам редактировал документы международного значения, не нуждался в ином министре иностранных дел, помимо самого себя, и выказал во многих случаях выдающиеся дипломатические способности. Раз, в отсутствие Петра, Меншиков узнал, что армия, оперировавшая в Финляндии, страдала от недостатка в снабжении. Он кинулся в Сенат, где выяснилось, что были заключены договоры с недобросовестными подрядчиками, но сенаторы умели только охать, а не искали практического исхода из создавшегося положения. В тот же день Меншиков объехал наличные склады С.-Петербургских торговцев, купил у них за собственный кредит все то, в чем армия нуждалась, и сумел доставить припасы на фронт, так что солдаты не потерпели ни в чем недостатка.

В молодости Меншиков влюбился в дочь одного московского аптекаря и женился бы на ней, но она скоропостижно умерла до свадьбы. В 1706 году он женился на девушке из дворянской семьи, Дарье Михайловне Арсеньевой. Она жила с сестрой своей, Варварой, при Дворе царевны Наталии Алексеевны, царской сестры. Кроме них две сестры Меншикова, Марфа и Анна, да Анисья Кирилловна Толстая, позднее фрейлина Екатерины, были поселены тут же. К их компании Петр присоединил и Марту Скавронскую на первых порах их знакомства, так что под гостеприимным кровом царевны собрался целый сонм девушек с еще не определившимся будущим. Меншиков надеялся женить царя на своей сестре Марфе[18], и в сентябре 1705 года он писал Дарье Арсеньевой: «Для Бога, Дарья Михайловна, принуждай сестру, чтобы она училась непрестанно, как русскому, так и немецкому языку ученью, чтобы даром время не проходило». Он прекрасно знал, что Марфе Даниловне, уже по тому одному, что она его сестра, легко было найти выгодного жениха; он же метил выше, но сознавал, что Петр не женится на необразованной девушке. Примерно в это время он сам стал любовником Дарьи Михайловны и женился на ней в следующем году. Петр настойчиво требовал этого. Так, в день Рождества 1705 года он пишет Меншикову: «Еще Вас о едином прошу, ни для чего, только для Бога и души моей, держи свой пароль. Впрочем, предав вас в сохранение Божие, пребываю Ваш камрат». На что Меншиков отвечает 3 января 1706 года из Гродно: «А что, изволив, Ваша милость, меня подкреплять, чтобы мне пароль задержать, и о том не изволь, государь, сумневатца; истинно не преступлю твоего повеления…», и в конце того же письма: «О чем паки вашей милости доношу: изволь, государь, быть благонадежен; истинно, против повеления твоего нимало не преступлю». На это 12 января 1706 года Петр снова пишет: «Что вы изволите пароль свой держать, за это зело, зело благодарен». Однако за весь 1706 год Меншиков никак не мог отлучиться с фронта и приехать в Москву. Поэтому в августе Петр и Екатерина, в сопровождении Варвары Арсеньевой, Анисьи Толстой и Анны Меншиковой, привезли ему невесту в Киев, где и сыграли свадьбу 24 августа. Старший сын Меншикова, крестник Петра, умер во младенчестве, но у фаворита потом еще родились две дочери и сын.

В 1702 году (вероятно, вследствие неофициального ходатайства Петра) император Леопольд I пожаловал Меншикову титул графа Священной Римской Империи, а при вступлении на престол Иосифа I в 1706 году царь поручил своему посланнику в Вене добиться обмена графского титула на княжеский, что и было исполнено в 1707 году. Тогда (грамотой от 1 июня 1707 года) Петр пожаловал своему любимцу русский княжеский титул со званием «светлейшего». В Древней Руси княжеские титулы все проистекали от старинных удельных династий или же бывали признаваемы за чужестранными выходцами, носившими их на родине. Быть может, Петр не посмел восстановить против себя эти гордые семьи, воспитанные в культе местничества. Русскому князю, созданному им, даже если бы он не был раньше разносчиком и лакеем, как Меншиков, туго пришлось бы перед их стройным сонмом, и во всяком случае он был младшим из них в списке, и другие отказались бы от служебного подчинения ему. Поэтому Петр добился сначала иностранного титула для Меншикова.

В России титулы графа и барона были впервые установлены Петром, но в его царствование один лишь Меншиков стал князем, хотя и бы и князем Римской Империи. Чете Меншиковых был присвоен ранг выше всех подданных царя; они проходили непосредственно за императорской фамилией на официальных приемах. У них были камергеры и пажи из дворян. Племянницы Петра, дочери его брата Ивана, целовали руку у Меншикова, прощаясь с ним.

Петр поощрял склонность своего друга к великолепию. Его собственных обиход был невероятно прост; он ненавидел роскошь и никогда не жил в сколько-нибудь пышном дворце. Между тем, Меншикову он дал построить себе огромное жилище (позднее ставшее Первым кадетским корпусом). В Петергофе он довольствовался для себя и для своих скромными павильонами в разных частях парка, но фаворит (конечно, по его наущению) возвел рядом, в имении, ему пожалованном и названном им Ораниенбаумом, потомственный замок, на вид гораздо более «императорский», чем любая из царских резиденций.

Юст Юльс, датский посланник в России с 1709 по 1711 год, рассказывает в своих записках, что в Петров день на Меншикове был небольшой парик, сделанный из волос Петра; царь распорядился, чтобы, когда его стригли, цирюльник передавал остриженные волосы Меншикову. До того в день рождения Петра, 30 мая 1710 года, Меншиков подарил государю сто тысяч рублей и 28 пушек, отлитых им без ведома Петра. На празднике, данном в этот день Меншиковым, царь сказал Юльсу: «Князь может делать что хочет, не советуясь со мной, я же никогда ничего не решу без него».

В угоду Петру датский король Фридрих IV послал Меншикову в 1710 году орден Слона; самому же царю он его пожаловал лишь три года спустя. Все знали, что Меншиков «alter ego» Петра. В 1706 году царь писал одному из своих адмиралов: «Что вы писали до Господина Меншикова, товарища нашего, то я видел и делать буду по возможности». Извлечения из его многочисленных писем Меншикову ярко показывают, какое фаворит имел значение в жизни Петра; ни в одном из его писем кому-либо из других его сотрудников не сквозит тот же оттенок заботливости и сердечной привязанности. С другими он всегда лаконичен, часто шутлив, деловито излагает то, что ему нужно, только в письмах Меншикову красной нитью проходит всегда один и тот же тон близости.

Так, из Шлиссельбурга 17 марта 1703 года он пишет Меншикову, стоящему лагерем в 25 верстах: «Зело мне нужно видеться с Тобою, также и Тебе здесь нужно посмотреть, а завтра день гулящий. Еще прошу, чтобы непременно быть завтра. Еще пишу, для Бога, не думай о своей мзде, что будто здесь не здорово, во истину здорово, только мне хочется видеться».

Из Москвы 8 мая 1705 года Петр больной пишет: «… прошу для Бога не печалиться, я истину написал о себе и подробно, для того, чтобы вам через иных инако не донеслось, как обычай, с прибавкою». И 14 мая, все еще не поправившись, он зовет Меншикова к себе. Но второе письмо опоздало: с получением первого в Смоленске 11 мая Меншиков сейчас же выехал в Москву и приехал, когда Петр только что послал ему второе.

Из Москвы в день Рождества 1705 года Петр пишет длинное письмо про армию, про войну, про бунт в Астрахани, про положение в Польше и т. д.; в это письмо он вкладывает записку: «Сукна делают и умножаются[19]. Сие дело изрядно, и плод даст Бог изрядный, из которых и я сделал к празднику кафтан; дай, Боже, Вас в нем видеть в радости и благодарить за него Вас».

Из Нарвы в день Пасхи 1706 года: «Сегодня по обедни первые были в вашем дому и разговелись, и при окончании сего дня паки окончали веселие в вашем же дому. Во истину, слава Богу, веселы, наше веселие без вас яко брашно без соли».

17 ноября 1706 года, когда Меншиков только что одержал под Калишем блестящую победу над шведами, чего Петр еще не знал, он заключает письмо Меншикову (из С.-Петербурга) словами: «Засим, предваряя вас в сохранении Всевышнему, остаюсь разлучен ныне токмо телом, но не духом». Получив известие о Калишской победе, Петр сейчас же пишет Шафирову в Москву, поручая ему заказать золотой набалдашник для палки, с верхом из большого плоского изумруда и с инициалами Меншикова на боку, согласно рисунку, начертанному им тут же; он просил Шафирова, однако, не превысить для своего заказа расход в 3000 рублей. Это, кажется, единственный пример заказанной Петром подобного рода награды.

20 октября 1707 года из Торна на Висле (по пути в Меречи, где его ждали Меншиков и многие из его сановников): «Понеже истинно трудно мое житие и лучше с вами быть, нежели повсюду одному отповеди писать. Министров наших лучше бы не отпускать, понеже когда я буду, то паки будет переписка, от которой уже и так несносно, ибо не с кем мне подумать ни о чем. При сем к вам посылаю коробочку, подобну моей. Малое, только от доброго сердца».

После этих свиданий в Польше Петр вернулся в С.-Петербург, откуда писал 9 ноября княгине Меншиковой: «Откормите Даниловича, чтобы я не так его паки видел, как в Меречах». Две недели спустя, в именины Меншикова (23 ноября), он писал ему: «Господин Князь, Губернатор и Генерал, в сей день Св. Александра, князя Российского, Вашего тезоименитого, здесь, в дому вашем, по благодарении Богу, веселимся (о чем пространнее скажет курьер Свечин). Дай Боже, чтобы у вас было такое веселие, какое теперь у нас, в сем святом месте. Впрочем, желаем, дабы Господь вам благоволил с нами купно сей парадис в радости видеть в долгие времена и при сем поздравляя вас сим днем, подписуемся». Следуют подписи присутствовавших; за подписью Петра и его почерком: «…в день вашего тезоименитства так веселились, что истинно по смерти господина Лефорта до сего дни такого не было веселого дня и уже в третьем часу легли спать. Дай Боже, что с вами здесь так же веселится. Под болверк Трубецкого[20] сваи бить начали, и надеюсь, что, даст Бог, сей фундамент будет к весне готов. По письмам твоим исправить, приехав в Москву». В ту же ночь, вернувшись к себе в третьем часу, Петр пишет Меншикову второе письмо: «Иного ничего не могу вам писать, только что все здесь, славу Богу, благополучно, и в нынешний день тезоименитства вашего так веселились, о том послано общее письмо и сей доноситель скажет. Также в сей день чины даны (коим выписываем подробный список). За сим ничего не желаю, точию дабы милостивый Бог в радости велел вас видеть».

8 мая 1708 года из С.-Петербурга Петр пишет, что, в общем, все благополучно, но что он хворает и должен еще 12 дней оставаться под наблюдением врача. Он посылает Меншикову в подарок книг, отпечатанных новыми литерами, а также некоторые инструменты. «А кто их делал, то извольте разуметь из подписей на них».

13 декабря 1709 года Петр, по пути в Москву, остановился на Коломенском, чтобы подготовить триумфальный вход войск, одержавших за полгода до того Полтавскую победу. В тот же вечер он пишет отставшему от него Меншикову торопиться с приездом; фаворит нагнал его 15-го, и только тогда день торжества был назначен на 21-е число.

В октябре 1711 года Петр, раздосадованный поведением Кирилла Нарышкина, потрясал на него громами и молниями. Как всегда в таких случаях, Екатерина выступила посредницей, чтобы сменить гнев Петра на милость к этому довольно близкому родственнику. Однако царь, оставив письмо жены без ответа, обратился к Меншикову, предоставив все дело на его решение. В этом же письме он прибавляет: «Пишешь ты о своей болезни, что гораздо нас смутило, и хотя обнадеживать, что совершенно вам легче, однако же я опасаюсь, понеже не впервые уже оная вам. Для Бога лишнее попечение и печаль убавь». От 3 ноября того же года: «О прочем не имею что писать, только дай Боже вас здоровых видеть, для чего прошу тебя Богом не езди на встречу ко мне, не испорть себя после такой жестокой болезни, но дождись в С.-Петербурге». И от 29 ноября из Риги: «Зело бы хорошо, чтоб вы были сюда, однако же для Бога бережно в дороге себя держите, дабы сим худым путем вам не повредиться».

В мае 1710 года Меншикову пришлось официально сыграть роль «alter ego» Петра. Он принимал в своем лагере под Ригой герцога Курляндского, явившегося установить подробности своего брака с царевной Анной Ивановной, племянницей государя. Когда герцог прощался с ним, Меншиков подарил ему шесть колымаг, «сафир», оцененный в 50 000 ефимок, арабского жеребца в богатой сбруе, соболей, золотую табакерку, унизанную алмазами, и две тысячи бочонков муки, так как в Курляндии был неурожай.

В переписке Петра с фаворитом никого разлада не слышится до 1714 года, т. е. почти на протяжении четверти века после их первой встречи. По возвращении в С.-Петербург в октябре этого года, после трехмесячного отсутствия, Петр узнал про лихоимства, совершенные несколькими из его важнейших чиновников; к числу их принадлежал и Меншиков. Петр втихомолку стал собирать сведения и в январе 1715 года образовал комиссию под председательством князя Василия Владимировича Долгорукова для выяснения этого дела.

Что касается Меншикова, комиссия приговорила его к возврату значительной денежной суммы, и фаворит обратился к царю с несколькими челобитными, прося пощады. До того Петр привык начинать свои письма к нему дружескими обращения вроде «мой друг» (Mein Frind), «мейн герценхен», «дитя души моей»; одно письмо начинается словами: «сердце, брат и товарищ», все это по-голландски, но русскими буквами. Меншиков же называл Петра по его чину или «Ваша милость», не употребляя никогда слов «Ваше Величество» и неизменно заканчивая свои письма формулой: «здравия вашей милости, моего всемилостивейшего государя, деснице Всесодержавшего в сохранении предаю. Александр Меншиков». Тут в 1715 году он пишет Петру в ином тоне: он решается «сим моим прошением Ваше Величество утруждать (в надежде некогда в Троицкой церкви учиненного мне от Вас милостивейшего обещания), дабы Ваше Величество, яко мой всемилостивейший Государь и отец… оное милостивое обещание ныне всемилостивейше исполнить изволили». За совершенной им уплатой в 87 144 рубля оставалось 324 335 рублей. Меншиков просит о скошении этой суммы и о прекращении дела, ибо «воистинно того долгу заплатить мне нечем, кроме продажи моего недвижимого имения, которого уже и так часть в тот платеж продал»; прошение подписано «Вашего Величества всеподданнейший раб». Петр ему не отвечал, но в январе 1716 года велел скостить начет на половину. Никаких не имеется иных данных об этом обещании, данном в Троицкой церкви, но тот факт, что оно было дано, бросает своеобразный свет на историю дружбы Петра с Меншиковым. Троицкая церковь была самая древняя в С.-Петербурге. Небольших размеров, деревянная, она за все царствование Петра играла роль главного собора. В нее императорская фамилия ходила к обедне, в ней служили торжественные молебны по случаю важных политических происшествий. Стояла она на площади перед Сенатом и заменяла Петропавловский собор, который строили рядом, внутри крепости; собор должен был перенять от нее первенствующее значение, но он был закончен постройкой лишь после смерти великого преобразователя. Не подлежит сомнению, что Петр не беседовал с своими соседями во время службы; к тому же он всегда становился на клирос и пел в хоре. Если он дал в Троицкой церкви обещание Меншикову, это значит, что он нарочно повел его для этого туда, и обещание было торжественное, данное перед иконами и содержавшее, вероятно, заверение, что он «никогда не забудет» или «вечно будет помнить». Кроме того, это обещание, данное в церкви, показывает, каким искренним христианином был Петр и какое значение он придавал своей дружбе к Меншикову.

За этой первой челобитной фаворита последовало еще несколько других. Из них явствует, что в разное время, особенно при беспрестанных переездах и его, и царя во время нескончаемой войны, Меншиков не раз платил из своего кармана в такие минуты, когда надо было платить сейчас же, а платить было нечем, но он никогда ничего не требовал обратно, считая, как он писал, что все его имущество принадлежит царю. Так, в 1700 году, когда настал срок платежа в 100 000 рублей, обещанного Августу II, хотя соскребли что могли, все же денег не хватило, и Меншиков, тогда еще только поручик Преображенского полка, внес 420 червонцев. Эти запутанные счета тянулись из года в год. Комиссия периодически представляла требования, а Меншиков по-прежнему не платил, но, по-видимому, этот финансовый вопрос не нарушал близких отношений обоих друзей. Петр все называл Меншикова «Mein Frind», и в декабре 1717 года, при отъезде своем с Екатериной в Москву, он поручил своих детей Александру Даниловичу, повелев ему жить при них во дворце за время своего отсутствия. Летом 1718 года, в самое, может быть, трагичное время жизни Петра, когда он наконец решил разделаться с оппозицией своего сына, царевича Алексея Петровича, он все свободное время проводит с Меншиковым, почти каждый день обедает с ним, и по утрам в пятом часу его друг за ним заходит, хотя, по большей части, царь его не дождался, и они сходились либо в Адмиралтействе, либо в Сенате.

Но комиссия настойчиво повторяла свои требования, и в 1721 году она докопалась до подозрения, что когда Петр пожаловал Меншикову поместья в Малороссии, у местечка Почеп, Меншиков запугал или, может быть, подкупил межевщика и захватил земли больше, чем ему полагалось. В новой челобитной Меншиков признался, что он писал этому межевщику, прося соблюсти его, Меншикова интересы; этого было достаточно, и все решили, что фавориту удалось присвоить себе гораздо обширнейшую площадь, чем сколь Петр собирался ему дать. Однако и по делу Почепского межевания, за время царствования Петра, так и не пришли ни к какому решению. В 1723 году за Меншиковым еще числился начет в 231 571 рубль, но как только Петр скончался, Меншиков добился от Екатерины прекращения и забвения этого дела.

Любопытно отметить, что, признавая себя несостоятельным перед требованиями казны, фаворит не постеснялся в 1724 году поднести императрице застежку на коронационную мантию ценой в 100 000 рублей. Между ним и Петром оставалась в силе та же фикция: их дружбе не могло ничем повредить то обстоятельство, что казна имела претензию к управлению делами князя Меншикова. Это тем поразительнее, что в Петре всякое хищение казенных денег вызывало немедленную кару, кто бы ни был виновный, за одним этим исключением.

Когда, наконец, внук его, Петр II, конфисковал в 1727 году состояние, награбленное фаворитом, оно достигало колоссальных размеров: поместий с населением в 90 000 крепостных и четырех миллионов рублей деньгами. Девять миллионов были помещены в Лондонских и Амстердамских банках. В Московском и С.-Петербургском домах Меншиковых нашли бриллиантов свыше на миллион, больше пуда золотых слитков, столько же золотой посуды, не считая трех серебряных сервизов, по 24 дюжины тарелок каждый; Меншиков только что заказал четвертый в Париже.

В царствование Екатерины I он заключил форменный договор с Карлом VI. Германский император хотел добиться от Российской государыни завещания, по которому она передала бы престол внуку своего мужа (тому, который стал Петром II), исключив из престолонаследия собственных дочерей. Меншиков взялся получить этот документ. В награду Карл VI обещал ему герцогство Козельское (в Силезии) и брался убедить Имперский сейм допустить нового Козельского герцога в состав суверенных властителей Священной Римской Империи. Император также принимал на себя обязательство получить согласие Петра II (приходившегося племянником Германской императрицы) на его брак со старшей дочерью Меншикова, княжной Марией. Во время этих переговоров наследный принц Ангальт-Дессауский просил руки младшей его дочери, княжны Александры, но Меншиков не соглашался на этот брак, потому что мать жениха была «дочерью аптекаря».

Екатерина I скончалась довольно скоропостижно, сорока трех лет. Петр II, которому шел всего двенадцатый год, тяготился опекой Меншикова и твердо решил не жениться на его дочери. Юный монарх обвинил его в измене, конфисковал имущество и сослал его в Березов, на север Тобольской губернии. По пути в ссылку княгиня Меншикова умерла около Казани, и год спустя ее старшая дочь последовала за ней в могилу. Но Александр Данилович прожил еще два года в ужасной нищете, являя пример необычайного мужества. Он собственноручно выстроил часовню, в которой подолгу молился, и высказал полное пренебрежение к тем мирским благам, которые раньше так любил. Он умер незадолго до своего гонителя, и только младшие его дети, князь Александр и княжна Александра, были вызваны обратно ко Двору Анной Иоанновной, отдавшей им часть отцовского наследия.

Эти три лица – Анна Монс, Марта Скавронская и Александр Меншиков – заполняют в очень неравной мере сентиментальную жизнь Великого Петра. Друг, с которым он сошелся в 18-летнем возрасте, остался для него во всю его жизнь самым для него близким человеком. С ним он мог говорить обо всех самых задушевных вопросах и сознавать, что собеседник понимал его с полуслова. Хищения Меншикова причиняли Петру жгучую боль, но никогда не отшатнули его от любимца. Что же касается обеих женщин, которым суждено было одной за другой глубоко привязать его к себе, ни Анна, ни Марта не были ему ровней. С Анной он познал восторги и огорчения юных лет, но потом понял, сколь тщетно было искать в ней больше того немногого, что она могла ему дать, и полное разочарование рассеяло обманчивую игру его воображения. С Мартой он пережил постепенное погружение в мещанство узаконенной связи, что, впрочем, не мешало ему вечно увлекаться новыми любовными приключениями.

И та, и другая очутились на его пути в такую минуту, когда он испытывал особенно остро потребность включить в свою жизнь вечно женский элемент; второпях, как все, что делал, он оба раза схватил, что было под рукой. Оказалось, что и в одном случае, и в другом это была любовница его лучшего друга, сначала Лефорта, потом – Меншикова. Но невольно задаешь себе вопрос: какова была бы жизнь Петра, если бы он встретил женщину поистине достойную его? Невозможно ведь отрицать, что ни Анну Монс, ни Марту Скавронскую, как бы сильно он к ним ни привязался, охарактеризовать этими словами нельзя. Изменилась ли бы его изумительная деятельность, повлияла ли бы такая встреча на его натуру, и первобытную, и сложную, то детски-простую, то загадочно-сдержанную? Или же бурный поток, покорный одному патриотизму, так же рвался бы вперед, сметая все на своем пути, даже ту идеальную супругу, которую судьба ему наметила? Быть может, гений его, чрезвычайный во всем, не сумел бы ладить с женщиной более даровитой, и поэтому требующей большей самостоятельности? Мы видим, какое он получил удовлетворение от 20-летней жизни с Мартой, а при своенравии Петра немногие женщины смогли бы оставаться с ним, никогда не поддаваясь хотя бы минутной нетерпеливости или даже негодованию.

Невзирая на все то, что сделал для Марты, его тонкое чутье не отупело, и он прекрасно понимал, что, как бы она ни подходила под его требования, посторонние не постеснялись бы судить и осуждать ее. Быть может, это соображение руководило им, когда он не решился привезти ее с собой в Париж в 1717 году: она могла показаться неуместной, быть может, смешной в утонченной и привередливой среде, которую и он знал еще только понаслышке. Ему приходилось сознаваться, что в глазах чужих людей она стояла не на одном с ним уровне и что, говоря попросту, люди трунили над ним за то, что он женился на своей кухарке.

IV. Царевич Алексей Петрович

Сын Петра Великого ничем не походил на отца: насколько царь был энергичен, настолько наследник его был вял; по природной склонности своей он искал лишь покоя и праздности. Он был невероятно ленив и ненавидел усилия, к чему бы они ни были направлены. Он охотно оставался без всякого занятия, в мечтах о том, как прекрасна была бы жизнь, если бы отец не приставал к нему постоянно, приказывая, чтобы он что-то такое делал. Он любил хорошую обстановку и часто пересматривал, что у него припасено было в доме по части съестного или дров. Ему приятно было все иметь вокруг себя отличного качества, как водится в образцовых хозяйствах. Любил он также читать духовные книги, ибо был очень озабочен спасением души и всецело подчинен влиянию духовника своего, отца Якова Игнатьева. Царь настаивал, чтобы сын был продолжателем отцовской работы, но царевичу это требование казалось чудовищным.

Как все слабые люди, он хитрил и лгал, стараясь вывернуться из всякого создавшегося положения, хотя, вероятно, предчувствовал, что когда-нибудь попадется. В 1713 году (ему уже было 23 года), по возвращении Петра после долгой отлучки, он показал ему планы, якобы вычерченные им, на самом деле работу подручного, но, испугавшись мысли, что отец заставит его чертить при себе, он ушел в другую комнату и выстрелил себе из пистолета в правую руку; он, впрочем, только оцарапал ее, но Петр понял, что Алексей лжет.

Когда мать его заперли в монастырь, он восьмилетним мальчиком был отвезен к своей тетке, царевне Наталии Алексеевне. Под ее надзором протекло его детство. У него было последовательно два немецких гувернера, но оба, по-видимому, расхваливали его перед царем, давая юноше делать по-своему, чтобы не нажить себе врага в этом будущем государе. Меншикову, назначенному в 1697 году его обер-гофмейстером, иначе говоря, воспитателем, следовало бы не только проверять его наставников, но еще следить подробно за успехами его в учении. Меншиков, однако, был слишком обременен государственными делами, чтобы находить время для такого кропотливого надзора, и подробная программа воспитания царевича, составленная Петром, осталась неисполненной.

Когда царевичу минуло шесть лет, его стали учить грамоте, и первый его учитель, Вяземский, остался доверенным его лицом, хотя менее влиятельным, чем Игнатьев. С 1703 года Петр начал приучать сына приглядываться к собственной работе и повез его с собой в армию; ему шел всего четырнадцатый год. Уже в 1700 году, когда царевичу было только 10 лет, отец выписал его с теткой в Воронеж присутствовать при спуске корабля. В 1704 году Алексей Петрович был свидетелем завоевания Нарвы, и уже через несколько лет отец начал давать ему небольшие самостоятельные поручения. Петр старался тоже угождать сыну; так, например, когда набожный царевич особенно полюбил Успенский монастырь, неподалеку от Твери, государь выстроил там часовню в честь Святого Алексея и при ней – квартиру в несколько комнат, где Алексей Петрович мог останавливаться по собственному усмотрению.

Когда ему минуло 18 лет, он был назначен фактически регентом, с жительством в Москве, пока отец его на фронте напрягал все усилия, чтобы остановить наступление своего непобедимого врага, Карла XII. Петр не имел еще оснований надеяться на решительный перевес собственных сил, а со всех сторон наступали на него черные тучи. Никто не мог предугадать, по какому направлению двинется шведская армия, вторгшаяся в русские пределы; она так же хорошо могла пойти на Москву, как на Полтаву, куда царь старался ее оттянуть, и он на всякий случай возводил укрепления вокруг столицы. Это дело должны были исполнить те, кого он подчинил сыну. Сам он передвигался с армией, что не мешало ему следить за тем, что делалось в Москве, и он все время деятельно переписывался с Алексеем. Когда родилась Анна Петровна (27 января 1708 года), Алексей Петрович писал отцу 3 февраля: «Ныне с тетушкою[21] и новорожденную крестили», на что Петр ему шутливо отвечал: «о том отпиши подлинно, кто из вас двух попом был», как бы подчеркивая неточность его слов, ибо крестит священник, а не кто иной. Случилось в другой раз, что он упрекнул сына за нерадение, говоря, что он запускает работу и занимается пустяками. Царевич с перепугу послал растерянное письмо Екатерине, прося ее заступничества, и мог вскоре благодарить ее, так как под ее влиянием отец написал ему более милостивое письмо.

Наконец, в июне 1709 года Полтавский бой склонил весы к выгоде России. Шведская армия была разбита наголову, и Карл XII с горстью приближенных бежал в Турцию. Положение Петра в Европе сразу изменилось, и он этим тотчас же воспользовался, чтобы женить наследника престола на иностранной принцессе. Сначала он отправил царевича в Дрезден пройти до конца курс геометрии фортификации и под этим предлогом дать ему возможность посетить некоторые германские Дворы, где могли оказаться царевны. Из них Петр выбрал принцессу Шарлотту Брауншвейгскую, потому что она понравилась Алексею. Сестра ее была замужем за эрцгерцогом Карлом, братом Иосифа I (вступившим позднее на императорский престол под именем Карла VI). Брак этот, следовательно, был подходящим с точки зрения политической. Едва ли можно сказать, что царевич влюбился в Шарлотту. Ему претил брак с лютеранкой, но он понимал, что отец не даст ему жениться на русской, и при обычном своем отсутствии энергии он предпочитал избегать всякой борьбы. Свадьба была отпразднована в октябре 1711 года; жениху было без малого 22 года, невесте – 16. Она осталась лютеранкой. Алексей Петрович утешался тем, что она, вероятно, обратится в православие по собственному почину, когда увидит благолепие церковных служб в России.

На четвертый день после свадьбы молодой должен был уехать в Польшу распорядиться снабжением войск. В декабре жена отправилась к нему, потом вернулась снова к своим, пока царевич переходил с места на место с армией. Шарлотта приехала в С.-Петербург только в 1713 году, как раз когда муж ее вместе с отцом своим воевал в Финляндии. Алексей вскоре тоже прискакал в С.-Петербург, но ненадолго; ему надо было отправиться на инспекторский смотр. Это было последнее поручение, возложенное на него Петром, ибо царь не мог больше закрывать глаза на то, что дух оппозиции сына ко всем его распоряжениям становился все сильнее, и пассивное подчинение его отцовским приказаниям было все менее и менее искренним.

Положение, занятое наследником престола, не было уже тайной ни для кого. Раз морской офицер Мишуков, напившись, плакал, что царь может умереть. «И на кого Ты нас покинешь?» – всхлипывал он. «Как на кого? – возразил Петр. – У меня есть наследник, цесаревич». «Ох, да ведь он глуп, все расстроит», – продолжал Мишуков. «Дурак, – заметил Петр с усмешкой, треснув его по голове. – Этого при всех не говорить».

В 1714 году принцесса Шарлотта родила дочь Наталию, а в 1715 году– сына Петра. Ей не терпелось принимать поздравления, и на четвертый день поле родов, наперекор советам врачей, она встала и оделась. Жертва собственной неосторожности, она через несколько дней скончалась от родильной горячки. Она сошла со сцены, не сыграв видной роли в жизни мужа. Оставшись немкой до мозга костей, она не сделала ни малейшего усилия, чтобы приспособиться к своему новому отечеству: она не научилась говорить по-русски, она оставалась протестанткой, хотя ей суждено было царствовать в стране яро православной, она не старалась иметь никакого влияния на окружающую ее среду. Ее единственной подругой была ее родственница, принцесса Ост-Фрисландская, приехавшая с ней; никого другого она не хотела видеть. Легко себе представить, какие возгласы страха и отвращения вызывала в обеих молодых женщинах обстановка чужой страны, которой они никогда не пытались понять и которая казалась им ужасной потому только, что не напоминала им родины.

Через несколько дней после смерти Шарлотты Алексей Петрович получил от отца длинное письмо. Оно было написано и подписано тремя неделями раньше, но было, вероятно, задержано из-за болезни и смерти принцессы. Письмом этим Петр умолял сына отказаться от своего упорства; царь объяснял, что поскольку касалось его самого, все его усилия были направлены к одной только цели, к благу родины. Он не отказался бы для этого пожертвовать жизнью, как уже не раз доказал на деле, и ничто не было в состоянии удержать его от осуществления его плана. Если сын не согласится помогать ему в его работе, он принужден будет отстранить законного наследника от престола. Алексею надлежало решить, что он предпочитал. Как нарочно, на следующий же день после получения этого письма царевичем Екатерина родила сына, Петра Петровича. Алексей сейчас же ответил отцу, что он, согласно собственному желанию, отрекается от своих прав в пользу новорожденного брата и выражал желание постричься в монахи. Тем временем царь опасно заболел, настолько, что министры и сенаторы ночевали во дворце. Второго декабря он исповедовался и приобщился и с этого дня начал медленно поправляться; впервые на Рождество он вернулся к нормальной жизни.

Согласие сына отречься от своих прав скорее, чем отказаться от неприязни к новому порядку управления, отнюдь не удовлетворяло Петра. Он понимал, что это была лишь завеса пустословия, сквозь которую не трудно было угадать надежду все же пробраться на престол и подточить отцовскую работу. Работа же его была еще не завершена, и Петр не привык полагаться на почин посторонних. Еще в 1696 году, приехав в Воронеж, он писал оттуда одному из своих сотрудников: «Мы, слава Богу, зело в изрядном состоянии нашли флот и магазеи обрели. Только еще облак сомнения закрывает мысль нашу, да не укоснеет сей плод, яко фиников, которого насаждающие не получают видеть. Обаче надеемся на Бога с блаженным Павлом: подобает делателю от плода вкусить». Он хотел видеть воочию результат своих трудов, поэтому 19 января 1716 года он послал новое письмо царевичу. Он упрекал его в том, что Алексей все ссылался лишь на слабость своего здоровья для оправдания своего отречения, избегая касаться главного: согласен ли он помогать отцу или стараться противоборствовать. «Ненавидишь, – писал он ему, – дел моих, которые я для людей народа своего, не жалея здоровья своего, делаю, и, конечно, по мне разорителем оных будешь». Царь умалчивал о том, что решение сына постричься отнюдь не было основано на стремлении к аскетизму. У Алексея была любовница, чухонская крестьянка Ефросинья Федорова, с которой он никогда не согласился бы расстаться. Его пассивные и только кажущиеся уступки требованиям Петра ставили царя в ложное положение. Оба они, и отец, и сын, помнили, что первый царь из династии Романовых Михаил Федорович долго царствовал лишь номинально; настоящим монархом был отец его, патриарх Филарет; он был насильно пострижен в монахи Борисом Годуновым, видевшим в нем возможного соперника. То же положение могло возникнуть снова. Алексей Петрович, запрятанный отцом в монастырь, мог бы выйти из него, когда отца уже не стало бы в живых, и мог бы объявить себя регентом для малолетнего сына или брата; пострижение его ничему бы не помешало.

Царевич едва ли осведомлялся о взглядах отца на вопрос о престолонаследии, между тем Петр не скрывал их. Еще за год до того, 15 ноября 1715 года, посланник Германского императора доносил своему правителю, что за обедом у вице-канцлера Шафирова царь с ним разговорился о недавно умершем короле французском, Людовике XIV. Петр сказал, что король этот был самым большим монархом, царствовавшим во Франции, но что он сделал непростительную ошибку, не приняв нужных мер, дабы обеспечить за своей страной то спокойствие, которое ей было нужно для продолжительного благополучия. Король, наверно, знал выдающиеся качества герцога Орлеанского. Почему же он не объявил его наследником престола вместо малолетнего ребенка? Представитель Карла VI возразил, что, согласно французским законам, первый принц крови мог только быть регентом на время малолетства законного короля. Петр тогда продолжал: «Так, по-вашему, государь, желающий видеть страну свою могущественной и уважаемой и достигший этого ценою своего здоровья и, может быть, жизни, должен покорно допустить, чтобы плоды его усилий выпали из рук человека неспособного по той одной причине, что человек этот приходится ему ближайшим родственником? Признаюсь, что не разделяю Вашего взгляда. Для государя недостаточно стараться увеличить свою страну и сделать ее цветущей только на время собственной жизни: он должен еще укрепить свою славу навсегда мудрыми распоряжениями, действительными и после его смерти, и этого можно достичь лишь назначением наследника, не только способного сохранить то, что приобретено, но и осуществить остальные его предначертания, даже если бы ему пришлось выбрать этого преемника в низшем слое своих подданных. Вы считаете жестким монарха, если он лишит короны принца своей же крови для спасения родины, а она должна быть ему ценнее жизни. Я же считаю наивысшей жестокостью подчинение государства установленному порядку престолонаследия. Давид, отец многочисленных сыновей, не усматривая в старшем из них тех качеств, которые требовались для царя израильского, избрал наследником младшего… Если палец мой поражен антоновым огнем, не следует ли мне дать его отрубить, хотя он и часть моего тела, если я не хочу стать самоубийцей?»

Семь лет спустя, в феврале 1722 года, Петр издал указ, которым присваивал себе право избрать преемника по собственному выбору, но в 1716 году он все еще наделся, что Алексей Петрович уразумеет, наконец, значение той работы, которой он посвятил все свои силы; ему казалось, что всякий должен понять, насколько она нужна. Но ему некогда было в начале 1716 года продолжать свои увещевания: он принужден был торопиться за границу для переговоров с союзниками и для нанесения Швеции решительного удара из Дании. Неразумно было бы ехать в Копенгаген сейчас же после заключения наследника престола в монастырь и оставаться долгое время вдалеке от своей страны, взбаламутив ее сначала таким неслыханным мероприятием. Осторожность требовала оттяжки. Он посетил Алексея Петровича, лежавшего в кровати под предлогом нездоровья, и старался отговорить его от пострижения, всю тяжесть которого ему описал. Он посоветовал сыну не торопиться и во всяком случае отложить свое решение на полгода.

Царевич вздохнул свободно. Государь и не согласился, и не отказался его постричь, следовательно, все оставалось по-прежнему. На исповеди он просил Игнатьева отпустить ему тяжкий грех и признался, что желал смерти царя, на что священник ему ответил: «Бог тебя простит. Мы все желаем его смерти, глядя на страдания народа». Это явствует из показаний Алексея Петровича, сделанных два года спустя.

В августе 1716 года, из Копенгагена, Петр написал сыну, напоминая ему о шестимесячном сроке и требуя решения. Если он выбрал постриг, ему надлежало сказать, когда и в какой церкви он даст обет монашества. Если же он соглашался работать на благо родины, он должен был сейчас же приехать в Данию к отцу и принять участие в намеченной высадке союзных войск в Швеции. Царевич схватил на лету предлагаемый отцом исход, хотя отнюдь не в духе отцовских предположений. Ему наконец давали возможность беспрепятственно выехать из России; раз за границей, его дело было подумать о дальнейшем. 26 сентября он выехал в Ригу с Ефросиньей, ее братом и тремя человеками прислуги. Между Ригой и Либавой он встретил на дороге свою тетку, царевну Марию Алексеевну, возвращавшуюся из Карлсбада. Он влез в ее экипаж, и они долго беседовали. Царевна никогда не простила своему брату, царю Петру, его развод с женой, и она стала упрекать племянника за его эгоизм, трусость и безразличное отношение к царице Евдокии. «Жива ли она еще?» – спросил царевич. «Жива, – отвечала Мария Алексеевна. – Ты мог бы хоть письмо ей написать». – «К чему? – возразил племянник. – Мне от этого будут только неприятности, ей же никакой пользы».

Алексей Петрович поскакал в Вену к своему шурину Карлу VI. 10 ноября поздно вечером он ворвался к вице-канцлеру графу Шенборну, изложил ему свое положение и требовал свидания с императором. Шенборн объяснил ему, что если он хочет замести след и не давать русскому посланнику Веселовскому догадаться о его присутствии в Вене, лучше было ему нигде не показываться. Царевич согласился переехать через день в пригород Вены, а немного позднее – в крепость Эренберг в Штирии. Венский двор решил держать его спрятанным до удобного случая к примирению с отцом.

В Копенгагене Петр и Екатерина, уведомленные о выезде царевича из России, недоумевали, куда он пропал. Два письма Екатерины к Меншикову, от 4 и от 10 декабря, высказывают их удивление по поводу его исчезновения. Но Петр в конце концов догадался. Он написал Карлу VI, прося его, в случае, если царевич находится в пределах Империи, передать его Веселовскому. Карл VI сделал вид, что разыскивает Алексея Петровича и под этим предлогом не отвечал царю. Поэтому в марте 1717 года Петр командировал в Австрию Румянцева, поручив ему разузнать, куда делся его сын. Румянцев напал на след беглеца и доехал до Эренберга. Тогда Веселовский испросил аудиенции у императора, доложил ему, что местопребывание царевича известно, и настоял, чтобы Карл VI ответил на письмо Петра. Сейчас же отправили из Вены секретаря по имени Кейля предупредить царевича, что убежище его обнаружено, и предложить ему переехать в Неаполь. Вследствие войны за испанское наследство королевство Неаполитанское тогда находилось под властью Габсбургов.

6 мая Алексей Петрович и Ефросинья, переодетая пажом, прибыли в Неаполь с Кейлем и были водворены в замок Сант-Эльмо, крепость, возвышающуюся над Неаполем на горке Вомеро. Окруженная стенами, она была отдельным мирком, куда не проникали простые смертные. Румянцев, как охотничья собака, следовал за ними по пятам и немедленно уведомил обо всем Петра, гостившего тогда в Париже.

1 июля, из Спа, государь отправил Петра Толстого и Румянцева в Вену потребовать от Карла VI свидания с царевичем: они объяснили императору, что царь поручил им убедить Алексея Петровича вернуться в Россию. В письме, которое он им вручил для передачи сыну, Петр писал: «Обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания Тебе не будет, но лучшую любовь покажу Тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию, проклинаю тебя вечно; а яко государь твой, за изменника тебя объявлю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в чем Бог мне поможет в моей истине».

Толстой и Румянцев приехали в Неаполь 24 сентября 1717 года и имели два свидания с царевичем у вице-короля, графа Дауна. Алексей Петрович просил, чтобы отец позволил ему, если он вернется домой, жениться на Ефросинье и поселиться с ней в деревне. Толстой, хотя и не имел на это согласие царя, решился дать такое обещание. 3 октября он смог написать Петру, что сын его согласен вернуться, и на следующий день царевич послал отцу нижеследующее письмо: «Всемилостивейший государь-батюшка, письмо твое, государь милостивейший, через господ Толстого и Румянцева получил, из которого, также из устнаго мне от них, милостивое от тебя, государя, мне, всякие милости недостойному, в сем моем своевольном отъезде, буде я возвращуся, прощение, о чем со слезами благодаря и припадая к ногам милосердия вашего, слезно прошу об оставлении мне преступлений моих, мне, всяким казням достойному. И, надеяся на милостивое обещание ваше, полагаю себя в волю вашу, и с присланными от тебя, государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в С.-Петербург. Всенижайший и непотребный раб и недостойный назватися сыном Алексей».

Опасность открытого скандала на всю Европу была наконец устранена. Наследник престола бежал за границу во время войны, искал приюта у чужестранного монарха и чуть было не превратил свои семейные нелады в международные осложнения. И все же повинная не заключала в себе никакого обещания отказаться от прежнего упорства, не подавала никакой надежды лучшего будущего. Петр лишний раз убедился, что положение остается безысходным.

До возвращения в Россию царевич потребовал, чтобы ему разрешили паломничество к мощам Святителя Николая Чудотворца в Бари. Толстой и Румянцев съездили туда с ним, и, наконец, 14 октября они пустились из Неаполя в обратный путь. Тремя днями позднее Петр писал сыну из С.-Петербурга: «Письмо твое я здесь получил, на которое ответствую: что просишь прощения, которое уже вам пред сим через господ Толстого и Румянцева письменно и словесно обещано, что и ныне подтверждаю, в чем будь весьма надежен. Также о некоторых твоих желаниях писал к нам господин Толстой, которые также здесь вам позволятся, о чем он вам объявит. Петр».

31 января 1718 года путешественники, наконец, добрались до Москвы, но без Ефросиньи, отставшей в дороге из-за беременности. Петр успел на досуге взвесить все обстоятельства этого бегства. Чем ярче вырисовывалось неисправимое легкомыслие Алексея, тем больше он подозревал, что царевич был лишь орудием в руках неведомых советчиков. Надо было первым делом выяснить, кто были эти противники, действующие наперекор царю и разрушающие плоды его работы, прячась за его наследника. 3 февраля главные сановники и архиереи были созваны в Кремль; царевича привели без шпаги. Петр при всех обратился к нему с упреками, и Алексей пал к его ногам, моля о прощении. Петр обещал его простить под двумя условиями: он должен был отречься от прав на престол и должен был сообщить имена всех тех, кто советовали ему бежать за границу. Царевич тут же написал подтверждение своей виновности в общих выражениях, и Петр увел его в соседнюю комнату, где Алексей назвал тех, с кем он советовался. За сим все присутствующие перешли в Успенский собор, и царевич, торжественно отказавшись от своих прав, подписал акт отречения. В тот же день был издан манифест с целью объяснить всему государству, что случилось.

На следующий день Алексею Петровичу был представлен опросный лист о его советчиках. Он дал ответы, пестрящие пропусками и недомолвками, как оказалось позднее. Последовали аресты, и многие лица был опрошены и сейчас же сосланы на Север России. Одновременно приступлено было к розыску в Покровском Суздальском монастыре, где жила мать Алексея. Выяснилось, что хотя она считалась инокиней, она все же не ходила одетая монашкой; она носила светское платье и добилась поминания за службами собственного имени как царицы во всех молитвах за царя и непосредственно за его именем. Уже два года как у нее был любовник, офицер по фамилии Глебов, посещавший ее от времени до времени. Глебов был казнен, а Евдокию Феодоровну перевезли в другой монастырь, в Старую Ладогу.

Алексей Петрович хлопотал об одном только: как бы поскорее венчаться с Ефросиньей. В день Пасхи он кинулся к ногам Екатерины, умоляя ее поскорее устроить его свадьбу. Ефросинья приехала в апреле и была тоже подвергнута допросу. Наиболее интересное показание, данное ею, заключалось в том, что когда Толстой и Румянцев приехали в Неаполь, царевич хотел бежать в Рим и искать покровительства Папы. Отговорила его от этого она, Ефросинья. Алексей, со своей стороны, дал ряд дополнительных объяснений и сознался, что он давно уже жил надеждой царствовать по смерти отца, так как полагался на свою популярность среди народа. Стало очевидным, что для него предположенный брак и тихая жизнь в деревне с любимой женщиной были лишь временным разрешением вопроса. Сколько ни копались в его сбивчивых показаниях, возвращались все к тому же: царевич с самого начала разлада с отцом только старался выгадать время; его уступчивость в вопросе престолонаследия была лишь уловкой, но за все эти годы положение не изменилось ни в чем, и достаточно было случиться беде с царем, чтобы работа всей его жизни была сведена на нет.

Тягостные недели пребывания в Москве пришли к концу, но Петр все еще не мог принять того решения, которое назревало в его совести. Забрав с собой сына, он уехал 16 марта в С.-Петербург, чтобы быть ближе к конгрессу, собиравшемуся по предложению Швеции на Аландских островах для переговоров о мире. Конгресс этот был, впрочем, прерван смертью Карла XII до истечения этого года.

После последних признаний Алексея Петровича дознание продолжалось с еще большей настойчивостью, но Петр не хотел быть единым судьей в деле, столь близко его касающемся. 13 июня он образовал многочисленное судилище из гражданских и военных сановников, коим поручил постановить приговор. На следующий день царевич был перевезен в Петропавловскую крепость как государственный преступник, а 14-го числа его привели в Сенат для нового допроса. Он показал, что узнавал своих приверженцев по той любви, с которой они говорили ему про прежние обычаи. Одни из них советовали ему успокаивать отца какими угодно отречениями и подписями, лишь бы остаться невредимым, а какая окажется в этих отречениях сила, то стало бы виднее потом. 15 июня царевича пытали. Палач дал ему двадцать пять ударов кнутом, и Алексей подтвердил, что он всегда хотел смерти отца. Неделю спустя Петр послал к нему Толстого с новым списком подлежащих выяснению вопросов. 25 июня узника опять пытали. Ему дали 15 ударов кнутом, но никаких новых показаний не последовало. Впрочем, трибунал уже накануне приговорил его к смертной казни; под этим приговором стоит 126 подписей. За несколько дней до того собрание иерархов, заседавшее отдельно, обращалось к царю с воззванием о снисхождении.

26 июня в 8 часов утра Петр с восьмью важнейшими сановниками (канцлером, вице-канцлером, генерал-адмиралом и несколькими сенаторами) отправился в крепость для дополнительного допроса. В тот же день, под вечер, в шестом часу (по официальной версии), царевич скончался.

Мы никогда не узнаем, что, собственно, произошло. Петр стал ли доподлинно палачом своего сына? Его сообщение, разосланное иностранным Дворам, говорит, что смерть царевича произошла от удара, что неправдоподобно.

Сейчас же после катастрофы повсюду распространились сенсационные толки. Два современных рассказа утверждают: один, что Алексей Петрович был отравлен, другой, что он был задушен, но каждый из двух авторов уверяет, что он при этом присутствовал. Существует легенда, что Петр сам отрубил сыну голову топором и что мертвый царевич был найден рядом с упавшим без чувств царем. Быть может, ни один из этих рассказов не соответствует истине, но не подлежит сомнению, что Петр был мало-помалу приведен к решению покончить с Алексеем, какие бы разноречивые толки не окутали финал этой ужасной трагедии.

28 июня тело царевича было перенесено в Троицкую церковь, где в течение двух суток все могли с ним прощаться, а 30 июня, в присутствии Петра и Екатерины, его похоронили в Петропавловском соборе рядом с принцессой Шарлоттой. В тот же день голландский резидент писал своему правительству, что в течение последней недели до кончины царевича царь каждый день молился коленопреклоненно, проливая горючие слезы и умоляя Всевышнего внушить ему, как поступить соответственно собственной чести и славе государства.

Нельзя не признать, что исход, на который Петр в конце концов решился, был единственный, согласный с общим направлением его деятельности. Алексей, уже 28-летний, несмотря на свою бездарность и на робость перед отцом, был воплощенным отрицанием той цели, к которой стремился Петр, отрицанием безусловным, основанным на непреодолимом упрямстве. Предоставленный самому себе, он никогда не отказался бы от раз принятого им положения. Многолетние усилия государя в обратном смысле не привели ни какому результату и в достаточной мере показали, что царевич только и думал, как бы разрушить то, что сделал отец. Из дознания выяснилось, что он надеялся вычеркнуть, насколько это было бы в его силах, царствование Петра из русской истории, вернуть страну к ее замкнутости прежних веков. В глазах Петра не могло быть более чудовищного преступления, и он принял меры для спасения своего создания. Сделал он это последовательными толчками, по мере того, как в нем крепло убеждение, что его долг как монарха не мог согласоваться с его родительскими чувствами, и он, наконец, пожертвовал сыном для спасения отечества.

Нет основания предполагать, что, обещая Алексею прощение при условии его приезда в Россию, он сознательно хотел его обмануть; он готов был простить ему побег, но не смог простить всего остального, что открылось позднее. Петр неоднократно высказывал свое убеждение в святости данного слова: «Честность в содержании договоров, – говорил он, – есть необходимый долг каждого честного человека, а тем больше государя». И он это доказал на деле. Так, в 1711 году, когда на берегу Прута турки потребовали от него выдачи молдаванского господаря Кантемира, передавшегося русским, он отвечал, что погибнет скорее, чем предаст господаря, ибо монарх, не держащий своего слова, недостоин царствовать, и он добился отказа от этого условия, так как враги его поняли, что он не уступит.

Казнь Алексея был для него раздирающей драмой. Быть может, она немного смягчилась полгода спустя, когда он узнал в Риге, что сын его сносился с Карлом XII, заклятым врагом России, ища возможности бежать к нему. Если бы это доказательство измены, худшей, какую он мог себе представить, попало в руки Петра раньше, у него было бы меньше угрызений совести во время дознания, когда ему пришлось принять то жестокое решение, из-за которого многие сочли его извергом, забывая, что в Петре патриотизм всегда заглушал всякое другое побуждение.

V. Деятельность Петра Великого

Как только юный монарх вернулся из заграничного путешествия с посольством, он сразу стал осуществлять проекты преобразований, кипевших у него в голове. Он, наконец, присмотрелся к тому, как жили западные люди, и много понял такого, чего раньше и во сне не видал. Но ему некогда было намечать программу и осуществлять ее последовательно: ему надо было все делать зараз и как придется.

Он начал с того, что, вероятно, казалось ему подробностью важной, конечно, но все же второстепенной: с наружного вида своих подданных. Он решил обратить их и одеть по-иностранному. А между тем, эта реформа вызвала сильнейшее сопротивление, переходившее подчас в явный бунт. Россияне любили свою величавую одежду с длинными рукавами и фалдами до полу. По мнению Петра, она-то и мешала им при каждом движении и не позволяла работать, однако подданные его придавали этому вопросу сокровенный, мистический смысл и считали одежду короткую, да и еще в обтяжку, за доказательство ереси. Что же касается бород, то человек создан по образу и подобию Божию, и тот, кто искажал этот образ, был, по мнению русских, другом сатаны. Противоборство «немецкому» платью было так сильно, что в 1705 году, когда у царя все силы были сосредоточены на западной границе против шведов, он принужден был оттянуть оттуда целую армию под начальством Шереметева, лучшего своего генерала, и послать ее в Астрахань усмирять восстание казаков, поднявшихся против такого государя, который захотел навязать им еретический образ.

В 1698 году, по приезде в Москву, Петр вооружился ножницами и сам состригал бороды и усы тем, кто приходил к нему по делу. Позднее, в 1705 году, он установил особый налог для тех, кто не соглашался бриться; металлическая монетка, на которой были выбиты усы с бородой, служила доказательством уплаты. Что же касается боярских кафтанов, он постарался высмеять их в своих маскарадах и шутовских праздниках. Только духовенство и крестьяне были избавлены от всяких обязательств по этой части.

Петр также покровительствовал курению табака, преследуемого его предшественниками под страхом строгих кар. Он в этом видел не только дальнейший шаг к закреплению европейских обычаев, но еще и источник дохода для казны.

Все это, однако, были лишь пустяки по сравнению с тем, что ему надлежало совершить без замедления. Петр отдавал себе отчет, что война со шведами неизбежна, ибо не было другого способа открыть России доступ к Балтийскому морю. Вдобавок достигнутый им успех в Польше, где новый король Август II был его ставленником, вызывал значительные усилия для защиты и поддержки этого клиента (к тому же, вечно нуждающегося в деньгах). Надо было создать могущественную армию и сильный флот, чему главным образом Петр и посвятил свое внимание, а попутно он стал ломать перегородки, воздвигнутые обычаями и суевериями своей страны против западных идей.

22 октября 1698 года, два месяца спустя после возвращения из Вены, Петр отправился в Воронеж посмотреть, как у него строились корабли. Потом он спустился в Азов, вернулся в Москву, снова поехал в Воронеж. В начале марта он там получил известие о смерти Лефорта, который, хворая со времени заграничного путешествия, не покидал Москвы. Это было тяжелым ударом для Петра. «Я потерял лучшего друга, – сказал он, – как раз когда он был мне всего нужнее». Он поскакал в Москву, устроил Лефорту великолепные похороны и сейчас же поехал обратно в Воронеж. В течение этого года он образовал 20 новых полков, обмундированных, вооруженных и обученных по-европейски, на замену окончательно упраздненных стрельцов.

В это же время он основал орден Св. Андрея Первозванного, первый по времени создания и по значению в порядке орденов Всероссийской империи. Прежние цари награждали своих слуг подарками мехов, ценной посуды и тканей. Петр перенял систему знаков отличия, практиковавшихся на Западе, но Андреевскую звезду он роздал очень ограниченному числу лиц; когда он умер, их было около пятнадцати. Для ленты он выбрал тот же цвет, какой был установлен французским королем Генрихом III для ордена Святого Духа, но еще более бледного голубого оттенка. В конце своего царствования он учредил второй орден, Св. Александра Невского, и заказал его знаки отличия, но он умер, никому не пожаловав его. Вдова его, Екатерина I, начала награждать орденом Александра Невского уже после смерти Петра.

Трения между Россией и Швецией все обострялись, и угрожающее положение, принятое Карлом XII, становилось все более явным, но Петр хотел сначала заключить мир с турками, прежде чем навязать себе нового врага. В июне 1700 года ему удалось наконец заключить с Турцией перемирие на 30 лет, причем султан отказывался от всяких притязаний на Азов.

Два месяца спустя была объявлена война со Швецией. Она длилась 21 год и на первых порах была неблагоприятна русским. При первом же столкновении Карл XII одержал блестящую победу под Нарвой, после чего он постарался вывести из строя поляков и нанес им ряд поражений. В 1704 году он оказался хозяином положения настолько, что смог изгнать польского короля из Польши и посадить на его место собственного кандидата, Станислава Лещинского. Станислав процарствовал пять лет, до того времени, когда звезда Карла стала закатываться. За это время Август продолжал быть только Саксонским курфюрстом, но принужден был признать над собой власть шведского короля, в такой мере, что даже обедал у него за одним столом с собственным преемником, королем Станиславом. В 1709 году, после полтавского боя, Лещинский, в свою очередь, уступил польский престол Августу и сам искал пристанища за границей.

После своих первых поражений Петр вручил главенство над армией, оставшейся в Лифляндии и Польше, Шереметеву, а сам занялся покорением Ингерманландии и Карелии. Весной 1703 года ему удалось овладеть устьем Невы. Он стал, наконец, твердой ногой на берегу Балтийского моря и основал тут свой будущий порт, посвященный им своему Патрону, Св. Петру. С.-Петербург стал для царя «раем», или «парадизом», как он любил его именовать, и для того, чтобы легче было его защищать, он позднее отнял у шведов ту часть Финляндии, которая слишком близко к нему прилегала.

Со своей стороны, Шереметев стал одерживать перевес в Лифляндии. При получении известия о первом успехе под Дерптом Петр воскликнул: «Благодарение Богу! Мы до того уже дошли, что шведов побеждать можем».

В 1704 году он, в свою очередь, разбил неприятельскую армию под Нарвой, и затем, после борьбы, длившейся пять лет с переменным счастьем, он наконец завлек Карла XII в Полтаву и разбил его наголову (21 июня 1709 года). С этого дня исход войны в принципе обрисовался. Много еще было опасных минут, как, например, в Прутскую кампанию 1711 года, а также при нескольких сражениях на Балтийском море, но попытки шведов вернуть себе преобладающее положение остались тщетны. Петр отвоевал себе твердую точку опоры на морском берегу и прорубил «окно в Европу». Он мог, наконец, общаться с остальным миром.

Жертвы, которых требовала от страны эта нескончаемая борьба, были так тяжелы, что не было почти года, когда Петр не пытался завязать мирные переговоры. В феврале 1707 года он поручал своему представителю в Вене войти в сношения с герцогом Мальборо и просить его убедить английскую королеву выступить посредницей для заключения мира со Швецией. Он сулил Мальборо пожизненную ренту в 50 000 ефимков, русский титул (на выбор князя Киевского, Владимирского или Сибирского), орден Св. Андрея Первозванного и «рубин (коего будет прислана модель), какого размера нет в Европе», вероятно, тот рубин, который был позднее поставлен на императорской короне, сделанной для коронации Екатерины. Однако попытки Петра заключить мир были обречены на неуспех, так как Карл XII неизменно требовал прежде всего возврата ему Балтийского побережья, и Петр поневоле должен был продолжать войну. Когда король был убит в 1718 году, царь отправил посла в Стокгольм поздравить новую королеву со вступлением на престол, что послужило поводом к обмену учтивых фраз. Но Петр понял, что этим дело ограничится, и поэтому его войска вслед за сим осуществили десант в Швеции, где произвели страшные опустошения: он принимал предосторожности для получения лучших условий мира, близость которого наконец предвидел.

Основание С.-Петербурга отвечало необходимости иметь гавань на Балтийском побережье, и к тому же гавань, связанную по Неве и Ладожскому озеру с сетью рек, которые Петр мысленно уже соединял с волжским бассейном, как только ему удастся прорыть потребные для того каналы. Но хотя выбор этого места был вызван политическими и экономическими соображениями, новый город, выросший на болотистом пустыре, где до него были разве что хижины финских рыбаков, скоро стал для царя источником нескончаемых наслаждений. Что особенно нравилось Петру в этом предопределенном судьбою месте, которое он первый увидел и завоевал, была возможность всюду добираться на лодке; пристрастие к воде было в нем одним из самых сильных, быть может, наиболее властным в области природных вкусов. В Москве была только незначительная Москва-река. В Санкт-Петербурге была Нева, в версту шириной, с протоками, разветвлениями, каналами, в гораздо большем числе, чем в наши дни, так как многие из мельчайших были засыпаны или перекрыты на протяжении двух веков. От ноября до апреля эта водная поверхность покрывалась, правда, ледяной корой; зато с апреля по ноябрь Петр мог ходить всюду под парусами, не принимая в расчет погоды. Он первый переплывал реку, когда трогался лед, и он же последний лавировал в ноябре между первыми льдинами, грозившими сковать его яхту. В надеже приучить население города пользоваться, по его примеру, лодками как обычным способом передвижения, он по сигналу сзывал всех, у кого они были (а были они у всех, кто мог ими обзавестись), для совместного плавания по реке. Разумеется, те, кто не являлся на его зов, должны были платить штраф. Левый (южный) берег и два острова – Васильевский и Санкт-Петербургская сторона – были колыбелью города. Санкт-Петербургская сторона, сверх того, была и его духовным центром: тут была заложена крепость (и внутри нее – Петропавловский собор). Тут же стояло первоначальное жилище Петра. Он надеялся, что соседний Васильевский остров станет кварталом особняков, сооруженных его друзьями, главным образом по набережной, обращенной к югу. По его наущению Меншиков выстроил себе дворец именно на этой набережной. На левом берегу Петр воздвиг Адмиралтейство и выше по течению реки, напротив крепости, насадил себе сад, известный под именем Летнего. Позднее он убедился в неудобстве этого распределения: в начале и в конце зимы из-за ледохода оба острова оставались отрезанными от сообщения с Москвой, каждый раз дней на десять, вследствие чего центром жизни в С.-Петербурге мало-помалу стал левый берег Невы.

Себе Петр поставил на Санкт-Петербургской стороне деревянный домик из четырех комнат: сеней, спальни, кабинета и столовой. Уже в XIX веке это здание было окружено и целиком перекрыто кирпичной и железной постройкой, в которой оно сохранилось, как в чехле. Домик Петра Великого красноречиво свидетельствует о незатейливых вкусах своего хозяина. На его примере можно проследить, какую обстановку Петр считал для себя достаточной, ибо эта хижина отнюдь не была в его глазах наспех склоченной и временной оседлостью, поневоле навязанной обстоятельствами. Позднее, в 1715 году, он себе выстроил «дворец» в Летнем саду; двухэтажный, с фасадом на восемь окон. Службы, окружавшие его, теперь исчезли, но все же и при наличии их трудно себе представить, как царь тут жил с женой, четырьмя детьми, двумя внуками, няньками, гувернантками и прислугой. Посторонние не были вхожи в него, и приемы гостей происходили в саду, где крытая галерея служила бальным залом, но все же дом сам по себе был скорее приурочен к обиходу скромной семьи средней руки, чем к жизни монарха. В январе 1711 года он также начал строить себе Зимний дом на Миллионной, рядом с тем местом, где позднее вырос Зимний дворец Елизаветы Петровны. В этом Зимнем доме (превращенном при Николае Павловиче в казармы I батальона Преображенского полка) Петру суждено было умереть, в комнате, выходившей на Зимнюю канаву. Под конец своего царствования он расширил его и устроил в нем более просторные залы для приемов (с окнами на Неву), но это здание было снесено при Екатерине II, и на его месте был построен Эрмитажный театр.

Несмотря на отсутствие комфорта (а может быть, отчасти из-за этого), Петр ловил всякий досуг, позволяющий ему жить в С.-Петербурге. Для него это был «парадиз», и этим словом он помечал письма, написанные им там. Он, может быть, и не думал сделать столицу страны из нового города, хотя в письмах своих иногда называл его «столицей». Москва оставалась официальной резиденцией правительства, была сердцем и мозгом народной жизни, но Москва, застывшая в старых воззрениях, была также центром отпора реформам Петра. В С.-Петербурге селились лишь сторонники новых обычаев, и в их среде Петр чувствовал себя всего лучше. Те члены его семьи, которые были недовольны новыми порядками, не посещали берегов Невы, но в 1708 году царь пригласил туда свою невестку, Прасковию Феодоровну, с тремя дочерьми и трех сестер своих, Марию, Феодосию и Наталию. В марте месяце он их встретил в Шлиссельбурге и постарался сделать их пребывание в новом городе веселым и приятным. Царица Прасковия, в угоду ему, поселилась в С.-Петербурге, и Наталия Алексеевна, всецело ему преданная, последовала ее примеру. Мария Алексеевна также обзавелась здесь домом, но она вела всегда двойную игру по отношению к брату и кончила тем, что попала в темницу из-за своих интриг. Привязанность Петра к своему созданию была так сильна, что когда его могила была вскрыта большевиками, на скелете его был найден один только перстень с изумрудом, на котором был выгравирован герб С.-Петербурга: два якоря и скипетр (что означает: военный и торговый флот дают власть). Нельзя не пожалеть, что кольцо Петра было сейчас же продано и пропало для истории, не бывши ни воспроизведено, ни описано.

Нелегко представить себе этот город, зарождающийся в редком лесе (каковым он всегда растет на болотистой почве). Петр видел только великолепную реку с архипелагом островов и островков; остальное было для него второстепенным. Ему с первого взгляда стало ясно, что именно здесь будет порт, через который разовьется русская торговля; его делом было воплотить эту мечту, поставить на суше красавицу-столицу, спрятанную, как Венера в пучине вод. Он тотчас же принялся за работу весной 1703 года: все распоряжения исходили от него и только от него. В 1717 году, из далекого Парижа, он все еще давал подробные письменные указания о планировке С.-Петербурга: какой участок предоставить кому и где прервать ряд намеченных домов пустым промежутком для поперечной улицы. Петру с молодости не были внушены никакие культурные взгляды, но все же старомосковских художественных идеалов он отнюдь не хотел заново осуществлять. В С.-Петербурге все должно было быть по-новому. Из иностранных городов он видел (и то лишь мимоходом) Лондон, Вену, Кенигсберг, Дрезден, Краков, Амстердам, Варшаву. Этим ограничивались его познания по части городской эстетики. Между тем, выбрав для задуманного города величавую рамку, обещавшую ему широкий простор, он сразу придал своему созданию своеобразный облик, поставив на каждом берегу Невы по огромному золотому шпилю: над крепостью и над Адмиралтейством. Эти высокие, тонкие иглы не скопированы им ниоткуда и не подражают никаким известным образцам. Они зародились в мозгу Петра, чуявшего в них необходимое украшение для города, распластанного на ровном месте, и эти два луча легли в основу художественной красоты С.-Петербурга.

Широкий Невский проспект, шедший от Адмиралтейства в восточном направлении, обсаженный в его время деревьями, а также Летний сад, в котором он выстроил любимое свое жилище, были теми двумя украшениями, в которых на первое время выказалось его пристрастие. Дуб, для распространения которого он так много сделал, был на особом счету. Петр повсюду заботился о том, чтобы дубы шли на постройку кораблей, и принимал строгие меры для ограждения этой породы, драгоценной для моряков, от неразумного хищения. Там, где другие могли заменить, надо беречь дуб. Он даже запретил делать дубовые гробы. В июне 1706 года, спеша к армии, он из Пскова писал Брюсу: «Изволь приказать на мысу острова (что к морю, где строить велено загородные дворы), чтобы дубового леса пни, которые прошлого году напрасно вырублены деревья и от которых мочно быть отпрыскивать, беречь». Дуб не растет в диком виде на севере России, но не вымерзает зимой. Петр его акклиматизировал в С.-Петербургском районе и поощрял посадки его всюду, где мог. За Ораниенбаумом он построил себе домик в месте, которое засадил дубами, и назвал его «Дубки». До революции 1916 года на Петровском острове был огромный и уже дряхлый дуб, посаженный (по местному преданию) собственноручно Петром. В августе 1707 года из Варшавы он пишет А.В. Кикину: «По письму Вашему уведомились мы о дубовой роще, которая большая часть посохла. Того ради нынешной осенью заранее присмотри несколько небольших дубовых, а лучше кленовых дерев молодых; и присмотря, окопать около оных землю кругом и не замать до заморозков, чтобы окапанную землю с коренем укрепило, и тогда перевезть и посадить в порозжем месте, где еще роща не досажена, а старых, которые посохли, до весны не выкапывать, авось либо из тех примутся некоторые».

Кроме дуба он сажал липы и в одном письме 1706 года, написанном в Киеве, предписывает перевезти в С.-Петербург из Нарвы виденные им там липы; для этого он велел сделать роспуски на пушечных колесах и перевозить деревья с землею. В том же письме он распоряжается взять у Нарвского огородника луковицы белых лилий и майоран. В 1705 году после взятия Митавы, тогда столицы Курляндии, он сейчас же отправил оттуда деревья на берега Невы. Он доверил их бомбардиру, для которого собственноручно выписал пропуск и подорожную во избежание задержек. В марте 1704 года он выписал в свой новый город (основанный меньше чем за год этого) цветы из Москвы, и, главным образом, цветы душистые. Это было перед самым выступлением в поход на Нарву. Вернувшись победоносно в июне, он снова пишет тому же садовнику, что шесть корней присланных пионов прекрасно доехали, но жалуется, что ничего нет другого, и требует мяты.

Он пробовал также акклиматизировать бук. Въезжая во Францию, он из Кале пишет Меншикову, что распорядился отправить буки из Ростока и деревья разных пород из Гамбурга, поручая Меншикову наблюдать, чтобы их немедленно посадили. Он еще не знал, что бук не выносит климата 60-й параллели (самая северная граница бука проходит в Польше).

В 1716 году из Голландии он велел искать между Нарвой и Ревелем лип, ясеней, кленов. В апреле 1707 года он писал из Жолквы азовскому губернатору: «Изволь постараться, чтобы из Таганрогу в удобных местах (а лучше за городом) посадить тощи дубового или иного какого дерева, привезти с Дону немалое число небольших деревец в осень (по листопад); також подале от города в удобных же местах несколько десятин посеять желудков для лесу. Також при выше писанных рощицах винограду умножать и цветники хорошие завести; с великим желанием желал бы я сам там быть вскоре, но еще время не допускает».

В том же 1707 году в августе он пишет из Варшавы, что посылает офицера с «померанцовыми и иными деревьями, которых будет немалых ящиков со 100 и больше». Все власти по пути этого офицера, едущего в С.-Петербург, получают приказания всячески содействовать его проезду и провозу ящиков, содержимое коих, вероятно, положило начало императорским теплицам.

В 1735 году Бергхольц упоминает обед, данный при дворе Екатерины I, где у круглого стола была посередине дыра, откуда выходило покрытое цветами и плодами апельсиновое дерево. Быть может, это было одно из тех, которое Петр купил в Варшаве. Когда в 1723 году он высадился на западном побережье Каспийского моря во главе своих войск (число которых доходило 100 000 человек, следовательно, требовавших от него немалых забот), он тотчас же велел принести семена хлопчатника и шафрана, дабы испробовать культуру этих растений в России, а несколько месяцев спустя, уже из С.-Петербурга, выписал по экземпляру каждой породы, какие произрастают на южном побережье Каспийского моря во вновь присоединенных к России персидских областях. В нем всегда было живо страстное желание дать своей родине воспользоваться всяким полезным нововведением, попадавшимся на его пути.

Петр презирал дворцы, но любил сады и парки. В 1706 году из Пскова он писал Шафирову (носившему тогда титул его «Тайного Секретаря»): «Немедленно приискать в Мастерской палате книги, одну образцовую фонтанам, в которой оставлено, для прибавки образцов, порезжих листов половина, другую о огороде или о саду в Версале короля французского и пришли в Смоленск через почту». Это было в самый разгар его борьбы с Карлом XII, а между тем, он в это время успевал соображать, какие он садит себе сады по возвращении домой.

Для первого своего загородного дома Петр выбрал Стрельну на Южном берегу Финского залива, верстах в 15 на запад от С.-Петербурга. Но он слишком поздно убедился, что здесь не хватало воды для фонтанов; и, разочарованный, он променял Стрельну на Петергоф, верстах в двенадцати дальше на запад; там запас воды был гораздо значительнее.

Для Петра прелесть загородной резиденции зависела от количества воды, какое можно было заставить играть под деревьями. Когда он осматривал Версаль, он восхищался только его фонтанами, и, вернувшись домой, он еще расширил сеть водной декорации Петергофа.

Версальский дворец не произвел на него впечатления; вдохновиться созданием Людовика XIV и выстроить себе что-нибудь подобное не приходило ему на ум. Но фонтаны, бившие в парке, были для Петра откровением, и он сумел сейчас же точно определить, что надо было сделать, чтобы добиться таких же результатов. Сохранились его письма, написанные за границей, в которых он дает подробные указания, как провести воду к данному месту и как соорудить фонтан описанного им образца. Когда ему в первый раз попалась книга Рима, он спросил, каким образом могло случиться, что там так много фонтанов на улицах и площадях; он также хотел знать, в котором часу их закрывали. Услыхав, что они бьют круглые сутки, он, должно быть, испытал острое чувство зависти.

Это пристрастие к фонтанам было в нем родственно любви к фейерверкам, с ранних лет приводившим его в восторг и ставшим неизбежными во всех устраиваемых им праздниках. В 1722 году, когда вернулся после трехлетнего отсутствия Измайлов, ездивший в Пекин, и разложил перед царем подарки, присланные ему императором Канг-Хи, Петр сейчас же выхватил из них китайский фейерверк и побежал проверять, подымались ли китайские ракеты выше русских. Фарфор, лаки, ковры он, вероятно, отправил в кладовую; едва ли бы он нашел где их разложить и расставить в одном из своих скромных жилищ. Он сохранил их, однако, и позднее они красовались в так называемой «китайской» галерее Гатчинского дворца (устроенной во время царствования Екатерины II), там были прекрасные образцы китайского искусства эпохи Канг-Хи, по всей вероятности, из числа подарков, привезенных Измайловым. Петр отнюдь не был вандалом и умел ценить художественные произведения.

Старинное русское искусство было почти исключительно церковным, поэтому Петр, желая создать в России искусство на европейский лад, принужден был искать художников на Западе. В контрактах, которые он с ними заключал, он неизменно оговаривал, что каждый из них должен был первым делом обучать русских учеников. Он пригласил в 1715 году итальянского скульптора Растрелли, оставившего ряд выдающихся творений, в особенности прекрасный бюст царя (в Зимнем дворце) и конную статую его (перед Инженерным замком). Растрелли был отцом знаменитого архитектора, построившего дворцы для Елизаветы Петровны, а также много церквей, в которых стиль его времени расцвел в чудесных и оригинальных образцах.

Первые архитекторы Петра были также итальянцы, но их скоро заменили образованные ими русские ученики. Петр выписал в Россию известного германского архитектора Шлютера; однако он умер так скоро после своего приезда, что едва ли успел что-нибудь построить. Дворец Петра в Летнем саду был, вероятно, исполнен по его рисункам. Для Петергофских павильонов царь пригласил француза Леблона на огромное по тому времени жалованье в пять тысяч рублей, и знаменитому Nicolas Pineau, также завербованному им, он заказал чудесную деревянную обшивку, украсившую его кабинет в Петергофе. Пильман, отец живописца Jean Pillement, столь ценимого в наши дни, писал для Петергофа потолки. Другой француз, Карравак, тоже нанятый Петром, оставался записным портретистом российского двора на протяжении сорока лет. Петр несколько раз покупал картины в Голландии и в Германии, но среди его приобретений нет ничего выдающегося. Хорошие картины уже тогда стоили дорого, и Петр не располагал значительными суммами на их покупку: армия и флот поглощали большую часть его бюджета. Во время своего пребывания в Париже он образовал группу рабочих с гобеленовой мануфактуры и с ними открыл в С.-Петербурге шпалерную фабрику. Его первый заказ на ней был воспроизведением серии ковров, вытканных ранее того в Париже под именем Tenture des Indes; он ими украсил свой зал в Монплезире. Единственное искусство, которое он сам практиковал, было токарное, и в нем он достиг высокой степени совершенства; ему даже удалось делать на станке барельефы.

Его в первую голову интересовало умственное и экономическое развитие его народа. Ему казалось естественным, чтобы люди работали всюду и всегда, как он это делал сам, и ему хотелось, чтобы все население страны ему подражало. Он любил только тех, кто умел быть полезным. Люди, гордившиеся своими предками, своей важностью или своим богатством, казались ему смешными. В Париже один из местных вельмож, откомандированный в его распоряжение, приходил к нему каждый день в другом костюме. Петр только сказал: «Не может, бедный, найти себе портного по вкусу». Сам же он, когда один из его приближенных заметил ему, что чулки его заштопаны и что Его Величество мог бы не носить чулок в таком виде, ответил: «Зачем мне бросать чулки вместо того, чтобы заштопать их и носить их еще год?» – «Чтобы фабрика могла продать их побольше», – отвечал его собеседник. «Она и так не поспевает всех удовлетворить, – возразил царь, – а если дойдет до этого, она сможет продавать их за границу». Очень возможно, что торжественность, которой он окружил князя-кесаря, позволяла ему насмехаться про себя над этой марионеткой, обремененной ненужными церемониями, тогда как сам он, сложив это бремя на Ромодановского, мог вдоволь работать.

До его царствования русская знать была помешана на своей родовитости. Сравнительная важность предков каждого влияла на его взаимоотношения с другими, и правительство нередко было бессильно назначить на какую-нибудь должность подходящего человека потому только, что его подчиненные отказались бы слушаться его, если бы сочли себя родовитее его. Царь Феодор Алексеевич сжег мистические книги, но все заинтересованные знали их наизусть. В 1722 году Петр решился наконец обнародовать указ, не только покончивший со всеми этими распрями, но в корне изменивший русскую жизнь. Табель о рангах установил порядок, по которому почести могли быть даруемы только в награду за службу государству. Служащие были разделены на 14 классов, и всякий чиновник имел значение только по рангу, который он занимал на этой лестнице. Достигший же четвертого сверху чина тем самым становился потомственным дворянином, и дети его могли быть записаны в дворянскую книгу, каково бы ни было происхождение их отца.

Одной из других видных реформ Петра было учреждение Сената в 1711 году перед отправлением в Прутский поход; этому новому органу царь доверил управление страной, в случае если бы с ним самим стряслась беда. Сенат остался «правительствующим» до конца его царствования, и Петр почти ежедневно в нем заседал в бытность свою в Москве или в С.-Петербурге. Сенату из-за этого часто приходилось раздваиваться или же передвигаться целиком, чтобы работать под наблюдением Петра. Расстояние между столицами по железной дороге, проведенной по прямой линии Николаем Павловичем, равно шестистам верстам, но в начале XVIII века почтовый тракт был гораздо длиннее (и к тому же не мощеный). Курьерам удавалось совершать этот проезд в четверо суток. Петр сам в 1723 году признался, что пришлось по нему пройти то в санях, то на колесах, то верхом и даже пешком; и это было, правда, весной в распутицу. Проведением новой дороги он укоротил расстояние на 200 верст, но нельзя без ужаса представить себе, какова была беспрестанная езда гонцов по этому тракту, где никогда не хватало лошадей на станциях. Несчастные путешественники, не снабженные достаточно авторитетными подорожными, подвергались всяким случайностям и подчас тратили по несколько недель на этот переезд.

Пришлось бы исписать порядочно томов, если задаться целью изложить все административные распоряжения Петра Великого, так как он затронул реформами своими все отрасли народной жизни. Екатерина II не раз говорила, что, собираясь издать новый закон, она всегда просматривала оставленные Петром бумаги и неизменно находила в них первоначальный проект задуманной ею меры. Табакерка, которую она обычно носила, была украшена миниатюрой Петра, и она уверяла, что часто смотрела на нее, стараясь угадать, одобрил бы он принимаемые ею решения. Но если всех его реформ не перечесть, хотя бы некоторые требуют упоминания.

Он создал самоуправление в городах. Он открыл воспитательные дома для подкидышей, чтобы помочь им стать полезными гражданами, причем он первый в Европе осуществил это нововведение. Он создал сеть казенных аптек с центральным складом доброкачественных продуктов в Москве. Для главной аптеки он заказывал банки из китайского фарфора с большими двуглавыми орлами на них (такие банки из его аптеки до наших дней попадаются у старьевщиков). Он основал большое число школ и училищ, он боролся с пожарами, этим бичом России, где, за недостатком камня, все строили из леса, и хижины, и дворцы. На пожарах царь сам распоряжался всем; в городах он завел пожарные команды; но главной его мерой для сокращения опустошений от огня было поощрение обжига кирпича. Он начал вводить освещение на городских улицах, что не было еще ни обязательным, ни даже общераспространенным ни в одном европейском государстве его времени. В XVII веке Россия почти что не разрабатывала металлов. За все время своего царствования Петр непрестанно старался развить металлургию. Он давал привилегии тем, кто находил и разрабатывал рудники, помогал им строить заводы. С его поддержкой Демидовы стали большими производителями железа на Урале. Точно так же он поступал со всяким, кто хотел выпускать на рынок товары, по его мнению, полезные, облегчая ему уплату налогов, пока молодое дело не окрепнет. Для тех отраслей, для которых он не находил желающих рискнуть деньгами в новом предприятии, он создавал казенные фабрики, неустанно стараясь увеличить производство народных богатств и поощрять торговлю. За время его царствования было открыто свыше 200 фабрик. Он на равной ноге беседовал в теми, чья предприимчивость толкала их по этому пути, дружил с ними, обедал у них, крестил их детей, давал им возможность обсуждать свои дела с ним. На приемы свои в С.-Петербург он приглашал корабельных мастеров и капитанов торгового флота, фабрикантов и заводчиков, беседуя с ними подолгу за стаканом вина, с трубкой в руке.

Монарх огромной империи, еще плохо исследованной во многих своих частях, он во все свое царствование посылал землемеров составлять план отдельных местностей, гравировал географические карты России, отправлял исследователей на окраины. Уже в 1695 году, во время Азовского похода, он уговорил московского купца по имени Маленький поехать через Персию в Индию, дав ему наставление вести подробное описание своего пути. Маленький повез с собой на продажу кожу, сукна и моржовую кость; он поехал в Исфахан, Агру и Дели, но пять лет спустя умер в Персии на обратном пути; если он и вел записки, согласно просьбе Петра, таковые, к сожалению, не дошли до нас. Незадолго до своей смерти Петр пригласил к себе известного датского ученого Беринга, который по его наущению отправился искать пролив между Ледовитым и Тихим океаном. Петра уже не было в живых, когда Берингу удалось найти этот пролив, носящий с тех пор его имя.

Все, что входило в область естественных наук, интересовало Петра в высшей степени, и первым русским музеем было его собрание банок со спиртом, в которых хранились причуды животного мира вроде двухголовых телят и небывалых зародышей. В Голландии он познакомился с ученым по имени Рейск, собравшим большую коллекцию таких чудес природы. После его смерти Петр купил его собрание целиком. Ему хотелось все знать, разгадать все законы естества, усвоить себе все науки. Он раз зашел к дочерям во время их французского урока и спросил, что они читали, – оказалось, что это был роман маркизы Ламбер. Он сказал, что завидует им, могущим учиться по заданной программе, меж тем как сам он в их возрасте не учился правильно ничему.

В осуществлении своих преобразований он не знал авторского самолюбия: он приказал секретарям своим рассматривать всякий поданный ему проект, кроме как алхимиков. В то время многие верили в возможность претворения металлов и лихорадочно искали способа из разных руд делать золото, но Петр считал подобные попытки жалкой потерей времени, а, по его мнению, потерянное время «смерти подобно». В 1703 году он основал первую русскую газету, дабы русские люди были осведомлены о том, что происходило в остальном мире. Он даже издал в 1717 году «Показание к житейскому обхождению, или Юности честное зерцало», дабы научить своих подданных светским манерам. Он покровительствовал первым в России попыткам театральных представлений, даваемых, по большей части, странствующими немецкими труппами. Ученики некоторых учебных заведений вскоре стали подражать им, играя переведенные на русский язык иностранные пьесы.

Он упразднил старый русский календарь, счет годов которого шел от сотворения мира (предполагавшегося семью тысячами лет раньше), причем новый год начинался 1 сентября. Петр заменил его Юлианским календарем (принятым греческой церковью), и новая эра началась в России 1 января 1700 года. Он изменил и упростил печатный шрифт и издал книги, читавшиеся гораздо легче, чем напечатанные старыми славянскими письменами, уже не соответствовавшими современному говору. Он ввел европейские цифры, означавшиеся до него буквами.

В письмах своих он не раз говорил о книгах чужестранных писателей, которые он приказывает перевести и напечатать по-русски. Работа эта, однако, не всегда подвигалась с достаточной быстротой. Так, в письме от 24 мая 1708 года на имя Ивана Алексеевича Мусин-Пушкина, помощника его по литературным делам, Петр пишет: «У переводчика Волкова изволь спросить книгу на французском языке, которая отдана ему переводить, перевел ли. И буде перевел, то у него возьми и вели напечатать мелкою новою печатью. Буде же еще не перевел, то надобно его взять и держать потаместе, пока не переведет, для того, что он гулять охотник».

Петр был также первым русским историографом. Он спас многие древние летописи, запрятанные по монастырям, и перевез их в архивы. В 1712 году он поручил Мусин-Пушкину сочинить историю России. Эта попытка не дала непосредственного результата, но собранные Петром документы послужили Татищеву, первому русскому историку, чье сочинение начало появляться в Москве в 1768 году.

В Древней Руси нелегко было обращаться с официальными документами: писали их на узких полосах бумаги, склеенных вертикально и скатанных в свертки. Сверток с Уложением царя Алексея Михайловича был длиной в пятьдесят сажень. Легко угадать, что с текстами такого формата нетрудно было в судебном деле, например, добиться за подходящую мзду замены части свертка. Достаточно было ножниц и клея для полного извращения его смысла. В 1702 году Петр отменил этот порядок, все деловые документы должны были впредь писаться на листах одного размера, пронумерованных и прошнурованных, с припечатанием шнура на обороте. Гербовая бумага также была введена им.

Петр никогда не сидел сложа руки, и это полное отсутствием в нем лени оставалось неизменным во всю его жизнь. В 1721 году, уже без малого пятидесятилетний, он составил для себя распределение своего рабочего дня; ему предстояло сочинить «Адмиралтейский регламент», не нарушая хода других работ. Уже за несколько лет до того он таким же образом написал «Воинский регламент», целиком собственноручно. Никакой труд не казался ему чрезмерным, если он считал его нужным. По составленному им распределению, он должен был сочинять «Адмиралтейский регламент» четыре дня в неделю; пятый день он посвящал иностранным делам, а шестой – административным, которыми занимался в Сенате. Воскресенье, разумеется, считалось днем отдохновения. «Юрналь» его секретаря говорит, что он сидел над своим «Регламентом» по 14 часов в сутки: от пяти до полудня и от четырех до одиннадцати. Петр написал его почти целиком своей рукой. Работа длилась от половины сентября до 10 декабря, для его отъезда в Москву, и если Петру не всегда удавалось от того следовать составленному им распределению времени, виной тому были празднества по слушаю Ништадтского мира. Но и до того были другие помехи. Так, когда со дня на день он ожидал известия о заключении мира, его уполномоченные уведомили его, что шведское правительство вдруг потребовало исправления границы в Финляндии. На самом деле Остерману, самому ловкому из уполномоченных, удалось уладить это затруднение без дальнейших переговоров, но по получении письма Петр, недолго думая, отправился сам на финляндскую границу отдать себе отчет, о чем шла речь. По пути он встретил второго гонца, вручившего ему окончательный текст договора. Он тогда повернул обратно в С.-Петербург и объявил всем радостную весть, но не свое торжество и не окончание собственных трудов он собирался праздновать: как только он приехал, за первым же обедом провозгласил один лишь тост: «За здравие моего народа».

Один из его сотрудников, хорошо его знавший, барон Иван Антонович Черкасов, говорит, что он был чистосердечен, прямодушен, ненавидел всякую ложь, и когда пообещал что-нибудь, то на это можно было положиться; он никогда уже не доверял тому, кто его раз обманул. Когда в его присутствии кто-нибудь злословил про другого, он ждал его нападок и потом спрашивал: «Это все, что вы в нем видите? Поищемте, нельзя ли также сказать про него что-либо хорошее».

К этому следует присовокупить, что он ненавидел лесть. Если кто-нибудь решался льстить ему, он сейчас же менял разговор. В 1708 году Петр Андреевич Толстой, тогда посол в Константинополе, жаловался оттуда царю на интриги, направленные против него из Москвы. Петр отвечал ему: «Вам смотреть (на них) не надлежит, но истинным путем, как доселе, шествовати надлежит; в чем есть ли истина всегда явна пребывает и никем помрачена быти не может, так же и от нас добро забыто быти не может».

А вот портрет его, набросанный Юльсом: «Он очень высок ростом, носит собственные, короткие, коричневые, вьющиеся волосы и довольно большие усы, прост в одеянии и наружных приемах, но весьма проницателен и умен. Он заговаривает со всеми, даже с незнакомыми на улице, как равный с равным. Он удивительно умеет владеть выражением лица. На корабле запрещено называть его Величеством, а только Шаутбенахтом. Нарушивший это правило должен выпивать кубок вина в виде штрафа». Юльс изумлен был, видя то, до чего Петр путешествовал «налегке»: он не брал с собой ничего, даже самого нужного для ночлега и обеда. Приехав в С.-Петербург в декабре 1705 года, он пожелал обедать дома, и повар его, Фельтен, побежал на сторону занимать скатерть, блюда и тарелки, так как царь ничего не привез с собою, а у него (в первом его трехкомнатном домике) ничего не было. Когда он желал оставаться один, он исчезал, и не было никакой возможности узнать от его близких, уехал ли он или заперся. Чтобы иметь возможность говорить с ним о деле, надо было его ловить, всего лучше у кого-нибудь за обедом. Он не любил назначать аудиенции, и если бывал принужден уступить в этом, то не принимал назойливого собеседника у себя, а обыкновенно в Адмиралтействе или в Сенате. Когда он путешествовал, причем всегда с очень малочисленной свитой, у него была подорожная, подписанная Меншиковым на имя Ген. Лейт. Петра Михайлова, по ней ему всюду давали лошадей, и он ехал день и ночь без остановки. Он редко носил шляпу, но по большей части круглую шапку.

Юльс упустил отметить, что единственной роскошью Петра в дороге, когда он ездил по России, была отправка на сутки вперед слуги для растопки ему бани в местах ночевок. Тот же человек должен был уничтожить тараканов, к которым Петр испытывал непреодолимое отвращение.

Иллюстрацией к заметке датского посланника об обращении Петра с посторонними может послужить нижеследующее письмо, посланное им в 1703 году адмиралу Апраксину: «Пишете, что писал к вам брат ваш, что он послан в Ямы (Ямбург) с двумя только полками Новгородскими, а пехоты ни единого полка нет (между тем, Петр раньше писал Апраксину, что выступает гораздо больше войск). Ответствую: хотя и родной брат ваш писал, однако же поверьте и мне, истину пишу… Я прошу, пожалуй, отпиши к нему, чтоб он ответствовал против сего письма, так ли все, или я солгал? Тогда увидишь истину. Жаль, что вам нанесли печаль, а, ей, напрасно!».

Более известен другой пример его обязательного обращения с людьми. Вечером в день Полтавского боя Петр позвал к себе на ужин шведских военачальников, взятых в плен. За столом он поднял стакан: «За здоровье учителей наших в военном искусстве». Старший из пленников, Реншильд, спросил его, кого он подразумевает. «Вас, господа», – отвечал царь. – «В таком случае, – возразил Реншильд, – Ваше Величество не особенно хорошо обращаетесь со своими учителями». Очарованный упреком шведа, Петр велел сейчас же вернуть пленникам шпаги.

Что касается физического облика Петра, очень полная документация о нем хранилась до 1917 года в Зимнем дворце. Восковая кукла, лицо которой было воспроизведено со слепка, сделанного скульптором Растрелли и живого Петра, давала верный и точный его образ. Роста он был огромного, с длинными руками и длинными ногами. Круглое его лицо было озарено карими глазами, взгляд которых не многие могли выдержать. Нервные подергивания, значительно усилившиеся с годами, еще более пугали тех, кто не привык к ним. Темные волосы свои он обыкновенно носил короткими. Восковая фигура была в парике, сделанном из его волос. Хотя Юльс упоминает его «довольно большие усы», портреты его (а также и кукла) воспроизводят его, по большей части, с небольшими усами, не касающимися верхней губы. Он не всегда носил парик (обязательный для франтов его эпохи), и во всяком случае парик этот был небольшой. Случалось, что без парика ему было холодно голове, особенно в церкви. Он тогда преспокойно и молча снимал парик с соседа и надевал его. Но никогда он не жаловал тех огромных, величавых сооружений, которые носил Людовик XIV, они мешали ему поворачивать голову и разглядывать то, что ему хотелось рассмотреть.

В первое утро по приезде в Париж он нашел у себя в уборной такой парик из многоэтажных завитушек, приготовленный для него, чтобы он мог появиться одетый по моде. Ничего не сказав, он взял ножницы и обкромсал его до обычного своего размера. Восковая фигура из Зимнего дворца была одета в голубой шелковый костюм, шитый серебром, тот самый, в котором он короновал Екатерину в Москве. После его смерти весь его гардероб был уложен в большие ящики, долго стоявшие в одной из галерей Эрмитажа. В начале ХХ века, по желанию императора Николая II, содержимое этих ящиков было выставлено в витринах, наполнивших особую залу Академии наук. Голубой костюм был почти единственным в своем роде; хотя другой голубой с красным, который Петр надевал, когда ездил к маленькому Людовику XV, мало в чем ему уступает. По большей части, его кафтан и камзолы были суконные и не ярких цветов: серые, черные, коричневые, темно-зеленые, синие, фиолетовые. Очень тщательно отделанные, с шитьем под цвет материи, но без золота или серебра, очень тонкого вкуса, не мишурного.

В молодости он не всегда был так сдержан. В 1702 году, посылая в Париж дипломатического агента Посникова, он поручил ему заказать «две перемены платья, изрядно и сколько можно богато шитые, единое на сукне порфироваго цвета и другое иного коего цвета, про его величествие; другия два платья про Александра Даниловича; великую епанчу из сукна скарлатного веницианского про его величества, по краям шитую шириною единыя ноги, подбитую зеленым бархатом; такую же другую епанчу про Александра Даниловича; десять Андреевских звезд шитых; три перуки с узлами светлорусого цвета про его величествие и две белые про Александра Даниловича». Сдается, однако, будто такие изысканные наряды были придуманы, скорее, Александром Даниловичем, чем Петром Алексеевичем. Во всяком случае, если он и увлекался ими, то недолго. Простота соответствовала природному вкусу Петра, и нельзя, к тому же, исключить предположения, что в нем она была молчаливым протестом против всеобщей роскоши в одежде и против связанных с этим непосильных расходов, ибо в глазах Петра денежный беспорядок был худшим из зол. Когда заключен был Ништадтский мир, он воскликнул, что благодарит Бога за дарованную России возможность довести до конца 20-летнюю войну «не сделав долга». Уже в 1703 году он, «получа за свои два чина из воинской казны жалованье, говорил, что понеже он службою для государства те деньги, как и другие офицеры, заслужил, то он в них волен ко всякому употреблению по своей воле, а народные деньги оставляются для государственной пользы и соблюдения его, будучи обязан некогда отдать в том отчет Богу».

Сохранились его приходно-расходные ведомости от 1705 года по 1716-й. От 1705 года по 1710 год его доход составляется из нижеследующих сумм: «В 1705 году прежних, которые привезены из Воронежа в Москву, за корабельную работу, оклад 366 рублев[22]. На Москве принято у Григ. Писарева третнаго жалования капитанская дача 44 руб. У него же принято, будучи в Киеве, на 1706 год 156 рублев. В 1707 году в Гродне полковничья оклада 460 руб. В 1710 году жалованных от полку Преображенского полковничьих 1572, итого в приходе 2598 руб.».

Расходовались эти деньги главным образом на подарки и на богоугодные дела: «В 1707 г. отдано в Вильне в Духов Монастырь на церковное строение и на милостыню 150 руб. За материи, купленные в Вильне, 39 руб. 26 алтын, 4 деньги. Анисье Кирилловне (Толстой) на штоф 26 руб. Князю Юрию Шаховскому на штоф 41 рубль 23 алтына 2 деньги. Адъютанту Бартеневу для нужнейшей посылки 50 руб. Прокофью Муразину, как он был болен, 20 руб. В Вильне в Богадельню нищим 11 руб. Аврааму арапу да Якиму карле на платье 87 руб. 13 алтын, 2 деньги. Ульяну Синявину на строение шпиталя и на раздачу неимущим 600 рублей».

Посетив раз железоделательный завод частного предпринимателя около Москвы, Петр немедленно захотел испробовать свои силы на той же работе, которую другие исполняли при нем, и выковал несколько полос железа. Он спросил хозяина, сколько тот платит рабочим, и оказалось, что царь наработал на 54 копейки. Заводчик просил его взять на память золотую монету, но Петр принял только заработанные им 54 копейки. На них он купил башмаки и любил их показывать, говоря: «Вот башмаки, заработанные моими руками».

Серди архивных документов сохранились его расписки, начиная с 1701 года, каждый раз на 366 рублей, как мастера по кораблестроению.

Другая профессия, которой Петр не прочь был заниматься (но этой уже даром), была медицинская, и в особенности зубоврачебная. Он готов был даже похвастаться своими познаниями по хирургии, и для него было удовольствием вырвать больной зуб. Приближенные побаивались его поползновений в этой области и скрывали от него свои недуги, что придется подчиниться его докторским приказаниям, не допускавшим отговорок.

Если бы пришлось услышать про доныне еще не известную специальность Петра, хотя бы самую неожиданную, не надо бы ей удивляться. Этот необычный человек успевал заниматься всем и высказал по разным отраслям способности, которых нельзя было ожидать. Они, однако, интересовали его лишь в одном отношении, всегда в том же. Применяя их, мог ли он быть полезен своей родине, хотя бы как пример для других? Мог ли он увлечь Россию вперед, подальше от ее прежней инертности, и превратить ее в страну деятельную, работящую, могущественную, богатую, словом, в перл венца вселенной?

VI. Развлечения Петра Великого

Петр так любил свою работу, что если бы ему предложили отдохнуть и развлечься, он, вероятно, рассмеялся бы. Ничто из всего, что он делал, не было ему в тягость. Он не жаловался, что лежавшее на нем бремя его давит, но только, что времени у него не хватает. Если случайно выпадал досуг, он шел к токарному станку, так как от перемены в работе отдыхаешь. Никогда он не чувствовал потребности в каникулах (принимая это слово в обычном смысле). В его глазах к ним всего больше походило плаванье на парусной ладье, когда он сам ею правил. Но и то, по большей части, приплыв куда-нибудь, приходилось что-либо проверять или чем-либо распоряжаться.

Раз в год, 11 октября, он праздновал в Шлиссельбурге взятие этой крепости и «гулял» день или два; там все время шел пир горой. Иногда он уезжал на какие-нибудь минеральные воды лечиться; два раза он проделывал курс в Карлсбаде, по разу – в Пирмонте и в Спа. Он нашел железистые источники в Олонце на Ладожском озере и ездил туда неоднократно, но он не хотел тратить на заботы о здоровье летнего времени, столь нужного на многое другое, и проводил по нескольку недель в Олонце зимой, в самые крещенские морозы.

Если верить преданию, он говаривал Екатерине, что до конца войны им надо довольствоваться тем, что у них есть, так как вся энергия и все деньги должны идти на борьбу со Швецией. Если удастся одолеть врага и если у них хватит терпения, можно будет пожить всласть уже потом. Очень может быть, что таков был действительно его взгляд, и тогда становится понятным, что примерно с 1715 года он стал подыскивать художников, с помощью которых думал позднее создать для себя обстановку, более соответственную царскому положению. Он предвидел, что настанет время, когда ему можно будет в известной мере смягчить свою каторжную жизнь и провести остаток дней своих с большим удобством, чем раньше.

После заключения Ништадтского мира он в первый раз построил себе в С.-Петербурге залы, достаточно поместительные, чтобы давать в них приемы; прежде ему для этой цели служили дом Меншикова или помещение Сената (где по канцеляриям расставляли обеденные столы), либо даже Почтовый дом, что-то вроде гостиницы, где останавливались вновь прибывшие путешественники до приискания себе квартиры[23]. Петр далеко не был нелюдим, и в те редкие промежутки времени, когда он отдыхал, он всегда был окружен людьми, с которым разговаривал или шутил и для которых его присутствие было удовольствием, а не обузой. Желая создать в России европейскую культуру, он озаботился привить к ней светскую жизнь. Сделал он это своими обычными приемами, т. е. повелительным порядком, так что списками гостей на приемы заведовал обер-полицеймейстер. Назвал он эти праздники «ассамблеями». Впрочем, гости собрались не у него: он намечал дома достаточно богатые и просторные и приказывал хозяевам выбрать каждому день, чтобы приходилось по одной или по две ассамблеи в неделю. Гостей уведомляли, что состоится в такой-то вечер ассамблея у такого-то. От отменил обычаи стародавней учтивости, и домохозяину запрещено было встречать гостей у подъезда и провожать их при отъезде до улицы; этот распорядок распространен был и на него самого и не касался только императрицы[24]. На ассамблеях молодежь танцевала, старики играли в шахматы, в шашки, в нарды, мужчины разговаривали, раскуривая трубки, Петр не поощрял карточных ни вообще азартных игр. Танцмейстеры были нарасхват, пока все не научились менуэту и разным кадрилям. Петр и Екатерина подавали пример: оба были неутомимыми танцорами. От собраний этих веяло семейными праздниками мещанской среды. Таким же образом веселились немцы в Кокуе, и многие из русских (не путешествовавших на Запад) уже бывали у них в Москве (без своих супруг). Петру они напоминали Голландию, ту страну, которая была ему всего больше по нутру из чужих земель, страну серьезную и мощную, работящую и аккуратную, не пускавшую пыль в глаза. На ассамблеях русские женщины, столь недавно еще замкнутые в теремах, теперь разряженные по парижской моде и сиявшие драгоценностями, приседали и порхали не без грации в замысловатых изворотах менуэта. Эти празднества могут казаться нам подчас слегка смешными из-за их простодушного подражания иностранной забаве, не проистекающей естественно из только еще складывавшегося строя, но они заполняют первые листы альбома, в котором русская светская жизнь запечатлела позднее, на пространстве двух веков, великолепные образцы, и хотя Петр затеял их из принципа, дабы приучить своих подданных к европейскому обхождению, он, несомненно, на них веселился.

Можно сказать то же про прогулки на Неве, которые он навязывал петербуржцам, но эта затея заглохла, как только он сам исчез. Когда был попутный ветер, флотилия парусных судов собиралась перед крепостью, и все должны были подчиняться избранному Петром адмиралу. Никто не смел ни опережать его, ни убегать из-под его команды. Когда не было ветра, вместо парусного флота составлялся гребной. Лодки были раскрашенные, с позолотой и с тентами ярких цветов от солнца; матросы на каждом суденышке одеты были в одинаковых рубахах, и на самых больших лодках играли оркестры. Цветные пятна, разбросанные по воде, оживляли величественную реку, чудно голубую в ясный летний день, и если Петр затеял эту забаву с целью привить окружающим любовь к мореплаванию, он, конечно, повторял ее как можно чаще потому, что она доставляла ему большое удовольствие.

То же рвение специалиста, хорошо знакомого со своим делом, он проявлял и при пускании фейерверка; он был главным устроителем этого зрелища, оно приводило его в восторг, тем более что каждый раз оно было продумано до мельчайших подробностей им одним. Он не только сочинял аллегории и девизы, но даже изобрел цветные огни, неведомые до него. Если какому-нибудь божеству Олимпа надлежало перелетать и зажечь сердца или осветить храм, он не прочь был сам дергать для этого веревку.

Петр всего больше любил те дни, когда спускали новый корабль. Ничто не превышало в его глазах этой минуты торжества. Бергхольц описывает, как он бегает, хлопочет, распоряжается всем сам. Как только судно становилось на якорь против Адмиралтейства, Петр принимал на нем поздравления и сейчас же садился за стол. За этим обедом он требовал, чтобы напились все, ибо это был один из лучших дней его жизни.

Зато классическое, можно сказать, обязательное развлечение коронованных особ, охота, не была удовольствием для Петра. Убивать животных с помощью многочисленной челяди, не знавшей другой работы, казалось ему несносной потерей времени. Когда ему было 20 лет, в ответ на постоянные намеки, что охота – достойная для государя забава, он заказал псовую охоту под Москвой. Придворные прискакали на нее в восторге, что они наконец приучат царя веселиться по-царски. «Но в господской забаве, – сказал Петр, – не подобает отводить места их холопам. Ведите сами, господа, своих собак». Никто из охотников не умел ладить со своей сворой, и охота превратилась в ряд трагикомических приключений. На следующий день Петр заказал соколиную охоту, но гости, предвидя, что им придется самим возиться с соколами, чего делать не умели, извинялись один за другим. Петр сказал: «А еще светлая слава есть в оружии, но почто же мя ко псовой охоте от дел царских отвлекать и от славы к бесславию приводить? Аз царь есмь, и подобает ми бытии воину, а охота оная прилежит псарям и холопам». Два года спустя он зашел со своим братом, царем Иваном, на их соколиный двор и спросил, сколько человек на нем состояло прислуги. Оказалось, их триста, и он выпросил у брата разрешение забрать всех молодых в армию. Однако он не упразднил этого отдела своего хозяйства. Во время первого путешествия по Европе он принял участие во всех устроенных для него охотах, и, по-видимому, не без удовольствия, так как сохранилось несколько его позднейших письменных распоряжений, по которым он приказывал выслать ему соколов или охотничьих собак в места, где он намеревался остановиться и где хотел поохотиться.

Потехи, свойственные природе Петра, были иного рода, но в тех, про которые мы знаем, сквозит такой своеобразный дар иронии, что порой остается неразгаданным не только для отдаленного потомства; уже современники бессильны были его понять. У Петра было странное пристрастие ко всему карикатурному, настолько сильное, что он взгромождал сложные комбинации для полного его удовлетворения. На расстоянии двух с малым веков нам не всегда ясно, какую меру удовлетворения он от этого получал. Его влечение к великанам, карлам, заикам и плешивым оставляет нас равнодушным; между тем, он тратил много энергии на выискивание подобных аномалий, а сопоставление их порождало результаты, восхищавшие его. Для нас также непонятно, почему он делал в тех или иных условиях. Например, в ноябре 1710 года он выдал замуж свою племянницу, позднее – императрицу, Анну Иоанновну за герцога Курляндского. Ужа за свадебным пиром, данным Меншиковым, внесли два огромных пирога, из которых вышло по карлице; они протанцевали менуэт на столе. Неделю спустя отпраздновал свадьбу карла с карлицей и собрал по этому случаю карликов со всей страны. Их было 62. Венчание происходило в Троицкой церкви, точь-в-точь, как венчание Анны Иоанновны. В церковь шла процессия карл, одетых в великолепные платья. Петр сам их расставлял и шествовал во главе их с малюсеньким женихом, весьма довольный, что образовалась подобная пара.

После церковного обряда был свадебный пир (опять-таки у Меншикова) и бал. Шесть овальных низких столов на десять приборов были убраны утварью, нарочно заказанной под рост обедающих. Молодые сидели под красным балдахином с венками цветков, висевшими над их головами. Во время бала карликов гости нормальных размеров сидели вдоль стен в качестве зрителей.

Читая описание этого приема в записках Юльса, поневоле недоумеваешь. Все это похоже на карикатуру только что отпразднованной свадьбы царевны. Но, разумеется, это не так: не могло быть никакой к тому причины. Для Петра это было редкое зрелище, о котором он не напрасно хлопотал; он завершил бракосочетание племянницы такой забавой, какой никто еще не видал, и, несомненно, думал угодить ей; ему и не снилось, что это можно объяснить насмешкой, и он очень был бы удивлен, узнав, что существуют извращенные умы, подозревавшие что-то подобное.

Проездом через Данциг он встретил двух братьев по фамилии Древник, поляков, вероятно, или чехов, во всяком случае, католиков. Они были двойни и так друг на друга похожи, что никто не знал, с которым из двух он говорил. Петр сейчас же пригласил их на русскую службу. Одного он отдал Екатерине, другого взял себе в денщики. Первый утонул в Неве во время бури, но второй брат сделал довольно блестящую карьеру, основанную главным образом на этом удивительном сходстве.

Параллельно описанию в записках Юльса свадьбы карликов в дневнике Бергхольца имеется не менее своеобразное описание погребения карлика: «С. Петербург 1 февраля 1724. После обеда Его Высочество[25] узнал, что похороны недавно умершего карлика Императора состоятся сегодня. Он поехал со мною к Барону Штремфельду, так как процессия должна была пройти перед его домом. Она проследовала в 6 часов. Сначала 30 певчих прошли попарно: это были очень молодые мальчики. Маленький священник шел за ними в облачении. Его выбрали из здешнего духовенства за его крайне малый рост. Засим шли сани с гробом, сделанные для этого случая. Шесть крошечных лошадей их тащили; они принадлежали либо Великому Князю[26], либо князю Меншикову. Они были завешаны в черное до земли, и их вели под уздцы мальчики из знатных семей; среди них были придворные пажи. На санях маленький покойник был покрыт бархатным пологом. Один из карликов, большой любимец Императора, шел за ними в качестве маршала, держа большой жезл своей должности. Он был весь в черном с одним только белым флером, висевшим от шляпы до земли. Так же как и на всех других карлах, на нем был длинный черный плащ. Он шел впереди других; они выступали попарно, сначала самые маленькие, потом те, что побольше, и среди них были безобразные лица и огромные головы. Потом шел второй маленький маршал, похожий на первого. Он предшествовал карлицам. Та, что шла впереди, принадлежала Принцессам[27], и, согласно русскому обычаю, ее как главную плакальщицу вели под руки двое самых рослых карликов. Лицо ее было целиком завешано черным крепом. За нею шла карлица Герцогини Мекленбургской, также поддержанная двумя карлами. Затем было еще несколько пар карликов. С обеих сторон процессии шагали очень большие гвардейские солдаты с факелами. Их было по крайне мере 50. Позади обеих карлиц-плакальщиц шествовали четыре огромных придворных гайдука, все в черном, тоже с факелами. Нелегко было бы увидеть столь редкое зрелище в другой стране. Весь домашний персонал Императора дошел пешком до (Невского) проспекта; там они уселись в огромные сани, запряженные шестериком, и следовали за процессией до Ямской, где покойника похоронили. После погребения был у Императора прием для карликов. Были заказаны особые столы и стулья под их рост. Император, а также князь Меншиков, шел пешком в процессии до проспекта, но не в трауре. Когда усаживали карликов в сани, говорят, что он нескольких собственноручно побросал туда. Он также присутствовал за ужином карликов».

Унылое шествие карликов в глубоком трауре по уличному снегу, при слабом свете факелов огромных солдат было, разумеется, необычайным зрелищем; по нему можно догадываться о способностях Петра как декоратора. Он любил сочинять живые, или, вернее, подвижные, картины в неожиданной обстановке.

Самым характерным примером такого вкуса был большой маскарад, организованный им в С.-Петербурге для празднования Ништадтского мира и повторенный три месяца спустя в Москве вторым, исправленным и пополненным изданием.

Петр отметил эту высшую точку своего царствования не придворным торжеством, а народным гулянием. Он хотел, чтобы все могли в нем участвовать хотя бы в качестве зрителей, если не статистов, в течение целой недели. Ходить ряженым было если не обязательно, то, по крайней мере, дозволено всякому, и люди занимались своим делом, одетые китайцами, арлекинами, всем, чем хотели. Народ, привыкший с незапамятных времен видеть своих царей сквозь дымку иератической чопорности, глядел теперь на Петра, ходившего скоморохом по улицам. Сомнения нет, что эта черта маскарада особенно нравилась Петру. Он всего меньше хотел именно иератической чопорности. Решив предаться безбрежному веселью совместно со своим народом, он воочию показал ему, что государь – такой же человек, как и его подданные. Ему наконец удалось невероятным упорством заставить страну выйти победительницей из борьбы после двадцатилетних сверхчеловеческих усилий, и он хотел отблагодарить ее за то, что она его поняла и поддержала. Ему казалось естественным гулять для этого наравне с последним мужиком, в тесной связи с толпой.

В С.-Петербург он шел пешком в процессии, играя на барабане (а делал он это мастерски). Екатерина со свитой дам, одетых, как и она, голландскими крестьянками, тоже шла пешком по мостовой: прогулка по не обширному еще городу не была утомительна. Для огромной Москвы пришлось придумать другое: построить поместительные сани в образе кораблей, на которых толпился персонал однородных групп. Петр всегда любил костюмировки. Уже в 1702 году он сделал первую попытку дать такое представление: по случаю свадьбы придворного шута, Шанского, он устроил шествие и пир, где все участники были в боярском платье и где прежние обычаи были высмеяны. Смысл был тот, что все это старье годно разве для шута и его гостей. На маскараде 1721 года кафтаны XVII века уже появлялись как костюмы, т. е. как театральная бутафория, ничего общего не имеющая с повседневной жизнью.

С.-Петербургский маскарад совпал с тем временем, когда Петр решил посвящать четырнадцать часов в день «Адмиралтейскому регламенту», и надо полагать, что ему не всегда удавалось точно придерживаться намеченной программы. По дневнику Бергхольца видно, что царило продолжительное недоумение о времени отбытия государя в Москву. Петр сам, видимо, не знал, когда ему удастся уехать. Как только «Регламент» был закончен, он тотчас же отправился (10 декабря) распорядиться московским маскарадом, со свободной совестью, без навязчивой мысли, что недописанный «Регламент» ждет его на письменном столе.

Бергхольц подробно описывает, какими выдумками Петр удивил древнюю столицу. Невзирая на свое отвращение к прошлому, Петр, однако, не предавал забвению один старинный обычай: он любил славить Христа на святках. У него был хороший голос, и за обедней он охотно пел на клиросе с певчими. Но на святках он ездил славить не с обычным своим придворным хором. Очевидно, он брал с собой людей, умевших петь, но под этим предлогом разъезжал с тем, с кем ему не было скучно, с пестрым сбродом весельчаков всякого происхождения, которых он прозвал «неусыпаемой обителью» или «беспокойной братией». В течение дня он заходил с ними в двадцать или тридцать домов, их всюду угощали, так что славление превращалось в разнузданную попойку.

Пристрастие к крепким напиткам, к пьяницам и к пьянству породило много нападок на Петра. Сам он, при богатырском своем здоровье, мог безнаказанно пить, не пьянея; не существует ни одного свидетельства, записанного очевидцем, который бы видел его нетрезвым до бессознательности или хотя бы слыхал о том от других. Но Петр хотел, чтобы вокруг него все напивались, и учредил настоящий культ пьянства. Характерно для нравственного облика Петра, что никто из столь часто окружавшей его пьяной компании не пытался фамильярничать с ним, не обращался с царем запанибратски, сколько бы не было выпито. Петр не подавал повода к непочтительному поведению, и причиной тому мог быть не страх перед возмездием, а мощь его личности, перед которой все преклонялись.

Юльс полагает, что он устраивал попойки с целью развязать языки и узнать из взаимных упреков напившихся людей, что было у всякого на совести. Эта догадка правдоподобна, и Петр не раз говорил, что не придает никакого значения пьяной болтовне, чем подстрекал гостей к откровенности. В письме к Апраксину, написанном в 1703 году в Новгороде, он говорил про себя, что не помнит, как он уехал, до того он был обильно снабжен дарами Бахуса. Поэтому он просит прощения у всех, если он кому-нибудь причинил досаду, особенно среди тех, кто присутствовал при его отъезде; пусть этого никто не запомнит.

Юльс говорит, что Петр никогда не выпивал большой одной бутылки вина, редко доходил до двух, но он требовал, чтобы другие пили больше его. Однако, при этом счете, не забывает ли Юльс водки? Датчанин не мог пить так много и просил царя закрепить какую-нибудь меру, сверх которой ему позволено было бы отказаться даже от самого важного тоста. Петр спросил его, какова будет эта мера. «Бутылка венгерского», – сказал Юльс. Петр потребовал двух. Тогда Юльс согласился на полторы и стал перед ним на колени, вымаливая его согласия, но Петр продолжал торговаться и сам стал на колени перед ним. Они долго стояли так друг перед другом, а Екатерина хлопотала вокруг, стараясь убедить Петра уступить. Однако разговор прекратился, и до соглашения они не дошли.

Не родилось ли, может быть, это прославление Вакха от какой-нибудь шутки за попойкой в молодости Петра, которому показалось забавным развить его в смехотворный обряд? Мало-помалу это измышление приняло такие размеры, что укрепилось убеждение, будто это любимая забава Великого Петра и чуть ли не государственное установление. Петр был неисправимым шутником, одаренным иронией, не всегда нам понятной; самый яркий пример – его «Сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор», оставшийся неразгаданной буффонадой. Петр относился к нему с невозмутимой серьезностью и написал его устав, неоднократно изменяя и пополняя его своей рукой.

Всего изумительнее то, что собор, на первый взгляд, кажется карикатурой на Церковь. Но сразу же является вопрос: на какую церковь? В соборе председательствовал князь-папа, окруженными кардиналами. Следовательно, это был удар, направленный против Рима? Но политика Петра никогда не была враждебна к Светлейшему Престолу, и было даже время, когда царь искал с ним союза для использования его влияния на католическую Польшу против лютеранской Швеции. С его стороны было бы безумием оскорбить Ватикан, вступая с ним в переговоры, для ведения которых он послал в Рим в 1707 году одного из своих лучших дипломатов, князя Бориса Ивановича Куракина. Между тем, в области дипломатической Петр всегда высказывал большую осторожность. С другой стороны, под начальством у князь-папы были архиереи, даже митрополиты епархий, носивших имена русских городов, архимандриты, попы, архидиаконы, протодиаконы, иподиаконы, что сильно отзывается насмешкой над православием. Российская Церковь не была благосклонно настроена к Петру, а он, в свою очередь, считал ее слишком могущественной в государстве. По смерти патриарха Адриана в 1700 году монарх не допустил немедленного избрания ему преемника и за время войны тянул с этим вопросом, назначив старшего из архиереев, Стефана Яворского, блюстителем патриаршего престола. В 1721 году, считая, что страна привыкла обходиться без патриарха, Петр в замену ему создал Святейший Синод. Патриархат был восстановлен в России только в 1917 году после падения Империи. С другой стороны, Петр постоянно нуждался в деньгах для ведения войны и взирал с завистью на богатства, коими располагало духовенство. После смерти патриарха Адриана он создал Монастырский приказ для управления церковным имуществом, для проверки правильности его расходования, но отчасти, конечно, и для использования по мере возможности на государственные нужды.

Эти мероприятия вызывали сильнейший ропот в стране. Подбавлять масла в огонь, высмеивая духовенство богохульственным скоморошеством, было бы по меньшей мере неосторожно, но в глазах Петра «Сумасбродный собор» не мог ничем оскорбить религиозные чувства христиан, так как он не был направлен против них. Петр даже предоставил должности в иерархии своей бахусовой церкви (насчитывавшей до 80 человек) двум женщинам, назвав их архи-игуменьей и князь-игуменьей. Для себя он удовлетворился саном протодиакона, и в реестре (должно быть, 1715 года) Петр Михайлов (т. е. царь) значится как «Протодиакон Пахом Пихай». Не стоит говорить, что у этого клира не было других «служб», кроме возлияний за ужинным столом.

Первым князь-папой являлся Нарышкин, умерший в 1692 году, вторым патриархом «Всешутейшего собора» был Матвей Филимонов, преемником его стал старик Никита Моисеевич Зотов, учивший Петра грамоте. Царь назначил его сначала «ближним советником и ближней канцелярии генерал-президентом», т. е. начальником своей походной канцелярии, но Зотов был ума небольшого и заядлый пьяница; как чиновник едва ли он был особенно хорош. Уже в 1697 году, до отъезда Петра за границу с посольством, этот князь-папа писал: «Геру протодиакону Петру Алексеевичу со всею компанию мир и благославение», ибо с самого начала члены собора в переписке своей прибегали к полуцерковным оборотам речи, они ведь были слугами божества, впрочем, языческого, раз это был Бахус. В 1713 году семидесятилетний Зотов попросился на покой: он хотел постричься в монахи. Вместо того Петр сделал его графом и… женил его. Невестой была вдова Анна Еремеевна Пашкова, по первому браку Стремоухова. По смерти Зотова в 1717 году на его место был избран Петр Иванович Бутурлин (значившийся раньше как «диакон Ион Попирай»), и государь непременно хотел выдать за него графиню Зотову; она долго сопротивлялась, но, наконец, в 1721 году уступила настояниям Петра. Сохранился написанный рукой государя церемониал вступления Бутурлина на князь-папский престол, он полон шутовства. Так, в шествии за новым папой идет «весна», т. е. свистуны, отовсюду набранные, свистевшие по-птичьи; Бахус, одетый по-античному, в венке из виноградных листьев, лежал на носилках, которые несли «монахи великой обители». На роль Бахуса Петр нашел баса своей певческой капеллы, Конона Карпова, который был всегда пьян.

Описывая свадьбу Бутурлина со вдовой его предшественника, Бергхольц наивно упоминает подробности невероятной непристойности.

Обе дамы, включенные Петром в персонал вакхического культа, были особы знатного происхождения. Одна была Дарья Гавриловна Ржевская, рожденная Саковнина (мать Евдокии Чернышевой), другая – княгиня Анастасия Петровна Голицына, рожденная княжна Прозоровская. Ржевскую поле ее смерти заступила Стремнева. Прошлой жизнью своей эти дамы, насколько мы знаем, не подавали повода к злословию, но все же они, вероятно, были бабы разбитные.

Бергхольц описывает участие, принимаемое собором в шутовских пирах Петра, хотя признается в полном непонимании смысла этого учреждения. Он только догадывается, что, быть может, Петр хотел этим опозорить духовенство за излишнее пристрастие к водке, но если таков был его тайный замысел, не попробовал ли бы он скорее добиться своего грозными указами? А между тем, сумасбродный собор, должно быть, имел для него значение более глубокое, чем это может показаться на первый взгляд. Создавая его, не думал ли Петр о своем постоянном враге, о призраке старой России, столь восхваляемой его врагами? Не утверждал ли он, что пресловутая прежняя жизнь была еще сквернее из-за того, что прятала свои пороки под завесой лицемерного ханжества? Это лишь догадка, но она не идет вразрез с духом мыслей и побуждений Великого Преобразователя, и на нее особенно наталкивает шутовская смесь кардиналов с архимандритами, доказывающая, что собор не был насмешкой над той или другой христианской церковью, а лишь над теми, кто старается обелить проявление своих животных инстинктов лицемерными обрядами.

Само собой разумеется, что раз машина была пущена в ход, Петр настолько потешался ее подробностями, что забывал подчас ее принцип. Сам он был необтесанный самородок золота (хотя и не без сплава), но это не мешало ему спускаться к первобытным увлечениям с той же легкостью, с какой поднимался он и на вершины человеческого мышления. Он поражает благородством своего нравственного облика, однако слабости немощного рода людского не были ему чужды. Может быть, князь-папа со своим собором служили ему напоминанием об этом неискоренимом поклонении старин, которое он все старался задушить, об этой прежней Руси, проклятой им и осмеянной, для ниспровержения которой он даже принес в жертву собственного сына.

Он один был судьей своих поступков: то, что думали о них другие, его не волновало. Искренно и глубоко набожный, он не извлек бы никакого удовольствия из таких забав, если бы они были святотатственны, но этого-то оттенка они в его глазах не носили, и если бы он узнал, что посторонние приписывали им такое значение, он разве что вознегодовал бы на их глупость.

VII. Извлечения из дневника Бергхольца

В апреле 1721 года Бергхольц находился в Париже, когда получил приказание съехаться в России со своим государем, герцогом Голштинским, отправлявшимся в то время туда же. Он сейчас же пустился в путь и застал в Риге герцога Карла-Фридриха, опередившего его на несколько дней. Герцог был гостем Петра и Екатерины, приехавших в Ригу и занятых там смотрами воинских частей. Вдовствующая герцогиня Курляндская, Анна Иоанновна, также приехала в Ригу из Митавы для свидания с ним. Потом они все передвинулись в Ревель, где Петр сел на яхту и вернулся в С.-Петербург морем. Бергхольцу его государь поручил отвести своих верховых и упряжных лошадей по почтовому тракту, на что потребовалось тринадцать дней. Придворные и чиновники, возвращавшиеся в С.-Петербург, были распределены по очередям; на станциях не хватало лошадей, чтобы возить так много народу разом. К тому же, по словам Бергхольца, юный С.-Петербург пожирал все, что производили соседние к нему области, и всюду чувствовался острый недостаток в припасах и кормах. После ряда злоключений Бергхольцу удалось наконец довести своих лошадей и конюхов до берегов Невы.

Он уже был там семью годами раньше с отцом своим, имевшим дела в России. Теперь он диву дается, видя, как молодой город разросся за эти несколько лет. Сейчас же по приезде он отправляется в Летний сад, где императорская фамилия принимает всех, имеющих право приезда ко Двору.

«25 июня 1721. Войдя в сад и немного ориентировавшись в нем, я был очень удивлен, увидав, как он изменился за семь лет; настолько, что я его было не узнал. Мы сначала пошли туда, где ожидали увидать, что было лучшего, я хочу этим сказать – двор великого царя; как и я, так, впрочем, и все мы сгорали нетерпением его разглядеть. Наконец мы попали в большую среднюю аллею, где в углу, около прекрасного фонтана, мы увидели Е. В. царицу в великолепном наряде. Мой взгляд, а быть может, и взгляды всех нас тотчас же вперились в старшую принцессу; она брюнетка неземной красоты. Цвет лица у нее, руки и фигура самые чудные в свете. Она очень похожа на царя, и для девушки она уже совсем большого роста. Налево от царицы стояла вторая принцесса; она белокура, с прелестной кожей, а лицо ее, так же как лицо ее старшей сестры, кажется олицетворением грации. Живостью и огнем она намного превосходит старшую; она к тому же гораздо меньше ростом, но она и на два почти года моложе, однако шея и грудь у нее гораздо дороднее, чем у сестры, которая слегка худощава. В этот день они были одеты в одинаковый цвет, но у младшей сзади были еще крылья на платье; у сестры ее они были уже срезаны недавно[28], хотя они были еще прикреплены сзади шнурами с обеих сторон и были очень хорошо сделаны. Платья были без золота и без серебра, только из прекрасной материи в два цвета. На головах у них были великолепные драгоценные камни и жемчуга, и они были причесаны совсем по новейшей французской моде, так что у них, по-видимому, отличная французская парикмахерша из самых лучших. Около Е. В. царицы находились еще маленький великий князь и сестра его, дети покойной принцессы Вольфенбюттельской и покойного наследника, и я должен признаться, что оба эти ребенка точно выточены из воска: они хороши, как ангелы. Великому князю, должно быть, идет шестой год, а принцессе – восьмой, и для своих лет она тоже не малого роста. У этих двух свой особый стол, и у обеих принцесс, которые старше их, свой. Есть и маленькая принцесса[29], дочь царицы, которую еще носят на руках и которой не больше четырех лет; она также чрезвычайно красивый ребенок. Старая вдовствующая царица также была в этом обществе с своей дочерью, принцессой Прасковьей, которая еще живет при ней. Царица прогуливалась в черном халате с большой бесформенной шапкой, каковую старые русские дамы обыкновенно носят. Она вдова покойного брата нынешнего царя; его звали Иваном; старшего же брата царя звали Феодором. Мне кажется, у нее остались три дочери в живых: одна за нынешним герцогом Мекленбургским, другая – герцогиня Курляндская, бывшая в Риге одновременно с нами, и та, которую я видел с нею в саду и которой, должно быть, около 25 лет[30]. Она брюнетка и недурна собой. Вдовствующая царица Прасковья по рождению Салтыкова.

Среди других дам, которых я тогда видел тут, была княгиня Черкасская; она мне всех больше приглянулась, и меня уверяли, что она считается первой красавицей среди здешних дам. Там было еще по крайней мере 30 других нарядных дам, которые едва ли уступили бы нашим в учтивости, прекрасных манерах и красоте. Мне приходится сознаться, что я едва ли представлял себе возможность найти здесь Двор столь совершенный, каким он оказался на самом деле. У Е. В. царицы четыре камер-юнкера, крайне изящные и с прекрасными фигурами; двое из них русские, двое – немцы. Русских зовут Шепелев и Шевкин, немцев – Балк и Монс; последний, брат госпожи Балк, по-видимому, в большой милости у царицы. Первый же – сын генеральши Балк, бывшей несколько лет тому назад обер-гофмейстриной дочери вдовствующей царицы, или, скорее, герцогини Мекленбургской. Теперь она снова придворная дама, и у нее нарядная дочь, замужем за флаг-капитаном Лопухиным. При Дворе есть еще разные кавалеры, как гофмаршал Олсуфьев[31], русский очень незнатного происхождения и брат гофмаршала царя[32], есть шталмейстер и много других.

Пажи одеты в зеленое с красными отворотами и золотыми галунами по швам; так же одеты и егеря, и трубачи; как у лакеев и конюхов, коих у нее большое количество, нет галунов по швам, но все же они очень хорошо одеты. Капелла снабжена бравыми немецкими музыкантами, которые обязаны ходить всюду в красивых зеленых мундирах, ибо музыканты не очень-то любят носить ливреи.

Словом, я нашел, что Двор царицы так полон и так изящен, каких почти что нет в Германии. У царя Двор гораздо хуже, ибо у него всего лишь несколько денщиков[33] (так в России называют прислугу), прислуживающих ему; хотя среди них есть несколько юношей из хороших семей, они, по большей части, незнатного происхождения. И все же они, по большей части, первые фавориты и имеют большое влияние на него. В настоящее время есть среди них трое или четверо, которыми он очень дорожит. Один из них – сын генерала Бутурлина. Другой – один из двух братьев-двойней, которые так похожи друг на друга, что их можно отличить только по платью. Говорят, что Е. В. царь, проезжая через Данциг, взял их только из-за их поразительного сходства друг с другом. Они из семьи низкого происхождения. Он оставил царице того, который не сумел так хорошо заслужить его милость. Третьего любимца-денщика зовут Татищевым; он, кажется, из русской семьи. Четвертый и последний – Василий[34]. Он совсем неизвестного происхождения и плохой наружности. Царь принял его в свою певческую капеллу как бедного мальчика, одаренного довольно приятным голосом, и т. к. государь сам певец и по воскресеньям и праздничным дням с остальными простыми певчими поет с ними в церкви, он взял этого юношу к себе и мало-помалу излил на него свою привязанность до такой степени, что не может жить без него почти что хоть на минуту…

Вскоре после нашего прихода в сад Е. В. царь вернулся, расставшись со своей гвардией, и подошел к Е. В. императрице; она приветствовала его тысячей ласок. Побыв недолго с нею, он прошел к важным вельможам, сидевшим за столами вокруг прекрасного фонтана, а императрица со своими дамами пошла прогуляться. Для меня это оказалось случаем немножко осмотреть сад. Среди многого другого я дошел до рощи молодых дубов, невероятно приятной. Говорили, что царь их большей частью посадил собственноручно. Роща эта как раз перед окнами летнего дома царского.

Здешнее священство привыкло принимать участие во всех праздниках и во всех увеселениях, и сегодня оно не преминуло собраться в большом числе; чтобы хорошенько повеселиться, оно выбрало самое приятное и красивое место, как раз ту рощу, о которой я упомянул. Я приостановился в этом приятном месте, отчасти из-за него самого, где столько молодых деревьев растет, прямые и как бы рассаженные по веревке, дабы насладиться им, а отчасти, чтобы хорошо разглядеть здешние духовные лица, сидевшие за круглым столом и кушавшие с явным удовольствием. Одеты они во всевозможные цвета, хотя важнейшие обыкновенно в черном, и при длинных черных рясах у них на голове большие монашеские шапки, висящие далеко вниз на затылке и ушах с обеих сторон. Среди них многие, из-за больших бород и степенного выражения, способны внушать какое-то уважение и какое-то почтение к себе.

Наконец, я вернулся к тому месту, где оставил царя, и застал его там же за столом, у которого он сначала присел. Я недолго постоял позади царя, как поднялся большой спор между нашим монархом и одним из его весельчаков-служителей, по имени Лакост, обыкновенно умеющим всех перестроить. Он еврей по происхождению и прежде был посредником в Гамбурге; это тонкая штука. Спор был о следующем. По словам Лакоста, он вычитал в Священном Писании, что многочисленные придут с Востока и с Запада, и сядут за стол с Авраамом, Исааком и Иаковом. Царь это отрицал и спрашивал, где это написано. Тот отвечал: „В священной Библии“. Царь тотчас же побежал скоропалительно сам сыскать Библию и вскоре большими шагами принес огромную книгу, которую он распорядился взять у духовенства; он спросил у Лакоста, где подобная вещь написана. Лакост отвечал, что не знает, где именно это находится, но он мог заверить Е. В., что оно доподлинно в Библии, точно и ясно. „Да, да, это легко сказать, – возразил царь по-голландски, – ничего вы там не найдете“. Как раз в эту минуту прошли царица и принцессы, а так как мне интереснее было смотреть на них, чем слушать этот спор, я последовал за ними очень близко и расспрашивал у тех и других, как кого зовут. Когда они снова уселись, я вернулся туда, откуда пришел, но не застал уже царя. Между тем, меня старались убедить, что Лакост был прав, или, по крайней мере, что то, что он говорил, было на самом деле в Библии, а именно в восьмой главе Матфея, стихи 11 и 12…

…Когда я услыхал, что танцуют в крытой галерее, что у воды, я пошел туда и наконец имел счастье видеть, как танцевали обе принцессы, что им прекрасно удавалось. Танцы младшей принцессы понравились мне еще больше, чем танцы старшей, ибо по характеру своему она живее сестры.

Когда начало темнеть, принцессы удалились со своей свитой, а так как царь тоже отлучился, как и императрица (которая, впрочем, приказала своим дамам остаться), нас уведомили, что мы вернемся к себе только на следующий день к полудню, ибо царь, по обычаю своему, приказал садовым привратникам никого не выпускать без особого его распоряжения. Стража привыкла с такой точностью это исполнять, что она никого не пропускает, кто бы он ни был, от мала до велика. Самые знатные господа и даже собравшиеся дамы должны были против своей воли оставаться так же долго, как и мы. В конце концов, пришлось бы это вытерпеть, если бы вдруг не пошел дождь, но такой, точно поливали из ведер, что произвело расстройство среди многих. Все важные люди наспех спрятались в галереи и брали их с бою, так что многим пришлось остаться стоя под дождем, за невозможностью найти себе место под крышей. Эта беда продолжалась без малого до полуночи, когда, наконец, царь появился в простом коричневом кафтане, скроенном примерно как те, что носят моряки в бурную погоду. До того на нем был коричневый кафтан с серебряными пуговицами и петлицами, и никогда почти шляпы не носил на голове, а давал ее нести одному из своих денщиков. Как только он вступил в галерею, где все глаза давно уже ждали его с горестью и где все радовались его приходу в надежде быть скоро освобожденным, он поговорил немного с некоторыми из своих министров и после этого сообщил стражникам приказ свободно пропустить всех. Но так как был всего один выход, и тот довольно маленький и узкий, много времени протекло, пока все смогли выйти из сада. Приходилось еще переходить по подъемному мостику через небольшой канал вдоль сада».

Бергхольц и те из его соотечественников, которые уже доехали до С.-Петербурга, начинали беспокоиться, не получая известия о скором приезде герцога. Быть может, он, на самом деле, предпочитал протянуть так, чтобы быть еще в пути 27 июня, в памятный день Полтавского боя, где его дядя Карл XII был разбит. Быть может, он боялся непопулярности среди шведов, если примет участие в праздновании этого дня. Но Петр был неумолим. Для него это был лучший день в году, так как напоминал ему перелом, после которого звезда его вошла в счастливую орбиту. Он все настойчивее требовал от голштинцев, чтобы они заставили своего монарха приехать безотлагательно. Курьеры были отправлены навстречу герцогу с просьбой торопиться, и наконец Карл-Фридрих приехал в самое утро 27 июня.

«27 июня 1721. Я встретил Его Высочество в Ямской слободе, где он был встречен от имени царя обер-полицеймейстером с довольно большой свитой. Офицер с восьмью драгунами предшествовал одной из красивейших колымаг царицы, запряженной шестериком лучших ее лошадей и назначенной для Его Королевского Высочества с одним только обер-полицеймейстером по левую его руку. За ним шли попарно четыре конюха, потом – вышеупомянутая лейб-колымага, на которой стояли спереди два пажа царицы, а сзади – шесть лакеев. У правой дверцы ехал кавалер, назначенный царем, и как только я появился, Е. В. знаком приказал мне ехать у левой дверцы. Позади колымаги ехало еще несколько человек царицы с нашими пажами, камердинер и егерь Е. В. и еще другие, затем вели восемь верховых лошадей, и ехали еще три колымаги царицы, запряженные каждая шестериком. В первой сидели Тайный Советник Бассевич с камергером Нарышкиным, назначенным состоять при Е. В. и бывшим при нем все время с Риги; в двух других колымагах сидели наши остальные кавалеры по рангу…

Когда Е. В. прибыл в дом, назначенный ему и целиком обставленный царем, и когда обер-полицеймейстер Девьер и его люди откланялись, Полковник Лорх был послан на тот берег, чтобы уведомить Их Величества царя и царицу о приезде Е. К. В.; он застал обоих в церкви, и там ему пришлось сообщить им данные ему поручения. Вскоре потом императрица послала Его Высочеству одного из своих камер-юнкеров представить ему ответный комплимент. После этого нам только-только хватило времени принарядиться, как уже появился Ген. – Майор Ягужинский, посланный царем к Е. К. В. поздравить его с праздником. Около полудня Е. В. переплыл Неву с Ягужинским в лодке или гондоле царицы, чтобы поклониться Их Величествам царю и царице и поднести им свои поздравления по случаю сегодняшнего праздника.

Как только мы причалили, мы пошли туда, где Его Величество распорядился служить обедню, как раз против нового рынка и перед церковью Святой Троицы на большой площади. Насупротив церкви была поставлена большая палатка, под которой стоял род алтаря и перед которой были собраны все высшие духовные лица, служившие на открытом воздухе. Шагах в пятидесяти стоял царь в том же мундире, который был на нем в день Полтавского боя, а именно в зеленом сюртуке с красными отворотами, поверх которого была прикреплена плохая перевязь из черной кожи. На голове у него была старая обыкновенная шляпа, и он был в зеленых чулках со старыми, очень потертыми башмаками. В правой руке у него была пика, как у полковника гвардии, и шляпу он из набожности держал под мышкой. Сзади него справа стоял Князь Меншиков, как подполковник гвардии, а слева – Генерал Бутурлин, также подполковник гвардейского корпуса. За ними, по три и по четыре, стояло большое число офицеров, все с пиками, со шляпами под мышкой. Вся гвардия была там, расставленная с другой стороны. Е. В. царица, со вдовствующей царицей и со всеми дамами, была на маленьком балконе, построенном перед дверями церкви; она в высшей степени милостиво поклонилась Е. К. В-у, когда он проходил мимо нее. Когда мы были шагах в ста от царя, Е. В. остановился, чтобы не мешать ему в молитве, но как только подали царю знак, что мы тут, он тотчас передал свою пику одному из офицеров, пошел навстречу Е. В. и сердечно его обнял. Затем он вернулся назад и встал опять на том же месте. Тогда Князь Меншиков и все другие важные министры, бывшие по обеим сторонам палатки, подошли к Е. В. и поздравили его с счастливым приездом…

При нашем прибытии церковная служба шла к концу, и пока я на ней присутствовал, ничего почти не произошло, разве только что они пропели что-то, чего я не мог понять. Потом один из них начал читать из книги, которую другой держал перед ним на бархатной подушке и которая была в золотом переплете. Во время этого чтения царь и все присутствующие (кроме иностранцев) стояли на коленях. Затем, когда пущена была ракета, начали стрелять по три раза из всех пушек Крепости, а войска, поставленные позади палатки, и вся гвардия отвечали тройным залпом беглого огня со всей возможной точностью; наконец, стреляли также с галер, стоявших вдоль берега. Когда все было закончено, и духовенство, которого было большое число, удалилось в церковь со своими великолепными священными сосудами, крестами и несомыми перед ним свечами, вся гвардия, под командой самого царя, должна была продефилировать в порядке. Царь вел ее сам, в качестве ее полковника, до реки, где стояли галеры, отвезшие ее на другой берег, ибо гвардия стояла лагерем в пригороде. Засим царь вернулся к Е. В., пригласил его прийти днем в его сад и спросил, как Е. В-у понравился его полк. Е. К. В. не мог ответить иначе, как

высказав много хорошего. Тут подошла Е. В. царица и захотела вернуться к себе; Е. В. подошел к ней и проводил ее до лодки, затем откланялся и тоже отправился домой.

Посередине, против царского сада, стоял на якоре очень красивый раззолоченный фрегат с сотней, если не больше, флагов и вымпелов; с него раздавались пушечные выстрелы в течение всего дня. В полдень Е. В. обедал у Посланника Штамке[35], а днем, как только камергер Нарышкин объявил, что царь встал (ибо он каждый день спит несколько часов после обеда) и уже пошел в сад, Е. К. В. отправился со всей своей свитой, довольно многочисленной и благообразной, и проплыл в той же лодке, которая была у него утром, до маленького канала перед самой дверью в сад.

Как только мы вошли, раздались приятные звуки хора трубачей. Вскоре потом мы встретили царя; он пришел к нам навстречу, взял Е. В. за руку (но сначала обнял его и приветствовал нас всех самым милостивым образом) и повел его туда, где Е. В. царица, обе старшие принцессы, маленький великий князь с сестрой, вдовствующая царица с дочерью и все наиболее значительные здешние дамы собрались с большим числом кавалеров.

Невозможно описать, сколь это зрелище было чудно и в высшей степени очаровательно на первый же взгляд; все вместе было крайне благородно, и я должен сознаться, что никогда еще, кроме как на аудиенции, данной в Париже турецкому послу в начале этого года, я не видел разом так много прекрасных бриллиантов и других драгоценных камней, как при этой первой встрече Е. К. В. с семейством великого царя. Как только Е. В. появился в этом месте, уже описанном мною, он высказал приветствие царице; она ответила ему очень дружелюбно, улыбаясь, и затем герцог также поклонился принцессам. На этом царь ушел, а царица с четверть часа занимала Е. В. беседой и засим незаметно перешла к разговору с нашими министрами, дабы этим дать Е. В-у возможность подойти к старшей принцессе. Е. В. разговаривал с нею, но оба казались очень сконфуженными, так что трудно было угадать, что они разговаривали друг с другом, разве только что с обеих сторон слышны были легкие смешки. Императрица, считая, что на первый раз этого было довольно, повернулась снова к Е. В-у, но тут царь опять появился, и она предложила ему стакан вина, сначала ему, потом Е. В-у и, наконец, Тайным Советникам Бассевичу и Хеспену. Когда вино было выпито, царь показал Е. В-у сад, птичник, где было много прекрасных редких птиц, около красивого грота, еще не совсем законченного. Наконец, они сели с разными министрами за стол, где царь сначала провозгласил тост, на который Е. В-у пришлось отвечать, но после того он уже мог пить столько вина или воды, сколько хотел. Как только царь удалялся, Князь Меншиков должен был занимать Е. В. Царь ходил на Марсово поле с Тайным Советником Бассевичем и выпил с ним последний шкалик водки… Примерно около 9 часов начали танцевать в галерее, и царь открыл бал добрым немецким гросфатером с царицей, Е. В. – со старшей принцессой и князь Меншиков – с младшей; засим Е. В. повел старшую принцессу протанцевать менуэт, она, в свою очередь, пригласила Генерала Ягужинского, он – младшую принцессу, которая, опять-таки, пригласила Е. В., а он – одну из дам, и так как теперь собралась большая компания, танцы длились до 11 часов; но Е. В. царь сейчас же после первого танца (разумею первый менуэт, протанцованный Е. Высочеством с принцессой) вернулся к своему обществу.

Около полуночи сожгли фейерверк, заготовленный как раз перед этой галереей на больших лодках, прикрепленных тут для этого. Представлен был человек, защищенный от дождя бороной на голове; над ним была надпись по-русски: „Плохая защита“. Некоторые утверждали, что был намек на английскую эскадру, пытавшуюся защитить Швецию. Пока это горело, пускали большое количество ракет, водяных шаров и маленьких бомб или воздушных шаров».

«18 июля 1721. После обеда я ходил кое с кем из наших насупротив русского пригорода[36] посмотреть на Князя Гагарина, который был казнен через повешение недалеко от нового большого рынка. Он прежде был губернатором всей Сибири. Он очень много сделал добра тамошним шведским военнопленным и, как говорят, за первые три года своего правления истратил на них до пятнадцати тысяч рублей своих. Но после того как он неописуемым образом обокрал царя, он вызван был на суд; он не хотел признаться в своих хищениях, его били кнутом ужасающее число раз… После того как этот Князь Гагарин был приговорен к повешению и когда наступило исполнение приговора, царь накануне его смерти сам дал ему верное и твердое обещание, если он согласится признаться в своих прошлых и столь явно доказанных преступлениях, то не только дарует ему жизнь, но досконально забудет прошлое. Но он все же не хотел ни в чем сознаться, хотя совершенные им кражи были более чем достаточно доказаны многими людьми и даже собственным его сыном в его присутствии, и он был повешен на низкой виселице перед окнами юстиц-коллегии в тот день, когда царь в нынешнем году поехал в Ригу, в присутствии его и всех наиболее важных и близких к нему людей. После того как казненный оставался там некоторое время, его перенесли на это другое место (на противоположном берегу реки), где я его видел на высокой виселице.

На этой большой площади было много знаменитых голов на кольях, между прочим голова брата отверженной царицы и еще четыре другие головы вельмож, воткнутые на железные острия над нарочно построенным помостом. У Князя Гагарина, как отличительный знак, платок на лице, согласно русскому обычаю, камзол и штаны коричневого цвета, на которые налезала белая рубаха, и на ногах – пара маленьких круглых русских сапог. Он человек очень малого роста, но он прежде был одним из самых больших и богатых вельмож в России. Сын, оставшийся после него, женат на дочери вице-канцлера Шафирова… Этот молодой Гагарин теперь совсем в другом положении, чем когда он был в Германии. После смерти отца он был разжалован до того, что стал простым матросом и должен на самом деле исполнять в Адмиралтействе грубые работы. Он также лишен всякого состояния, ибо царь конфисковал все огромное имущество его отца и даже его родовое имущество. Этот пример несчастного Гагарина так поразителен, что для многих служит зеркалом и показывает всей вселенной неограниченную власть царя и его решимость карать, невзирая на положение преступника».

Казнь бывшего сибирского губернатора, князя Матвея Петровича Гагарина, важный факт в истории Петра Великого. Царь пожелал доказать, что нисколько не принимает в соображение ни родовитости, ни прежних заслуг. Тот, кто ограбил отечество, должен был понести кару, и выраженное Петром намерение возить труп Гагарина по разным местам можно только приписать его желанию убедить в том еще большее число людей. Дабы увековечить память своей справедливости, он назвал ту часть берега Невы, на которую Бергхольц ездил смотреть на покойника, «Гагаринскою», и когда Екатерина II окаймила Неву гранитом, эта набережная была названа «Гагаринской». Невежественное городское самоуправление, незнакомое с историей своего города, променяло это название на имя «Французская» набережная, когда при Александре III французское правительство купило на этом месте дом для своего посольства.

Семейство Гагариных до наших дней считает, что князь Матвей Гагарин погиб на плахе не из-за обвинений в пошлой денежной нечестности, будто бы выставленной лишь как предлог, чтобы скрыть его намерение провозгласить себя независимым монархом Сибири, где он сумел стать крайне популярным.

«23 июля 1721. Утром пришел граф Пушкин и объявил, что Е. В. царь намерен сегодня после обеда прокатиться по Неве со всеми здешними лодками и яликами и приглашает Е. В. к этому присоединиться. Граф Пушкин предполагал прийти и повезти туда Е. В., когда флаг будет поднят. По здешнему обычаю, как только в трех или четырех назначенных для этого в городе местах поднимают флаг, все гребные ялики и барки или же яхты, шхуны и парусные лодки (глядя по флагу) должны поплыть на ту сторону, около Крепости, и большой штраф назначен для тех, кто не оказался бы лично при своих судах.

После обеда, когда время настало, граф Пушкин пришел, и мы отправились в нашей барже и в наших двух яликах. Когда мы вышли на реку, мы увидели, что другие уже продвинулись далеко вперед, поэтому мы заставили гребцов грести как можно сильнее, и мы скоро их нагнали. Адмирал флотилии (в которую входили все эти маленькие суда), у которого в виде отличительного знака был большой флаг на носу его лодки, шел впереди, и все остальные должны были держать равнение по нем, ибо никто не смел грести так, чтобы опередить его, но все должны были следовать за ним. Царь шел на некотором расстоянии за ним, в барже царицы; он оставался сзади, стоя около рулевого, а царица с двумя принцессами, с своими дамами и придворными камер-юнкерами была на носу, под палубой.

Когда прогребли довольно далеко, адмирал повернул обратно, и все, кто были сзади него, остались на месте, насколько нужно было, чтобы он оказался снова перед ними. Мы тогда подплыли к барже царя, и Его Высочество поднялся на кормовую палубу, чтобы приветствовать царя, а также царицу и принцесс, которые кланялись ему в окно. Валторнисты, царицыны и наши, играли поочередно. Наши стояли на корме баржи, а царицыны – на носу. Нельзя описать, какое приятное зрелище представляло это катание по воде. Лодок и яликов было с пятьдесят или шестьдесят, сгруппированных вместе, и люди на них гребли все в белых рубахах. Есть баржи с двенадцатью гребцами, и на самых маленьких яликах, по крайней мере, четыре гребца. Удовольствие это еще усилено было тем, что почти у всех знатных людей была музыка, и раздавалось большое число валторн и труб сквозь друга. Мы доплыли в этом обществе до Екатерингофа, потратив лишь мало времени, так как это вниз по течению и дотуда всего четыре версты. Когда Его Высочество приходил мимо Адмиралтейства, царь крикнул ему, что новый корабль должен быть спущен в четверг.

Прибыв в Екатерингоф, мы вошли в маленькую гавань, где две лодки с трудом могут свободно грести одна подле другой. Когда все покинули свои суда, прошли в приятную рощу, как раз перед домом; тут был поставлен и сервирован холодными блюдами большой длинный стол, за который никто не садился правильным образом, но царь и разные другие лица брали с него фрукты, лежавшие на нем, прохаживаясь взад и вперед. Царица была настолько милостива, что собственноручно поднесла каждому из нашей свиты по рюмке прекрасного венгерского вина, и ее кавалеры сейчас же встрепенулись и начали пить с нами. Обе принцессы собирались прогуляться, и Его Высочество, по наущению генерал-майора Ягужинского, просил у царицы разрешения проследовать за ними; она тотчас же охотно дала ему свое согласие. Его Высочество пошел за ними, и когда он к ним приблизился, они остановились. Герцог поклонился им и, сняв шляпу, повел их за руку, по одной с каждой стороны. С ними был спереди камер-юнкер двора царицы и большая свита дам позади. Не много было разговоров во время этой прогулки: Его Высочество и принцессы были еще немного застенчивы друг с дружкой, а наши кавалеры, не зная русского языка, могли занимать здешних дам лишь в крайне ограниченной мере. Пройдясь немного, они пошли назад и вернулись к царице, которая тогда заставила Его Высочество сесть на скамейку подле себя и обеих принцесс. По правую ее сторону села старшая и рядом с нею – младшая принцесса, а по левую сторону, рядом с царицей, сел Его Высочество. Там не было ни вдовствующей царицы с дочерью, ни великого князя и его сестры; остальные дамы были примерно лишь те, которые составляли свиту во время катания по воде. Царь разговаривал довольно спокойно со своей компанией и с остальной знатью, а Ягужинский пришел и посоветовал слушать внимательно трубачей, которые играли, стоя в роще, ибо среди них был отличный исполнитель, и он же сказал царице, что у Его Высочества было с собою два валторниста, которым едва ли можно сыскать равных. Так как она пожелала их послушать, они должны были выступить вперед и сыграть несколько номеров, которые они очень хорошо исполнили. Царица и обе принцессы слушали их с большим вниманием и очень ими восхищались. Становилось уже поздно, и царица встала, чтобы убедить царя отправиться домой; она незаметным образом распорядилась через камергера Монса дать валторнистам двенадцать монет по червонцу. Но так как царю вовсе не хотелось уходить, нам опять принесли несколько больших стаканов венгерского вина, от которых мы слегка опьянели. Наконец, пустились в путь. Его Высочество хотел проводить царицу на ее баржу, она еле заметно отвернулась и взяла за руку другого, предоставляя герцогу проводить старшую принцессу.

Вернулись мы совсем другой дорогой, по каналу[37], и вышли на реку позади Летнего дома царя. Уже стемнело, и поверхность воды была совсем гладкая, поэтому мы остановили гребцов перед окнами принцесс, и Его Высочество приказал обоим валторнистам сыграть красивый ноктюрн, после чего мы вернулись домой».

«25 июля 1721. Е. В. был приглашен на обед к великому канцлеру Головкину к полудню сегодня и прибыл ровно в назначенный час, так как ожидали тоже царскую фамилию. Е. В. был встречен молодым Головкиным на конце моста перед домом, и тотчас же раздалась музыка трубачей, стоявших на балконе. Великий канцлер встретил Е. В. внизу лестницы своего дома и повел его в комнату, где был сервирован стол царя и где почти все здешние вельможи уже собрались; они приветствовали Е. В. один за другим. Вскоре после этого прибыл царь, принятый хозяином перед домом под звуки труб. Как только Е. В. узнал о прибытии царя, он пошел его встречать, приветствовал его перед подъездом дома и был сердечно обнят царем. Согласно своему обычаю, царь прямо подошел к столу, уже покрытому холодными закусками. Ожидали и царицу, но узнали, что ее не будет, так как она слегка занемогла; тогда присутствовавшие дамы тоже сели за стол.

Когда царь сел, один из его любимцев, Иван Михайлович Головин, бесцеремонно сел по его правую руку (он учился кораблестроению вместе с царем); тогда Е. В. сел налево от царя, и налево от Е. В. – князь Меншиков, рядом с ним – тайный советник Бассевич, а там – здешние вельможи и наши кавалеры один за другим, как пришлось. Дамы сидели одни в соседней комнате за большим круглым столом, и из мужчин с ними был один только молодой Трубецкой, служивший им форшнейдером. На другой стороне дома было сервировано еще два больших стола, за которыми расселись остальные лица, не смогшие найти место за первым столом. Камер-юнкер и я остались во время обеда стоя позади герцога, а когда он встал, один из домашних секретарей канцлера повел нас за один из упомянутых столов, но накормили нас плохо, и мы не долго там оставались. Во время всего обеда хозяин ходил с сыном вокруг царского стола; он собственноручно подносил царю напитки и то же самое сделал раз или два для Е. В. Оркестр царицы был там в полном сборе. Так как ее самой не было, они стали играть обеденную музыку неподалеку от стола царя, но их скоро прервали, так как царь не особенно ценил музыку и через посредство хозяина велел им перестать.

За дамским столом, где на первом месте были княгиня Меншикова, княгиня Черкасская и сестра Меншикова, подавали обе дочери хозяина и под конец подали сласти, чего никогда не бывает за столом царя.

Во время обеда царь позабавился с кухмистером царицы; блюда были устроении им, и он занимался столом. Когда он собирался поставить какое-то полное блюдо перед царем, царь схватил его за голову и показал над нею рога, потому что прежде у этого человека была жена очень легкого поведения, что не особенно его расстроило, поэтому до сих пор над его дверью красуются оленьи рога, прибитые там по приказанию царя. Каждый раз, что царь его видит, он показывает ему двумя пальцами рога, и когда удается его словить, он способен продержать его четверть часа и все время дразнить его этим способом. Иногда кухмистер ударяет царя по пальцам так, чтобы он это почувствовал, не имея иначе возможности добиться покоя[38]. Но на этот раз его схватил тоже Иван Михайлович, и денщики держали его сзади, так что ему пришлось терпеть наказание довольно долгое время, в течение которого он несколько раз ударял царя по пальцам так сильно, что я каждый раз думал, что он их переломает: это такой человек, который не то что бы кое-как схватил то, что попадает ему под руку.

Вскоре после обеда царь отправился в своей гребной шлюпке к себе, чтобы поспать; он не пользуется баржами, как привыкли это делать окружающие его знатные люди. Хотя при отъезде он уверял, что вернется, на самом деле этого не было. После обеда скоро начали танцевать. Е. В. высказал много рвения, так как здесь было несколько особ, с которыми он охотно имел бы дело, как, например, младшая из Головкиных, в которую он был безумно влюблен в этот день. Она – изящная маленькая девица, и глядеть на нее можно не без удовольствия, но она так сильно мажется, что лицо ее блестит от краски: она ее употребляет больше, чем другие здешние дамы. Говорят, что она не особенно хорошо знает по-немецки, и оттого она не хотела разговаривать ни с Е. В., ни с кем из наших. Танцы эти продолжились до поздних часов, и хотя великий канцлер не имел первоначально никакого намерения вторично подать кушать вечером, ему, однако, пришлось, против воли и под давлением генерал-майора Ягужинского, приказать снова сервировать два стола, но это не много ему стоило, так как это все были простывшие и вновь согретые блюда.

Танцы длились удивительно долго, ибо тут были все молодые дамы и кавалеры, любившие танцевать и старавшиеся утомить друг друга. Мы подчас танцевали до двух английских и польских танцев подряд, и под конец один танец длился с добрых полчаса, ибо десять или двенадцать пар связались друг с другом носовыми платками, и каждый, по очереди попадавший вперед, должен был проделать новую фигуру. У дам было такое пристрастие к танцам, что когда наступал для каждой черед предводительствовать, они не ограничивались тем, что проделывали фигуры вокруг залы, но одна переходила из комнаты в комнату, следующая выходила из дома в сад, третья поднималась на другой этаж и даже по пути в подвал; скрипач должен был безостановочно прыгать перед ними и играть аккомпанемент, а ему под конец работа стала так тяжела, что он потел, как бык. Словом, каждая безумствовала больше предшественницы. По правде сказать, нельзя было назвать это танцами, ибо все только ходили вместе, таща друг друга.

Люди важные и господа министры сначала было расселись в саду и курили табак, но под вечер они уехали, и никто не остался, кроме нашего двора и нескольких молодых здешних кавалеров.

За ужином мужчины и женщины сидели поочередно, и Е. В. оказался между княгиней Черкасской по его левую сторону и старшей из девиц Головкиных по правую. За столом этим были все хорошенькие и молодые лица, за исключением хозяйки, далеко не молодой[39]. Княгиня Черкасская, большая любительница всех удовольствий, очень ценит и музыку; говорят, что у нее, согласно здешнему обычаю, собственный и довольно хороший оркестр; когда она обедает дома, он должен играть, пока кушают.

После ужина Е. В. хотел уехать, но дамы шепотом просили генерал-майора Ягужинского убедить Е. В. немножко потанцевать, благо музыканты были еще тут, но генерал отказал им в этом, и поделом. Е. В. откланялся, и генерал Ягужинский так ловко подвел, что Е. В. поцеловал старую мамашу, и после этого все молодые дамы вынуждены были поцеловать его на прощание, чем наш милостивый государь был крайне доволен и вернулся домой в восторге».

«27 июля 1721. Сейчас же после обеда одним пушечным выстрелом был дан сигнал, что предстоял спуск корабля, про который царь говорил Его высочеству во время последнего катания по воде. Е. В. сел на свою баржу и отправился в Адмиралтейство. Царь уже был там и помогал подготовке спуска, так как ему нельзя не приложить ко всему руку, и сам он строитель кораблей. Говорят тоже, что по этой части он учитель почти любого из своих русских. Увидав Его Высочество, он его обнял, увел в сторону и шептал ему на ухо, на что Е. В. отвечал ему шепотом же, и после того, как царь сказал ему несколько слов громким голосом при сильном жесте, Его Высочество с радостью поцеловал у него руку, а царь схватил его за голову и сердечно его поцеловал. Засим он снова побежал к кораблю и стал всюду смотреть, все ли было в порядке для спуска. Вскоре он вернулся к Е. В. и повел его с собой на корабль, где он пополз на четвереньках с ним и с нашими кавалерами вперед под киль; он съежился в клубок, чтобы показать Е. В., как корабль был построен снизу и что облегчало спуск. Еще раз он один обежал корабль и поглядел всюду, все ли в порядке, ибо в подобных случаях он доверяет только собственным глазам. Убедившись, что все готово, он поднялся наверх распорядиться обрядом благословения, и Е. В. за ним последовал. Благословение дано было архиереем Новгородским в верхней задней каюте, где позднее обедала царица. Сейчас же после этого царь снова спустился с Е. В. и повел его на берег, где они должны были стать, чтобы лучше видеть, как корабль будет спускаться, но потом он снова побежал, так как должен был собственноручно дать первый удар для спуска корабля. Князь Меншиков и несколько других вельмож стали около Е. В., так как это место было самым хорошим. В качестве дежурного я не отходил от своего всемилостивейшего государя и смог все видеть наилучшим образом.

Императрица с обеими принцессами и всем своим двором была на берегу с той стороны реки, очень узкой в этом месте, а именно на Васильевском острове. Оттуда она могла прекрасно все видеть, и к тому же в безопасности… Судно, подлежавшее спуску на воду, было основательно прикреплено толстыми железными балками к саням, с которых оно сползает в воду по сходням, нарочно сделанным и намазанным салом, как только брусья, поставленные с обеих сторон и удерживающие судно на верфи, одновременно сняты снизу ударами топоров и убраны другими людьми, расставленными для этого и снабженными веревками. Когда брусья были сняты, оно начало тихо сходить сверху, потом, как стрела, кинулось в воду и при этом движении разбило сани на куски. Когда судно начало продвигаться, раздались бывшие на нем барабаны и трубы, а также громкий крик людей, как с корабля, так и с земли, и вдобавок пушки стреляли из Крепости и из Адмиралтейства. Дойдя до середины реки, судно повернулось и немного продвинулось вниз по течению, пока не бросили якорей, удержавших его на одном месте.

Нельзя выразить, в какой мере этот удачный спуск обрадовал царя. Как только корабль очутился в воде и повернулся, он на него поднялся и принял всех своих гостей, тотчас же поплывших на него одни за другими. Е. В. также направился туда, как только он смог добраться до своей баржи, несмотря на толпу, ибо все, у кого были ноги, бежали к кораблю и старались быть из первых, чтобы поздравить царя с новым его судном. Как только Е. В. поднялся по трапу и приветствовал царя, прибыла царица; царь ее принял и проводил в каюту на самом верху. Дамы сели за стол с царицей наверху, а царь с мужчинами – в другой каюте под ними. Столы были уже сервированы и убраны холодными блюдами, пока корабль сходил с верфи. Стол в каюте царя, за который он сел с Е. В. и с прочими вельможами, заполнял всю каюту. Е. В. сидел рядом с царем, по его левую сторону; на пиршествах подобного рода мало обращают внимания на отличия, и каждый из вельмож садится как попало. Направо от царя был Иван Михайлович (Головин) как старший кораблестроитель… С одной стороны стола был князь-папа, а рядом с ним налево от него – все его кардиналы. Против князя Меншикова – генерал-адмирал Апраксин, и рядом с ним по обе стороны все сенаторы и другие сановные лица.

Царь начал с того, что осмотрелся и заметил, что за Е. В-ом стояло два кавалера; он попросил герцога разрешить одному из них сесть. Е. В. сказала нам, что один из нас может уйти. Камер-юнкер Хеклау вышел и сел снаружи за один из столов, а я был очень рад оставаться позади Е. В-ва, так как несказанно боялся, что мне придется пить. Меня уверяли, что попойки нигде не бывают так сильны, как в подобных случаях, и хотя камер-юнкер неоднократно приходил спрашивать меня, не хочу ли я уйти и не заменить ли ему меня, я все с благодарностью отказывался. Каждый раз, что царь провозглашал тост, палили с фрегата, стоявшего как раз перед кораблем, вечером иллюминованного. Иллюминация эта была устроена следующим образом: масса фонариков висели рядом друг с другом на самых высоких реях, вокруг корзин большой и малой мачты и вдоль всего борта фрегата; в темноте это производило очень красивый эффект.

Е. В. распорядился прислать собственное вино, а на самом деле – шипучую водицу, белую и красную, и велел себе подавать ее, смешанную с очень небольшим количеством вина. Царь не преминул это заметить, взял стакан Е. В-а, попробовал его и вернул, говоря (по-голландски): „Это вино никуда не годится“. Е. В. отвечал, что употребляет его только когда он не совсем здоров, но царь заметил: „Это вино вреднее моего“, – и дал ему попробовать стакан из своей бутылки сильного, горького венгерского вина, того, что он обычно пьет. Е. В. удивлен и сказал, что вино это очень крепкое. „Это верно, – отвечал царь, – но оно здоровое“. Он тогда налил его немного конференц-советнику Алефельду и тайному советнику Бассевичу, чтоб они его попробовали. Второй из них только что прибыл на корабль, так как он был задержан дома по делу, и из-за этого царь, как только увидал его, закричал: „О, Бассевич, штраф, штраф!“ Хотя он старался извиниться, все было понапрасну, и царь приказал принести четыре больших стакана, полных венгерского вина, потому что он обыкновенно не пьет из кубков с крышками, привыкнув говорить, что если они долиты до верху, глупо обременять себя такой тяжелой посудой[40]. Тайный советник Бассевич хотел выпить только один из четырех, но царь сказал, что все четыре были для него, потому что выпили уже три тоста, которые ему, разумеется, надлежало догнать, а четвертый был штрафной. Он их быстро выпил один за другим, и тогда царь приказал ему сесть. Царь спросил герцога, какого вина он всего охотнее выпил бы. Тот выбрал бургундское.

После того как Е. В. принужден был принять из рук царя две рюмки венгерского, царь разрешил ему пить, лишь поскольку он сам захочет. Е. В. шепотом дал мне понять, чтобы я наполнил бутылку в корзинке его красной водицей, смешав ее с небольшим количеством вина. Я так и сделал и незаметно убрал бутылку бургундского, поставив на ее место ту, что наполнил водицей.

До этого еще не особенно яро пили, но потом даже царь был понуждаем пить неугомонным князь-папой, а так как это ни к чему не приводило, он стал кричать как бешеный и требовать вина и водки. В скором времени каждому пришлось пить больше, чем хотелось, так как царь узнал, что на левой стороне стола, где сидели министры, не все тосты были выпиты чистым вином, или, по крайней мере, не теми сортами вина, какими он требовал в такие дни, как этот; он слышать не хочет про французские белые вина или рейнвейны. Для каждого спуска корабля он дает Адмиралтейству по тысяче рублей на расходы по обеду, и на эти деньги оно обязано поставлять вино и еду. Кухня ему недорого стоит, так как подают только холодные блюда, да к тому же не особенно изысканные, но на вино выходит значительная сумма, ибо его расходуют ужасающее количество.

Узнав это, царь очень рассердился, и за столом каждый должен был в его присутствии выпить по громадному стакану венгерского вина в виде штрафа; государь заставлял наливать его из двух разных бутылок, поэтому люди вдруг страшно опьянели, и я даже подозреваю, что в вино добавляли водку. После этого царь сейчас же побежал наверх к царице и больше уже не спускался. До того он был очень милостив, часто целовал Е. В. и надавал ему тысячу заверений в своей дружбе и в своем покровительстве. Он также разговаривал с тайным советником Бассевичем, сидевшим против него, и тайный советник подходил к нему и говорил ему на ухо, на что царь громко уверил его в очень положительных выражениях, что он позаботится о Е. В. и не пропустит случая помочь ему, словом, что Е. В. будет им доволен и не будет иметь никакого основания на него жаловаться. На это Е. В. поцеловал ему руку, а в ответ на эти столь положительные слова тайный советник Бассевич сердечно воскликнул: „Бог достойно вознаградит Его Величество“.

Царь уже больше не спускался после того, как он, очень не в духе, пошел наверх к царице, и после того, как он поставил часового, что никто, если бы кто и захотел, не ушел с корабля без его позволения. Никто не решился пойти наверх к нему и к дамам, даже Е. В… Наконец, было получено известие, что царь и царица отбыли и что, таким образом, проход стал свободным».

«2 августа 1721. Нельзя в достаточной мере удивляться тому, что царь в течение столь тяжелой и напряженной войны смог в такой краткий срок возвести и закончить город С.-Петербург, Ревельский и Кроншлотские порты, построить значительный флот и столько загородных домов и дворцов, не говоря про многочисленные каналы в Империи, которые он недавно велел прорыть и коих порядочная часть уже закончена. Все это намного превосходит отличную военную дисциплину, создание всех коллегий, о которых понятия не имели в этой стране еще тому немного лет, и первым делом – метаморфозу всей русской нации. Одним словом, этот государь совершил дела, каким ни один монарх не мог бы легко подражать, и хотя русские не признают этого, как должны бы, и до сих пор мало ему благодарны в сердцах своих, потому что в его царствование они уже не могут так предаваться лени, как привыкли это делать прежде, я все же убежден, что потомки их воспользуются благодеяниями настоящего царствования».

«10 сентября 1721. Сегодня начался большой маскарад, который должен был длиться неделю, и в этот же день была отпразднована свадьба князь-папы с вдовой предшествовавшего князь-папы. Царь день и ночь старался уговорить ее выйти за него замуж, и теперь ей пришлось, наконец, подчиниться его воле. Приказ был дан, чтобы сегодня по сигналу пушечного выстрела все маски собрались на том берегу, на площади перед Сенатом. Вся площадь была покрыта досками, положенными на брусья, потому что почва там очень болотиста и не мощена. Эта площадь перед Сенатом и церковью Святой Троицы. На одной стороне у нее – дом музеев[41], на второй – Крепость, на третьей – сгруппированные вместе здания коллегии и на четвертой – течение Невы. На середине площади возвышается упомянутая церковь Св. Троицы, а перед Сенатом стоит большая деревянная пирамида в память победы, при которой четыре фрегата были взяты у шведов в 1714 году; царь сам был в этом сражении и был там произведен в вице-адмиралы князь-кесарем. Пирамида украшена разными девизами.

После того как сигнал был подан в восемь часов утра, Е. В. со всей своей свитой отправился на сборное место, но все были покрыты плащами. В этот день не только был поднят на Крепости большой праздничный флаг, образованный из большого желтого императорского флага, на котором черный двуглавый коронованный орел, но в знак праздника стреляли залпами из пушек в Крепости, а также с галер, стоявших на реке на якоре. Тем временем все маски в плащах сошлись на означенном сборном пункте, и пока приставленные к этому маршалы группировали и расставляли их по отрядам, в том порядке, в котором они должны были шествовать друг за другом, Их Величества с Е. В. и другими наиболее важными лицами отстояли обедню в церкви Св. Троицы, и там же был совершен свадебный обряд князь-папы, который венчался в полном своем папском облачении. Когда это было кончено, Их Величества вышли из церкви со всеми остальными и по условному сигналу, исполненному самим царем на барабане, все плащи были разом сброшены (ибо в этом маскараде царь изображал корабельного барабанщика и, разумеется, не особенно жалел старую ослиную шкуру. Он прекрасно умеет играть на барабане, и всем известно, что на военной службе он раньше всего был барабанщиком). Эти сброшенные плащи сразу открыли глазам все разнообразные маски, что произвело в высшей степени изящное впечатление. Теперь видно было около тысячи масок, разделенных на отряды одинаковой численности, и все становилось разом в последовательный порядок. Проходили по номерам, как в процессии, в течение двух часов, не торопясь, чтобы хорошенько разглядеть друг друга. Царь отлично справлялся со своим делом. Одет он был, как сказано выше, голландским матросом или французским крестьянином и, вместе с тем, из-за барабанного ремня, как корабельный барабанщик, ибо на нем была перевязь из черного бархата с серебром, на которой был прикреплен барабан. Перед ним шли три трубача, одетые неграми с белыми чалмами на головах и белыми передниками на платье, обшитом серебряными галунами. С царем шли еще трое барабанщиков, а именно генерал-лейтенант Бутурлин, генерал-майор Чернышов и майор гвардии Мамонов; первые двое были одеты так же, как царь. За ними следовал князь-кесарь, одетый, как изображают прежних королей: он был завернут в бархатный плащ, подбитый горностаем, с золотой короной на голове, со скипетром в руке, и вокруг него шло много народу его свиты в старинных русских костюмах. Царица, замыкавшая это шествие со многими дамами, была одета как голландская или фрисландская крестьянка, с кофтой и юбкой из черного бархата, подбитого красной тафтой, с плохоньким холщовым чепчиком на голове и корзиночкой на руке, что ее отлично костюмировало. Перед нею шел оркестр гобоев, и за нею следовали ее три камер-юнкера: по обеим сторонам царицы шествовало восемь негров, одетых по-индийски, в черный бархат с большими цветами на голове. Затем выступали две барышни Нарышкины, одетые так же, как царица, а за ними – много дам, и, во-первых, придворные дамы, тоже одетые крестьянками, не в бархат, но в белом холсте и в тафте, изящно отделанных красными, зелеными и желтыми лентами. Остальные дамы были в разных костюмах: пастушек, нимф, негритянок, мокащенок, арлекинш, скарамушек или в старинных русских, испанских или других костюмах; они, в общем, были очень миловидны. Маскарад этот замыкался францисканцем, большим, толстым и жирным, в рясе своего ордена, с паломническим посохом в руке. За Ее Величеством царицей, так же, как за царем, за которым шел князь-кесарь, была ее собственная группа: княгиня-кесарша, княгиня Ромодановская, одетая как исконная королева в длинной мантии из алого бархата, окаймленного золотом, с короной из камней и жемчуга на голове; дамы ее свиты были также одеты в русские старомодные костюмы. Е. К. В., наш государь, со своим отделом были одеты как сборщики винограда во Франции, в шелковых куртках и коротких штанах различных цветов, красиво отделанных лентами. Шляпы тоже были покрыты тафтой и обвенчаны виноградными листьями с гроздями ягод из воска. Е. К. В., что касается его лично, был в розовой тафте; он шел спереди один и отличался от своей свиты тем, что под тафтяной курткой у него был маленький глазетовый жилет, впущенный в штаны, и вместо галунов или лент его костюм был отделан серебряным плетением; в руках он нес серп виноградного сборщика. Три подотдела его свиты шли за ним по три человека в каждом, первый – в зеленом, второй – в желтом, третий – в голубом. Отряд Е. В-а был одним из самых нарядных. Остальные шедшие за ним ряженые были также в разных изящных костюмах, одни как гамбургские бургомистры, в черном бархате со всеми знаками отличия, и князь Меншиков был среди них, другие, как, например, гвардейские офицеры, в образе римских солдат, в расписных кирасах, боевых касках и с цветами на голове; другие – турками, индийцами, испанцами (и среди них – крещеный еврей и веселый приятель царя Лакост), другие – персами, китайцами, епископами, прелатами, аббатами, канониками, капуцинами, доминиканцами, иезуитами и другими государственными сановниками в шелковых мантиях и больших париках или венецианскими дворянами, другие – евреями (это были здешние торговцы), некоторые – кораблестроителями, рудокопами и другими рабочими. Самым удивительным был князь-папа, по рождению Бутурлин, с коллегией кардиналов, дефилировавших в своих церковно-служительских облачениях. Это были самые большие и самые разнузданные пьяницы со всей России, но в числе их были люди из хороших семей. Коллегия эта со своим главой, князь-папой, имеет собственные уставы и должна каждый день напиваться вовсю пивом, водкой и вином. Как только один из них умирает, его место с разными обрядами замещается большим пьяницей. Говорят, что цель, для которой царь учредил эту коллегию, заключается в том, чтобы сделать презренным этот порок пьянства, слишком распространенный среди его подданных и особенно среди вельмож, и чтобы напомнить им, что они должны остерегаться и не распускать себя подобным образом, ибо многие губернаторы областей и другие знатные люди столько же к этому причастны, как менее важные люди, и за это не бывают лишены своих должностей. Но другие считают, что царь таким образом высмеивает и глумится над Папой Римским с его кардиналами, и по мнению этих людей, он таким образом не щадит и собственного духовенства, но каждый год перед постом составляет из него смехотворную процессию. Ибо прежде в Москве каждый год в Вербное Воскресенье выступала особая процессия, в которой патриарх сидел верхом, а царь должен был вести пешком его лошадь под уздцы через весь город; теперь вместо этой процессии бывает совсем иная, где в тот же день[42] князь-папа со своими кардиналами должны выезжать верхом на быках или ослах, или же кататься в санях, запряженных свиньями, медведями или козлами по городу или друг к другу. Но я думаю скорее, что царь руководствуется первою из приведенных причин. Быть может, он имеет и скрытое намерение, ибо он монарх твердый и умный, старающийся всяким образом и способом осуществить улучшения в своем государстве, а также уничтожить дурные старые обычаи, прокравшиеся в него. Я чуть было не позабыл сказать по этому поводу, что когда князь-папа представляет царю выражения своего почтения, у него десять или пятнадцать слуг, собранных по особым поискам со всей страны и не могущих правильно говорить: они ужасно заикаются и вдобавок делают всевозможные ужимки. На празднествах они должны прислуживать ему и коллегии, и у них смехотворные костюмы, присвоенные только им.

Вернусь к описанию маскарада: на нем были еще сотни карикатурных масок и ряженых, бегавших повсюду с бичами, с пузырями, полными гороха, с трещотками и свистками, выкидывавших всякие коленца. Были также всякие замечательные отдельные маски, как турецкий муфтий в своем обыкновенном уборе, Бахус с тигровой шкурой, украшенный виноградной листвой и представлявший Бахуса очень естественно, так как он был необычайной толщины, плотно сложенный и с полным лицом; он, должно быть, не переставал пьянствовать три целых дня, и ему не давали засыпать ни на минуту. Нептун тоже был представлен очень естественно, а также и другие подобные божества; дальше – сатир (танцмейстер князя Меншикова), неподражаемо естественный, выделывал на ходу очень художественные и крайне трудные прыжки. Другие были очень искусно закостюмированы журавлями. Французский великан царь и рядом с ним один из самых больших гайдуков были одеты маленькими детьми в стеганых чепцах и с детскими помочами, и их вели двое из самых маленьких карликов, в виде стариков с большими седыми бородами. Так называемый Вытащи, или личный повар (царя), был зашит целиком в большую медвежью шкуру и представлял медведя очень естественно; он был в одной из машин, в каких привыкли заставлять белок скакать; сначала его некоторое время вели в этом колесе, но потом ему пришлось сесть верхом на настоящего медведя. Другой представлял жреца индусского божества; он был увешан раковинами, и на нем была шляпа с огромными полями. Некоторые были одеты как индийские цари с перьями всевозможных цветов и т. д.

После того как все эти маски прошлись вокруг площади в большом порядке перед глазами нескольких тысяч человек в течение двух часов и хорошенько разглядели друг друга, они в том же порядке пошли в Сенат и в другие здания коллегий, где свадебный пир князь-папы был подан всем ряженым за огромным количеством столов.

Князь-папа и его „молодая“, видавшая уже каких-нибудь шестьдесят годиков, сидели за столами под красивыми навесами или балдахинами: князь-папа один с царем и господами кардиналами, невеста его тоже одна с дамами. Над головой у князь-папы висела серебряная фигура Бахуса верхом на бочонке с водкой, которую он выпускал из себя в стакан князь-папы, а этот должен был держать своей стакан под ним и потом выпивать содержимое. Во время обеда малый, разодетый Бахусом и сидевший все время около стола на винной бочке, должен был страшнейшим образом напоить папу и кардиналов. Он цедил вино из бочонка, и папа должен был все время не отставать от него. После обеда начались танцы, пока, наконец, царь с царицей при большом стечении масок провожали на свадебное ложе молодых, из коих в особенности муж был неописуемо пьян. Ложе это было сооружено внутри широкой и большой пирамиды перед Сенатом, о которой была уже речь. Она была освещена изнутри свечами, и свадебное ложе было посыпано хмелем; вокруг были поставлены сосуды, полные вина, пива и водки. На постели они должны были пить водку в присутствии царя из сосудов, из коих предназначавшийся мужу был в образе женских половых органов, а протянутый жене – мужских, оба довольно больших размеров. Засим их оставили одних в этой пирамиде, где были разные отверстия, через которые можно было видеть, что они делали в состоянии опьянения. Вечером все дома города были освещены, и это было обязательно на все время маскарада, по повелению царя. Это представляло прекрасное зрелище, особенно от дома и сада царя к берегу реки».

«11 сентября 1721. Все маски по тому же сигналу собрались после обеда, опять на том же месте, как вчера, чтобы проводить молодых от их дома на другой берег Невы, через реку в Почтовый дом, где должны были отпраздновать второй день свадьбы. Собравшись, пошли в том же порядке, как вчера, к дому князь-папы, где он стоял перед подъездом и по обычаю своему всякого благословлял мимоходом, так же как русские священники привыкли это делать; таким образом, он разом давал свое папское патриаршее благословение, и засим каждый, прежде чем идти дальше, должен был из большой лохани зачерпнуть водки деревянной ложкой и обнять папу, пожелав ему счастья.

Присоединив молодую чету к процессии и обойдя два раза пирамиду, в которой она ночевала, выстроились в порядке и перебрались с разной музыкой и пальбой, как из Крепости, так и Адмиралтейства, на тот берег в Почтовый дом, чтобы пировать там. Машина, на которой князь-папа и его кардиналы переправились через реку, была удивительным изобретением. Составлен был плот из бочонков, пустых, но хорошо прошпаклеванных, так, что два бочонка, вместе связанные, всегда плавали на воде. Их было шесть пар, одна за другой на известных расстояниях. Посередине и поверх каждой пары бочонков был неподвижно прикреплен еще маленький бочонок, или якорь. На каждом якоре сидел кардинал, поджавши ноги или верхом, накрепко привязанный во избежание падений. Они плыли, как гуси, один за другим. Перед ними плыл большой чан для варки пива, окруженный широким досчатым ходом, тоже несомым пустыми бочками, державшими эту машину на воде; она была связана якорными канатами и более тонкими веревками с бочками, шедшими за нею, на которых были кардиналы. Этот чан был полон крепкого пива, на котором плавал князь-папа в большой деревянной лохани, как в лодке на воде, так что от него почти ничего не было видно, кроме головы. Он в своей машине и кардиналы на своих умирали от страха, хотя не было никакой опасности, так как все нужные предосторожности были приняты. Впереди этой машины плыла большая морская рыба из резного дерева, на которой сидел верхом маскарадный Нептун с трезубцем в руке, которым он от времени до времени ворочал князь-папу в его лохани. На заднем краю чана сидел Бахус на особой бочке; он часто зачерпывал пива из чана, где плавал князь-папа, крайне сердитый на своих двух соседей. Несколько шлюпок тянуло эти большие и малые машины, а кардиналы производили оглушающий шум своими коровьими рожками, в которые должны были непрерывно дуть. Когда князь-папа захотел вылезть на берег из своей машины, несколько человек, заранее приготовленных царем, как бы стараясь помочь ему, глубоко погрузили его в пиво вместе с лоханью, на которой он плавал в чане. Он страшно рассердился и ни на грош не оставил доброго имени царю, но выругал его порядком, ибо он прекрасно заметил, что его погружение в пиво было исполнено по приказу царя. Засим все маски поднялись в Почтовый дом, где оставались вместе, распивая вино, до поздних часов ночи».

«12 сентября 1721. После обеда маски снова собрались в Почтовом доме, откуда отплыли в разных лодках, среди которых были такие, что могли поднять до ста человек. Некоторые были снабжены большими русскими качелями, и пока гребли, желающие могли на них качаться. У Е. К. В-а была такая лодка для него и для его свиты. У царя и царицы с многими дамами и господами тоже была особая лодка с качелями. Князь-папа и его кардиналы принуждены были пользоваться теми же машинами, на которых они переплывали реку вчера».

«22 октября 1721. Торжество по случаю заключения мира должно было быть отпраздновано сегодня с величайшею пышностью. Уже с некоторого времени большие к тому приготовления были сделаны. Я рано отправился на ту сторону реки посмотреть церемонии, долженстовавшие состояться во время и после литургии. Его Величество, так же как и русские вельможи, уже находился в церкви Св. Троицы. После обедни и после чтения ратификации вечного мира, заключенного со Швецией, хорошо составленная проповедь была произнесена Псковским архиереем; текстом его должен был быть первый псалом целиком. Подвиги и славные дела Его Величества были в ней упомянуты, а также благодеяния, дарованные подданным в его царствование и особенно во время войны; вдобавок было изложено, что Его Величество заслужил название Отца Отечества, Великого Императора. При это весь Сенат подошел к его Величеству, и Канцлер Империи Головкин от имени всех государственных установлений в длинной речи просил Его Величество принять от них титул: „Petrus Magnus, Peter Patriae, Imperatos totuis Russiae“, в знак их верноподданнической благодарности; титул этот был тогда повторен и провозглашен Сенатом. За несколько дней до того Его Величество приказал Сенату тотчас же опубликовать по всей империи, что вследствие его всемилостивейшего соизволения общее помилование было даровано всем узникам и преступникам (кроме заключенных за совершение убийства); они должны были получить полную свободу, и в числе их были даже те, которые составляли заговоры против личности государя, и те, которые были приговорены на галеры навсегда. Кроме того, все недоимки по налогам от начала войны до 1718 года (что составляет около миллиона) были прощены и скошены, так как царь считает, что он обязан вознести к Господу свою благодарность за милости и благодеяния, оказанные Всевышним дарованием мира и успехом в войне, чего царь не в силах лучше выразить, как помогая угнетенным и высказывая великодушие к ним. Этот указ тотчас же был обнародован Сенатом по всей империи. По этому случаю Сенат решил в знак своей благодарности поднести царю вышеупомянутый титул и отправить для этого депутацию всеподданнейше просить царя соблагоизволить такой принять. Сначала, по природной своей скромности, царь не мог на это решиться и позвал на следующий день нескольких членов Сената и обоих главных архиереев, чтобы отказаться от этого титула. Но эти господа, после ряда убеждений и по изложении двигавших ими соображений, наконец добились того, что царь его милостиво принял.

По окончании речи великого канцлера раздался крик радости и в церкви, и снаружи ее, под аккомпанемент барабанов и труб; все пушки выпалили вокруг Крепости и Адмиралтейства, а также с полутораста галер, прибывших за ночь и расставленных в порядке против Сената на реке, а двадцать семь полков, пришедших обратно из Финляндии, численностью в двадцать семь тысяч человек, открыли беглый огонь.

Его Величество отвечал Сенату краткими, но хорошо прочувствованными словами нижеследующее: „Я желаю, чтобы весь наш народ мог хорошенько отдать себе отчет в том, что Господь Бог сделал для нас во время недавней войны и во время переговоров о мире, теперь заключенного. Нам надлежит всенижайше благодарить за это Бога, но не стать беспечными в делах военных из-за доверия нашего к миру, дабы не могло случиться с нами, что случилось с монархией греческой[43]. Мы должны пещись об интересах и общем благе, каковые Бог представляет моим глазам как во внутренности империи, так и снаружи; этим путем народ сможет получить облегчение“. На это Сенат представил нижайшую свою благодарность, и покуда пели молебен и читали Евангелие, выпалили второй салют, такой же, как описано выше, а соединенный оркестр и барабаны всех полков, выстроенных перед Сенатом, прогремели как нельзя лучше. После этого Рязанский митрополит прочитал благодарственную молитву; все присутствующие коленопреклоненно приняли в ней участие, и потом был третий, последний салют.

Так как служба была кончена, его Величество пошел в Сенат, где сегодняшнее торжество должно было быть отпраздновано. Была проявлена величайшая пышность; особенно императорская фамилия предстала в большом великолепии. У императрицы на голове были драгоценности неоценимые; одета она была в красное с серебром; у обеих принцесс были белые платья, окаймленные золотом и серебром, и на головах тоже много драгоценных камней. Старшая была еще бледна и утомлена после болезни. Вдовствующая царица, по обыкновению своему, была в черном, но дочь ее, а также все другие дамы, были одеты с величайшим великолепием и украшены множеством драгоценностей. В этой стране дамы очень пристрастны к камням, и каждая из них старается перещеголять остальных. Великий князь и сестра его не принимали участия в этом празднике, т. к. оба они, говорят, нездоровы. Императрица подошла ненадолго к окну и дала этим Его Королевскому Высочеству поговорить со старшей принцессой, которую он занял в это время разговором. Затем императрица перешла опять в соседнюю комнату, где подождала государя, отлучившегося на несколько минут. За это время князь Меншиков объявил повышение по армии, а генерал-адмирал – по флоту; сенатский обер-секретарь тоже объявил разные повышения и награды, а именно министрам, заключившим мир, и другим заслуженным лицам. Наконец, провозглашена была амнистия нескольким провинившимся.

Когда Е. В. император вернулся, столько еще было людей, не поздравивших его, что из-за них и из-за непрекращающегося целования его руки он не мог сесть за стол, хотя, по-видимому, у него был немалый аппетит. В большой зале для аудиенций, где обыкновенно таковые даются посланникам, был с одной стороны очень хорошо обставленный буфет, а с трех других – длинные узкие столы. Подобным же образом было устроено во всех соседних комнатах, так что все было приготовлено примерно на тысячу человек; заняты были для этого канцелярии и коллегии, и было, говорят, сорок восемь столов, хорошо убранных, на которых обедали одновременно.

Когда Его Величество отделался наконец от поздравлений, он сел за стол в упомянутый большой столовой, или аудиенц-зале, и Его Высочество сел направо от Его Величества, а князь Меншиков – по левую его руку. Немного спустя шведский военнопленный вице-адмирал Эреншильд пришел по приказанию императора и должен был сесть рядом с адмиралом Крейцем, которым император очень дорожит. Эреншильд – тот, который командовал четырьмя фрегатами, взятыми у шведов, и очень хорошо себя вел при этом случае.

В соседней комнате обедала императрица за большим овальным столом, имея вдовствующую царицу по правую свою руку и старшую из императорских принцесс – по левую; рядом со старой царицей была ее дочь, а принцесса Елизавета была рядом с сестрой, имея подле себя княгиню Меншикову. Остальные знатные дамы сидели по рангу. У императрицы было два камер-юнкера, которые ей прислуживали, а третий стоял перед столом и разрезал жаркое. Старой царице прислуживал ее брат Салтыков; он не на службе, но состоит при ней как кавалер; у него польский орден. За императорскими принцессами стояли только их гувернантки.

Первый тост, провозглашенный сегодня, под звук труб и барабанов, был за счастливый мир; вне этого мало пили здравиц, но нагнали это вечером. Во время обеда Его Величество раз что-то сказал Его Высочеству на ухо и также тайному советнику Бассевичу; он был крайне милостив к нашему государю, который несколько раз целовал руки императору, на что император снова его нежно поцеловал, притягивая его к себе. Я не запасся с самого начало местом, потому что я прохаживался и разглядывал столы; наконец, я нашел два пустых места в соседней комнате и занял их с капитаном Шульцом. В той же комнате был еще стол, за которым сидели дамы, не доставшие мест за столом императрицы. За нашим столом обедали, между прочими, Ягужинский, Румянцев, обер-полицеймейстер и несколько других офицеров. В этой комнате стояли барабанщик и шесть трубачей, подававших сигнал тостов тем, кто были внизу на улице. Император, встав один из-за стола, пробежал через комнату, где мы были; нельзя иначе называть его походку, и те, кто следуют за ним, должны постоянно бежать около него рысью. Он шел к себе на яхту, поставленную у моста перед Сенатом, для обычного послеобеденного сна. Император велел передать всему обществу приказание оставаться за столом, пока он не даст знать, чтобы встали. Пришлось сидеть очень долго, что для большинства гостей было немалым страданием. Немногие еще присутствовавшие кардиналы по большей части дремали за столом, ибо они уже до того, хотя, не будучи никем к тому принуждаемы, проглотили порядочную порцию снотворного, но князь-папа не принимал участие в этом празднике из-за приключившегося с ним нездоровья. Граф Кинский[44] и тайный советник Бассевич жаловались промеж себя, что у них нет с собою карт, чтобы коротать время, ибо им надоело разговаривать, и они не знали, что предпринять; особенно для первого из них обязательство оставаться так долго сидя не входило в его привычки. Е. К. В. довольно долго это выносил, хотя не без нетерпения, что под конец можно было очень ясно заметить; так как из других кое-кто встал, он, наконец, поступил так же и пошел к императрице; за ее столом тоже встали. Только Е. В. императрица, вдовствующая царица, ее дочь, а также принцессы и княгиня Меншикова оставались сидеть, но другие дамы стояли вокруг них и дико скучали, точь-в-точь как мужчины в соседней комнате. Как только Е. К. В. вошел в ту комнату, принцессы встали, но императрица продолжала сидеть; Е. В. подошел к ней и сначала занимал ее некоторое время разговором, после чего он принужден был сесть и занять место рядом со старшей из принцесс, с которой он оживленно разговаривал. Е. В. никогда еще не был так смел в своем разговоре с нею, ибо до сих пор и Е. В., и принцессы были довольно застенчивы в своих взаимных сношениях. Между тем, я ненадолго сходил неподалеку, в кофейную, называемую. Четыре фрегата“, подышать свежим воздухом, ибо наверху из-за большого количества народа была неописуемая толкотня и несносная жара. Когда я потом захотел снова подняться, я не смог пройти, так как уносили множество столов и скамеек; а когда я вернулся во второй раз, стража не захотела меня пропустить, ссылаясь на приказ никому прохода наверх не разрешать. Генерал Миних был в том же положении, и мы скоро бы вернулись, если бы Ягужинский не сжалился над нами и не помог нам пройти.

Вскоре после моего возвращения Е. В. императрица и императорская фамилия со всеми дамами перешли в большой зал, где перед тем обедал император; они сели под балдахином, который находится там в обычное время (император дает там торжественные аудиенции); дамы и оказавшиеся здесь кавалеры образовали большой круг и начали танцевать с Е. В., князь Меншиков со старшей принцессой и Ягужинский с младшей открыли бал полонезом. Молодой граф Сапега хотел танцевать с княгиней Кантемир, но она ему этого не позволила, так как, по ее словам, она не могла танцевать в первых официальных танцах вместе с высочайшими особами, считая это несовместимым с уважением, которое она обязана им высказать. Так продолжалось до девяти часов, когда должен был начаться большой фейерверк. Принцесса Прасковия не танцевала: она танцует, только когда в том оказывается неизбежная необходимость и когда она на то получает приказание императора. При начале танцев она поднялась к матери, сидевшей у окна в соседней комнате и смотревшей, как шла подготовка фейерверка.

Император приходил и уходил, поднимался иногда снизу от фейерверка, чтобы поглядеть ненадолго на танцы, но большую часть времени он проводил внизу. Оказалось, что распорядитель фейерверка слегка напился, и императору пришлось самому давать почти все приказания, что ему порядочно надоело. Когда все было готово и начинало темнеть, танцы прекратились, и Их Величество с Его Высочеством и остальной Императорской Фамилией, а также все присутствующие выстроились перед окнами, которые, таким образом, были почти все заняты.

Начали уже в десятом часу; сначала увидали большое здание, представлявшее храм Януса. Посредине, так как храм был открыт, был представлен старый Янус из прекрасного голубого огня с лавровым венком в правой руке и масленичной ветвью в левой. Немного спустя появились с боков огненные статуи, устроенные, как два рыцаря в оружии и в коронах; они тоже были из голубого огня. Тот, что был направо, показывал на своем щите двуглавого орла[45], а тот, что был налево, – три короны[46]. Когда они приблизились к дверям Янусова храма и, казалось, положили руки на открытые дверцы, обе половины двери наглухо закрылись. Рыцари приблизились друг к другу и, казалось, пожали друг другу руки.

Пока горела иллюминация храма и статуи Януса, поставленный на высоком пьедестале со всякими эмблемами кругом жареный бык, заготовленный на некотором расстоянии перед храмом на помосте с шестью степенями, по коим можно было подойти к нему со всех сторон, был дан как приз всем присутствующим. Его Величество сначала сам отрезал от него кусок и съел его, а затем бык был сразу разодран и разломан солдатами на тысячу лоскутов; тот, кто принес его золоченые рога, получил подарок. Тогда с обеих сторон были открыты фонтаны, и они стали бить красным и белым вином. Трубка, проведенная в середину, выбрасывала его довольно высоко. Вино падало в чашу, из которой переливалось во вторую, откуда всякий мог черпать сколько хотел. Хотя все это происходило в известном порядке, не обошлось, однако, без нескольких окровавленных голов, так как каждый старался быть первым.

Когда храм был окончательно закрыт, что означало заключение мира, и после раздачи говядины и вина раздался звук множества труб, барабанов и литавр Финляндской армии и других полков, а затем по сигналу пущенной ракеты раздался залп нескольких сотен пушек и всех ружей, стрелявших одновременно со звоном всех колоколов. Огонь на контрфорсах Крепости и Адмиралтейства, а также с галер на Неве был такой сосредоточенный, что все, казалось, пылало, так что мерещилось, будто небо и земля собирались обрушиться. Засим зажегся большой картуш, очень высоко поставленный; на нем была обычным способом изображена Справедливость, раздавливающая двух Фурий. Эти Фурии должны были обозначать нарушителей мира и врагов России с надписью по-русски: „Она будет всегда торжествовать“. Осветили потом картуш, поставленный слева, где был представлен корабль, плывущий по воде и входящий в гавань, с надписью: „Finis coronat opus“. По бокам еще высились две пирамиды из такого прекрасного белого огня, что он, казалось, состоял целиком из бриллиантов; каждая пирамида была увенчана звездой из такого же огня. Вспыхнули и две другие пирамиды, отделанные огнями в группах и звездах, а тем временем пускали во множестве римские свечи и огромное количество высоких и сильных ракет, колес, фонтанов, петард и фейерверков других сортов. Они напустили столько дыма, что в течение свыше двух часов воздух оставался насыщенный им. Наряду с этим были еще фигуры из прекрасных голубых и белых огней, поставленных на воде, и много водяных шаров, зигзагов и водных потоков вместе с другими фейерверками того же рода, которые горят в воде.

Когда все это закончилось, была уже почти полночь, и пришел назад император. Он почти все время принимал участие в пускании фейерверка, который он, говорят, сам зажигал и которым распоряжался. Он снова появился в зале Сената, и все тосты были повторены, причем деятельно обносили огромные бокалы с драгоценными венгерскими и другими тонкими винами, что длилось до трех часов утра. Те, кто не сумел остеречься, порядочно-таки опьянели. Потом все пошли довольные домой. Императрица и дамы уехали скоро после конца фейерверка, но Е. К. В. и другие присутствующие лица оставались до ухода Его Величества. Император очень милостиво простился с Е. В., а герцог был крайне доволен этим днем и особенно добрым приемом Их Величеств и принцесс».

Герцог Карл-Фридрих, по-видимому, считал императрицу наиболее надежной своей опорой в России и особенно старался ей угодить. С тех пор как Сенат поднес Петру I титул императора, старый титул «царя» был официально упразднен. Петр уже не был царем московским, а всероссийским императором, Екатерина же теперь стала императрицей. Если Бергхольц еще иногда называет их царем и царицей, то это только по обмолвке; для него тоже Петр теперь император.

24 ноября наступал Екатеринин день, именины императрицы. Герцог надумал угостить ее концертом, так как гордился своими музыкантами. Он захотел сыграть ей aubade (утренник), т. е. музыку, приуроченную к утренней заре, как серенада соответствует вечеру и ноктюрн – ночи. Он желал быть первым, кто поздравит ее в этот день, но он едва догадался, какой забавный контраст создадут его идиллические поползновения с хмурой и морозной С.-Петербургской зарей в конце ноября. Он выбрал 6 1/2 часов как подходящее время для своего концерта, но в С.-Петербурге в это время еще полная тьма, улицы пусты, а население по большей части еще спит.

«24 ноября 1721. 24-го утром около шести музыка не была совсем готова, ибо Е. В. намерен был прийти с нею к императрице ровно к половине седьмого; генерал Ягужинский назначил этот час. Но как раз когда мы собирались выходить, Ягужинский прислал вестового к тайному советнику Бассевичу сказать, что император и императрица еще не готовы, и просить Е. В. еще немного повременить. Это известие было не из приятных, т. к. мы опасались, что солнце встанет, а Е. В. хотел привести оркестр еще в темноте с факелами. Вскоре, однако, пришел другой вестовой с радостным известием, что теперь можно идти[47]. Мы быстро двинулись в путь и направились к Зимнему дому в следующем порядке. Вперед шел фурьер, за ним – двенадцать солдат с пюпитрами, стульями и подсвечниками для оркестра, потом шел я, чтобы наспех расставить факельщиков в порядке на дворе, а за мной следовали двенадцать человек с факелами, по два в ряд, и между ними – Е. В. со свитой. Сзади шел весь оркестр. Когда мы вошли во двор, фурьер быстро установил пюпитры против окон императрицы и принцесс, а я тем временем расставил в порядке факельщиков, из которых пятнадцать были одеты в государственный мундир герцога и стояли шеренгой перед оркестром, лицом к окнам императрицы. У всех были в руках большие факелы из белого воска; позади оркестра я поставил пять слуг без мундиров. Ноты были прикреплены к пюпитрам, и каждый музыкант знал свое место. Инструменты все были настроены перед воротами, так что музыка раздалась внезапно. Она была тем приятнее, что погода была совершенно тиха и ясна. Длилась она почти час; оркестр состоял из семнадцати или восемнадцати человек, все прекрасные музыканты, из коих пять были слугами Е. В., но десятеро принадлежали к хозяйству графа Кинского. Во время музыки обе императорские принцессы в ночных одеждах стояли перед своими окнами и слушали с величайшим вниманием. Оркестр стоял почти даже ближе к их окнам, чем к окнам императрицы. Старшая принцесса по этому случаю в достаточной мере обнаружила, что ценила музыку, так как она почти постоянно отбивала такт либо рукой, либо головой. Е. В. герцог часто поднимал глаза в сторону окна принцессы, и это было не без задушевного вздоха, ибо государь при всяком случае высказывал величайшее уважение и неописуемую любовь к ней, как в ее присутствии, так и говоря про нее промеж нас. Прежде, чем мы смогли его заметить, император вышел из дома, подошел к Е. В. и сердечно его обнял, потом подошел к музыкантам и повернулся с вниманием к пюпитрам; прослушав музыку некоторое время, он большими шагами ушел из двора. Во время концерта генерал Ягужинский вышел из дома императрицы и шепотом поговорил с Е. К. В., но легко было угадать, что он передавал благодарность Е. В-у от императрицы за музыку. Когда концерт кончился, Е. В. собрался и ушел со всей своей свитой, а за ним – оркестр с факельщиками».

К концу года Петр и Екатерина переселились в Москву и пригласили герцога следовать за ними.

«Москва. 1 января 1722. Около одиннадцати часов камергер Нарышкин явился и объявил Его Высочеству, что пора ехать ко двору, дабы поздравить императора и императрицу с Новым годом. Е. В. тотчас же собрался в путь и отправился в старый замок, именуемый Кремль, в следующем порядке. Майор Эдер (дежурный в этот день) должен был ехать впереди, но т. к. он не знал дороги, граф Бонде поехал перед ним в санях камергера Нарышкина, запряженных парой, с двумя верховыми впереди, по здешней моде. За ним следовал в особых санях императорский курьер (которого император дал Е. В-у для дороги из С.-Петербурга в Москву и который был назначен здесь заведывать всем, что потребно было для дома). Два драгуна верхами ехали за ним; они всегда выезжали с Е. В.-ом, чтобы очищать ему дорогу, ибо иначе трудно передвигаться из-за большого количества саней, не особенно охотно сторонящихся перед кем бы то ни было на улицах. Но действие, производимое этими двумя драгунами, было так превосходно, что мы ехали довольно быстро и безо всяких остановок, т. к. драгуны бойко колотили извозчиков, привыкших порождать величайшие беспорядки, совсем как фиакры в Париже. За драгунами ехал фурьер Е. В-ва на видной лошади, которую Е. В. (хоть и поневоле) в С.-Петербурге купил за сто червонцев у молодого Татищева. За фурьером ехали верхом четыре лакея попарно на четырех верховых лошадях из тех, что я привел из С.-Петербурга; затем ехали сани Е. В.-ва, запряженные парой из цуга тайного советника Бассевича. С Е. В. сидел по его левую сторону камергер Нарышкин, служивший ему проводником, и сзади стояли паж и гвардейский гренадер. Никто другой, кроме императора и князя Меншикова, не вправе иметь такового. За санями Е. В-ва шли сани тайного советника Бассевича и потом еще четыре или пять других с нашими остальными кавалерами. На полпути, когда мы хотели переехать через Москву-реку, лошадь одного из лакеев, ехавших непосредственно перед санями Е. В-ва, провалилась сквозь лед. С трудом остановили сани Е. В-ва и смогли предупредить несчастье. Остальные поехали другой дорогой, но мы прибыли вовремя, чтобы явиться перед Их Величествами, императором и императрицей, в старом замке, где должно было состояться празднование Нового года. Он представляет из себя внушительное собрание нескольких церквей с красивыми золочеными колокольнями и еще другими старыми зданиями вокруг; все это называется Кремль и окружено крепкой стеной, ибо прежние цари там жили. Наверху, у первых ворот замка, был выстроен караул из старых горожан, салютовавший Е. В-ву; я спросил, почему тут не было гвардейского взвода, но мне ответили, что Е. В. царь живет не здесь, но в пригороде Преображенском, в маленьком деревянном домишке неказистого вида, и он пользуется замком только сегодня или вообще для подобных праздников. После того как Е. В. поговорил с князем Меншиковым и с другими вельможами, прошел слух, что русская обедня кончена, и Е. В. вместе с другими господами пошел навстречу Е. В. императору, чтобы приветствовать его у подъезда и поздравить его. Как только Е. В. император прибыл, Его Высочество двинулся к нему и поцеловал у него руку, но император тотчас же схватил Е. В. за голову, сердечно его поцеловал и пошел с ним в ту комнату, где должны были обедать. Когда император осмотрелся и поговорил с министрами, иностранными и русскими, сейчас же сели за стол… Император казался довольно в духе. Его Величество обратил внимание Его Высочества на то, что большие окна все слюдяные и что во всем этом большом замке, столь просторном, все окна были из слюды, что на самом деле было удивительно из-за больших размеров и значительного числа окон. На Его Величестве был сначала кафтан, подбитый соболями, но ему стало в нем слишком жарко, и он велел принести другой, встал и надел его при всех. Я заметил, что на меховом кафтане, на рукавах и на спине, был только плохонький мех. Башмаки на Его Величестве были из кожи северного оленя, с волосами наружу, и на ногах, и под подошвой. У фаворита Василия (Поспелова) были высокие сапоги того же рода; они, должно быть, очень грели ему ноги, но вида они были необычайного. Примерно в три часа император встал, не говоря ни слова (и никто не смеет вставать, если случайно встанет он), и побыв еще недолго, потихоньку ушел, не сказав ничего кому бы то ни было, согласно его всегдашней привычке».

«6 января 1722. Крещение, большой праздник у русских, было возвещено колокольным звоном в полночь; почти всю ночь продолжали звонить колокола. Около десяти часов вместо камергера Нарышкина явился граф Пушкин (Нарышкин, как капитан гвардии, должен был быть в строю) и объявил Е. В-ву, что пора ехать, поэтому Е. В. тотчас же собрался в путь… Дорогой мы издали видели императрицу в колымаге, поставленной на сани, запряженные шестериком; за ней ехала довольно значительная свита в больших и малых санях. Приехав в Кремль, мы вылезли из саней с намерением найти себе место в замке, откуда можно было бы все видеть. Погода была так плоха, что нельзя было оставаться под открытым небом для своего удовольствия. В это время подъехал Его Высочество. Мы пошли за ним и вошли в большую комнату (это была, должно быть, зала одной из коллегий); мы в ней застали императрицу с несколькими дамами, стариком Шафировым, тайным советником Толстым и разными другими лицами. Е. В. тотчас же подошел к императрице и поцеловал ее руку, что она приняла крайне милостиво, по обычаю своему, и долго разговаривала стоя с Его Высочеством. Как почти всегда, она была великолепна одета, но дамы, число коих было невелико, были по большей части в довольно скверных платьях. Подавали водку, шоколад и кофе; всякий мог брать, что ему нравилось и сколько ему хотелось. Много дам прибыло в эту комнату. Они подходили одна за другой к императрице и, по обычаю, целовали ей сначала платье, потом руку и потом снова платье. Я очень боялся, что из этой комнаты, где было немного окон и куда приходило столько народа, я смогу лишь очень плохо увидать церемонию, но, против моего ожидания, обстоятельства сложились лучше, чем я думал, ибо императрица, узнав, что император марширует с гвардией, удалилась с Его Высочеством в двери, выходящие на площадь, чтобы посмотреть на близком расстоянии, как император будет дефилировать, и все двинулись за ней. Шел густой снег, поэтому императрица не смогла остаться долго на воздухе и скоро вернулась в залу; я последовал вплотную за ней с несколькими лицами, и, увидав в уголке место рядом с конференц-советником Алефельдом и еще другими в одном из окон, я не поскромничал, но воспользовался случаем и смог довольно хорошо поместиться. Наконец, император появился со своим полком и прошел как раз под нашими окнами. Первым ехал верхом майор, потом шел батальон, или, вернее, усиленная рота гренадеров, засим опять майор верхом и оркестр гобоистов. Потом шествовал император в полном своем гвардейском мундире, со шпагой в руке и голубой лентой через плечо. За ним следовали две или три группы офицеров, потом сзади шла вся гвардия. Мне не удалось увидать князя Меншикова, первого подполковника гвардии, но я усмотрел, что старый генерал Бутурлин замыкал шествие.

Пока я внимательно разглядывал оба полка гвардии, императорские принцессы подошли, без того чтобы я отдал себе в этом отчет, и я увидел Е. В. стоящего около них у соседнего окна, рядом с императрицей, где ему, по-видимому, было очень приятно стоять. Вскоре после этого я вдруг увидал, что Е. В. уходит, и думал, что он идет к императору смотреть вблизи на освящение воды, я быстро за ним последовал и упустил свое место. Но как только я вышел из залы, я нагнал Е. В. и понял, что он вышел только для того, чтобы видеть процессию духовенства, выступающего как раз из церкви. Большая часть его уже прошла, и я горько раскаивался, что потерял свое место, ибо легко себе было представить, что такого хорошего я уже не найду. Так и вышло на деле. Когда я вернулся к окну, я увидал все восемь полков, состоявших из 14 000 человек, расставленных насупротив нас тремя линиями, вдоль Москвы-реки, протекающей под самым Кремлем. Это было великолепное зрелище, т. к. полки эти образованы из красивых людей, особенно первые шесть полков, сформированных в дивизию; два остальные полка гарнизона тоже не дурны. Пока приближалась процессия духовенства, все время видно было, как император ходит перед полками взад и вперед, не оставаясь неподвижным ни на минуту, но отдавая приказания рукой и голосом. Процессия духовенства была одна из прекраснейших, какие я когда-либо видел. Спереди шло до четырехсот дьяконов или капелланов, потом следовало более двухсот священников в одеждах разного цвета и в облачениях из парчи, жесткой от затканного в нее золота и серебра, богато вышитой и унизанной жемчугом. За ними шли епископы и архиереи, также в драгоценных украшениях, в больших круглых шапках, богато обложенных золотом, драгоценными камнями и жемчугом, с посохами и (так же как остальные) со свечами в руках и в длинных ценных мантиях, подбитых горностаем, хвосты коих одерживали за ними. Впереди несли большое количество священных картин, крестов и других великолепных предметов. Священники и дьяконы шли с непокрытой головой, хотя многие были совсем седы или лысые. Позади архиереев было еще много монахов, все в черном, так что процессия состояла свыше как из тысячи духовных лиц. Перед ними на реке сделаны были следующие приготовления: было вырезано во льду большое квадратное отверстие, над которым стояла довольно высокая беседка, открытая со всех сторон. Посередине, над отверстием во льду, висел голубь из резного дерева, очевидно, изображавший Святого Духа. Внутри беседки среди других изображений была картина Крещения Христова. В воде был поставлен ящик из просмоленного дерева для архиерея, который вошел в него для обряда освящения, дабы быть ближе к воде, так что он стоял в самой реке. Окружавшие его епископы и другие высшие духовные лица молились, пели, читали и курили фимиам. Стоял тут род трона, на который прежние цари садились при этом случае. Когда архиерей трижды погрузил в воду небольшой серебряный крест, служивший для освящения, император, стоявший посредине перед фронтом своих полков, сам скомандовал открыть огонь, и когда пушки стали палить, весь этот корпус начал стрелять беглым огнем, но он был исполнен не очень ровно из-за густо падавшего снега.

Когда освящение воды было закончено, духовенство в том же порядке, как раньше, проследовало в собор, а полки прошли за ним по старшинству, один за другим на свои сборные пункты. Я забыл упомянуть, что когда вода была освящена, принесли знамена со всей дивизии на место церемонии и окропили их водой, но они остались в наружном дворе, ибо вышеописанная беседка была окружена квадратным пространством, как бы двором, где стояло только участвовавшее в процессе духовенство, без тех, которые заняты были водосвятием или были в беседке со своими крестами, свечами и иконами. Место это было огорожено тройным забором.

Когда обычные церемонии водосвятия были закончены и духовенство двинулось к выходу, императрица и все присутствующие сделали то же самое. Государыня дала себя провожать до колымаги одному из камер-юнкеров, и Е. В. с большим удовольствием проводил старшую принцессу, а другой камер-юнкер провожал младшую принцессу до колымаги, в которой они уехали с одной только девицей Толстой, ибо никто никогда не садится с императрицей в ее колымагу. Е. В. поцеловал на прощание руку обеим принцессам перед колымагой, сел в свои сани.

…За столом императора самые важные шведские военнопленные были посажены направо от него, а налево были офицеры Преображенского и Семеновского полков. Другие военнопленные, не поместившиеся за столом императора, и другие русские гвардейские офицеры расселись за остальными столами в той комнате, где обедал император, и в соседней комнате, глядя по тому, где они находили свободные места. Император провозгласил следующий тост: „шведским военнопленным“, „королю Швеции“, „королеве“, „всем бравым шведам, которые честно вынесли свое пленение“, „всем бравым солдатам, не забывая моряков“ и еще другие. Обед длился от трех примерно до восьми часов, когда император, по привычке своей, вдруг встал и ушел. Так как их отнюдь не принуждали пить и так как вообще все обращались с ними очень вежливо, они вернулись домой довольно трезвыми и благодарили Бога, что все так хорошо обошлось».

«18 января 1722. Мы немного прокатились по пригороду Преображенскому, чтобы взглянуть на дом императора. Мы немало были удивлены, когда доехали до дома императора и узнали от кучера, что он и есть императорский дворец. Это скверненький деревянный домишко, устарелой формы, за который никто бы не дал и ста талеров, как из-за его убогого вида, так и из-за квартала, где он стоит. Глядя на него снаружи, с трудом можно себе представить, чтобы это было что другое, как жилище совсем простого человека, и, судя по внешнему виду, внутри его едва ли есть шесть приличных комнат, не считая нового флигеля, недавно пристроенного для принцесс. Дом стоит в плохой улице, очень узкой, к которой ведет от главной улицы маленький проход, и окружен он убогими лачугами. Во всем этом пригороде, который можно назвать только деревней, нет ни одного хорошо построенного дома, ибо никто тут не живет, кроме императора с его двором и Преображенского полка…

Выехав из Преображенского пригорода, мы попали на большое поле, и неподалеку от дороги к очаровательной роще (ибо весь город Москва отовсюду окружен прекрасными перелесками и так приятно расположен, как ни один город в мире) мы увидали довольно большое деревянное здание, где император прежде живал и куда он еще довольно часто ходит на службу в домовой церкви. Затем мы проехали мимо Преображенского приказа, где заседает самый главный Московский уголовный суд; вице-император Ромодановский там верховный глава. С этого места (теперешний) дом императора выглядит немного лучше. Однако, и оттуда, как и отовсюду, этот дом, по правде сказать, ничем не похож на императорскую резиденцию; единственная заметная разница между этим зданием и соседним заключается в том, что оно немного просторнее, что у него больше конюшен и службы и что ставни его подбиты красным сукном».

Снобизм Бергхольца был неисправим: он страдал от невозможности указать Петру Великому, как подобало жить «нарядному» государю. Впрочем, его наставления были бы напрасны. Петр едва ли когда заметил присутствие в мире снобов, до того чужда ему была их психология.

Несколько дней спустя Бергхольц мог снова насладиться прелестями светских, лестных для него сношений и думать о соблюдении старшинства во время второго издания маскарада, показанного императором удивленным москвичам.

«28 января 1722. Празднование заключенного в Ништадте мира началось следующим образом. Утром около одиннадцати часов Е. К. В. отправился в полном параде со всею своею свитой на то место, где это торжество мира должно было быть отпраздновано. Император выстроил там деревянные дома в пустынной местности, где должны были сжечь большой фейерверк. Там отобедали, затем император роздал важнейшим министрам и генералам, а также Е. К. В-у, главным чиновникам его, гвардейским офицерам и многим другим лицам золотые медали разной стоимости, от тридцати пяти до пяти червонцев, и на них изображено было нижеследующее. На одной стороне видны были оба города – С.-Петербург и Стокгольм (второй в отдалении), соединенные радугой, а между ними – Ноев Ковчег, плывущий по бурному морю. За ковчегом летел голубь с масленичной веткой в клюве; сверху была надпись по-русски: „Связаны узами мира“, а снизу: „В Ништадте после потопа Северной войны 1721“. На обороте медали была следующая надпись по-русски: „Всемилостивейшему, всеславному, благочестивейшему, счастливейшему государю Петру I, именем и делом императору и отцу России, когда после двадцати лет он даровал Северу мир, сия медаль, сделанная из русского золота, всеподданнейше поднесена“.

Когда медали были розданы, средняя императорская принцесса Елизавета была официально объявлена совершеннолетней. Произошло это следующим образом: император взял ее за руку и из той комнаты, где была императрица, повел ее в соседнюю, где обедало духовенство и где император сам уже отобедал со всеми вельможами. Он взял ножницы и в присутствии императрицы, Ее Высочества старшей принцессы и Его Королевского Высочества герцога, а также всех присутствующих кавалеров, дам и духовных лиц отрезал у принцессы крылья, которые она до тех пор носила на спине платья. Он передал их ее гувернантке, стоявшей тут же, сразу объявил принцессу совершеннолетней и нежно обнял ее. Она тотчас же поцеловала ему руки, а также и императрице и угостила всех присутствующих стаканами вина, или лично, или через кавалеров. Когда это было кончено, все дамы снова перешли в свою гостиную, куда Е. К. В., а также разные кавалеры последовали за ними.

Немного спустя Е. В. император вошел со всеми кавалерами (Андреевского) ордена в ту комнату, где императрица, принцессы, Его Королевское Высочество и все здешние дамы были собраны в полном параде, пошел прямо к Е. К. В. и собственноручно повесил ему вокруг шеи орден Св. Андрея, затем схватил его за голову и дал ему горячий поцелуй. Е. К. В. представил Их Величествам свою нижайшую благодарность, обнял своих товарищей по ордену и, согласно обычаю, поднес по рюмке вина императору, императрице, принцессам и кавалерам ордена, а засим всем присутствующим кавалерам и дамам, которые со всех сторон выпили за здоровье нового кавалера.

Начинало темнеть, и зажгли очень ценный фейерверк, горевший несколько часов. Среди других сюжетов был представлен храм Януса, очень большой и роскошный, лучше, чем тот, что был в С.-Петербурге, украшенный шестнадцатью или двадцатью тысячами ламп разных цветов, все, что только могло быть самого дорогостоящего. Две большие двери, повернутые к Их Величествам, стояли сначала открытыми, и сквозь них виднелся бог Янус, выше натурального роста, на пьедестале, а у ног его лежало разнообразное оружие. После того как это простояло некоторое время, в течение которого три быка с водкой и вином были розданы простому народу, обе открытые дверки были закрыты двумя вооруженными фигурами большего против натуры роста, и люди эти, или машины, которые для достижения большей длительности и однообразия не были освещены голубым светом, как в С.-Петербурге, но лампами, были незаметно протащены вперед, пока не встретились друг с другом, не закрыли дверей и не смогли пожать друг другу рук. У того, что был справа, герб российский виднелся на щите, который он держал перед собой, а у левого – шведский герб, и я заметил здесь, как и в С.-Петербурге, что бывший направо и представлявший Россию был на голову выше другого. Кроме того, этот фейерверк, помимо других вещей, представлял два больших девиза из голубого огня. Налево от Янусова храма изображены были на море военный корабль и галера, а сверху посередине горело еврейское имя Бога Иегова, из еврейских букв, окруженных лучами. С обеих сторон была надпись по-русски, гласившая, что надо было благодарить за мир Бога и флот. Другой сюжет направо представлял Ноев ковчег, плывущий по воде; она уже спадала, и показывались вершины гор с летящим голубем, державшим в клюве оливковую ветвь. Кроме того, фейерверк состоял из четырех пирамид белого огня, из массы воздушных шаров, огненных колес, из нескольких тысяч ракет и змей. Когда этот фейерверк, длившийся шесть часов, почти до одиннадцати часов ночи, закончился, все вернулись восвояси. На этой же неделе русский пост начался неделей, которую они называют Масленицей, что по-немецки соответствует карнавалу, когда они начинают воздерживаться от мяса, но могут еще есть масло и яйца, чего они не могут делать в остальные недели поста; и веселятся они всю эту неделю».

«30 января 1722. Около девяти часов мы отправились на наших больших новых маскарадных санях к князю Меншикову, у которого было назначено первоначальное общее собрание. Экипаж, на котором мы сидели, был построен в образе большой баржи, в двадцать футов длины, прикрепленной к огромным саням. Он стоил Е. К. В-ву 500 юбилейных марок. На переднем заостренном конце лодки был большой золоченый резной лев с мечом в правой лапе, а сзади, на корме, высилась Паллада, так же тонко вырезанная и тоже сильно посеребренная и позолоченная. Развевающий флаг был полосатый, синий с красным. Приехав к князю Меншикову, мы там застали уже почти всех ряженых, кроме императора, потому что Е. В. императрица еще хворала.

В ожидании императора ели и пили, но после его приезда вскоре приказано было двинуться в путь, и каждый поскорее кинулся к своему экипажу. Большие шесты были уже прикреплены на них с номерами, последовательность каковых каждый должен был соблюсти. Мы выехали со двора в этом порядке и направились к деревне, отстоявшей на четыре версты по ту сторону города, но от дома князя расстояние было, конечно, в семь или восемь верст. Мы должны были переночевать в этой деревне и на следующий день совершить наш настоящий въезд в город сквозь четыре триумфальных арки, воздвигнутые в честь мира. Из этих триумфальных арок первая была построена неким русским богачом по имени Строганов, вторая – здешним духовенством, третья – князем Меншиковым, а четвертая – русским купечеством. Так как это была первая проба, не все сошло совсем гладко, но к следующему дню все было налажено.

Как только мы достигли указанной деревни, под залпы пушек с военной лодки императора, нам подали сигнал идти на предназначенные нам квартиры. Вскоре, однако, мы опять отправились в путь, дабы сойтись с нашей компанией дам, номер которых соответствовал нашему. Нам было приятным сюрпризом попасть на княгиню Валахскую (Кантемир), ее сестру, которая, как и она, хорошо говорит по-немецки, и разных других очень нарядных дам, и мы, не теряя времени, порасспросили их и сговорились, как нам приятно провести с ними вечер, что на самом деле и состоялось. После того как Е. В. император, которого мы уже застали там при нашем приезде, удалился к себе, и нам никто больше не мешал, мы живо стали танцевать под звуки нашей сельской музыки. Потом каждый из нас пошел к себе, и после ужина мы рано легли, так как нам объявили, что придется очень рано вставать на следующее утро».

«31 января 1722. Все мы были готовы уже в пять часов. К семи мы пошли к императору, которого застали за завтраком, и в девять мы отправились в путь для шествия в город. Прибыв в наружный пригород, мы встретили Е. В. императрицу с ее дамами в барке, или гондоле. В этом месте устроили передышку, чтобы приготовиться к въезду, и там мы впрягли своих парадных лошадей, посланных навстречу. Туда мы приехали, как остальные, на наемных лошадях, чтобы щадить своих и сохранить их в лучшем виде на позднейшее время.

Теперь я в нескольких словах опишу наше шествие. Впереди ехал ряженый в качестве маршала этой первой веселой партии. За ним был так называемый князь-папа, глава коллегии пьянства, установленной императором для своей забавы. Он сидел на больших санях, на возвышенном троне, в своих папских одеждах, т. е. в длинной мантии алого бархата, подбитой горностаем, и перед ним, у его ног, был Бахус верхом на бочке, держа кувшин в правой руке и чашу в левой. Этот юноша уже играл эту роль в С.-Петербургском маскараде и представлял Бахуса так натурально, как только возможно. Потом ехала свита князя-папы, т. е. кардиналы, коих было на этот раз всего шесть, в священнических облачениях; они ехали верхом на оседланных быках, и за ними вели трех верховых лошадей, тоже оседланных, чтобы сделать их номер более привлекательным. Хотя среди этих кардиналов были люди самого знатного происхождения, князья и правители областей, получившие звания кардиналов в насмешку за их дурное поведение, они принуждены были терпеливо переносить эту кавалькаду и не должны были вовсе выглядеть сконфуженными. Потом шли четыре пегие свиньи среднего роста, тащившие крохотные сани, в которых был какой-то красавец. Нептун следовал за ним, представленный парнем, который подчас также разыгрывал придворного шута, с длинной белой бородой и с трезубцем в правой руке. Он сидел в большой раковине с двумя сиренами, или морскими чудищами, у его ног. Засим ехала дама (это была мать господина Остермана пятидесяти или шестидесяти лет), одетая игуменьей; у нее в экипаже был чудный золоченый посох, и она выступала в чем-то похожем на гондолу в обществе монашенок, но это была совсем малочисленная компания. За нею шел князь Меншиков, как маршал всего маскарада, на колеснице вроде нашей, но вместо Паллады, стоявшей у нас на корме, у него была Фортуна на носовой части. По части музыки у него были литаврщик и два трубача. Он и его отряд были одеты аббатами; сидел он один за рулем, а люди его – по три на каждой скамье. Княгиня, жена его, с сестрой своей и с их обществом были в барке, или крытой гондоле, с окнами. Ее номер был парный с номером ее мужа, и одета она была, как знатная дама в Испании. Потом шел вице-император, чье имя Ромодановский, в императорской мантии, подбитой горностаем; рядом с ним, помимо других забавных измышлений, сидел человек в курфюрстском плаще. Он был на большой лодке, и у него спереди и сзади были чучела медведей, казавшихся живыми. Его парный номер была вдовствующая царица с дочерью, первая – в старинном русском костюме, вторая – пастушкой; они также были в закрытой гондоле с окнами, и с ними были разные дамы, как, например, супруга вице-императора и еще другие. За ними ехал генерал-адмирал Апраксин со своим отрядом. Он был со своим братом, сидевшим рядом с ним и одетым, как гамбургский бургомистр, а по части экипажа у него была галера, со всеми парусами распущенными; она казалась очень естественной и производила очень красивое впечатление. Его парный номер состоял из нескольких придворных дам вдовствующей царицы; их было немного, и они сидели в старой, поставленной на сани лодке, едва ли когда-нибудь построенной для маскарада. Засим шло судно с лотовыми матросами, очень занятыми киданием своих лотов. Это были все морские офицеры. Засим шел большой корабль императора, длиной в тридцать футов, построенный так же, как военной судно Fredemaker, и тем же инженером. На нем было восемь или десять настоящих маленьких пушек, из которых стреляли очень часто, и, кроме того, большое число других пушек из деревянных чурбанов. Каюта его была устроена по-настоящему, с окнами; три мачты его стояли с соответственными платформами, паруса были распущены, словом, он так походил на настоящий большой корабль, что не было ни одной, даже незначительной, но нужной подробности, которой бы не хватало; даже сзади у него была маленькая дополнительная лодочка, в которой двое могли сидеть. Император сам командовал этим кораблем, как хозяин его и капитан; у него было восемь или девять юнг, одного роста и одинаково одетых по-матросски, и, кроме того, несколько генералов в качестве барабанщиков и кое-кто из его денщиков и фаворитов. Император, по-видимому, веселился по-царски. Не имея возможности плавать по воде здесь, в Москве, как он привык это делать в С.-Петербурге, а к тому же зима вдобавок ему мешает, он все же проделывал с этим судном на суше все маневрирование катания под парусами со своими хорошо вышколенными морячками. Когда мы шли с попутным ветром, он открывал все паруса, что значительно помогало пятнадцати тащившим корабль лошадям. Если же у нас был ветер боковой, паруса его были повернуты соответственно. Если мы поворачивали назад, он проделывал то же, что делал бы на воде. Как только начало темнеть, он велел скатать верхние паруса, как привыкли это делать на море, и сам скатал некоторые с теми тремя или четырьмя генералами, которые сопровождали его. Одет он был как судовой барабанщик и играл на барабане с большим умением. Было сущим удовольствием смотреть, как маленькие юнги лазали на мачты и по канатам, ибо они были так же опытны, как лучший и самый испытанный матрос.

Потом шла императрица с придворными дамами в великолепной барке или гондоле, золоченой, обитой внутри красным бархатом, обильно убранном галунами и с небольшой печкой. У нее было восемь здоровых упряжных лошадей. Форейтор и кучер были в матросских костюмах, зеленых с золотом и с небольшими плюмажами на шапках. На переду сидели придворные кавалеры, разряженные первый день неграми, а потом – моряками, а позади императрицы стояли два валторниста, игравшие на своих инструментах в костюмах охотников. У руля стоял обер-шенк Ее Величества, представлявший квартирмейстера лодки (так называют здесь рулевого) в очень дорогом платье из алого бархата, целиком вышитого золотом. Е. В. императрица сидела в закрытой со всех сторон лодке с окнами, и ей было тепло, как в комнате; первый день она была одета голландской простолюдинкой, но потом, так же, как и все придворные ее дамы, амазонкой; оба эти костюма очень хорошо ей шли. Она меняла их несколько раз. То у нее красное бархатное платье, все шитое серебром, то другое того же образца, но голубое, а также камзолы и юбки разных сортов. У нее был меч, оправленный бриллиантами, она носила обычный свой орден[48], очень низко висящий, как у Андреевских кавалеров, прекрасную бриллиантовую звезду на груди, в руках у нее была длинная пика, на голове – белокурый парик, и на шляпе – белое перо, полученное ею от герцога, потому что в Москве ей не удавалось найти такового. Ее гофмаршал следовал за нею с несколькими другими кавалерами в какой-то ладье. Потом шла „неусыпаемая обитель“, как ее называли, иначе говоря, личный кружок императора в этом маскараде. Сани этой „обители“ были машиной ужасающих размеров, на которой были поставлены скамьи, непосредственно одна за другой, и потом другие за этим над всем возвышающимся амфитеатром, так что ноги у верхних были на уровне голов тех, кто сидели внизу. Позади этой взгроможденной машины, походившей более или менее на голову дракона, стояло несколько комических масок, а потом следовало свыше двадцати маленьких саней, привязанных друг к другу и к большим саням; в каждых санях сидело по маске. На большой машине была масса карикатурных масок: всякие драконы, арлекины, скарамуши и даже люди, одетые журавлями. Нельзя описать, какое они представляли неожиданное, смешное и забавное зрелище. Засим шли два небольших номера: сначала сани, запряженные шестью медведями одинакового роста; сидел в них человек, зашитый в медвежью шкуру, выглядевший совсем как настоящий медведь. За ним шли длинные сибирские сани, очень легкие, запряженные десятью собаками; сибирский старикашка сидел в них, одетый совсем так, как одеваются в Сибири, рядом с ним был другой, одетый сибирской женщиной. За этим шел черед нашим саням. Перед ними гарцевали оба драгуна, которые каждодневно состояли при Е. К. В. в качестве вестовых, потом придворный фурьер и четыре лакея, ибо у императрицы тоже были верховые перед санями. Наши очаровательные дамы ехали за нами в большой лодке, над которой был натянут навес из красного сукна. Они по большой части были костюмированы скарамушами, но казались ангелами. При них ехал верхом один из их людей в турецком платье; они пользовались им точно так же, как Е. К. В. своими пажами, для своих поручений, и с обеих сторон не было недостатка в передаче важных депеш, т. к. во время этого маскарада мы жили, наш парный номер, в совершенном единении и доверии.

За ними шел князь Валахский (Кантемир), подвигавшийся на каком-то корабле вроде турецкого, на котором у него было пять маленьких пушек, и он из них отвечал всякий раз, что палили с судна императора. На корме этой машины была надстройка с нагроможденными подушками, на которых он сидел по-турецки, имея над головой белый тафтяной навес. Присвоенный ему флаг тоже был из белой тафты с золоченым серпом луны, ибо в течение первых дней он изображал муфтия, и весь его отряд был одет как турки. Сам он был очень роскошно разряжен, с большой бородой, прекрасной чалмой на голове и отлично умел прикидываться турком, так как он долго жил в Турции и превосходно говорил на тамошнем языке. Два последние дня маскарада у князя Валахского была конная свита, еще более многочисленная, чем в первые дни; он представлял великого визиря и ездил на прекрасном турецком жеребце; на большом гульбище, где мы провели последние дни, он в присутствии Е. К. В. и их величеств проделал на этой лошади такие фокусы, каких я никогда не видал в другом месте: самые внезапные повороты и самые мгновенные остановки. Князь был так проворен и лошадь так ловко поворачивалась, что, подскакивая галопом и как бы собираясь бросить пику на турецкий манер, он разом останавливал лошадь, заставлял ее поворачиваться на месте и всячески гарцевал…

Боюсь, что описание это слишком длинно и даже скучно, наконец, поэтому я только прибавлю, что, по моему расчету, весь поезд наш состоял из двадцати пяти больших дамских саней и тридцати шести мужских. Генерал-майор Матюшкин, в качестве вице-маршала маскарада, замыкал шествие; он шел совсем один, в крошечных санях. Одет он был гамбургским бургомистром и хорошо делал свое дело.

Мы прошли в этом порядке до первой триумфальной арки, построенной, как было сказано, русским богачом Строгановым, предложившим угощение в нарочно построенном доме, пока снимали верх мачт и паруса на корабле императора, иначе он не мог бы проехать; по той же причине пришлось под одними из городских ворот углубить мостовую на три локтя, так как нам непременно надо было там проехать. Комнаты в этом доме были очень тесны, поэтому вошло туда лишь мало народа или почти вовсе никто, кроме придворных и нашего отряда; остальным пришлось зябнуть снаружи, пока ждали. Оттуда мы проехали на большую площадь, где оставались некоторое время, потом несколько раз прокатились по Кремлю, но корабль застрял на площади, так как он был слишком велик, чтобы проходить в (Кремлевские) ворота. Эта прогулка длилась примерно до пяти часов вечера; потом все получили разрешение отправиться домой».

«6 февраля 1722. После обеда Е. В. узнал, что император обедал в нашем пригороде и что он придет проститься с Е. В. (до своего отъезда в Олонец), не желая, чтобы Е. В. выходил от себя и ездил к нему. Император явился невзначай в четыре или пять часов с парой своих денщиков; Е. В. встретил его внизу у лестницы. Его Величество, нежно его обняв, пошел наверх в комнату Е. В., где он оставался больше часа. Он был в очень хорошем настроении, выпил несколько стаканов венгерского вина и пива и рассуждал о разных вещах очень умно и с большим знанием дела. Он особенно умело описывал характер своих подданных, так наивно и так хорошо, что слушать его было истинным наслаждением. Е. К. В. и прочие господа удивлялись, что Е. В. император, несмотря на тяжелое бремя правления, имел еще счастье не отказывать себе в разных развлечениях, а также предпринимать утомительные, даже физические работы. Он отвечал, что это правда и что он не мог достаточно отблагодарить Бога за это, т. к. он в значительной мере этому обязан своим крепким здоровьем; что правительственные дела, которые он теперь вел, были лишь детской игрой по сравнению с тем, что ему приходилось делать в первые годы (своего царствования) для создания военной части и особенно флота, ибо ему нужно было тогда привить своим подданным (прежде, как известно, преданным лени) науку, храбрость, верность и честолюбие (сильно не хватавших у них), и это стоило ему сначала много труда. У подданных его (но не у всех) была прежде поговорка: „бежок не честен, но здоров“; теперь же, с помощью Божьей, это было преодолено, и он мог быть спокойнее. Он уверял, что он один раз произвел экзекуцию для примера перед Нотебургом (или Шлиссельбургом, как его называют теперь): перед самым приступом несколько человек хотели обратиться в бегство. Он велел их повесить тут же, перед всей армией, и с тех пор он никогда не слышал про дезертиров. Раз только один эстандарт-юнкер был посажен в тюрьму в Шлиссельбург. Надо было всегда делать пример в подходящую минуту и уметь пользоваться этим приемом без лишней строгости и без лишнего великодушия. Надо было тоже потрудиться узнать тот народ, которым управляешь. Император в течение некоторого времени высказал еще много рассуждений, полных мудрости, на ту же тему, а потом он заговорил про Олонецкий источник и хвалил его, рассказывал, как он стал знаменит и какими значительными излечениями ему обязаны. Тайный советник Бассевич сказал, что ему хочется поехать его испробовать. Император рассмеялся, потрепал тайного советника по щекам и сказал ему (по-голландски): „У вас щеки уж очень красны и толсты для подобного путешествия; не надобно таких“. Но когда тайный советник сказал ему на ухо, ради чего он хотел пользоваться источником, император сказал ему: „Да, это может подойти“. В это время приехали генерал Ягужинский и гофмаршал императора; они выпили несколько стаканов вина, поговорили еще немного и отправились в путь. Когда император крайне милостиво прощался в Е. В-ом, герцог спросил у него, через сколько времени можно рассчитывать на удовольствие видеть его снова здесь. Он отвечал: „Через пять или шесть недель“. Е. К. В. в лучшем виде отрекомендовал себя его милости и снисхождению в будущем, а также постоянной благосклонности его мыслей. Он последовал за императором до его саней, где император еще раз нежно его обнял, сел в сани с двумя денщиками и уехал. Е. В. очень довольный вернулся к себе в комнату и еще в тот же вечер получил известие, что император выехал в дорогу из Преображенского в семь часов».

Во время своего пребывания в Москве герцог Голштинский часто бывал приглашаем на свадьбы. Вот как Берхгольц описывает одну из них.

«8 апреля 1722. В девять часов Е. В. отправился к Красным воротам, и там ему пришлось до одиннадцати часов ожидать свадебного маршала, чьей обязанностью, однако, должен был быть прием гостей. Но это был маршал, которого приходилось ждать, не жалуясь, так как это был сам император. Никто из нас в этот день ничего не ели и не пили, надеясь на свадебное угощение. В этой стране привыкли есть в одиннадцать часов, но так как был уже двенадцатый час, а императора все еще не было, нас уверили, что он пообедает сначала у себя, потом поспит и приедет только после того, чтобы быть в состоянии ловчее исполнять свои маршальские обязанности. Поэтому Е. В. решил пойти к графу Кинскому (живущему неподалеку оттуда) и съесть что-нибудь у него. Когда мы подходили к его дому, человек, посланный нагнать нас, принес известие, что император сейчас прибудет. Мы повернулись на месте, пошли обратно, и только мы вылезли из колымаги, явился император с огромным маршальским жезлом, лежавшим рядом с ним в экипаже. Он сначала вошел в дом и затем повел в церковь жениха в нижеследующем порядке: впереди – два трубача верхами, затем – двенадцать шаферов, тоже верхами, и за ними – император в качестве маршала, в открытом фаэтоне, запряженном шестериком и принадлежащем генералу Ягужинскому. У бедного императора нет собственной запряжки; он всегда разъезжает с двумя плохими клячами, в тележке такого же качества, как и лошади. Много здешних горожан задумались бы, прежде чем показаться с подобным выездом. За императором ехал жених в колымаге, тоже запряженной шестериком. Остальные ехали сзади как попало. Отвезя жениха в церковь, отстоявшую довольно далеко от дома невесты, он поехал за нею. Впереди всех ехали вышеупомянутые трубачи, игравшие теперь на своих трубах; за ними ехали двенадцать шаферов (все гвардейские капитаны) на хороших лошадях с красивыми чепраками и подседельниками; засим ехал император, тоже верхом на красивой рыжей лошади, с большим маршальским жезлом в правой руке, и, признаюсь, я немало был удивлен, увидав его таким нарядным: у него был красивый чепрак из зеленого бархата, богато вышитого золотом, и седло, шитое таким же образом, чего никто не привык видеть у него. Потом шла колымага невесты, в которой она сидела с двумя дружками против нее, спинами к кучеру; одна была старшая из Нарышкиных, другая – младшая из Головкиных; обе должны скоро выйти замуж. Потом ехали разные дамы из родни молодых, но императрицы не было с ними, хотя она посаженая мать невесты. Подъехав к церковной паперти, император проворно соскочил с коня и открыл дверцы колымаги; тогда оба посаженых отца приняли невесту и повели ее к алтарю. Положили коврик, на который жених встал слева, а невеста – справа[49]; оба отдали свои кольца священнику, который сначала благословил их, потом дал каждому в руку по зажженной свече; он пел то один, то со всем хором певчих императора, читал что-то вслух и задал им несколько вопросов, между прочим, желают ли они венчаться и берут ли друг друга без принуждения. При этом вопросе звонкий смех поднялся по всей церкви, и когда я осведомился, какая тому причина, мне сказали, что оба раза отвечал жених, как за себя, так и за невесту. Но смеялись не только тогда. Я бы не думал, что у них так мало сосредоточенности на свадьбах: стояла сплошная болтовня и смех, как со стороны жениха, так и присутствующих. Священник был жалкий старичок, ошибавшийся на каждом шагу и шамкавший в собственную бороду, так что нельзя было расслышать ни одного слова, кроме как „Господи, помилуй“, что повторяется почти каждую минуту в их службе. За ним был другой священник, который должен был помогать ему поправляться, когда он путался в тексте. Среди разных церемоний я заметил следующую: возложили на головы молодым большие серебряные венцы, с которыми им пришлось простоять довольно долго. Но голова невесты была обильно украшена подвесками из бриллиантов и жемчуга, так что нельзя было поставить венец на эти драгоценности, и один из шаферов должен был довольно долго держать его над ее головой. Когда свадебный обряд был закончен, посаженые отцы отвели молодую до колымаги, и все присутствующие последовали за нею до дома в том же порядке, как раньше. Как только мы приехали, император в качестве маршала расставил гостей в том порядке, в котором они должны были сесть, и никого не пропустил в столовую, кроме тех, кто должен был быть за столом, но камер-юнкер императрицы Балк и один из ее пажей, два денщика императора, шафера и я остались…

Во время обеда император подавал с большим прилежанием в качестве маршала и отлично умел справляться с этими обязанностями. Он на самом деле исполнял их так хорошо, что казалось, он уже сто раз был в этом положении. Императрица послала ему жареного голубя (?) через своего камергера. Он подошел к буфету и стоя съел его с большим аппетитом, держа его пальцами. В это время кухмистер явился с первой подачей, горячим блюдом, ибо в этой стране для начала обыкновенно едят только холодные блюда. Когда император увидел, что кухмистер дал гренадерам нести блюда (как это в обычае для других празднеств), он быстро к нему подбежал, в шутку ударил его по заднице своим маршальским жезлом и сказал: „Кто тебе приказал поручить гренадерам нести сюда блюда?“ Он заставил его унести блюда, уже поставленные им на столы, и снаружи у дверей велел их взять шаферам, т. е. капитанам гвардии, и отнести на стол кухмистера. Он также собственноручно подносил тосты родителям молодых, Его Высочеству и некоторым из чужестранных министров; остальным подносили вино шафера. Император был в чудесном расположении духа и шутил с одним из своих денщиков, молодым Бутурлиным. Он дал ему поднять свой большой маршальский жезл на вытянутой руке, но тот не смог этого сделать, а т. к. император знал силу руки императрицы, он протянул жезл ей через стол. Она встала и с отменной грацией несколько раз подняла жезл над столом на вытянутой руке, чему все немало удивились. Графу Кинскому тоже захотелось попробовать; тогда император дал ему жезл, но он не был в состоянии держать его на вытянутой руке, как императрица.

Убрали столы, и начались танцы, сначала церемониальные, а затем Е. В. пригласил императрицу протанцевать с ним полонез. После этого Е. В. пригласил молодую и танцевал полонез с нею; потом потанцевали еще несколько полонезов, и молодой начал менуэт с молодою, которая, в свою очередь, пригласила Е. В. и т. д. Потом танцевали то полонез, то английский танец, то менуэты, которые чередовались, пока совсем стемнело и зажгли фейерверк, который император велел поставить перед домом. Состоял он из машины, на которой горели две латинские буквы „Р“ и „С“; „Р“ были из белого огня и „С“ из голубого, а сверху слово „Vivat“ также из белого огня, и рядом с этим – большое количество ракет и змей. Я осведомился, что означало „Vivat“ рядом с двойным „Р“ и двойным „С“; мне ответили, что это соответствовало „Виват принцесса Екатерина“, так как это имя молодой; но тайный советник Толстой непременно хотел, чтобы это означало „Vivat Petrus Caеsar“, что было неверно. С начала до конца фейерверка Его Величество император оставался внизу на площади и, по обыкновению своему, давал сам приказания обо всем. Нельзя описать, насколько государь любит фейерверки и с каким удовольствием прилагает к ним руку. Когда император с молодой и со всеми дамами пришли в зал, где должны были танцевать, он нашел, что там слишком жарко, и захотел открыть окно. Но ни одно не открывалось, потому что все рамы были прибиты гвоздями снаружи. Тогда он отложил в сторону свой маршальский жезл, велел принести большой топор и стал собственноручно работать, пока с помощью двух своих маленьких денщиков ему удалось все разобрать и вынуть окно. Больше получаса протекло, пока он не добился своего, ибо окно было накрепко приделано. Он тоже потрудился спуститься во двор, чтобы хорошенько рассмотреть снаружи, как и каким способом были сделаны скрепы, и руководствоваться этим. От работы этой он весь вспотел, но был очень доволен, что добился своего. За это время остальные, даже императрица, должны были стоя ждать начала танцев, пока не снимут окно, что потом было очень неудобно многим дамам из-за сильного дувшего оттуда ветра. После окончания фейерверка проплясали прощальный танец невесты, перед которой весело прыгал император со своим большим жезлом в качестве маршала; потом он еще исполнил танец для проводов в брачную комнату, где еще недолго пили за столом, обычно там убранным сластями, и за который все родственники невесты должны сесть. По их обычаю они покидают его, только когда досконально напоили жениха (ибо, по установленной привычке, молодой должен провести первую ночь в постели с женой совершенно пьяный). С сегодняшним все обошлось очень благополучно, и пир в брачной комнате длился недолго. Когда гости простились с новобрачными и вышли из брачной комнаты, шафера снова пригласили всех на завтрашний день в три часа. Тут император откланялся, и все общество разошлось, но было уже одиннадцать часов».

«9 апреля 1722. В три часа мы опять поехали в дом к князю Ромодановскому, где мы принуждены были дожидаться до половины седьмого приезда императора и императрицы. Вскоре после этого сели за стол почти что в том же порядке, как накануне, с той разницей, что родственники молодых обменялись местами, и те, которые вчера были направо от невесты, сидели от нее налево. Молодой пришел к дамскому столу, где произошел необычайный случай. Молодая села за столом налево и, согласно обычаю, предоставила место выше себя, направо, молодому. Он вскарабкался туда с привычным церемониалом, сорвал венок, висевший над головой жены, но когда он собирался сесть направо, маршал ему сказал (по-голландски): „Ей, не так! Этого быть не должно. Дочь князя-кесаря должна сидеть выше“. Тогда они поменялись местами, и он должен был сесть налево.

За обедом пили все обычные тосты, все привычные церемонии были соблюдены, император исполнял свои обязанности за все время обеда, не позволяя никому оставаться в столовой, кроме тех, которые были в ней вчера. Когда убрали стол, императрица удалилась в другую комнату со всеми дамами, пока чистили столовую и приводили ее в порядок для танцев. За это время император и двенадцать шаферов сели обедать в соседней комнате и оставались там, пока все было готово для танцев. После обычных церемониальных танцев Е. В. пригласил опять императрицу на полонез, и т. к. было два старика, принимавших участие в этом танце, а именно великий канцлер Головкин и старик Долгорукий, бывший прежде послом в Варшаве, императрица, пока танцевала, сказала, что ей хочется утомить до изнеможения обоих старцев. Она танцевала в первой паре с Е. В-ом так долго и проделывала столько фигур, что старики устали и еле могли волочить ноги, что очень забавляло императора, а также императрицу и все общество. Императору в этот вечер захотелось напоить кое-кого из присутствовавших, поэтому он стал сначала предлагать всякие смешные тосты; затем он несколько раз наложил штрафы стаканами (вина), частью за недостаточное старание в танцах, частью за непочтительность к князю-кесарю, если кто въехал верхом или в экипаже к нему на двор, прекрасно зная, что это не полагается и что ни верхом, ни в экипаже нельзя въезжать во двор такого важного вельможи. Некоторые старались извиниться, говоря, что им невозможно было пройти, т. к. двор у князя-кесаря не особенно опрятен. Император отвечал им: „А я? Как я прошел?“. На самом деле он в шутку вылез из экипажа, не въезжая во двор, велел положить несколько досок, благодаря которым он смог пройти, не замочив ног. Как молодежь ни протестовала, ей пришлось поверить, что стакан вина был заслуженный штраф, и из-за него некоторые порядочно напились.

Танцы и попойка длились до одиннадцати часов, когда императрица уехала, ни слова не говоря, и император вскоре последовал ее примеру; затем все общество разъехалось. В этот день мне удалось видеть брачное ложе, которое отец невесты, старый князь Ромодановский, заново заказал. Оно чрезвычайно изящно и роскошно и, конечно, одно из лучших, какие я видел в этой стране. Оно из красного бархата, повсюду отделано галунами и устроено по последней французской моде».

В половине мая Петр и Екатерина отправились в Астрахань, чтобы оттуда пойти воевать в Персии. Герцог Голштинский провел лето в деревне; он для этого снял имение неподалеку от Москвы. В конце сентября он переселился обратно в город. В это время царица Прасковия Федоровна была у себя в Измайловском, и ее старшая дочь, Екатерина Ивановна, герцогиня Мекленбургская, жила у нее; она выехала из Германии и приехала к матери, когда ее полоумный супруг рядом своевольных поступков возбудил против себя остальных немецких властителей, которым в конце концов удалось его свергнуть с престола и заключить в тюрьму. Герцог Голштинский стал бывать в гостях у Екатерины Ивановны, и Берхгольц описывает поездки своего государя в Измайловское.

«14 октября 1722. После обеда, примерно в три часа, Е. В. поехал в полном параде в Измайловское, отстоящее отсюда верстах в пяти, к вдовствующей царице поздравить ее с именинами. Пока Е. В. был в пути, он послал меня вперед доложить о себе. Измайлово – большое деревянное ветхое здание, куда царица удалилась с некоторого времени и где она живет как в монастыре. Я встретил ее, как она ехала прокатиться с маленькой принцессой, дочерью герцогини Мекленбургской[50]. Как только я ей передал данное мне поручение, она мне ответила самым милостивым образом, приказала повернуть экипаж обратно и поехала домой. Е. В. сейчас же приехал и застал большое дамское общество, ибо все важные сановники обедали там сегодня, но вельможи по большей части уже уехали, кроме генерал-лейтенанта Ягужинского и тайного советника Остермана, которые с остальными кавалерами встретили Е. В. у его колымаги и проводили его в комнату, где герцогиня Мекленбургская и ее сестра, принцесса Прасковия, а также все дамы были собраны. Так как это были тоже именины принцессы Прасковии, рожденной в 1695 году, мы, кавалеры, поцеловали ей тоже руку, и вскоре Е. В. провозгласил здравицу за сегодняшний день, каковая и была выпита вкруговую. Во время этого тоста явилась в гостиную старая царица. Она не может уже хорошенько ходить, поэтому ее всегда катают по комнатам в кресле, под которым прикреплены колесики, или же ее носят на носилках вверх и вниз по лестницам и при посадке в экипаж. Как только она явилась в гостиную, Е. В. подошел к ней, поцеловал у нее руку и поднес ей свои благопожелания по случаю сегодняшнего праздника. На кресле у нее была девочка герцогини Мекленбургской, сидящая на ее коленях; это живой ребенок, которому около четырех лет. Царица недолго оставалась в гостиной, потом исчезла опять, приказав откатить себя в соседнюю комнату, в которой оставалась все время, пока мы там были. Когда мы уезжали, герцогиня Мекленбургская и большинство других дам побежали в соседнюю комнату смотреть на наш поезд и нашу отправку. Колымаги не могли все выехать в порядке одна за другой, и кроме четырех колымаг, запряженных каждая шестерней, было около тридцати человек верхами, помимо четырех кавалеров вокруг экипажа Е. В-ва на прекрасных конях с богато вышитыми чепраками».

«26 октября 1722. После обеда я поехал с графом Бонде, полковником Лохом и капитаном Бассевичем в Измайлово к герцогине Мекленбургской, ибо она справлялась о Бонде и обо мне у Бассевича, который часто у нее бывает; она выражала желание повидать там и нас. Она знавала графа здесь, в Москве, лет десять или двенадцать тому назад, меня же в то время, когда я был на Мекленбургской службе. Когда мы приехали к герцогине, мы были очень милостиво приняты и допущены к ее руке, а также к руке ее младшей сестры Прасковии и к руке маленькой принцессы Мекленбургской. Мы должны были пройти через спальню принцессы Прасковии, чтобы попасть к герцогине Мекленбургской; там мы застали принцессу Прасковию; ей нездоровилось, и она не была одета. Мы почти что не успели еще ее узнать, как она уже протягивала нам руку для поцелуя мимоходом. Герцогиня – дама крайне веселая и сбалтывает все, что у нее на языке, поэтому были очень смешные инциденты (особенно с господином Бассевичем, с которым она в очень дружеских и коротких отношениях). Мне она преподнесла комплимент, учтивый на первый взгляд, но довольно-таки необычайный на самом деле, который граф Бонде должен был мне перевести (хотя она порядочно понимает по-немецки, она не решается по-немецки говорить); что, если разговаривая с графом Бонде или с кем-нибудь другим, она в шутку злословила про капитана Бассевича и про Бергхольца, называя их изменниками и дезертирами, я не должен был думать, что она говорит про меня, но что она имела ввиду моего отца, обер-егермейстера Бергхольца, бывшего прежде на шведской службе.

Хотя граф Бонде решил ничего не пить здесь, ему все же пришлось этим поступиться и пить с нами венгерское вино, которое нам подносили либо сама герцогиня, либо сестра ее, Прасковия, либо маленькая принцесса. После того как мы некоторое время оставались в ее антикамере, она повела нас к себе в спальню, где пол обтянут красным сукном; комната была еще немного в беспорядке (впрочем, у них все плохо прибрано); она нам показала сначала свою кровать и кровать своей девочки, поставленные рядом друг с дружкой в углублении, потом она заставила грязного и полуслепого бандуриста, от которого страшно воняло чесноком и потом, играть и петь любимые напевы ее и ее сестры. Среди этих песен были непристойные, и тогда принцесса Прасковия иногда уходила из комнаты, когда он начинал песнь, и возвращалась только после ее конца. Но я был еще более огорошен, когда увидал слепую, грязную, отвратную старуху идиотку, ходившую босиком по комнате; на ней, так сказать, была лишь рубашка, и ей дозволено было стоять около нас в углу. Мекленбургский капитан Бергер, приехавший с герцогиней, уверял, что она часто заставляла эту тварь плясать перед собой и что достаточно было сказать ей слово, чтобы она подняла свои две старые вонючие тряпки спереди и сзади и обнажила все, что у нее было. Я никак не мог понять, как герцогиня, так долго жившая в Германии, соответственно своему рангу, могла здесь терпеть около себя подобную женщину.

Герцогиня Мекленбургская утверждала, что император должен вернуться сюда до истечения трех недель, и показала письмо Макарова[51] графу Бонде, посланное из Астрахани 14-го числа этого месяца и полученное вчера, так что они могут получать письма из Астрахани меньше, чем в двадцать дней. Она также уверяла, что герцог Мекленбургский скоро приедет сюда».

«11 ноября 1722. Мекленбургский капитан Бергер, бывший у меня вчера и позавчера, опять приходил и рассказал, что комедия, устроенная герцогиней Мекленбургской, и для которой я должен был занять у наших кавалеров несколько париков, начнется сегодня вечером. Герцогиня еще раз приглашала графа Бонде и меня приехать на нее…

..Когда мы после обеда приехали в Измайлово, капитан Бергер тотчас же повел нас к вдовствующей царице. Она была у себя, сидела на кровати, и вокруг нее было рассажено несколько членов Синода: архиерей Новгородский, игумен Троицкого монастыря и еще другие. Мы были приняты крайне милостиво, допущены сначала к руке, а потом удостоены рюмкой вина по случаю приезда (она их протянула нам собственноручно); она затем осведомилась о здоровье Е. В-ва, нашего государя. Граф Бонде произнес ответное приветствие и сказал ей, что Е. В. поручил ему поднести Ее Величеству выражение своего почтения и пришел бы сам для этого, если бы сегодняшний день не был его постным днем. Она не могла понять, какой это был постный день. Троицкий игумен объяснил ей причину тому (он их знал, так как Е. В. провел раз воскресенье у него в Троицкой лавре)[52].

Наступало время начала комедии, и принцесса Прасковия пришла это объявить. Ее Величество сейчас же встала, и ее прокатили в кресле с колесами в ту гостиную, где был театр, сначала ее горничная, а потом два лакея. Принцесса Прасковия приветствовала нас в высшей степени благосклонно, увела нас в ту залу, где играли комедию, и позаботилась посадить нас на хорошие места. Было там большое общество дам и здешних кавалеров, но из иностранцев были только Бонде и я. В пять часов началась комедия, и подняли занавес; театр был очень красив, но костюмы актеров были не на высоком уровне. Герцогиня Мекленбургская всем заведовала, но комедия была жалкое произведение.

Когда все было кончено, поговорив немного с дамами, она пошла к себе в спальню и велела графу Бонде и мне следовать за нею; мы принуждены были остаться еще с час или два у нее и выпить по несколько стаканов вина. Когда мы захотели уехать, она нас снова повела в комнату вдовствующей царицы, где мы откланялись и должны были еще выпить по стакану вина. Капитан Бергер нас проводил, и мы прошли через спальню принцессы, что было обычным путем, ибо они помещены очень тесно. Мы застали принцессу в короткой одежде и простоволосую, но, несмотря на то, она встала, пришла к нам навстречу, как была, и дала нам целовать руки. Сегодня я видел примерно только колени и ноги очаровательной девочки герцогини Мекленбургской, ибо, когда мы откланивались у старой царицы, она была там в коротеньком ночном уборе, играя и ворочаясь на матрасе на полу с другим ребенком».

«15 ноября 1722. Утром капитан Бергер приходил опять ко мне и объявил, что комедия будет повторена сегодня, но я не согласился на ней присутствовать. Однако капитан Бергер обедал сегодня у тайного советника и намекнул ему, что, хотя он не имел приказания пригласить Е. В., т. к. комедия не заслуживала, чтобы Е. В. сколько-нибудь побеспокоился из-за нее, все же для герцогини было бы большой честью и истинным удовольствием еще раз видеть у себя Е. В. Тайный советник Бассевич доложил об этом запиской, и Е. В. решил поехать сегодня к герцогине Мекленбургской, дабы присутствовать на комедии. Итак, мне пришлось против воли еще раз видеть зрелище, так как я сопровождал Е. В. Герцог разрешил генерал-адъютанту Брюммеру также сопровождать его в Измайлово. После обеда Е. В. отправился в полном параде к герцогине Мекленбургской, и большинство кавалеров последовало за ним, кроме тайного советника Бассевича (который неважно себя чувствовал) и кое-кого из остальных. Посещение это причинило большую радость герцогине, не знавшей, как приветствовать Е. В. с достаточной любезностью. Она очень извинялась за комедию, прежде чем повести на нее Е. В., она называла ее детской игрой, недостойной взоров Е. В-ва. Вдовствующая царица появилась в комнате, где находился Е. В., по пути к театральному залу; Е. В. поцеловал у нее руку и последовал за нею шаг за шагом с герцогиней и с принцессой Прасковией. Направо от вдовствующей царицы села принцесса Прасковия, рядом с нею – Е. В., а герцогиня Мекленбургская – рядом с Е. В., так что он сидел между обеими сестрами, но герцогиня была почти все время на сцене, потому что она распоряжалась спектаклем, и когда ее там не было, он всего чаще останавливался совсем. Налево от вдовствующей царицы были ее брат, несколько дам и несколько наших кавалеров, но бригадир Плате и я с подполковником Брюммером и придворным кавалером Шиком стояли все время за стулом Е. В-ва. С самого начала старая царица была так добра, что позвала одного из своих кавалеров и приказала ему достать нам стулья, что он и сделал, но мы не смогли ими воспользоваться и все время оставались стоя. Герцогиня Мекленбургская чрезвычайно весела и придумала сегодня тысячу шуток. Она сама рассказала Е. В-ву, что актер, игравший роль короля, получил вчера двести ударов палкой за то, что они вместе с другим были настолько бесчестны, что отнесли в город билеты на эту комедию и заработали денег таким способом, что было ей крайне неприятно; она даже прогнала товарища этого лакея после того, как его били. Мне это уже рассказал сегодня утром капитан Бергер, непременно хотевший заставить меня взять тридцать копеек, или, словом, сколько там приходилось, данные графом Бонде этим актерам-попрошайкам, когда они садились в экипаж. Я не захотел принять денег, хотя он клялся мне, что герцогиня ему дала на это настойчивое приказание и что он уже вернул обоим Остерманам то, что они дали этим двум негодяям. Я вежливо попросил его самому отдать деньги графу Бонде. По-моему, странно было, что лакей, вчера избитый палкой, сегодня играл комедию с княгинями и с фрейлинами, ибо та дама, которая в комедии представляет жену короля, настоящая княгиня; супруга избитого короля – дочь гофмаршала вдовствующей царицы, но ей это нипочем, она этому не придает ни малейшего значения

Сегодня комедия длилась гораздо меньше, чем на днях: они сильно ее сокращали, вероятно, для того, чтобы Е. В-ву не надоело. С другой стороны, я нашел, что пьеса была улучшена во многих местах. Когда она кончилась, все пошли опять в комнату герцогини Мекленбургской, где Е. В. оставался довольно долго и шутил с герцогиней. Засим он выпил несколько стаканов вина прежде, чем пустился в обратный путь. Во время комедии меня забавлял подполковник Брюммер, которому она вовсе не нравилась. Здешняя жизнь ему еще не так близко знакома, как нам; ему особенно досаждало, что беспрестанно опускали театральный занавес, и мы оставались в темноте. Несколько раз он шепнул мне на ухо: „Что это за собачья комедия?“, и мне стоило неимоверных трудов, чтобы не расхохотаться. Так же, как во время комедии в воскресенье, когда у меня стащили табакерку из жилетного кармана, сегодня украли у господина фон Алефельда и у капитана Ильгена по шелковому платку».

Тайный советник Бассевич (которому было тогда 52 года) поехал из Москвы в Стокгольм хлопотать по делам своего государя. Друзья его устроили ему прощальный ужин, описанный Бергхольцем нижеследующим образом.

«2 декабря 1722. Тайный советник Бассевич появился в Коховском саду[53] не раньше десяти часов, так как ему пришлось прощаться с большим числом людей. Как только дамы собрались, начали танцевать. В 11 часов кушали в первый раз, но так как нельзя было растянуть столов в соседней комнате больше, как на двенадцать приборов, садились за него в два приема: сначала шесть дам и столько же мужчин, потом – остальные. Как только вытянули номера и собирались сесть, четыре маски вошли, одетые всего больше как китайцы. Это были тайный советник Мардефельд[54], господин Кампредон[55], барон Левольд[56] и молодой граф Головин. Их тотчас же узнали и заставили сесть за стол; зато тайный советник Бассевич и трое других остались без мест. Когда они кончили и когда немного освежили блюда, сели другие, но так как явилось несколько незваных гостей, приехавших проститься с тайным советником, было уже три часа утра, когда все кончили есть. За все это время танцевали безостановочно; пока половина музыкантов ужинала, другая половина играла без передышки.

Хотя тайный советник Бассевич велел доставить свой багаж в Коховский сад к четырем часам, чтобы двинуться оттуда, это не осуществилось до семи часов утра, так как Е. В. был очень в духе и приказал страже никого не выпускать. Прощание с тайным советником Бассевичем было очень печальное. Никого не было там, кто бы не плакал прегорько, особенно дамы заливались слезами, ибо тайный советник сумел стать невероятно популярным среди здешнего купечества. Когда он уехал, все кончилось, и Е. В. со всеми дамами сейчас же поехал домой, но мы, мужчины, все провожали тайного советника до Всесвятского[57].

Во Всесвятском мы все вылезли перед домом, где тайный советник Хеспень приготовил глинтвейн и поставил стол, сервированный холодными блюдами. Полчаса спустя тайный советник начал прощаться и не захотел оставаться дольше. Я должен признаться, что это было самое раздирательное прощание, какое я видел в жизни своей. Не было ни одного человека там, от мала до велика, кто бы не рыдал взаправду, весь в слезах и в горе. Тайный советник Бассевич смог бы омыться собственными слезами; граф Бонде и Сурланд еле могли говорить, так они плакали.

Свита, увезенная тайным советником в Швецию, состояла из нижеследующих лиц: из бригадира графа Бонде, из асессора Сурланда, из эстандарт-юнкера Блеха, из камердинера тайного советника, из двух поваров, четырех лакеев, двух кучеров и двух мальчишек, а также из судомойки тайного советника (она русская и очень красивая девушка) и еще из двух слуг графа Бонде. К свите тайного советника примкнули еще французский подполковник Сигье (еще на положении выздоравливающего) и католический патер, которого французский посланник Кампредон посылает в Швецию к своей жене, человек, оказывается, очень образованный. Весь обоз состоял из 21 саней и 42 лошадей».

«9 декабря 1722. Утром пришел ко мне капитан Бергер и пригласил меня приехать после обеда в Измайлово потанцевать с маленькой принцессой[58], настойчиво меня требовавшей и не хотевшей танцевать ни с кем другим. Но у Е. В-ва были свои основания не отпускать меня сегодня, так что на этот раз ничего не вышло… Мы ужинали у посланника Штамке. Мы сидели уже некоторое время за столом, когда герцогиня Мекленбургская послала своего немецкого слугу к Плате и ко мне вызвать нас на улицу, так как она тут каталась с несколькими дамами в открытых санях. Подойдя к ней, мы должны были оба встать позади ее саней, в которых она сидела с фрейлиной Мамоновой, сама правя лошадьми. Мы несколько раз прокатились с ней по предместью, затем она снова ссадила нас у квартиры посланника Штампе и подстроила так, что фрейлина поцеловала нас раз-другой. Она поручила нам представить свое почтение Е. В-ву и уехала. Я не мог в достаточной мере налюбоваться, как герцогиня правила лошадьми и как она выносила стужу в одних только тонких белых перчатках. Немного прошло времени, как она вернулась к дому посланника Штамке, остановилась, снова позвала Плате и меня и рассказала нам, где она каталась; потом упомянула, что она теперь поедет к князю Ромодановскому и скоро будет возвращаться этим же путем. Е. В. наспех велел запрячь несколько саней, чтобы проводить ее, ибо было ясно, что в этом состояла ее цель, и, покатавшись недолго, мы ее встретили в той части, где живет господин фон Штамке. Е. В. тотчас же вылез из саней, подошел к ней и немного поговорил с нею, хотя посланник пригласил ее войти и немного согреться, она не захотела этого сделать, но простилась и уехала. Е. В. все еще ехал за нею, а так как она хотела вернуться в Измайлово, она побоялась, что Е. В. сможет потрудиться за нею туда поехать, поэтому она снова остановилась и настойчиво просила Е. В. не трудиться провожать ее дальше, ввиду ее намерения ехать прямо домой. Е. В. подчинился ее желанию, но так как он был очень в духе и уже увлечен бродячими мечтаниями, он бродил до трех часов утра. Е. В. расстался с герцогиней около полуночи. Он поехал к барону Штремфельду и разбудил и его, и его домохозяйку. Барону пришлось одеться и ехать с нами к Фрезену, которого мы разбудили, а также и его домохозяина, и домохозяйку. Граф Фрезен принужден был одеться и с нами двинуться к тайному советнику Хеспену, у которого им з ахотелось выпить его отличного венгерского вина, но тайный советник слишком был себе на уме, чтобы угощать столь многочисленное общество своим отличным вином, которого у него, может быть, осталось лишь мало бутылок. Хотя заговаривали раз десять про венгерское вино и выпрашивали его, никакое вино не появилось, и им пришлось дать испариться этому желанию. Пока тайный советник Хеспен одевался, Е. В. пошел со мной к его домохозяйке, госпоже Розен, и к ее сестре, Аммонше, и Е. В. круто шутил с девицей Аммон (она соскочила вмиг со своей постели, даже раньше, чем мы постучались в дверь), пока тайный советник не оделся и не смог поехать за нами к Штамке, у которого глинтвейн был для нас в готовности. От тайного советника мы, значит, поехали к Шамке и от него еще поехали кататься некоторое время, так что был уже четвертый час, когда мы вернулись домой, и бродяжничество закончилось».

«10 декабря 1722. Сегодня утром герцогиня Мекленбургская прислала передать свое почтение Е. В-ву и просить меня приехать к ней после обеда, чтобы сказать мне два слова. Я поехал туда днем на час-другой и вернулся оттуда домой в четыре часа».

«11 декабря 1722. Хотя мы жили совсем близко от квартиры девицы Мамоновой, и хотя герцогиня Мекленбургская просила меня вчера прийти туда праздновать день рождения этой девицы, я не смог получить на то разрешения, потому что мы должны были ехать вечером в Коховский сад. Герцогиня Мекленбургская проехала несколько раз мимо этого сада с Мамоновой и со своими двумя фрейлинами. Она заставила фрейлин встать на запятки, а Мамонова сидела рядом с нею; мы встретили ее на дороге, когда возвращались домой. Мы покатались с нею по пригороду, и я выслушал много упреков, что не сдержал слова и не оказался у Мамоновой. По нашем возвращении домой Ферзен привез известие, что император всего в пятнадцати верстах отсюда; мне пришлось тогда сначала справиться у Бидлоо, который это подтвердил, а затем я должен был еще в тот же вечер, и хотя было уже поздно, поехать в Измайлово объявить об этом герцогине, уверявшей еще сегодня, что, по некоторым сведениям, император прибудет не раньше, как через три дня.

Это известие вызвало огромную радость у герцогини, поэтому она повела меня и к матери своей, и к сестре, которая была уже в постели, как и все их домашние женщины; мне пришлось следом за герцогиней пройти мимо всех кроватей их девушек и посетить их, хотя они были полуголые. Бедняжки лежали вперемежку, так что во время этого ночного посещения я не мог отдать себе отчета, не видал ли я только собрание нагих плеч и грудей. Я принужден был провести порядочно времени за этим посещением, так что я вернулся домой из своего посольства не раньше двух часов».

«12 декабря 1722. Капитан Бергер пришел ко мне очень рано утром от имени герцогини Мекленбургской и объявил, что в Измайлове они тоже получили верное известие о приезде императора. В час дня Е. В. поехал кое с кем из нас в Ново-Преображенское (отстоящее на пятнадцать верст от нашего предместья), где Е. В. приветствовал императора и поздравил его с благополучным возвращением и с окончанием кампании. Он был принят крайне милостиво и с большой нежностью. Император уехал восемь дней тому назад из Царицына, отстоящего отсюда на 1200 верст, а так как императрица намеревалась отправиться в путь двумя днями позднее, Его Величество думает, что она приедет послезавтра. Император не поедет в город, пока двести человек гвардейцев, следующих за ним с багажом, не прибудут. Их ожидают не позднее, как через пять дней. Е. В. оставался у императора до четырех часов, и государь долго занимал его рассказами о персидской кампании, о сильном зное, какой приходилось выносить, и о других утомительных испытаниях. Потом Е. В. вернулся в предместье».

«20 января 1723. Здешний торговец, Тамсень, рассказал мне сегодня вечером, что император был у него вчера и собственными инструментами вырвал зуб у его голландской служанки, высокого роста, но хорошо сложенной. Он считает себя хорошим зубным врачом, и немного нужно времени, чтобы убедить его вырвать у кого-нибудь зуб. Он обещал служанке несколько дней тому назад (услыхав, что она жаловалась на зубную боль), что он придет сегодня и избавит ее от боли».

«29 января 1723. Все утро у нас достаточно было хлопот, чтобы привести все в порядок при дворе[59]. В этот день мы были в полу-трауре, т. е. в черных штанах, но весь здешний двор был в полном трауре[60]. В два часа дня явился обер-полицеймейстер осмотреть, все ли готово и хватило ли места для всей ассамблеи. С собой он привел пять писарей отмечать имена тех, кто приедет. Они расселись в разных местах и спрашивали у всех входивших, кто они такие. Уже в три часа стали прибывать господа и дамы; общее число последних достигло примерно семидесяти, но из них около десяти должны были уехать, потому что, по неведению траура, были в цветных платьях, другие – потому что у них не было черных платьев (редко носимых в этой стране); в этот день никто не должен был быть с драгоценностями из золота и серебра, кроме императрицы, вследствие чего некоторые, не знавшие этого, сняли свои драгоценности у нас. Император приехал к шести часам, а императрица – в половине седьмого. Е. В., думая, что прибыла императрица, встретил императора; он рассмеялся и сказал (по-голландски): „Ей, это не дозволено“, ибо это шло против правил, по которым хозяин должен встречать и провожать только императрицу. Как только император приехал, он пошел к мужчинам, но разговаривал тоже иногда с дамами. Полный оркестр был приготовлен в зале, но мы не посмели сказать ему играть из-за траура, пока император не даст на то позволения, но после нескольких концертных номеров они разрешили и танцы. Сначала Е. К. В. прошелся полонезом с императрицей, и к этому танцу присоединились и герцогиня, и принцесса. Императрица присутствовала на ассамблее до десяти часов, но император, беспрестанно переходивший с места на место, оставаясь то с императрицей, то с мужчинами, уехал только в половине одиннадцатого. Мы предлагали дамам чай, кофе, миндальное молоко, мед и сласти, а кавалерам – пиво и разные вина. Они курили табак и проводили время, играя в карты и в шахматы. Через посредство полицеймейстера император приказал дамам оставаться еще час после отъезда императрицы; они очень охотно это сделали, поэтому танцы длились до двенадцатого часа. Когда императрица уезжала, Е. В. поднес Ее Величеству, а также герцогине Мекленбургской и ее сестре прекрасные букеты из живых цветов».

За время отсутствия Петра в Персии давно тлевшая вражда между Меншиковым и вице-канцлером Шафировым разгорелась в открытую вражду. Они оба писали императору взаимные друг на друга обвинения, и по возвращении в Москву Петра пришлось дать ход этому делу. Все ожидали трагической развязки для одного из противников. И действительно, судебное разбирательство привело к тому, что Шафиров был приговорен к смертной казни и к конфискации всего его имущества. В последнюю минуту, уже на плахе, казнь была заменена ссылкой. Два года спустя, после смерти Петра, Екатерина помиловала Шафирова, сыгравшего еще некоторую роль в ее царствование.

В конце февраля и в начале марта двор перебрался в С.-Петербург. Герцог Голштинский выехал из Москвы 4 марта в санях, но от ранней весны дороги в несколько дней стали непроходимыми. Бергхольц из-за распутицы ехал свыше двух недель из одной столицы в другую, и через два дня после его приезда в С.-Петербург Нева вскрылась на добрых полмесяца раньше обыкновенного.

«22 марта 1723. Рано утром бригадир Плате был отправлен к гофмаршалу Олсуфьеву спросить, не смог ли бы Е. В. иметь счастие представить императору свое почтение. Олсуфьев отвечал Плате, что император высказывал императрице свое намерение пойти сегодня к Е. В-ву; он бы пошел к нему уже вчера, если бы не выпил слишком много. До обеда Е. В. тщетно ждал императора, который пришел около семи часов вечера, имея при себе лишь одного поручика и двух денщиков: молодого Бутурлина и Татищева. Так как он был чрезвычайно в духе и так как Е. В. держал наготове стол с закусками на семь или восемь персон, он приказал внести этот стол и, согласно непременному желанию императора, поставить его у камина; за него сели император, герцог, Измайлов[61], Алефельд и Плате. Император сидел за столом около трех часов и говорил про всевозможные вещи, особенно про разные битвы на воде и на суше. Он не скрывал, что придает большее значение пехоте, чем коннице, и уверял, что за все время войны, как у него, так и у шведов, главную роль сыграла пехота. Разговор коснулся союзнических войск, и он уверял, что предпочел бы когда угодно командовать несколькими сотнями своих людей, чем тысячью союзников, ибо у них горазды на совещания и рассуждения, но, по большей части, лишь на малую толику производительной работы. Видно было тоже, что он не особенно любит генерала Флеминга[62], которому, как он сам рассказал, он раз дал хороший ответ. Его войска и войска саксонские расположены были лагерем, и он распределил свои вокруг саксонцев с приказанием понаблюсти за ними. Флеминг спросил его, не боится ли он, что его, Флеминговы, войска убегут. Он отвечал ему: „Я этого точно не скажу, но я также не знаю, где они выказали стойкость“.

Когда разговор перешел на прекрасные корабли, которые император теперь строит в Адмиралтействе, он сказал, что в настоящее время на верфи три судна, свыше как в шестьдесят пушек, три в пятьдесят четыре и три фрегата, над которыми идет усиленная работа (император не пропускает ни одного утра, чтобы не пойти самому в Адмиралтейство в четыре или пять часов утра). Затем мы узнали, что император меняет корабль, которым он обыкновенно пользуется во флоте, или, вернее, что вместо прежнего судна „Ингерманландия“ он выбрал судно „Екатерину“. Император сказал: „Я это сделал не потому, что „Ингерманландия“ никуда больше не годится или не так хороша, как „Екатерина“. Она так же хороша и нисколько не испорчена, но она должна сохранить навсегда память о прошлом, не должна больше подвергаться риску и не ходить больше в море и портиться, потому что на этом корабле я командовал четырьмя соединенными флотами[63]. После этого, когда говорили про новую Московскую дорогу и про путешествие, совершенное, чтобы вернуться сюда, император сказал, что новая дорога должна быть на двести верст короче старой и что во время своего возвращения из Москвы он продвигался вперед то в санях, то в карете, то верхом и даже подчас пешком. У Е. В-ва лежала на столе в его комнате гравированная здесь карта Астрахани и Персии. Они упомянули о подчинении Гилянской провинции, и император потребовал эту карту, показав сам Е. В-ву, где находится эта провинция и докуда она простирается. После того, как Его Величество просидел три часа, он встал и, по обычаю своему, сейчас же ушел. Е. В. провожал монарха до его таратайки и был очень доволен, что император был так весел и так любезен».

«19 апреля 1723. В этот день Е. В. вступил в свой 24-й год. Гости были приглашены к одиннадцати часам, и точно в это время Его Величество и все другие явились, как было назначено. Император приплыл в ялике с полицеймейстером и с двумя своими денщиками, а остальные шли за ним пешком и, должно быть, заблаговременно собрались для этого где-нибудь.

Как только император вошел в столовую, он тотчас же сел за стол, не ожидая, чтобы горячие блюда были прибраны, принесены и сервированы как следует. Блюда стали появляться на столе одно за другим по мере того, как они были готовы, ибо не ожидали императора так рано. Тем временем он, не торопясь, придержался холодных закусок и кушал то, что его собственная прислуга приготовила ему на тарелках, так как его кухмистер был тут с двумя русскими поварами; они стряпали ему те кушанья, которые он обыкновенно ест за обедом: кое-какую зелень, тонко нарезанное жареное мясо с просоленными огурцами, жареные утиные ножки, которые он любил обмакивать в острый соус из лука, молодой редиски и еще других подобного рода приправ. Император также очень оценил разные блюда, приготовленные нашими поварами, особенно те, на которых было много соуса и где не было сахара, ибо он никогда не любит сахара в кушанье. До прибытия императора кухмистер положил рядом с его прибором несколько его особых черных булочек, а также деревянные нож, ложку и вилку, ибо император всегда ест ими. Хотя стол императора был сервирован широко на 28 персон, не больше 24 или 25 село за него. Несколько человек из обычной свиты императора поместились здесь, но они не могли занять всех пустующих приборов, т. к. девять ожидаемых нами гостей не пришли… На столе императора были четыре большие корзины со сластями. В середине – большой серебряный прибор герцога, а по бокам вокруг – всего 34 больших и малых блюда, по большей части, вперемежку жаркие и соуса. Так как император обыкновенно отдыхает после обеда, он встал в час и пошел спать в Летний павильон, но приказал остальным не уходить и веселиться.

Пили страшнейшим образом, и все вельможи были настолько пьяны, что не могли быть пьянее. Не предусматривая возможности возвращения императора, они уговорили Е. В. (который тоже был так пьян, каковым я его в жизни не видал) отпустить их одного за другим. Когда император невзначай вернулся около шести часов, то генерал Ягужинский и другие важные лица уже уехали и не были в состоянии приехать обратно, хотя Е. В. посылал за ними и уведомил их, что император вернулся. Он снова сел за стол с теми русскими, которые еще были налицо, и со шведскими офицерами, приехавшими за время его отсутствия. Он снова кушал с аппетитом, т. к. Е. В. распорядился опять уставить стол холодными блюдами, как только появился император. Его Величество остался еще два часа за столом и затем уехал очень довольный.

Поздно вечером Е.В. не хотел верить, что он за этот день два раза был страшно пьян и потом протрезвел, но я смог представить ему на то доказательства, ибо он в шутку не только разодрал на клочки мои лучшие кружевные манжеты, когда я водил его с пажом Петерсоном все время, пока он был пьян, но, кроме того, стараясь содрать с меня парик, так же как он хотел это делать другим (вельможи с этого начинали, да и без того никто не смел оставаться в парике, кто бы он ни был). Е. В. случайно наградил меня шрамом спереди на голове, и он, конечно, будет еще заметен через неделю».

«27 апреля 1723. После обеда Е. В. выехал в пароконном открытом экипаже господина бригадира. Проезжая перед домом купца Борсте, он увидал стоявшую там таратайку императора и узнал потом, что император уговорил, наконец, госпожу Борсте, больную водянкой, дать ему сегодня сделать ей прокол, чтобы удалить воду. Он, оказывается, произвел какое-то давление и очень, говорят, горд, что выкачал благополучно у нее больше двадцати литров воды, меж тем как от укола какого-то английского шарлатана появилась только кровь. Говорят, что императрица подшутила над императором, сказав, что его надо объявить доктором за эту операцию, на что он отвечал: „Доктором – нет, но хирургом, на это я согласен“».

«6 мая 1723. В семь часов вечера мы видели, как везли тело купчихи Борсте, недавно умершей; ее уносили через реку в немецкое кладбище на том берегу. Император сам шел в этой процессии, сначала пешком от дома покойницы до реки, а потом – в лодке. Остальные провожавшие были все по большей части купцы и иностранные судовладельцы. К ним присоединились русские вице-адмиралы и другие морские офицеры, потому что вице-адмирал Сиверс был шурином покойной. После похорон император вернулся в дом Борсте и участвовал в поминках; говорят, там пили очень усиленно. При этом случае император выказал иностранным судовладельцам много милости и доверия. Мне показалось странным, что император шел за гробом в цветном платье, но с длинной черной мантией и с крепом, развевающимся от шапки. Он не обращает на это ни малейшего внимания, но одевается, как ему удобно, нисколько не думая о том, как он выглядит».

«25 мая 1723. После обеда Е. В. пошел прогуляться пешком вдоль реки. Ему посчастливилось увидать обеих принцесс у окна и выразить им свое почтение. Он видел издали, как император проезжал в экипаже, запряженном шестериком. Это столь необычно для него (ведь император ездит только в таратайке), что мы осведомились, по какой это причине, и узнали, что он вез с собою двух господ, а именно князя Долгорукова и графа Головкина; последний едет из Берлина; первый не был в России пятнадцать лет, а второй – шестнадцать. Долгорукий состоит послом при дворах датском и французском, а граф Головкин был посланником при прусском дворе и теперь замещен своим братом. Они сидели в карете с императором, встретившим их за несколько верст за городом. Оба были в орденах: князь Долгорукий – с орденом Слона, граф Головкин – с прусским орденом Черного Орла. Император показал им сегодня почти весь город и катался с ними во все стороны. Этим отличием он показал, насколько он ценит тех из своих подданных, которые хорошо использовали время за границей»

«10 июня 1723. Около пяти часов Е. В. прокатился под парусом по реке в течение двух примерно часов с Плате, Брюмером, Тихом и мною. Мы одели сегодня новые матросские костюмы, заказанные Его Высочеством для нас, а именно: для себя, как главного рулевого, для Плате, как второго рулевого, и для Брюмера, Тиха и меня, как матросов. Мы прошли на веслах перед домом императора[64], но никого там не увидали из императорской фамилии. По возвращении мы узнали, что в наше отсутствие императорские принцессы два раза проезжали перед домом Е. В-ва и сейчас были в саду императрицы, где собирались ужинать[65]. Это немало обрадовало нашего государя, так как служило ему залогом, что они еще раз проедут мимо нашего дома. Он с нетерпением стал ожидать их возвращения, и из-за этого мы ужинали в антикамере Е. В-ва, дабы оставаться ближе к тому месту, где надлежало находиться, ибо Е. В. намерен был, как только он узнает о предстоящем проезде принцесс, пройти прогуляться по улице, так, чтобы встретить их как бы случайно около дома и тогда иметь возможность поцеловать прекрасные ручки принцесс в их колымаге. Когда в одиннадцать часов вестовой предупредил, что они едут, мы кинулись на улицу, и принцессы объехали нас на порядочном расстоянии от дома Е. В-ва. Он подошел к колымаге и сначала поцеловал руку у одной из принцесс, потом обошел кругом колымаги до другой. Хотя принцессы были слегка сконфужены, увидев Е. В., ибо они не были разряжены, но были в домашнем платье, они поторопились сами крикнуть кучеру остановиться, когда заметили, что Е. В. приближается к колымаге. Поговорив немного с ними, герцог снова отошел и дал принцессам тронуться. Тем временем валторнисты вышли на балкон и играли на своих инструментах, ибо принцессы очень охотно их слушают. Они вышли из колымаги в начале еловой аллеи и медленно вернулись домой пешком, чтобы дольше слушать музыку. Е. В. еще раз поклонился принцессам, когда они проезжали через второй мост, и прекрасные принцессы, чтобы отблагодарить его, очень низко поклонились, сидя в колымаге. Герцог вернулся домой».

«24 июня 1723. Принцесса Мекленбургская позвала меня к себе, вероятно, для того, чтобы сказать мне про решение императора послать генерала Бонне в Данциг к ее супругу, царствующему герцогу, Карлу-Леопольду, убедить его приехать в Ригу, ибо он прекрасно знает Бонне и очень любил его прежде. Герцогиня, не особенно хорошо знающая этого генерала Бонне, хотела узнать от меня, что это за человек. Она боялась, что супруг ее не даст себя уговорить, хотя для него это единственный способ выпутаться из несчастного положения, в котором он теперь находится. Герцогиня поверяла мне еще, помимо прочего, что вчера император посоветовал ей меньше спать и меньше есть, чтобы не так толстеть, поэтому она с тех пор не спала и ничего не ела со вчерашнего дня; теперь она велела себе подать поесть, и я должен был все пробовать, из любопытства, потому что это были все постные кушанья; но те, кто склонны к полноте, не могут найти никакого средства против этого, и герцогиня скоро перестанет поститься и проводить бессонные ночи, ибо она отнюдь не имеет склонности ни к тому, ни к другому и не способна поддерживать это долгое время. У принцессы Прасковии пальцы еще распухли на обеих руках, и она очень должна остерегаться холода, поэтому ей нельзя выходить из своей комнаты. Мы были то у нее, то здесь и там в доме, где мне пришлось остаться больше трех часов, так как герцогиня, излив свои жалобы, совсем повеселела и уговорила свою сестру Прасковию подарить мне носовой платок из китайского шелка. Принцесса получила их два, а герцогиня – только один, но так как платки принцессы были еще подрублены, то герцогиня вместо сестриного подарила мне свой, приказав мне, если я увижу завтра, что она вынимает свой, вынуть и мой, чтобы доказать ей, что он у меня с собой и что я им дорожу. Потом герцогиня затеяла со мной еще сто выдумок и задержала бы меня охотно дольше у себя, если бы это было возможно и если бы мне не пришлось поскорее ехать домой.

Несколько человек из придворной челяди Е. В-ва ездили в Екатерингоф с женщинами с музыкой, ибо из них двое играют на валторне. Император тоже оказался в Екатерингофе сегодня. Он подошел к ним и попросил у них выпить чего-нибудь, что у них было с собою и что они сами пили. Они сначала поднесли стакан вина Его Величеству, и когда, немного спустя, он попросил у них стакан пива, они также нашли ему тотчас же пива. Послушав валторны некоторое время (ибо валторнист Роммель, оказывается, взял валторну одного из лакеев, когда подошел император, и играл на ней тогда сам), Е. В. император наказал им веселиться и развлекаться, сколько им вздумается. Тогда прежний мой лакей Мартини и кое-кто из других, будучи слегка навеселе, пошли за уходящим императором и поцеловали у него руку, и Его Величество принял это безо всякого знака немилости».

«29 июня 1723, день Святых Петра и Павла по здешнему календарю. Я с удивлением увидал в (Летнем) саду иностранных судовладельцев (имеющих разрешение приходить на все празднества, даваемые в саду, где у них свой особый стол), сидящих с императором, пришедшим посидеть с ними, с шапками и шляпами на голове и рассуждающих с ним совсем бесцеремонно. Император обходится с людьми такого рода крайне милостиво и очень охотно разговаривает с ними о мореплавании и о торговле».

«24 августа 1723. Е. В. узнал сегодня, что прием персидского посла у императора состоится завтра утром и начнется уже в восемь часов, поэтому он лег пораньше, дабы не опоздать на него».

«25 августа 1723. Прием был отложен до полудня, когда император, выйдя из церкви, отобедал на своей яхте с немногими лицами, как с генерал-адмиралом, с великим канцлером и с генералом Ягужинским. Тем временем Е. В. пошел с другими вельможами в Сенат, где в одной из зал поставлен был помост; он на самом деле был очень красив и был сделан несколько лет тому назад, когда был прием польского посла. Но кресло на помосте было старомодное: оно было дано деду императора. По правде сказать, оно было деревянное, оно было все покрыто чеканным серебром и украшено финифтью, многочисленными бриллиантами и другими драгоценными камнями. Оно стояло не посреди помоста, но на правой стороне, так что прекрасно можно было бы поставить налево под балдахином второе кресло. Еще дальше налево стоял небольшой квадратный стол, крытый красным бархатом, куда должны были быть положены аккредитивы. Императрица вышла из церкви уже в одиннадцать часов и тоже пошла наверх в Сенат, где она смотрела на прием из соседней комнаты сквозь полузастекленную дверь. Е. В-о кланялся ей, но, к большому его огорчению, принцесс там не было, хотя было много дам с императрицей.

Вообще собравшееся общество было многочисленное и блестящее, и до приезда посла император, которому ожидание было невмоготу, оставался то с императрицей, то в зале, назначенном для приема. Он ненавидит подобного рода церемонии, и когда около полудня он узнал, что посол приближается, лицо у него покраснело, и ему стыдно было из-за этого перед императрицей. Он не хотел даже подниматься на помост, пока посол не будет в соседней комнате. Перед послом продефилировали оба батальона, поставленные у Сената, но без оружия; били, однако, в барабаны. Наконец, когда император услыхал, что посол совсем уже близко, он поднялся на помост, встал посередине, с троном по левую свою руку, со шляпой под мышкой и простенькой тростью в руке. На нем был всего только обычный кафтан, красный с серебряным шитьем, но подбитый прекрасными соболями. Как только посол вошел в залу и увидал императора, он стал кланяться, и через каждые два шага он снова сгибался, пока не подошел к помосту; тут он остановился и начал стоя говорить. Потом его переводчик прочитал по бумажке его речь, и великий канцлер отвечал от имени императора. Переводчик передал этот ответ послу, которому подали знак, чтобы он подошел еще ближе и поцеловал руку императора; тогда он преклонил колена на нижней ступени помоста, вскарабкался потом на вторую, и тут император протянул ему руку для поцелуя. Он поцеловал ее с слезами на глазах, надавил ее на правый свой глаз и затем на левый, точно он хотел утереть свои слезы этой рукой, что составляло умилительное и трогательное зрелище. Но еще до целования руки императора он передал свои верительные грамоты; держал он их обеими руками на особой подушке, которую великий канцлер от него принял и положил на столик, стоявший налево от императора под балдахином. Когда посол встал, он еще обратился с короткой речью к императору; он с трудом мог ее произнести, он так сильно плакал; в ней он высказал, каким он считал для себя счастием лицезреть императора и т. д.

Он очень хорошо справлялся с своим делом, и это, должно быть, уже четвертое его посольство, ибо он ездил в Константинополь, к Великому Моголу и, говорят, тоже в Китай. Он сам, говорят, царской крови. После того как император еще осведомился о здоровье его государя, посол откланялся и ушел, все пятясь, пока император был перед ним, и часто сгибаясь пополам. Одежда его была великолепна с точки зрения моды его страны, но необычайным казалось то, что спереди у него висели от шеи две цельные собольи шкуры. У него тоже был кинжал или какой-то нож, засунутый с правой стороны. У него немного народа с собой, и он не поднес никаких подарков, хотя это вообще всегда делается, но он уверял, что во время путешествия он был ограблен татарами. Император был очень доволен, что прием кончился и что ему можно сойти с помоста, стоя на котором, он обильно потел и часто нюхал табак, что было для него способом подкреплять свое терпение».

«13 октября 1723. Сегодня утром капитан Бергер сообщил мне известие, что вдовствующая царица Прасковия Феодоровна Салтыкова, прежде супруга царя Ивана Алексеевича, полубрата нынешнего императора, тихо скончалась полчаса тому назад. Сегодня утром она еще велела подать себе зеркало и посмотрелась в него. Полагают, что из-за этой кончины будет наложен, по крайней мере, шестимесячный траур, и сегодня не состоится комедия, которую должны были представить в присутствии всего двора в театре, недавно построенном для этой труппы».

«18 октября 1723. Наш господин Плате рассказал вечером, что за две минуты до того его чуть было не объехал император, вернувшийся вчера с (Ладожского) канала и ехавший за ним галопом в своей пароконной таратайке с двумя форейторами; он поехал в Летний дворец. У императора не было никакого фонаря».

«21 октября 1723. Сейчас же после обеда майор гвардии Румянцев, в качестве маршала похорон, явился к Е. В-ву и пригласил его на завтрашние похороны покойной царицы от имени герцогини и принцессы Прасковии… Господин Остерман сказал Штамке, что императору будет приятно, если Е. В. пойдет взглянуть на царицу, лежащую на парадном одре, поэтому Е. В. туда поехал. Царица лежала в открытом гробу вроде как на катафалке (Castrum boloris), на парадном одре. Над нею был большой балдахин из фиолетового бархата, украшенный галунами и бахромой. Над гробом был большой, шитый золотом, двуглавый орел, и на той части драпировки, которая в изголовье висела по стене, он был подбит горностаем. Налево было вышито ее имя славянскими буквами, и над ними – императорская корона с державой и скипетром, а направо на подушке красного бархата стояла царская корона, порядочно украшенная драгоценностями и довольно красиво сработанная в столь короткий срок. Рядом стоял желтый императорский штандарт. Говорят еще, что скипетр и держава будут поставлены тут же, но они еще не готовы… Гроб, приподнятый на несколько ступеней, был обит фиолетовым бархатом, обильно окаймленным галунами, а на покрове, перебросанном через него, был еще крест из белого муара. Царица была одета в такой же муар, и на ней был покров, покрывавший весь гроб и спускающийся до катафалка, также обложенного бархатом. По обе стороны гроба стояло двенадцать больших зажженных свечей из белого воска. Позади двенадцати свечей стояло двенадцать капитанов в черном с длинными мантиями и с черными крепами, прикрепленными к шляпам. Они сторожили тело и были вооружены особыми золочеными алебардами, к которым также были привязаны черные крепы, висевшие очень низко; к ним же были подвешены щитки с именем покойной царицы и с ее гербом, написанные красками. Даже у гренадеров, стоящих перед дверью, были на оружии длинные черные крепы, привязанные к штыкам. В изголовье у покойной по обе стороны стояли священники, певшие поочередно, издававшие очень жалобную музыку. Комната целиком была обтянута черной тканью, а по верху вокруг всех стен шли фестоны из прекрасного черного и белого крепа, что производило очень красивое впечатление; комната была еще украшена эмблемами».

«22 октября 1723. К часу Е. В. поехал со всеми нами в дом покойницы; он был в лодке, так как похоронная процессия предполагалась по воде. Мы нашли все в том же виде, как вчера, только что было еще двенадцать офицеров, гвардейских или флотских, державших большие свечи из белого воска, к которым были прикреплены расписные щиты с императорским гербом. Они стояли позади офицеров с алебардами. Не было ни скипетра, ни державы около гроба, хотя говорили вчера, что они будут.

Генерал Аллар повел Е. В. в комнату, где собрались все важнейшие лица, но мы их застали еще не много. Как только Е. В. сел, Измайлов (служивший вместе с семью другими офицерами почетным распорядителем на похоронах) потребовал у него шпагу и шляпу, и их обвернули в черный креп, но никто не получил мантии, кроме присутствовавших по должности; им невозможно было бы запастись таким огромным количеством мантий. Нам тоже обернули шпаги и шляпы крепом.

Генерал Аллар объявил Е. В-ву при приезде, что за полчаса до того император повелел похоронной процессии идти по суше и пешком, хотя все меры были уже приняты для перевозки по реке; поэтому Е. В. послал камер-пажа Хеклау домой велеть запрячь две колымаги шестериками, прислать их сюда и сказать, чтобы раздобыли черную одежду хотя бы для кучера и ефрейтора его колымаги, а также для двух лакеев. Они вскоре приехали. Император и его фамилия явились к трем часам. Только у него и у его денщика Татищева (близкого родственника царицы) были плерезы по горностаю; однако за несколько дней до того почти вся прислуга вдовствующей царицы, даже повар герцогини, явились в плерезах, но генерал Аллар (как только проведал про это) приказал их снять как подобающие только родственникам и должностным лицам при похоронах.

Вскоре после прибытия императора распорядители подали всем глинтвейн, и затем император и главнейшие лица направились в зал, где лежала покойница, где было все священство здешнее в лучших своих облачениях и все певчие императора и императрицы. Начали петь, кадить и молиться, и когда вошла императрица в глубоком трауре и с лицом под вуалью, сопровождаемая обеими принцессами (в более упрощенном трауре) и еще несколькими дамами, архиерей Новгородский, великолепно одетый со своими епископскими украшениями, вручил сначала императрице, потом каждой из принцесс по свече из белого воска, в то же время благословляя их крестным знамением, за что они целовали ему руку. Они держали свечи, покуда здесь длилась церемония, т. е. около четверти часа.

Было почти четыре часа, когда вынесли тело из дома и пустили несколько ракет, чтобы подать сигнал для трезвона всех колоколов (но не должно было быть ни пальбы, ни канонады), и похоронная процессия начала двигаться в нижеследующем порядке: начиналась она поручиком гвардии и пятнадцатью или восемнадцатью унтер-офицерами с длинными крепами на ружьях, несомых на плече с отомкнутыми штыками. За ними шел первый маршал, Румянцев, с маршальским жезлом, и позади его все гражданские и военные чины без особой должности; шли он по три и по четыре, смотря по рангу, т. е. менее важные впереди, а ближе к покойнице те, что были важнее. Затем должны бы были выступать иностранные посланники, но никого из них не было из-за споров о старшинстве. Е. В. между обоими принцами Гессен-Гомбургскими. За Е. В-ом шли все его чины. За нами следовали все певчие, а за ними – духовенство по рангу в священническом облачении. Последними шли епископы и архиереи с великолепными круглыми митрами на головах и епископскими посохами. Все они держали в руках свечи из белого воска. Позади духовных лиц шел второй маршал, Мамонов, с маршальским жезлом, а за ним императорскую корону на красной бархатной подушке нес сенатор граф Матвеев с двумя майорами, помогавшими ему нести ее. Из других императорских регалий не несли ни одной, даже желтого императорского штандарта, который, однако же, стоял в комнате, и хотя был даже назначен тот полковник, которому надлежало его нести. Потом шли выносившие тело, все полковники, числом двенадцать, и засим – тело на открытых дрогах, задрапированных черным; поставлено оно было очень высоко для большего эффекта. Поверх уже описанного гроба был переброшен очень большой бархатный покров, убранный серебряными галунами. Они висели сзади очень низко, до земли, через гроб и дроги. Тащили дроги шесть больших лошадей, совершенно завешанных с головы до ног черным сукном; вели их под уздцы. Над телом был балдахин из фиолетового бархата, вышитого и обложенного серебряными галунами; его несли шесть майоров. Кроме того, с обеих сторон шли двенадцать капитанов с золочеными алебардами, обвернутыми длинными крепами, и двенадцать лейтенантов с уже упомянутыми толстыми свечами из белого воска. Сейчас же за столом шел первый маршал Аллар с большим своим жезлом, затем – император, как руководивший трауром; его вели генерал-адмирал Апраксин и князь Меншиков; за ним шло еще несколько человек. Потом шел маршал, генерал-лейтенант Ласси, а за ним следовали дамы. Первая шествовала герцогиня Мекленбургская в глубочайшем трауре, с совершенно завешанным лицом, поддержанная под руку обер-полицеймейстером и майором гвардии Ушаковым; ее шлейф несли четыре эстандарт-юнкера. За нею шла принцесса Прасковия, тоже в глубочайшем трауре; вели ее контр-адмирал Сенявин и генерал-адъютант Нарышкин, а шлейф ее несли четверо дворян из гвардейских унтер-офицеров; за ними шли две неизвестные мне дамы[66] с завешанными лицами, а затем – царствующая императрица, ведомая сенатором Толстым и новым сенатором Долгоруким; шлейф ее несли два камер-юнкера. Императрица шла тоже в глубочайшем трауре, с завешанным лицом. За нею следовали другие дамы в глубоком трауре и с завешанными лицами. От гроба до конца шествия маршировало около сорока гвардейских унтер-офицеров, один за другим, и процессия замыкалась так же, как и начиналась, лейтенантом и восемнадцатью или двадцатью унтер-офицерами. От головной части процессии до конца шли с обеих сторон, очень близко друг к другу, солдаты с горящими факелами; их было около ста. В этом определенном порядке вся процессия прошла пешком от дома покойной до Александро-Невской лавры, что значительно больше трех верст. Но так как принцесса Прасковия была очень утомлена и не могла больше идти, она уже неподалеку от дома села в свою колымагу, ехавшую за нею. Герцогиня прошла еще часть пути, но когда и она села в колымагу, императрица и все дамы тоже сели в колымаги, ехавшие за шествием, мужчины же принуждены были проделать пешком всю дорогу, и мы не только безжалостно зябли, т. к. продвигались вперед столь медленно, что часто приходилось останавливаться, но самый путь, недавно еще покрытый толстым слоем грязи, накрепко замерз, и надо было быть очень начеку, чтобы не упасть. Младшая принцесса вместе со старшими императорскими принцессами и с юным великим князем оставались всю дорогу в колымаге. Наконец, в шесть часов мы дошли до монастыря, проведя два часа в пути. У Лавры все монахи и духовные лица монастыря встретили процессию; перед ними несли две священные картины на длинных шестах. Во дворе Лавры сняли тело с дрог, и полковники торжественно внесли его в церковь. Все факельщики выстроились во дворе, а унтер-офицеры – перед церковью. Тело было поставлено против алтаря на помосте в четыре или пять ступеней, и полковники снова сняли крышку гроба. Священники начали свои обычные похоронные обряды. Они пели, кадили, молились, и после того, как это продлилось некоторое время, они все ушли в святое святых, и маленькая кафедра была поставлена между алтарем и телом. На нее взобрался молодой священник и произнес похоронное слово, длившееся почти что час. Тогда священники вернулись из святого святых, и архиерей Новгородский прочитал паспорт, который затем положил в гроб, но не сунул его покойной в руку, как это обыкновенно делают. Тогда священники все подошли и один за другим поцеловали руку покойницы, затем подвели в слезах обеих принцесс, чтобы они поцеловали руку своей умершей матери в последний раз; они очень сильно плакали, делая это. После этого подошла императрица, поцеловавшая покойную в уста, и потом все дамы, а за ними – все кавалеры, даже певчие, подошли и поцеловали руку покойной на прощание. Напоследок император тоже поцеловал труп, после чего, по особому желанию усопшей царицы, портрет ее покойного супруга, зашитый в серебряный глазет, был положен ей на лицо, и тогда прикрыли крышку гроба. Тело поставили на носилки и отнесли его процессией в часовню в новом здании монастыря; хотя оно уже готово, но еще не освящено; там оно было опущено в землю перед алтарем. Засим все присутствующие вернулись обратно, но уже не процессиею, в дом покойной, куда приглашены были ужинать. Император встал из-за стола только в одиннадцать часов и простился с герцогиней и с принцессой Прасковией. Герцог последовал его примеру».

«19 ноября 1723. Большая дорога через лед готова и выравнена, деревья поставлены с обеих ее сторон, и сегодня в одиннадцать часов утра пушечным выстрелом подали сигнал, что теперь всякий волен переходить по льду, после того как, по обыкновению, император первый проехал по нему в санях».

«24 ноября 1723. Именины императрицы отпраздновали по обыкновению и после церковной службы стреляли из пушек в крепости. Вечером был подан большой банкет в новом кавалерском зале Зимнего дома императора, и в заключение прекрасный фейерверк был показан на льду; он был зажжен ангелом, спустившимся с ракетой из императорского зала. Помимо многих красивых ракет, огненных колес и подобных вещей был картуш, горевший белым и голубым огнем и представлявший высокую колонну, увенчанную императорской короной; с обеих сторон колонны стояло по пирамиде, обвитой гирляндами из лавровых ветвей; между этими пирамидами горели буквы: V.C.J.R. (Vivat-Catharina, Imperatrid Russorum), намекавшие на коронацию императрицы в Москве. Объявление о коронации императрицы, напечатанное по-русски, с этого времени раздается и продается».

В конце февраля 1724 года двор переселился в Москву для коронации императрицы.

«Москва 15 марта 1724. Е. К. В. сделал официальный визит герцогини Курляндской, доложив о себе с кануна, но герцогиня не назначила ему определенного часа. Впереди ехали верхом оба драгуна, засим оба конюха, потом запряженная караковым шестериком колымага, в которой сидели Брюммер и я; за нею стояли фурьер и пять лакеев в парадных ливреях; затем ехала колымага Е. В-а, запряженная шестью белыми лошадьми; по бокам ехали верхом капитан Бассевич, придворный кавалер Тих и оба камер-пажа, а на запятках стоял гвардейский гренадер. Наконец, ехала третья колымага, запряженная неаполитанскими жеребцами; в ней были Алефельд, Плате и Вахмейстер.

Подъехав к дому герцогини, Е. В. был принят при выходе из колымаги графом Салтыковым (братом матери герцогини) и обоими кавалерами ее двора. При герцогине была княгиня Волконская и две фрейлины. Герцогиня очень любезно приняла Е. К. В., но не пригласила его сесть. Она и не приказывала обносить вино, как это обычно здесь делается. Она – принцесса оживленная, величественная и держащая себя так, что ее поневоле приходится уважать. В разговоре, длившемся полчаса, она сказала, что уже пятнадцать лет вдовствует, а также, что ее две сестры, герцогиня Мекленбургская и принцесса Прасковия, приехали сюда сегодня и живут неподалеку от нее».

«29 марта 1724. В восемь часов утра камер-юнкер Балк явился ко двору с приветствием от императрицы, просившей нашего всемилостивейшего государя приехать к десяти часам в Преображенское, дабы она могла иметь удовольствие его видеть. Хотя Е. К. В. был захвачен этим врасплох, он поторопился поехать уже в девять часов к императрице, был крайне любезно принят ею, а также принцессами и императором, и вернулся очень довольный. Император обещал посетить нашего государя уже сегодня после обеда. Стол для его приема был приготовлен и убран холодными блюдами. Он приехал только в исходе седьмого часа, т. к. задержался в своем новом саду[67].

Е. К. В. встретил Его Величество внизу во дворе, при выходе из экипажа, и монарх нежно его обнял. Он сейчас же сел за стол, сидел за ним до десятого часа и ел и пил с прекрасным аппетитом. Герцог провозгласил несколько тостов, намекавших на его желания и надежды, и императору нетрудно было разгадать их смысл. Он принял участие в них, охотно и любезно их пил, и они неоднократно его смешили, как, например: „успех всего доброго“, „то, чего желаем и на что надеемся“, „весна приносит розы“, „чем скорее, тем лучше“ и еще другие. Тост „чем скорей, тем лучше“ Е. В. начал, лишь посоветовавшись с Ягужинским. Тот шепнул об этом на ухо императору, а император ответил по-голландски: „Почему бы нет?“ и сам потребовал стакан вина, чтобы в нем участвовать. Он был очень в духе и похвастал, как он сегодня наряден, что сводилось к паре манжет с кружевом в два пальца ширины. Роскошь в одежде – не его дело».

«30 марта 1724. Секретарь Макаров показал в Кремле мне и кое-кому другому корону, которою будет коронована императрица. В той комнате, в которой она хранится, были и другие короны, как та, в которой теперешний император был коронован, другая, которою был коронован его брат, другая, которою был коронован его отец, царская корона Казанская, хотя и золотая, но убранная только несколькими плохими камнями, и потом еще другая, несколько скипетров и уже немодные одежды, в которых короновались цари, а также много других драгоценных предметов. Корона теперешней императрицы намного превосходила все другие и красотою, и ценностью. Сделана она совсем по-иному и так, как подобает императорской короне. Весит она четыре фунта и убрана драгоценными камнями и крупным жемчугом. Есть среди жемчужин такие, которые, должно быть, стоили по тысяче, по две тысячи рублей каждая, в этой короне имеется очень драгоценный рубин невероятных размеров, почти в дюйм длиною, на котором маленький бриллиантовый крест ажурной работы. Эта корона, недавно изготовленная, оказывается, сделана русским ювелиром в С.-Петербурге. Ее привезли сюда из С.-Петербурга с конвоем из 12 гренадер и гвардейского офицера. Мы тоже вошли на минуту к портному, который шьет мундиры для пажей императрицы; они из зеленого бархата, повсюду обшитого золотыми галунами, и стоят очень дорого».

«7 апреля 1724. В этот третий день Пасхи, в половине девятого утра камер-юнкер Балк явился ко двору и просил Е. К. В. приехать сейчас к императрице; он быстро снарядился и уже поехал во Старо-Преображенское в девять часов. Поднося императрице и прекрасным принцессам по пасхальному яйцу, он имел удовольствие поцеловать их в уста».

«10 апреля 1724. Мы узнали, что император сегодня днем со многими офицерами качался у Красных ворот на качелях, поставленных для простонародья по случаю пасхальных празднеств. Он уже проделал это несколько дней тому назад. Генеральша Балк уверяла, что коронация императрицы состоится через две недели от сегодняшнего дня. Хотя императору хотелось, чтобы это было уже через неделю, в день рождения нашего государя, невозможно так быстро закончить все приготовления. В частности, дамам с трудом можно будет изготовить себе платья раньше двух недель; даже те 24 дамы, которые должны будут появиться при императрице в великолепных платьях, только завтра будут назначены. Сама генеральша Балк только третьего дня узнала наверняка, что она должна быть одною из них. Ни одна дама не должна быть в платье целиком из золотого глазета, ибо эту ткань императрица задержала исключительно только для себя; они могут смешивать золото с серебром и шить себе платья из серебряного глазета с какою пожелают роскошью».

«7 мая 1724. 7 мая, в день коронации императрицы, Е. В. отправился в Кремль в семь часов утра в нижеследующем порядке. Впереди ехали верхом два драгуна, заново обмундированные, засим дорожный фурьер Любке, потом два конюха и первая колымага, полковник Брюммер, камер-сановник Негелейн и камер-юнкер Бергхольц. Все одежды были новые и дорогие; у ехавших верхом были хорошие лошади и вышитые чепраки. Е. В., наш государь, был в костюме из зеленого бархата, с жилетом и отворотами из золотого глазета, белым пером на шляпе, бриллиантовым орденом на груди, золотой шпагой, оправленной бриллиантами, прекрасной застежкой на шляпе и бриллиантовыми пряжками на башмаках и у колен; он надевал все это сегодня в первый раз.

Е. В. проехал описанным порядком в Кремль, докуда можно было, но кавалеры и свита вошли туда пешком. На площади замка выстроены были находящиеся здесь батальоны гвардии и еще шесть других, повсюду кругом, что представляло из себя до десяти тысяч человек, расставленных как для парада. Когда Е. В. приехал. церемонимейстер повел нас в большой коронационный зал[68], где должны были потом обедать и где тоже бывают аудиенции; тут мы только застали нескольких провинциальных депутатов и немногих русских господ. Когда Е. В. пробыл с полчаса в этом зале, явился генерал-прокурор Ягужинский и повел его в ту комнату, где в обычное время заседает Сенат; там собраны были сенаторы и русские вельможи; никто из наших кавалеров не последовал туда за Е. В-вом, кроме обер-камергера и господина Измайлова; мы же оставались в первой комнате. Она очень обширна и была обтянута поочередно красным бархатом и персидскими коврами. Зала эта выходит на площадь замка в той ее части, которая называется Грановитая палата[69], и прежние цари давали в ней аудиенции иностранным посланникам. Большой столб, стоящий в ее середине и на который опираются своды, был украшен с четырех сторон большими кубками из золоченого серебра (а среди них были и золотые) от пола до сводов. Между ними особенно выделялся большой бокал из золота, художественно сработанного вокруг с портретами старинных римских императоров из восточных камней, большой бокал из золоченого серебра выше человеческого роста, подаренный королевой Христиной, а также сделанные из чистого серебра модели всех городов в горах Саксонии; они могут быть применены как украшения на обеденный стол. Там были и другие предметы, так что эта горка может по справедливости быть сочтена за одну из лучших и самых ценных, какие можно найти где бы то ни было. В углу направо, насупротив входной двери, был помост для императора и императрицы, и над ними – большой навес из богато вышитого красного бархата, под которым стоял императорский стол для Их Величеств. Помост, на котором поставлен этот стол, приподнят лишь на одну ступень над полом и также целиком обтянут красным бархатом. На стенном полотнище навеса был вышит золотом русский орел, и на широких бархатных драпировках, ниспадавших от балдахина и богато вышитых, виднелись с обеих сторон, так же шитые золотом, переплетенные вензеля Их Величеств.

После девяти часов мы, кавалеры свиты, пошли в Успенский Пресвятой Девы Марии собор, где должна была состояться коронация. Там, после того, что мы отдали билеты, полученные нами для этого, церемониймейстер провел нас к нашим местам, т. е. к балкону, где стояли иностранные посланники; хотя они были допущены смотреть на коронацию в церкви, их не пригласили ни к участию в процессии, ни к банкету в зале из-за споров о старшинстве. Балкон этот был разделен пополам между ними и нами; почти против нас был помост, возвышающийся в центре церкви в среднем пролете между большими столбами, как раз перед алтарем, или клиросом и воротами, называемыми святыми, которые были как раз перед ним. Помост этот был в виде высокой, очень широкой платформы, окаймленной золоченой балюстрадой; было восемь или десять ступеней, чтобы подняться на нее[70]. Ступени были во всю ширину платформы и были окаймлены по обе стороны балюстрадой. На полпути они были перерезаны площадкой, над которой был подвешен большой квадратный балдахин, очень роскошный и богато расшитый золотом. Сверху он был посередине привязан веревкой толщиной в человеческую руку, она была покрыта золотым глазетом и спускалась от сводов. Ее скрепляли еще четыре других золоченых шнура, шедших от четырех углов церковного свода. Эта квадратная платформа занимала всю ширину среднего пролета церкви. Под балдахином стояли два кресла для Их Императорских Величеств; предназначенное ее величеству императрице было налево, и оно было с локотниками, но оба были богато украшены драгоценностями. Одно из них было подарком, когда-то полученным из Персии. Направо от кресел был квадратный стол, на который позднее были положены регалии; стол этот был покрыт драгоценной золотой парчой, целиком вышитой коронами. Помост, и по платформе, и по ступенькам, был везде обтянут красным бархатом, окаймленным галунами. На площадке, пересекавшей ступеньки, должны были стоять по правой руке обе принцессы, а обе герцогини должны были поместиться в отдельной ложе, обитой золотою и серебряною парчою. С той же стороны, ближе к иконостасу, позади обычного стула императора, который он употребляет в церкви, было особое место для Е. К. В-ва, нашего государя, а по обеим сторонам церкви выстроены были балконы для дам, не одетых в „робы“. Насупротив, параллельно нам и лицом к алтарю, был балкон для дам в „робах“ (т. е. принимавших участие в процессии), а также для депутатов, генералов и других здешних важных людей, не имевших никакой специальной должности в коронации; балкон этот был, так же как и наш, разделен пополам. Внизу, в церкви, всюду кругом были расставлены остальные лица, получившие билеты и допущенные в церковь. Сама церковь была украшена большим числом восковых свечей, и большая ценная люстра особенно привлекала взгляды. В исходе десятого явились обе старшие императорские принцессы и обе герцогини, коих сестра, принцесса Прасковия, не присутствовала, потому что не хорошо себя чувствовала.

Наконец, в исходе одиннадцатого часа явилась императорская чета при звоне всех колоколов и при звуке оркестров, собранных парадом на площади замка. Она прошла пешком от дворца до церкви, причем не только весь этот путь, но еще высокая и широкая дворцовая терраса, по которой высочайшая процессия продефилировала, были покрыты красным сукном. Снаружи перед дверьми церкви их величества приветствовало и принимало все духовенство в своих великолепных облачениях. Шествие из дворца в церковь открывалось половиной недавно учрежденного, спешенного л. – гв. полка в ботфортах со шпорами и с карабинами на руку. Шестьдесят восемь человек, из коих он составлен, все офицеры. Император сам состоит их ротмистром, генерал-прокурор, генерал-лейтенант Ягужинский – штабс-ротмистром, генерал-майор Мамонов – старшим поручиком, и т. д. После этой лейб-гвардии шли двенадцать пажей императрицы, все в зеленом бархате с золотыми глазетовыми камзолами и т. д., белокурыми париками и белыми перьями на шляпах, ведомые своим гофмейстером; за ними – четыре больших пажа, или денщика императора. Потом – церемониймейстер Шувалов, который вел депутатов Лифляндии и Эстляндии, а также других провинциальных депутатов, бригадиров, генерал-майоров и всех генералов. Потом шел теперешний маршал Империи Толстой[71] со своим большим серебряным маршальским жезлом в руке, на конце которого был русский двуглавый орел, убранный драгоценными камнями. Его сопровождали два герольда: обер-герольдмейстер Плещеев и граф Санти. За ними шли господа, несшие регалии. Коронационную мантию императрицы несли в первую голову тайный советник барон Остерман и сенатор князь Димитрий Михайлович Голицын, а затем еще двое господ, на большой подушке. Мантия эта была из золотой парчи, целиком вышитой двуглавыми орлами и коронами и подбитой горностаем; говорят, что она весит полтораста фунтов. Застежка, закрывающая мантию спереди, сама по себе стоит, по отзывам, 100.000 рублей. За мантией три настоящие имперские регалии несли на драгоценных подушках: князь Долгорукий, прежде российский посол в Дании и Франции, нес державу; старый сенатор граф Мусин-Пушкин нес скипетр, а генерал-фельдцейхмейстер граф Брюс нес великолепную новую корону. Засим шел Е. В. император в летнем голубом кафтане, богато вышитом серебром, с красными шелковыми чулками и с белым пером на шляпе. При императоре выступали генерал-фельдмаршал князь Меншиков и князь Репнин, старейший из генералов, также произведенный в фельдмаршалы сегодня. За ними шествовала Е. В. императрица, очень богато одетая в робе по испанской моде; прическа ее была украшена чудными драгоценностями и жемчугом. У нее было платье из пурпурно-красного штофа с золотыми вышивками, очень обогащавшими и украшавшими его. Шлейф ее несли пять дам, а именно: княгиня Меншикова, имперская канцлерша графиня Головкина, генерал-фельдцейхмейстерша Брюс, генеральша Бутурлина и княгиня Трубецкая. Е. К. В., наш всемилостивейший государь, вел Ее Величество за руку, и рядом шли в качестве ассистентов генерал-адмирал граф Апраксин и великий канцлер граф Головкин, а слегка позади – генерал-лейтенант и прокурор Ягужинский и генерал-майор Мамонов, как штабс-ротмистр и поручик императрицына л. – гв. полка. Позади них шли шесть придворных дам императрицы: госпожи Олсуфьева, Кампенгаузен, Вильбуа, сестра княгини Меншиковой[72], Валинская и сестра ее, девица Нарышкина, все в великолепных робах. Затем шли попарно другие дамы из свиты императрицы, тринадцать замужних и двенадцать девиц. За этими дамами следовали несколько придворных кавалеров и, наконец, вторая половина полка лейб-гвардии, замыкавшая шествие. При входе в церковь все духовенство предшествовало процессии, а Е. В., наш всемилостивейший государь, вел императрицу за руку до помоста. Тут принял ее император и провел ее по всем ступеням на платформу, пока Е. В. переходил к своему особому месту, сопровождаемый своим обер-камергером, графом Бонде, и русским камергером Измайловым.

После того как император привел императрицу на платформу, и они всемилостивейше поклонились всем присутствующим, император взял в руку скипетр, лежавший с остальными регалиями на уже упомянутом столе, отдал свою шляпу князю Меншикову, стоявшему за ним, и затем подал императрице знак, чтобы она села на свое кресло, но она сделала это не раньше, как император сел на свое, по правую сторону от нее. На платформе стояли все те, кто несли регалии, а также пять статс-дам и три старшие придворные дамы. На верхней ступени помоста стояли штабс-ротмистр и поручик полка лейб-гвардии. На полпути по лестнице стояли два вахмистра этой же части, а на нижней ступени – два герольда. Потом позвали на платформу духовенство; император сказал им несколько слов, и архиерей Новгородский, в качестве старейшего, отвечал от имени всего духовенства и потом обратился к императрице, и после того, как императрица стала на колени на подушку, положенную на пол, он благословил ее. Когда это было кончено, архиерей взял корону и передал ее императору, который сам ее возложил на голову коленопреклоненной императрице; корона была тотчас же укреплена придворными дамами немного дальше назад на голове императрицы, пока несколько слез стекало по щекам ее. Тогда коронованная императрица встала, и большая императорская мантия была на ней застегнута тремя вышепоименованными придворными дамами, причем император прикладывал к этому руку, чтобы помочь им. Архиерей вручил ей державу и недолго читал что-то в книге; потом императрица повернулась к Е. В. императору и, опустившись на правое колено, хотела обнять его колени, но он тотчас же поднял ее с улыбающимся лицом и дружелюбным выражением.

Во время коронования не прекращался перезвон всех колоколов, и, кроме того, когда император возложил корону на голову императрице, по сигналу, поданному пушкой перед церковью, раздался общий залп всех пушек города и беглый огонь, исполненный всеми войсками, выстроенными на Кремлевской площади. Это было повторено после обедни, когда императрица приобщалась и была миропомазана. После того как коронование было совершено, и духовенство, сошедшее с платформы, удалилось в алтарь, император, а также императрица, отдали скипетр и державу, и их величества сошли с помоста на свои особо приготовленные места, поставленные перед клиросом с обеих сторон, и между ними еще возвышается старое патриаршее место; там они оставались, пока длилась обедня. За это время никого не было на платформе, кроме старого сенатора графа Пушкина при регалиях и шести офицеров полка лейб-гвардии по обеим сторонам помоста. После литургии генерал-адмирал Апраксин и великий канцлер Головкин подвели императрицу к причастию и миропомазанию перед алтарем, где она встала на колени на подушку из золотой парчи перед воротами, называемыми святыми, и получила причастие, а затем была миропомазана архиереем Новгородским. После этого обряда эти же двое господ отвели ее на место, после чего архиерей Псковский произнес коронационную проповедь, на том же месте перед алтарем, где императрица была миропомазана; проповедь длилась свыше получаса. Он говорил о необычайных добродетелях императрицы и указал, насколько она заслужила получить корону российскую от Бога и от своего супруга. Он закончил эту речь поздравлениями от имени всех установлений Российской империи, а т. к. после этого литургия и вся служба были завершены, великий маршал Толстой и церемониймейстер сообщили приказание, чтобы все участники процессии шли в другие соборы. Тогда Е. К. В. снова подошел к императрице, чтобы повести ее в другую церковь, стоящую напротив на той же площади и называемую Михаилом Архангелом. Там похоронены все цари, и гробы их стоят за решеткой всюду вокруг вдоль стены церкви, чтобы все могли их видеть, по здешнему обычаю. Императрица должна была ненадолго там сосредоточиться. Тем временем полк лейб-гвардии приготовил и занял дорогу туда, тоже покрытую досками и красным сукном. Императрица проделала этот путь пешком, с императорской короной на голове, покрытая тяжелой императорской мантией и ведомая Е. К. В-ом под великолепным балдахином, вышитым золотом и окаймленным золотыми бахрамами; он был прикреплен к шести серебряным шестам, кои несли шесть генерал-майоров. Четыре лейтенанта флота держали балдахин туго натянутым с боков, чтобы он не мог наклоняться ни на какую сторону. Никто не шел за императрицей, кроме пяти статс-дам, несших ее шлейф, шести придворных дам и, наконец, остальных, бывших в „робах“, а также двенадцати пажей, кавалеров двора императрицы, шедших впереди, генерал-адмирала Апраксина, великого канцлера Головкина и двух старших офицеров полка лейб-гвардии, шедших по бокам императрицы. Во время этого шествия император из большой церкви, где было совершено коронование, перешел во дворец, где должны были подать коронационный банкет. Князь Меншиков кидал в народ небольшие серебряные и золотые медали, и при нем были государственный комиссар Принценштерн и еще другой по имени Плещеев, несшие большие кошели из красного бархата, шитого императорскими орлами, где лежали монеты. Обе императорские принцессы, а также обе герцогини, Курляндская и Мекленбургская, ушли из церкви во дворец до выхода императрицы и там с галереи смотрели на это шествие во вторую церковь. Тут тоже встретили императрицу перед церковью несколько духовных лиц в своих великолепных облачениях и увели ее. Его Высочество оставался с дамами перед церковью, пока императрица молилась внутри. В эту минуту, по сигналу, последовал в третий и последний раз общий залп пушек на стенах города и солдат на Кремлевской площади.

После очень краткой службы Его Высочество провел императрицу от церкви до ее чудесной коронационной колымаги, тем временем выехавшей и ставшей перед дверьми церкви. Это был очень большой экипаж, богато позолоченный и расписанный. Он, должно быть, сделан в Париже, и у него наверху, посередине крыши, рельефная императорская корона, сделанная из серебра. Императрица заполняла почти весь экипаж своей большой императорской мантией. Ее привезли к третьей церкви, у въезда в Кремль, в знаменитом женском монастыре[73], где все цари и принцессы царского дома похоронены и где во время коронации все цари и царицы привыкли молиться. Колымагу тащили восемь прекрасных лошадей, и это опять составляло великолепное шествие. За колымагой императрицы следовала вторая, в которой сидели генерал-адмирал и великий канцлер, чтобы везти императрицу в монастырскую церковь вместо Его Высочества. Рядом с императорской колымагой генерал-лейтенант Ласси, сидя верхом, кидал в народ золотые и серебряные медали. У него еще было два майора или капитана в качестве ассистентов. По прошествии получаса императрица вернулась во дворец в том же порядке, и Е. В., наш герцог, встретил ее снова при выходе из колымаги перед большой лестницей. Пять статс-дам тоже стояли там, готовые нести шлейф императорской мантии. Императрицу провели под тем же балдахином в сопровождении всех дам по широкой лестнице дворца[74], что длилось очень долго, ибо в таких тяжелых одеждах императрица несколько раз останавливалась, чтобы передохнуть.

Когда Е. В. довел императрицу до той комнаты, где она должна была снять корону и мантию, герцог пошел в большой банкетный зал и ждал, пока церемониймейстер его

снова увел, чтобы ему проводить императрицу к столу в этой зале; она пришла туда, одетая только в платье. Как только герцог привел императрицу под навес, под которым стоял императорский стол, Их Величества сели, император – направо, императрица – налево, но Е. В. сел один за небольшой стол, поставленный неподалеку от императорского возвышения; подавали ему офицеры императорской гвардии. Другие столы были уже сервированы; их заняли: ближайшее к герцогу духовенство, коего было лишь девятнадцать важных лиц; второй, ближе к императору, сенаторы, генералы и другие высшие сановники, среди которых был также младший принц Гессен-Гамбургский; третий, рядом с этим, дамы, а последний – остальное духовенство, депутаты и офицеры. Перед императорским столом великий маршал стоял справа и гофмаршал – слева, оба со своими маршальскими жезлами, и у помоста стояли по обе стороны генерал-лейтенант Ягужинский и генерал-майор Мамонов. Обершенк Апраксин разрезал жаркое за императорским столом; два генерала-адъютанта, Нарышкин и Валинский, подавали императору, а оба камер-юнкера, Монс и Балк, подавали императрице. Большой оркестр, состоявший из свыше сорока человек, сразу раздался; дирижировал им первый скрипач герцога Гюбнер. Столы были сервированы яствами два раза. Когда это делали в первый раз, князь Меншиков встал со своего места, и государственный комиссар Принценштерн принес ему кошель красного бархата, из которого он роздал золотые медали сидевшим за столами. Весом он был от десяти до двенадцати червонцев. В это время обе принцессы со своими герцогинями вышли из своей ложи и, несомненно, тоже пошли обедать. Тогда за всеми столами выпили первый тост, он был за императора. По второму разу все столы были сервированы сластями, и на столах императора и Его Высочества скатерти (коих были приготовлены две, одна на другой), а также салфетки, ножи и вилки были заменены другими. Большой жареный бык, поставленный на большой помост перед банкетным залом, был тогда отдан народу; он был лакирован красным, и можно было подойти к нему со всех сторон по ступеням. По обе стороны от него было два фонтана, где красное и белое вино било вверх. Текло оно по трубам до фонтанов под землей с высокой колокольни Ивана Великого, недалеко отстоящей, чтобы заставить его бить выше. Народ и солдаты немало над этим веселились, что Е. В. император сам наблюдал с большим удовольствием несколько времени в окно. Он, к тому же, очень был рад этому предлогу не так долго оставаться сидя и немного постоять. Он сам это выразил, говоря, что долгие и одинокие обеды монархов были, вероятно, придуманы в наказание им. Когда император снова сел на свое кресло, выпили также всюду вокруг за здоровье императрицы, и тогда их величества встали из-за стола, и все другие столы последовали их примеру после того, как банкет длился два часа. Полчаса спустя их величества вышли из залы в том же вышеописанном порядке, и Е. В. отвел императрицу до ее комнаты, после чего, поговорив немного с некоторыми русскими вельможами, герцог снова оказался в банкетном зале и потом в прежнем порядке вернулся со своим двором в предместье и к себе домой. Вечером весь город был иллюминирован».

«8 мая 1724. Е. В. герцог поехал в час дня в Кремль на публичную аудиенцию императрицы, дабы поздравить ее по случаю коронования; много других лиц делали это со всякой церемонией. Императрица сидела на троне, окруженная с одной стороны сенаторами, генералами и другими важными людьми, а с другой – дамами. После Е. В. и его свиты сначала были подведены к трону для целования руки все чужеземные посланники, затем – принцессы и, наконец, все знатные дамы и кавалеры, а также несколько немецких купцов. Император также находился там, на своем месте, в качестве генерала и полковника гвардии и поднес свои пожелания благополучия с поцелуем на руку и на уста императрице. Когда церемония была окончена, императрица из Кремля вернулась через город в свой дом в саду, в немецком предместье, после двухдневного пребывания в Кремле, но император уже вернулся туда в первый же вечер после коронации».

«10 мая 1724. Вечером 10 мая был большой праздник на площади за Кремлем, называемой Царицыным лугом, где был сожжен большой заключительный коронационный фейерверк. Этот дорогостоящий фейерверк длился свыше двух часов, и я полагаю, что свет немного их видал, подобных этому. При вышеописанном короновании можно было любоваться действием промысла Божия, коим императрица из ничтожного положения, в котором она родилась и в котором пребывала прежде, была возведена на вершину тех почестей, какие бывают во вселенной».

Не стоило бы ожидать другого от Бергхольца. Он не мог сдержать своего пристрастия к прописной морали и торжественно заключить свое обстоятельное описание коронации легко предвидимым нравоучением. Случай к тому напрашивался сам собою, и как было не подчеркнуть контраста (столь часто отмеченного в писаниях его современников) между дебютами Марты Скавронской и апофеозом Екатерины?

Но что думала о нем сама она? Когда она преклонила колени и молилась в Архангельском соборе на могилах «своих» предков, прежних царей, помянула ли она и ближайших своих родственников, вдову Скавронскую, своих братьев и сестер, про которых она уже двадцать лет ничего не знала? Пока она проезжала по Кремлю одна в золоченой колымаге, везомой восемью лошадьми, раздавленная огромной шитой мантией, под тяжелой короной, грозившей ей мигренью, казалось ли ей, что она видит фантастический сон, или же привычка к дисциплине была уже в ней так сильна, что дала ей возможность довершить свое триумфальное шествие проникновенно, с невозмутимым спокойствием? Какие помыслы вызывали в ней ее великолепное платье и шлейф из золотой парчи, из той ткани, которую она запретила самым знатным русским барыням носить в этот день? Напоминали ли они ей те платьица, которые когда-то служанка Марта наспех себе шила в своей комнатушке? Никогда у нее не вырвалось ни слова, ни движения, указывавшего, что она не считала все то, что с нею приключилось, как нечто совершенно естественное и воспоследовавшее само собою.

В той же торжественной процессии по пути в Успенский собор перед Екатериной шел Меншиков, на шаг за плечом императора. Разбрасывая на мостовую серебряные и золотые медальки, вспоминал ли он то далекое время, когда на этой же мостовой он не только не мог кидать что бы то ни было другим, но должен был думать о том, как бы самому прожить, торгуя пирогами? И верил ли он своим глазам в этот день, 7 мая 1724 года, глядя, как его прежнюю любовницу, хорошенькую Марту, короновали, миропомазали и объявили императрицей всероссийскою? Он уже привык принимать от жизни самые неожиданные дары и ничему не удивляться, но все же не верится, что в этот день он не оценил живописности развернутой перед ним картины. Воля Петра была его законом, и он ей слепо подчинялся. Быть может, оба они, и Екатерина, и Меншиков, чувствовали себя лишь марионетками в руках волшебника и исполняли его веления, не вникая в их смысл, как насекомые, уносимые бурей?

Если они оба остаются в наших глазах психологическими загадками с несколькими неизвестными, все же властелин их, Петр Великий, самая трудная загадка из трех, и московская коронация остается одним из любопытнейших проявлений его неизведанного мышления. Он ненавидел церемонии, а все же по собственному почину решил отпраздновать это торжество, которое, несомненно, должно было показаться ему нестерпимым во многих отношениях. Почему от это сделал? На этот вопрос невозможно дать полного, точного и несомненного ответа. Коронация Екатерины была следствием долгой и сложной мозговой работы, длившейся неделями, если не месяцами. Не было никакого прецедента для такого обряда. Если на прежних русских монархов возлагали бармы и шапку Мономаха во время определенной церковной службы, супруги их не принимали в этом участия. Коронование Екатерины не было скопировано ни с какого установленного образца. К тому же она была первой женщиной в России, не только появившейся на таком обряде, но бывшей центром и причиной его. Такое положение зародилось в уме Петра по собственному его почину, и он взвесил все его последствия. Если анализировать составленный им распорядок, строгая и последовательная логика такого поневоле вызывает изумление настолько, что импровизация великого реформатора осталась образцом всех императорских коронований в России на протяжении двух веков. Это обстоятельство можно отчасти приписать тому, что в 1724 году в Москве присутствовало два лица, при последовательном воцарении которых та же церемония была повторена на сравнительно небольших промежутках времени, под несомненным влиянием того обряда, при котором они присутствовали. После смерти Екатерины I коронован был император Петр II в 1728 году, но подробного описания этого торжества не сохранилось. Анна, герцогиня Курляндская, взошла на Всероссийский престол в 1730 году, шесть лет после того, как видела коронацию своей тетки. Одиннадцать лет спустя, в 1741 году, Елизавета Петровна в свою очередь стала императрицей, и подробности венчания на царство ее матери едва ли успели сгладиться из ее памяти. Коронации Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны были опубликованы в иллюстрированных изданиях и содействовали установлению определенной традиции. С течением времени некоторые подробности, быть может, подверглись изменению, но главные основания, выработанные Петром, остались неприкосновенными, потому что они вытекали из твердо установленных принципов, логическим последствием коих они являлись. Так, например, слухи, ходившие в 1724 году, уверяли, что юный великий князь (будущий Петр II, тогда еще восьмилетний) должен был приехать в Москву, чтобы вести за руку жену своего деда во время церемонии. На самом деле Екатерину вел герцог Голштинский, но это, по-видимому, было решено для того, чтобы выкроить какую-нибудь активную роль Карлу-Фридриху, не оставляя его в положении случайно тут оказавшегося именитого путешественника. Екатерина могла бы легко обойтись без его помощи. Важно было обособить коронуемое лицо и сосредоточить взоры всех на нем одном, не давая вниманию распыляться на его окружении. Когда восемнадцать лет спустя Наполеон короновал Жозефину, он заставил своих сестер нести ее мантию (и мы знаем, к каким нежелательным инцидентам это привело). Петр Великий также мог поручить своим дочерям и племянницам нести мантию Екатерины, но он знал, что было бы ошибкой дать всеобщему вниманию рассеяться на группы царственных дам, меж тем как оно должно было быть всецело закреплено на императрице. Его дочери и племянницы, несмотря на их настойчивое желание принять участие в торжестве, остались ни с чем. Им разрешено было присутствовать в качестве зрительниц, но никакой официальной роли им не было предоставлено. И позднее этот принцип никогда не был нарушен на коронациях российских монархов: только на трех лицах, которые получили корону и миропомазание, сходились взгляды всех, за единым исключением уже коронованных вдовствующих императриц. Ни одно слово не произносилось, ни один жест не допускался, кроме самого необходимого, но всякая подробность должна была содействовать престижу трона.

Мы никогда не узнаем, думал ли Петр, коронуя свою супругу, облегчить ей этим доступ к власти в случае, если бы сам он умер до нее. Одна подробность как будто этому противоречит. При предъявлении регалий скипетр не выходил из его рук. Екатерине вручена была держава, символ универсальности. Она была императрицей «всероссийской», но скипетр, символ власти, не был ей доверен. Хотел ли Петр только отблагодарить ее за то, чем она была для него? Старался ли он стереть и предать забвению незаконность рождения своих дочерей? Вся Европа говорила, что и Анна, и Елизавета рождены были до брака. Он, может быть, думал, что если они окажутся дочерьми императрицы коронованной и миропомазанной, дело будет этим поправлено? Или же, может быть, тут выявилась та непреклонная гордыня, которая подчас сквозит в нем? Не захотел ли он окружить сиянием эту женщину с неизгладимым прошлым только потому, что решил даровать ей наивысшую меру того, чем он располагал, зная, что никто не посмеет ему перечить? Он никогда не объяснял своих поступков, и мы можем только признать, что нам не угадать его побуждений. Одно лишь может навести на мысль, что коронование Екатерины было подготовительным шагом к предоставлению ей престола: это тот своеобразный указ, изданный в феврале 1722 года, по которому император предоставлял себе право выбора преемника.

Но здоровье Петра было расшатано, и ему оставалось немного времени для установления преемственности власти, если он не хотел рисковать прочностью здания, возведению коего он посвятил все свои силы. Однако, освободившись от забот, сопряженных с коронацией, он сейчас же предался своим обычным развлечениям и попробовал устроить в Москве свою любимую забаву: катание на лодках, хотя и вдалеке от своего «парадиза», С.-Петербурга, настолько лучше приспособленного к подобным удовольствиям.

«1 мая 1724. Утром было объявлено с барабанным боем, чтобы к полудню все ялики и лодки собрались к определенному месту, т. к. император желал веселиться со всем персоналом двора и разными вельможами за городом и решил прокатиться по реке до старого царского потешного дворца в Коломенском, расстояние до коего считается в двадцать верст по воде. 12 мая Е. К. В. тоже поехал туда навестить императорскую фамилию. Под старый потешный дворец подведен новый фундамент, и вообще его поправили, так что он может еще долго простоять, но там ничего не изменили и все сделали сызнова так, как было раньше[75]».

«24 мая 1724. Троицын день. Е. В. поехал в Старо-Преображенское поднести свои благожелания по случаю этого праздника императору, императрице и обеим императорским принцессам. Они вышли из церкви только около полудня. Император был опять очень наряден сегодня, ибо на нем был красный кафтан, очень красиво вышитый серебром; хотя у него были большие отвороты по французской моде, однако на шее у него был маленький шведский воротник, того образца, как он желает иметь на всех своих кафтанах. Император сам поднес всем присутствующим по шкалику водки. Что касается императрицы, то она провела эту ночь в Старо-Преображенском, чтобы быть готовой пораньше сегодня утром».

«27 мая 1724. В четыре часа дня Е. К. В. поехал к императорским принцессам проститься, т. к. он, может быть, уже завтра утром отправится в путь[76]. Вскоре после его приезда ко двору императорские принцессы вышли из своих комнат, и Е. В. смог тогда побеседовать с ними. Он наведывался о здоровье императрицы, которая вдруг заболела, так что ей вчера пускали кровь и послали за императором, отлучившимся для небольшой поездки».

«31 мая 1724. Сегодня снова должны молиться в церквах для императрицы, ибо ей немного хуже».

«16 июня 1724. Сегодня рано утром император неожиданно отправился из Москвы в С.-Петербург при пальбе из пушек, но императрица должна остаться здесь еще несколько времени, дабы иметь возможность немного оправиться от своей болезни».

«19 июня 1724. В десять часов вечера Его Высочество поехал из Москвы в С.-Петербург. Мы торопились с нашим путешествием как только могли при теперешних плохих дорогах, так как Е. К. В., наш всемилостивейший государь, очень хотел быть в С.-Петербурге к Петрову дню, т. е. к 29-му числу этого месяца, и хотя при отъезде нашем из Москвы это казалось крайне сомнительным, он, однако, достиг цели; он не жалел никакого расхода и отказался от всяких соображений удобства, дабы торопиться с путешествием, насколько было возможно, так что он приехал 29-го, в день именин императора, утром на рассвете, без помех, в С.-Петербург и смог присутствовать на праздновании Святых Петра и Павла».

Надежды герцога снова остались неосуществленными. С непреклонным упорством, неизменно бесплодным, он в каждый очередной праздничный день ожидал, что его свадебное положение будет принято. Он плохо разгадал Петра, если все еще мнил, что государю надо придраться к какому-то предлогу, к семейному торжеству или церковному празднику, чтобы объявить о помолвке дочери. Именины, рождения, двунадесятые и иные праздники обильно мелькали, однообразно чередуясь все с теми же молебнами, поздравлениями, застольными тостами и танцами, но едва ли император догадывался, с какими сердцебиениями надежды герцога окрылялись и падали по этим дням. Однако за все это последнее лето жизни Петра краткие заметки дневника, как предзнаменования грозы, раздаются сквозь текст Бергхольца и напоминают, что силы великана слабеют, но это, впрочем, не мешает ему пребывать все в том же водовороте работ и развлечений.

Императрица вернулась из Москвы 8 июля. Она проделала часть путешествия водой и дошла до Шлиссельбурга по Ладожскому каналу. Ее дочери и большинство придворных выехали ей навстречу вверх по Неве и ночевали в Александро-Невской лавре, а засим приветствовали ее на полпути к Ладоге. По приезде в С.-Петербург она отстояла молебен в Троицкой церкви под аккомпанемент любимой музыки Петра, т. е. грома пушечной пальбы, и оттуда переплыла в маленький дворец в Летнем саду. Под вечер все кинулись в сад поздравить ее с выздоровлением, но даже Бергхольц нашел, что у нее вид очень усталый после болезни. За ужином она не появилась и благоразумно лежала уже в кровати во время бала и фейерверка. Однако она подумала послать в подарок герцогу на следующее утро всевозможных рыб. Засим возобновилась та же жизнь, которую голштинский двор видел в С.-Петербурге уже в третий раз.

«1 августа 1724. Древник, денщик императора, с некоторого времени слишком интимно связался с младшей дочерью кухмистера Фельтена, т. е. она забеременела от него, и по велению императора ему пришлось сегодня после обеда отпраздновать свою свадьбу с нею. Произошло это в присутствии императора, императрицы и многих знатных дам и кавалеров. Их Величества были, оказывается, очень веселы на этой свадьбе и оставались на ней до исхода десятого часа, но когда после их отъезда надлежало проводить молодую в дом жениха, она по дороге заболела и в пять часов утра родила сына».

«2 августа 1724. Сегодня вечером, по возвращении императора, он опять пошел к молодому человеку, которого женили вчера, и к родильнице. Императрица тоже там была, оба были очень веселы и оставались там до одиннадцати».

«3 августа 1724. Сегодня вечером император и императрица снова были у древника, где отпраздновали крестины ребенка; обе герцогини и многочисленное общество дам и кавалеров тоже находились там. Ребенка назвали Петром, в честь императора, который сам держал его у купели, но т. к. обряд крещения был немножко растянут католическим ксендзом, императору это надоело, и под конец он отдал ребенка на руки генерал-адмиралу».

«13 сентября 1724. Сегодня после обеда император снова катался по реке под парусом, примерно часа два, в маленьком, совсем новом яле, построенном его денщиком Василием Петровичем[77]. Его Величество хотел испробовать его ход. Проходя мимо Крепости, он салютовал ей, и Крепость отвечала тремя выстрелами. Таким образом, весь город узнал, что император может снова плавать, но желательно было бы, чтобы император не выходил слишком рано, что уже случалось несколько раз во время этой последней болезни и что отнюдь не послужило Его Величеству к добру».

«17 сентября 1724. Камергер императрицы, Балк, сказал, что ничего не было бы особенного со здоровьем императора, если только он согласился бы остаться дома еще несколько дней, как врачи его о том просили неоднократно. Болезнь давно была бы уже кончена, если бы только император захотел лечиться. Как нам приключилось заговорить, между прочим, об Олонецких водах, Балк уверял, что они несравненны для здоровья императора, если бы только, когда он ими пользуется, Его Величество соглашался себя беречь и соблюдать хороший режим в пище, что, по-видимому, почти невозможно для него, т. к. он не может почти жить без холодных закусок и кое-каких других кушаний».

«18 сентября 1724. Сегодня после обеда император прокатился на своей маленькой яхте и салютовал как Адмиралтейству, так и Крепости. Оба благодарили его. Во время этой сегодняшней прогулки по воде Его Величество оставался все время в каюте и не рискнул выходить наружу».

«24 сентября 1724. Оказывается, что Его Величество император снова занемог, поэтому обер-камергер (голштинский) почти каждый день ходит ко двору и справляется о здоровье Его Величества».

«27 сентября 1724. Сегодня император был в церкви Св. Троицы и присутствовал там на церковной службе. Его Величество тоже ходил сегодня утром в „Четыре фрегата“[78], где он посидел недолго и выпил рюмочку. Но после болезни и после спокойного пребывания в хорошо натопленных комнатах он, должно быть, продрог, так как не может теперь переносить большой стужи».

«28 сентября 1724. Около трех часов дня с Крепости был дан сигнал в три выстрела, чтобы собирались в Адмиралтейство на спуск нового фрегата, после чего все туда направились. Е. В., наш государь, поехал туда, и Ея Величество императрица тоже явилась с принцессами, прибыв под парусом на маленькой яхте императора. Она смотрела на церемонию с яхты, со стороны Васильевского острова. Около четырех часов судно сошло с верфи без зацепки, к немалому удовольствию императора, и получило имя „Виндхунд“[79]. Когда спуск был совершен, Его Высочество сначала отправился к императрице и принцессам, чтобы приветствовать их, потом к императору на новый фрегат. Он сел за стол направо от императора, но все было кончено раньше половины шестого, т. к. около пяти императрица прошла под парусом у самой каюты, где был император, и крикнула ему: „Пора домой, батюшка“, после чего он вскоре встал и уехал на веслах».

«25 октября 1724. Сегодня после обеда в два часа император вернулся отсюда в Дубки под парусом».

«2 ноября 1724. Император вернулся сегодня днем в добром здравии, но вчера во время сильной бури, возвращаясь из Дубков сюда, он подвергся большой опасности на воде. Одна из его лодок погибла, т. ч. только два человека спаслись вплавь. Императору пришлось укрепить свою яхту на двух якорях, и едва ли кто чувствовал себя очень хорошо на ней».

Во время этого возвращения из Дубков Петр увидал близ Лахты севшую на камень лодку, полную солдат. Он тотчас же принял все нужные меры для спасения погибавших, и ему удалось избавить их от опасности, но он долгое время оставался по пояс в холодной воде, и воспаление пузыря, от которого он страдал и от которого умер три месяца спустя, значительно от этого обострилось.

9 ноября голштинский двор был крайне взволнован известием о том, что накануне вечером Монс, камергер императрицы, был арестован. Растерянный Бергхольц, по-видимому, так боялся проговориться, что на первых порах его дневник не распространяется о подробностях дела и не решается повторять и половины того, что неминуемо должно было снабжать обильным материалом С.-Петербургские сплетни. В дневнике под этим числом фигурирует всего лишь следующая заметка:

«9 ноября 1724. Сегодня узнали исподтишка замечательно известие, а именно, что камергер Монс, вернувшись к себе вчера вечером, был уведен генерал-майором и майором гвардии Ушаковым и заперт под арестом в доме Ушакова. То же случилось с двумя другими: кабинет-секретарь императрицы и один ее камер-лакей, которым приходилось беспрестанно иметь дело с камергером, также были арестованы и приведены в Летний дом императора. Этот арест камергера Монса обрушился на него тем более неожиданно, что вчера вечером он еще кушал при дворе и долго имел честь разговаривать с императором, не замечая ни малейшего признака немилости. Что он сделал? Это покажет будущее. Тем временем говорят, что сестра его, генеральша Балк, слегла с горя и неутешна».

Голштинский двор чувствовал себя неловко. Семейство Монс-Балк постепенно заняло значительное место в его жизни. Молодой Балк заходил поболтать и сообщал голштинцам последние новости, еще не ставшие всеобщим достоянием. Мать его, Матрена Ивановна, охотно обсуждала с ними придворные сплетни на безукоризненной немецкой речи. Глава клана, Вилим Монс, оставался, по правде сказать, осторожно в кулисе. Дневник Бергхольца только раз упоминает о подарке, посланном ему герцогом, но нельзя ли предположить, что после катастрофы Бергхольц старательно изъял из своего дневника все, что в него было внесено о Монс, чтобы не скомпрометировать себя? Неестественно, что Монс, дитя Кокуя, где голштинцы всех знали, столь близкий родственник Балков, и к тому же человек, с которым не мешало состоять в хороших отношениях, так редко упоминается в дневнике. Дружба голштинского двора с семейством Балк кажется несомненной, судя по тону разных заметок дневника, и вот внезапно страшная Секретная Канцелярия выступила вперед, и никто не мог угадать, что из этого произойдет. Дневник становится лаконичным, и ясно, что всякие сношения между голштинцами и семейством Балк приостановлены. Из одной ли профессиональной придворной осторожности Бергхольц составляет текст следующего дня, точно он ничем не связан со вчерашним? Он только говорит:

«10 ноября 1724. В десять часов утра тайный советник Остерман оставался один у Е. В. в течение получаса, не предупредив заранее о своем приезде. Генерал-лейтенант Ягужинский открыто сказал у тайного советника Бассевича то, что тайный советник Остерман объявил секретно сегодня утром Е. В-у, а именно, что император теперь твердо решил довести дело Е. В-ва до окончания и что помолвка состоится в Екатеринин день. Это было сказано от имени императора».

Вот что произошло. 5 ноября утром император получил подметное письмо, текст коего нам неизвестен, но про которое мы знаем, что оно обвиняло императрицу в прелюбодеянии с камергером Монсом. Уже до того у Петра были подозрения насчет любовной связи его жены, но родились они только недавно. По общему правилу, по которому муж, обыкновенно, последний догадывается об истине, Петр ничего не знал в течение семи лет, т. к. Монс стал любовником Екатерины в 1717 году, вероятно, во время пребывания Петра в Париже. Быть может, Екатерина тогда обиделась, что муж решил не повезти ее с собою; она, должно быть, поняла, что он считал ее не в достаточной мере „барыней“, чтобы рискнуть возможными сарказмами парижан на ее счет. Это только предположение, но, несомненно, Монс помог ей терпеливо дождаться возвращения Петра в Голландию. С тех пор их связь продолжалась из года в год. Екатерина с обычным своим самообладанием сумела вести себя, не подавая повода к подозрениям. Теперь, после своей коронации, достигнув того, что должно было казаться ей высшей точкой ее карьеры, стала ли она менее осторожною, и Петр заметил ли что-нибудь? Во всяком случае, он посоветовался с Матреной Ивановной; они когда-то были любовниками, с тех пор, за столько лет жизни, она стала для него близким человеком, почти что членом его семьи. Он поручил ей приглядеться и сообщить ему все, что она сможет заметить странного в отношениях ее брата и Екатерины. Матрена Балк сообразила, что если император не будет об этом говорить ни с кем иным (а она не видела, кому он еще смог бы довериться в таком деле), любовникам нечего было бояться, и она сумеет их выгородить. Монс был не только камергером императрицы, но еще начальником ее канцелярии и управляющим ее доходами. У Екатерины были поместья, у нее был даже промышленный стеклянный завод, и Монс распоряжался ее деньгами. Он же вел значительную переписку, вызванную обращенными к ней просьбами о помощи, о заступничестве, о покровительстве, и заготовлял памятные записки, которые она передавала императору в тех нередких случаях, когда она испрашивала у него помилования провинившегося или прощения какого-нибудь проступка. Монс был начальником штата служащих в ее имениях; от ее имени он давал заказы и в России, и за границей на поставки, связанные с ее нарядами. Таким образом, влияние его было значительно, и проявлялось оно в очень разнообразных случаях.

Подметное письмо, попавшее в руки Петра 5 ноября, содержало донос, уже раз до того посланный ему в Москве 26 мая, после коронования императрицы, но не дошедший по адресу. В тот день Петра не оказалось в Москве, и донос, вероятно, был вручен Екатерине. Об этом дне мы знаем лишь одно, что императрица как раз 26 мая опасно заболела. Не было ли у нее удара, когда она узнала, что враги, хотя незнатного происхождения, но хорошо осведомленные, ополчаются против Монса? Донос, подписанный неким Ершовым, излагал сообщение, сделанное этому Ершову дворцовым обойщиком Суворовым, про козни Монсовского секретаря, Столетова, против своего патрона. Столетов украл у Монса письмо, в котором говорилось про напиток, приготовленный «про хозяина», т. е. для императора; рецепт его был известен одному из любимых денщиков государя, Поспелову. Среди многих неясных кривотолков сквозило желание опрокинуть Монса и сокровенную силу, которую он сумел приобрести. Можно почти с полной уверенностью сказать, что в анонимном письме, сопровождавшем этот донос 5 ноября, настоящая причина власти Монса была указана яснее, но, к сожалению, подлинный текст его до нас не дошел. Петр давно уже издал указ, согласно которому подметным письмам не надлежало придавать никакой веры, а сами письма эти сжигались палачом публично. В данном случае, однако, он отступил от такого порядка. В документах по делу Монса имеется конверт со следующей надписью, сделанною рукою барона Черкасова: «Пакет, а на нем подписано: письмо подметное, принесенное в пакете к Ширяеву[80] в ноябре месяце 1724 года; вместо которого указал Его Императорское Величество положить в тот пакет белой бумаги столько же и сожжено на площади явно. А сие письмо указано беречь, а кресты на оном ставлены рукою его же Императорского Величества блаженной и вечно достойной памяти». Надпись эта относится к началу царствования Петра II, следовательно, Черкасов привел в порядок документы по делу Монса после смерти Екатерины. Но конверт пустой: кто-то позднее изъял из него подметное письмо.

Не Елизавета ли Петровна уничтожила этот след любовной связи своей матери?

По получении анонимного письма Петр подверг допросу Столетова, но не лишая его свободы. Взят в «тайную» один лишь Суворов и опрошен в тот же день. Опрошен был Ершов. На следующий день, 6 ноября, продолжался допрос Суворова. 7 ноября допросов не было, вероятно, Петр соображал, какой оборот придать делу. 8-го, в воскресенье, он после обедни присутствовал на допросе тех же лиц, а затем пошел к Поспелову. Денщик его, очевидно, смог мигом рассеять подозрение, которое Ершов попробовал было внушить против него по поводу опасного «питья». Петр прекрасно знал Поспелова, юношу прямодушного и всецело преданного своему властителю.

В этот день император вернулся ужинать во дворец; за столом Монс был среди гостей. Когда кончили ужинать, Петр спросил у него, который час. Монс посмотрел на свои часы и ответил, что начало десятого. Государь подал сигнал к разъезду. Монс вернулся домов, прошел в свой рабочий кабинет и закурил трубку, как вдруг открылась дверь и вошел Ушаков, начальник Тайной Канцелярии. Нежданный гость пригласил Монса следовать за собой и повез его к себе. Из дома Ушакова он был через несколько дней перевезен в Петропавловскую крепость и домой уже не возвращался. В ту же ночь был арестован Столетов и один из пажей императрицы. На следующий день все бумаги, найденные у Монса, были принесены в канцелярию государя, куда привели и Монса. При виде императора он упал в обморок. Этот день прошел за рассмотрением документов и за выслушиванием его объяснений. Ушаков сразу нашел обвинительный пункт, по которому можно было приговорить Монса к любому наказанию, без того, чтобы настоящая его вина была объявлена во всеуслышание. С самого начала следствия открылось, что Монс брал взятки, чтобы устраивать всякие дела и, главным образом, чтобы добиваться от императрицы исполнения просьб просителей; просьбы эти касались, по большей части, денег и почестей. Камергер императрицы соорудил обширную организацию, в которой принимала участие Матрена Ивановна Балк, и на протяжении нескольких лет брат и сестра сумели получить многочисленные резолюции государя в пользу своих клиентов. Они добивались их от Петра, подсылая к нему Екатерину в благоприятную минуту за высочайшей пометкой на тех бумагах, которые они ей вручали. Могущество их было до того общеизвестно, что даже простоватая царевна Прасковия Ивановна прибегала к их посредничеству. Образовалась широкая сеть сомнительных дел, не составлявших ни для кого тайны. Уже годами Петр был игрушкой в руках любовника своей жены для раздачи богатств и повышений по службе. Этого одного было достаточно, чтобы довести следствие до строгого приговора, не давая угадать настоящей причины гнева государя. Дело Монса, переданное в Государственный архив, было изучено историком Семевским, и по его пересказу можно проследить денежные операции подсудимого из дня в день.

Эта неопрятная сторона деятельности Монса едва ли могла особенно поразить Петра. По части людской нечестности он не то уже видал. Подкупность Монса должна была наоборот доставить ему некоторое облегчение, раз она становилась завесой, за которой он мог спрятать стрясшуюся над ним личную беду, перевернувшую всю его жизнь.

Женщина, превращенная им в императрицу, постепенно доведенная им до великолепной коронации, столь пространно описанной Бергхольцем, уже годами уступала своим низшим инстинктам, а он никогда не отдавал себе в этом отчета. Уже поздно было разделать то, что было сделано, и объявить, что торжественный обряд, совершенный в Москве, был ошибкой. Ему надо было подумать о будущем своих дочерей. Каких они найдут женихов, если он опозорит их мать? Даже теперь, после всего, что он для нее сделал, явился покуда только герцог Голштинский, к которому вот уже четвертый год он никак не мог отнестись серьезно. Если бы Монсовский скандал стал достоянием толпы, если бы Европа начала над ним смеяться, даже этот жених мог сбежать. Поэтому первое, на чем Петр порешил, было не выпускать герцога Карла-Фридриха и превратить его в зятя. После такого раздумья он послал Остермана 10 ноября утром сказать герцогу, что предложение его принято. Обстоятельства ставили несчастного императора в необходимость торопиться; ему некогда было входить в подробности, и сам он присутствовал весь этот день на допросе Монса.

Два дня спустя Бергхольц отмечает: «Е. В. показал мне счет за подарок, который он приготовил для невесты; достигает он десяти тысяч талеров. Но герцог еще не знает, назначает ли ему императора старшую принцессу или вторую». Так что герцог был женихом, но чьим, этого он сам не знал.

Наконец, 22 ноября, за два дня до того, на который бал назначен для торжества помолвки, Остерман снова явился для составления текста свадебного контракта, и Бергхольц вносит в свой дневник: «Было достойно примечания, что несравненно прекрасная принцесса Анна назначена в удел нашему государю, согласно общему и страстному желанию нашему. Таким образом, рассеяна неизвестность, царившая до сих пор, падал ли жребий на старшую принцессу или на вторую, Елизавету. Хотя ничто не может сравниться с красотою и грацией этой последней принцессы, мы, однако, все, и по многим причинам, сердечно желали старшую, т. е. принцессу Анну, и надеялись, что она сможет стать нашей герцогиней».

Первенство прав старшей сестры на российский престол не могло, вероятно, не влиять на вожделения господ голштинцев, хотя сам Карл-Фридрих, по-видимому, неохотно отказался от возможности жениться на Елизавете Петровне, которая нравилась ему больше сестры, если верить прозрачным намекам Бергхольца, но он сумел быть благоразумным и подчиниться решению Петра. Свыше трех лет ему не давали ответа; теперь он наконец становился зятем императора, и всякое другое соображение отходило на задний план.

Во всем этом что сказал Петр Екатерине? Говорят, что между ними происходили бурные сцены, и существует легенда, будто бы в ответ на его угрозы ее наказать она отвечала: «Посмотри на это зеркало на стене. Ты дорого заплатил за него. В твоей власти его разбить, но дом твой выиграет ли от этого?» В глазах посторонних положение императрицы осталось без изменений. Но не в природе Петра было кротко подчиниться созданному положению; он повез Екатерину присутствовать при казни ее любовника. Она выдержала эту муку, не падая в обморок. Труп Монса оставался на плахе несколько дней, согласно принятому обычаю. Смогла ли Екатерина происками добиться того, чтобы его убрали? Когда это было наконец сделано, Петр налил спирта в бокал вроде тех, в которых держат анатомические препараты в кунсткамерах, и погрузил в него голову Монса; затем он поставил ужасный сосуд на камин в спальню Екатерины. В течение нескольких недель несчастная принуждена была терпеть близкое соседство трагичной реликвии. Монс был обезглавлен 16 ноября; до 7 декабря, если не дольше, его тело и голова оставались на площади. Петр скончался 28 января. В течение по крайней мере шести недель, до последних дней императора, когда она поняла, что он не сможет уже встать и дойти до ее комнаты, Екатерина должна была каждую ночь видеть этот призрак против своей кровати. Даже если она посмела покрыть его платком, она все же чувствовала его присутствие. Только после смерти Петра, когда сама она вступила на престол, она смогла велеть убрать бокал. Она послала его в Академию наук, где были уже вереницы таких бокалов. Полвека спустя Екатерина II назначила княгиню Дашкову президентом этой академии. Новая начальница, знакомясь с тем, что содержало доверенное ей учреждение, наткнулась на голову Монса, и вся эта старая история была воскрешена. Дабы покончить с нею, Екатерина II велела схоронить голову Монса в подвале Академии.

Для Петра и для жены его эти мрачные ноябрьские дни оттеснили все, что не касалось их личной драмы. Анна Петровна, уже семнадцатилетняя девица, и незначительный ее жених отошли на задний план. До казни Монса единственным шагом императора по делу свадьбы было объявление герцогу, что его предложение принято. Все подробности были отложены до того времени, когда император удосужился ими заняться, но ему надо было сначала избавиться от Монса, как можно лучше выгородив репутацию Екатерины. С.-Петербург был, вероятно, полон толков и пересудов, но дневник Бергхольца очень скупо их воспроизводит, и то в смягченном виде. Вот все извлечения из его текста, упоминающие о Монсе.

«11 ноября 1724. Молодой Апраксин рассказывал, что Монс в течение двух дней был под арестом в своей комнате и что он, Апраксин, был при нем караульным, но что теперь он в Зимнем доме императора, где заседает верховный трибунал, секретному опросу которого он подвержен. Он не мог достаточно описать, насколько за эти два дня Монс похудел от горя. У него, говорят, от страха был удар. Впрочем, Апраксин говорит, что ничего плохого не подтвердилось. Генеральша Балк от ужаса, говорят, еще очень больна в постели».

«13 ноября 1724. Мы узнали сегодня, что утром генеральша Балк была тоже арестована Ушаковым и что она заперта у него в той же комнате, где ее брат содержался несколько дней. Дом, оказывается, окружен караульными солдатами. Молодой камергер Балк тоже, говорят, был сегодня арестован, но только заключен в собственном доме или в доме своей матери. Уже после обеда сегодня было объявлено с барабанным боем и расклеенными по всему городу плакатами, что камергер Монс и сестра его, генеральша Балк, давали подкупать себя многократно, за что были арестованы, и внушалось всем и каждому из тех, кто знали что-либо про это или делали им подарки, тотчас же явиться под угрозой строгой кары. Считают несомненным, что положение этих узников очень опасно. Они, оказывается, во многом уличены тем, что они сами писали».

«14 ноября 1724. Сегодня объявляют еще раз с барабанным боем про Монса и генеральшу Балк то же самое, что объявляли вчера, и думают, что это плохо кончится, ибо много людей уже явилось, от которых они брали взятки».

В тот же день девять членов Верховного трибунала собрались в Зимнем дворце и постановили, что они сначала изучат прецеденты по подобным преступлениям и снова соберутся на следующий день в пятом часу утра.

«15 ноября 1724. Сегодня объявили с барабанным боем, что завтра в десять часов против Сената будет совершена казнь над бывшим камергером Монсом, сестрой его, Балкшей, и секретарем и камер-лакеем императрицы, так как они совершили очень тяжелые проступки. Это вызвало у нас очень сильное волнение, так как мы не представляли себе что-либо столь быстрое, ни столь опасное. Молодой Апраксин был положительно того мнения, что Монс будет завтра обезглавлен, а что Балкша будет бита кнутом и сослана в Сибирь. Сегодня утром Балкша с секретарем и с камер-лакеем должны были быть отведены в Крепость, а Монс – после обеда. Пастор Нацциус (здешней немецкой церкви) был тоже приведен сегодня к Монсу, чтобы приготовить его к смерти».

«16 ноября 1724. В десять часов была совершена казнь, объявленная вчера с барабанным боем, против Сената, на том же месте, где князь Гагарин был повешен несколько лет тому назад. Несчастный бывший камергер Монс был обезглавлен топором на высокой плахе, после того как ему прочли приговор и несколько пунктов из списка его злодеяний. Засим генеральша Балк получила одиннадцать ударов кнута по голой спине (на самом деле только пять[81]); потом маленький секретарь – пятнадцать ударов кнута со ссылкой на каторгу на десять лет, чтобы работать в Рогервикском порту, и камер-лакей императрицы – шестьдесят ударов батогами и тоже был сослан в Рогервик. Из приговора было тоже видно, что сын генеральши Балк, камергер Балк, не останется при Дворе, но должен был быть отправлен и стать капитаном в дивизии генерал-лейтенанта Матюшкина, а второй сын генеральши Балк, младший, который был пажом у императрицы, должен последовать за братом и сделаться сержантом. Все те, кто присутствовали при этой казни, не в силах достойно описать, с каким спокойствием камергер Монс шел умирать. После прочтения приговора он поблагодарил читавшего поклоном, потом сам разделся, лег на плаху и просил палача поторопиться. До того, выходя из дома, где он содержался, к Крепости, он с полнейшей твердостью простился порознь с присутствующими, а многие из них, особенно его близкие знакомые и его слуги, горько плакали, как они ни старались удержаться, ибо этот славный Монс сердечно оплакан многими людьми, важными, средними и мелкими; хотя из них только немногие это показывают. Можно сказать про этого человека: „кто поставлен высоко, тот ближе к падению“. Хотя по характеру своему он не был великим человеком, он все же был очень на виду и мог многое совершить, но при этом, так же, как у остальных, у него были свои недостатки, и он слишком доверял фавору, в котором состоял. Он все же сделал много добра и не смог бы себе представить еще недавно, что так плачевно кончит[82]».

В дневнике имеются еще нижеследующие краткие заметки по делу Монса.

«19 ноября 1724. Есть слух, по отзывам достоверный, что два камер-пажа императрицы – Соловьев и Павлов – разжалованы в рядовые, а первый из них еще до того получил батоги. Полагают, что они каким-то образом причастны к делу Монса».

«20 ноября 1724. Труп камергера Монса сегодня еще лежал на плахе».

«7 декабря 1724. Возвращаясь от графа Толстого, высочайшие гости[83] проехали перед тем мостом, где труп камергера Монса лежит на колесе, а также около того, где голова его воткнута на кол».

Для голштинского двора эти подробности имели уже только второстепенный интерес. Главным делом в их глазах была помолвка герцога, и Бергхольц с упоением разбирается в подробностях церемониала и требованиях этикета. Но хотя он погружен в эти вопросы, он все же подчас проливает неожиданный свет на будничные стороны местной жизни. Так, под 21 ноября он говорит: «Его Величество Император поехал сегодня утром в санках через лед к обедне, но Ханс Юргенс, теперь назначенный инспектором побережья, хотел его остановить, т. к. он еще не разрешал ему переехать по льду, не считал таковой достаточно прочным для этого. Император оказался слишком проворным для него и не обернулся на его угрозы».

Карл-Фридрих еще раз ходил давать концерт императрице в Екатеринин день; это стало уже традицией. По этому случаю герцог в первый раз встречался с императорской фамилией после того, как сделанное им предложение было принято. Это был первый его визит ко Двору с тех пор, как дело Монса взбаламутило дворцовую атмосферу. По всей вероятности, Бергхольц в это утро смотрел в оба на всех присутствующих, но он не посмел, к сожалению, записать своих впечатлений. К тому же им, может быть, не было места в дневнике; ведь дневник этот, если бы он невзначай попал в чужие руки, должен был создавать уверенность, что герцог и его невеста пребывали в обстановке, пропитанной безопасностью, добродетелью, взаимной любовью и всеми совершенствами, наиболее способными тронуть сердца населения Голштинии, Швеции или вообще всякой страны, где герцог мог бы царствовать. Про это первое свидание дневник только говорит, что после концерта «их величества послали пригласить нашего всемилостивейшего государя подняться к ним наверх и приняли его самым любезным образом. Императрица собственноручно поднесла не только Е. К. В-у, но и всем его кавалерам по рюмке венгерского вина. Император пригласил нашего всемилостивейшего государя обедать у него завтра в полдень. Этого еще никогда не бывало, ибо с тех пор, как мы в этой стране, Е. К. В. никогда не обедал у Его Величества иначе как в дни очередных праздников. Император редко приглашает иностранцев обедать у него, особенно лиц высокого положения, так что это приглашение показывает, что впредь император не собирается больше рассматривать нашего всемилостивейшего государя как чужого, что вполне правильно, ибо помолвка, слава Богу, предстоит в ближайшем будущем, и все оттяжки, наконец, отстранены раз навсегда».

Наконец, 24 ноября: «В день именин императрицы была отпразднована помолвка нашего всемилостивейшего государя с императорской принцессой Анной».

Это поразительно краткое известие отмечает конец ухаживания герцога за невестой. С трудом верится, чтобы верноподданнические чувства Бергхольца не внушили ему желание записать всякую подробность этого давно желанного им дня, а между тем он ничего другого не говорит. Был ли он обременен в тот день служебными обязанностями, и думал ли он позднее пополнить оставленный пробел? Или за этой церемонией произошли инциденты, которые он счел неподходящими и которые не посмел бы скрыть? Увы, это лишь предположения!

На следующий день герцог повысил по службе нескольких кавалеров своей свиты. Бергхольц из камер-юнкера стал камергером.

«Среди многочисленных явившихся сегодня ко двору поздравителей был также здешний большой слон, которому приходится во все парадные дни делать поздравительный обход со своими сторожами, чтобы добывать им на чай, да еще несколько гвардейских солдат присоединяется к ним. Он явился в полном параде, и на нем были его великолепные покровы. Среди подарков, которые обер-камергер граф Бонде передал сегодня от имени Е. К. В-а императорской принцессе, была прекрасная шкатулка из золоченого серебра с большим числом старинных разных камней».

«30 ноября 1724. Сегодня, в день ордена Святого Андрея, несколько человек явились ко дворцу, дабы, по здешнему обычаю, поздравить Е. К. В. как кавалера этого ордена, и здешние музыканты не преминули собрать свою дань. Попрошайничество этих музыкантов поистине переходит всякие пределы. Они приходят поздравлять почти со всяким праздником, и особенно нашему всемилостивейшему государю они стоят каждый год порядочную сумму. Всемилостивейший государь наш обедал со всеми кавалерами ордена у Его Величества внизу, в обычной столовой императора; императрица при этом присутствовала, но никто из принцесс. Когда столы были убраны, Е. К. В. пошел с графом Бонде к императорским принцессам, т. к. получил всемилостивейшее разрешение не проделывать целиком объезда по кавалерам ордена. Под конец кавалеры приехали к нему, и первым приехал император. Он оставался у Е. К. В. почти три часа и был очень весел. Вечером весь город был иллюминирован, как обычно. Е. В. теперь навещает принцессу, свою невесту, каждый день».

Дневник продолжается таким же образом до Рождества. Тут он останавливается и только возобновляется 28 января, в день кончины Петра Великого.

Болезнь государя обострилась 17 января. Он велел поставить походный иконостас рядом со своей спальней и 22-го числа исповедовался и приобщался. Он с каждым днем становился слабее и не мог уже кричать от боли, как первые дни, но только стонал. «Из меня познайте, – сказал он, – какое бедное животное человек.». 26-го и 27-го он велел освободить большое число заключенных и в том числе преступников, кроме убийц и разбойников-рецидивистов. 27 января под вечер он потребовал бумаги и перо, но смог только написать: «Отдайте все.» – и перо выпало из его руки. Он позвал свою старшую дочь, Анну Петровну, и пробовал продиктовать ей остальное, но она не могла понять его слов. В следующую ночь, в пятом часу утра, он скончался.

«28 января 1725. В день именин нашего всемилостивейшего государя Его Величество император скончался, к глубокой горести всех его верноподданных, в пятом часу утра, на пятьдесят третьем году жизни, после тринадцати дней в постели, страдая от каменной и других болезней. За три дня до того Его Величество подвергся операции, которая, казалось, удалась хорошо, и думали, что были основания считать всякую опасность устраненной. Эту огромную утрату трудно было бы перенести Российской империи, если Всемогущий не склонил бы в сей же час умы здешнего Сената, генералов, адмиралов и духовенства к той, которую они единодушно и без всякого насилия провозглашают Ее Величеством императрицей, теперь вдовствующей, чтобы она была самодержавной императрицей для соблюдения государства, в рассуждение ее выдающихся качеств, любви и материнской заботы, всегда оказанными ею ее верноподданным, а также вероятных намерений в ее пользу покойного монарха, насколько Всевышний продлил бы его жизнь, без назначения другого преемника. Все это было лично подписано в восемь часов утра всеми большими государственными сановниками, вместе собранными, с обещанием и клятвою взаимной поддержки в этом смысле и защиты сего с опасностью для их жизней. Как только акт был подписан, они вместе отправились к Е. В. императрице и сначала поднесли ей свои соболезнования, засим показали императрице искреннее решение, принятое ими, и как смогли лучше предали себя в высокую милость Ее Величества на будущее. После этого все они были допущены к целованию руки, и тотчас же генерал-майор и майор Преображенской гвардии господин Ушаков был послан как к обоим полкам гвардии, так и к гренадерскому полку, стоящим здесь гарнизоном (они были собраны и выстроены в трех различных местах), чтобы объявить им, что Е. В. император, по воле Провидения, сегодня утром преставился, но что Е. В. вдовствующая императрица Екатерина была провозглашена царствующею самодержавною императрицею. Оказывается, не нашлось ни одного человека в этих трех полках, который не расплакался бы как ребенок при неожиданном и в высшей степени печальном известии об этой смерти, и не был, с другой стороны, сердечно доволен новым царствованием Е. В. Екатерины, считая его единственным утешением в этом несчастии. Вообще невозможно описать сокрушение и плач всех и каждого, безо всякого исключения. Сегодня утром не видно было почти ни одного человека, который бы не плакал по-настоящему или который уже так много плакал, что глаза его стали красными. Когда Сенат и Синод, а также все собравшиеся здесь генералы вернулись от императрицы, они тоже все горько плакали, потому что они застали Е. В. императрицу в таком состоянии растерянности и горя, что даже каменное сердце было бы этим тронуто. Е. В. вдовствующая императрица из-за постоянной тревоги, перенесенной ею за время тяжелой болезни ее мужа, которого она почти что не покидала ни на минуту, и из-за горя и беспрестанных из-за этого слез дошла до такого состояния утомления, что ей пришлось дать себя привести на вышеупомянутую аудиенцию гофмаршалу Олсуфьеву и старшему брату молодого Нарышкина. Да соблаговолит Всемогущий, чтобы ни Ее Величество, ни обе императорские принцессы, ни наш всемилостивейший государь и властитель (которые тоже все трое в почти безутешном состоянии) не приняли к сердцу эту столь сокрушающую смерть до такой степени, чтобы самим серьезно заболеть. По случаю этой высочайшей кончины не пришлось пережить никаких забот о беспорядках, ибо все оставалось спокойным и мирным, чего не бывает обыкновенно в минуту смерти государя в этой стране и что слишком хорошо известно по прежней истории. В настоящем случае меры были приняты обоими гвардейскими полками (с которыми очень считаются, и у которых большая власть), т. ч. не приходилось опасаться никаких серьезных беспорядков. Не только по обе стороны императорского Зимнего дворца, где скончался император и где были собраны все высшие сановники Империи, были поставлены две роты гвардейцев под ружьем, но еще в разных других местах были сильные пикеты».

Такова официальная версия Бергхольца в назидание потомства. Если верить ему, Провидение все смастерило с чудодейственной ловкостью, к общему удовлетворению всех заинтересованных лиц. Он только забывает указать, что орудием своим Провидение избрало князя Меншикова. Дворец окружил солдатами он, и во время долгой агонии государя, когда старые сановники стали обсуждать права отдельных членов императорской фамилии на престол, он подвел к окну тех, которые не выказывали достаточного восторга при мысли о воцарении Екатерины, и этим превозмог всякое сопротивление, показав недовольным, что они в руках солдат, покорных ему, Меншикову. После этого он осторожно стушевался, и Бергхольц упоминает его имя только 3 февраля, когда присяжные листы были записаны всеми служащими в Троицкой церкви в присутствии князя Меншикова, Сената, Синода, генералов и всех коллегий. «Всякий получал свой лист, который обязан был отдавать князю, подписав его». Меншиков лично присмотрел за тем, чтобы персонал государственного механизма расписался в верности Екатерине. В остальном он предоставил «почти что безутешному» герцогу устраивать свои дела с новой самодержицей и добиваться от нее милостей кое для кого из пострадавших его друзей, как, например, для Шафирова и для Матрены Ивановны Балк.

В течение нескольких месяцев дневник Бергхольца продолжает излагать жизнь герцога в России. Но могучая фигура, оживлявшая для нас этот текст, уже погребена в Петропавловском соборе, и нет больше надежды, что она снова промелькнет среди прозаических описаний автора.

Мы любим Бергхольца за то, что он набросал нам незабвенный эскиз чарующего колосса, хоть и сердимся на него, что он не все сказал, что мог, и упустил так много случаев дать нам больше. И все же приходится признаться, что, несмотря на свои недочеты, дневник предоставляет возможность ближе подойти к великому реформатору, чем любые из других современных записок. Атмосфера, которой Петр дышал в течение последних трех лет своей жизни, не испарилась из страниц голштинца и сохранила свой особый привкус. Для тех, кто знавали С.-Петербург и помнят его топографию, намеки писателя на внешний вид столицы вызывают определенные образы той рамки, в которой Петр любил жить. Дамы его семьи, хотя описанные робким и чересчур почтительным пером, встают, однако, как живые перед глазами читателя. Екатерина, сумевшая переродиться в новую личность, за которой спрятала Марту Скавронскую; ее дочери, слишком еще молодые, чтобы оставить определенное впечатление двух столь различных характеров: Анна – сдержанная и серьезная, Елизавета – веселая и общительная; старая Прасковия Федоровна, окруженная попами и монахами; толстенькая Екатерина Ивановна – кокетливая и непоследовательная; сестра ее, Анна Курляндская, предназначенная столь скоро стать императрицей «Престрашного взора», безразличная Прасковия Ивановна скользят сквозь строки дневника, оставляя образы, никогда не спутывающиеся в памяти читателя. Герцог Карл-Фридрих искал себе убежища среди них, напуганный императором, с которым никогда не чувствовал себя в своей тарелке, ибо никак не мог его понять. Дневник только настаивает на степени милости, высказанной императором герцогу при каждой их встрече, и это напоминает черту карандашного барометра, отмечающего более или менее ясную погоду, урегулированную высшими и непонятными силами, но не поддающуюся действию человеческой воли. За три с лишним года мы никогда не видим, чтобы Петр и его гость нашли случай обменяться искренними и интересными для них обоих мыслями.

По естественным своим способностям и соблюдая то, что он считал своим отличным придворным тактом, Бергхольц был заранее обречен дать лишь поверхностное описание той жизни, которую вел Петр Великий, но точность и правдивость писателя, несомненно, стоят выше всякой похвалы. Бергхольц был иностранцем среди народа, языка коего не знал и дух коего остался ему непонятен, но он постарался передать то впечатление, которое этот особый мир на него произвел. Он, не задумываясь, одобряет или осуждает даже тогда, когда он ничего не понял, но он делает все это в похвальном духе писателя записок, чей инстинкт заставляет его отмечать то, что он видел, и то впечатление, которое он испытал, не ища более сложных заданий. Для потомства его книга, главным образом, интересна своими заметками про Петра, но более тщательное ее изучение вызывает, вдобавок, любопытный образ жизни в России в начале XVIII века и сообщает о ней много таких подробностей, которых не найти у другого автора.

Примечания

1

Alexandre Polovtsoff. Les tresors d’art en Russie sous le regime bolcheviste. Paris, 1919; The Land of the Timur. London, 1932; The Call of the Siren. London, 1932; Les favoris de Catherine la Grande». Paris, 1939. Все высказывания А.А. Половцова автор приводит по изданию «Сокровища русского искусства в руках большевиков» в собственном переводе. На русском языке книга не издавалась.

2

Приношу благодарность исследователю Владимиру Герасимову, указавшему место хранения архива А.А. Половцова.

3

Произведения из коллекции Николая Константиновича в 1918 году легли в основу коллекции Государственного музея Узбекистана, который до 1935 года находился в его бывшем дворце.

4

Александр Бенуа размышляет…: Сб. статей, писем, высказываний А.Н. Бенуа о художественной жизни 1917–1960 гг. / сост. И.С. Зильберштейн, А.Н. Савинов. М., 1968. С. 73.

5

Грабарь И.Э. Моя жизнь (Автомонография). М.-Л., 1937. С. 19.

6

Петров Г.Ф. Музеи Санкт-Петербурга в потоке времени. СПб., 2005. С. 273.

7

Луначарский А.В. Об искусстве: В 2-х т. / Сост., подгот. текста и примеч. И.А. Саца, А.Ф. Ермакова. М., 1982. Т. 2. С. 161–177.

8

Цит. по: Мениль Жак. Искусство в Советской России / Коммунистический бюллетень.1922. № 8. Пер. автора.

9

«Декрет о запрещении вывоза и продажи за границу предметов особого художественного и исторического значения» за подписью В.И. Ленина, А.В. Луначарского, В.Д. Бонч-Бруевича и Л.А. Фотиевой был обнародован 19 сентября 1918 г.

10

Луначарский А.В. Об искусстве: В 2-х т. / Сост., подгот. текста и примеч. И.А. Саца, А.Ф. Ермакова. М., 1982. Т. 2. С. 52–57.

11

Дворец С.Д. Шереметева – «Фонтанный дом» (наб. реки Фонтанки, 34); Дворец А.Г. Бобринского (Галерная ул., 58–60).

12

Benson Ann. The Russian Revolution and The Burlington Magazine: A letter from Alexander Polovtsov // Burlington Magazine. 2017. № 2.

13

Exposition d’art russe ancien et moderne. Brussel, Palais des Beaux-Arts. 1928.

14

Каталог выставки русского искусства. London. 1 Belgrave Square. 1935.

15

Его письма к Ромодановскому начинаются либо словом «siir», либо голландской формулой «Min Her Kenich».

16

Или даже в 1706 году. Басевич говорит в своих записках, что брак был заключен 19 февраля 1706 года.

17

Он получил титул графа от Елизаветы Петровны.

18

Вышедшей позднее замуж за генерал-майора Алексея Алексеевича Головина.

19

Меншиков был и начальником суконных фабрик.

20

Имя бастиона в Петропавловской крепости.

21

Прозвище А.К. Толстой.

22

То есть по рублю в день.

23

На том месте, где был построен Мраморный дворец.

24

После Ништатдского мира Сенат поднес Петру титул Императора взамен титула Царя, поэтому после сентября 1721 года Петр именуется Императором и Екатерина – Императрицей.

25

Герцог Голштинский.

26

Будущий Петр II, тогда еще восьмилетний.

27

Дочерям Петра Великого.

28

Когда она достигла совершеннолетия.

29

Наталия Петровна (1718–1725).

30

Прасковья Ивановна рождена в 1695 году.

31

Граф Василий Дмитриевич, умерший в 1723 году.

32

Граф Матвей Дмитриевич, умерший в 1730 году. Они были старого дворянского рода, один из их предков был воеводой; другой в 1572 году командовал армией против Крымского Хана.

33

Петр так называл своих адъютантов.

34

Василий Петрович Поспелов умер в 1747 году.

35

Постоянный голштинский дипломатический представитель при русском дворе.

36

Должно быть, против Выборгской стороны.

37

По Фонтанке.

38

В Дании защита, оказанная графом Брандтом королю Христиану VII при подобном же случае, была признана за преступление и привела его к казни (примечание Бергхольца).

39

Канцлер граф Гавриил Иванович Головкин (1660–1734) был женат на Домне Андреевне Дивовой.

40

Штрафные стаканы были меньше кубков.

41

То есть Кунсткамеры, позднее перенесенной в Академию наук.

42

Не в Вербное Воскресение, а на Масляной. Берхгольц, незнакомый с Россией, нахватался в этом вопросе россказней и записал их кое-как.

43

Византия.

44

Посол императора Германского.

45

Российский герб.

46

Шведский герб.

47

Герцог, по-видимому, жил на Мойке у Царицына луга, следовательно, оттуда по Зимней канавке, где жил Петр, было не больше десяти минут хода.

48

Св. Екатерины.

49

Это нарушение принятого обычая объясняется тем, что невеста была дочь князь-кесаря.

50

Анной Леопольдовной, позднее (в 1740 году) Правительницей.

51

Секретарь Петра Великого.

52

По воскресеньям герцог «постился», т. е. не обедал, а только ужинал.

53

Название ресторана.

54

Прусский посланник.

55

Французский посланник.

56

Гр. Левенвольде, но, очевидно, Бергхольц пишет его имя так, как его произносили.

57

Первая почтовая станция по С.-Петербургскому тракту; дотуда часто провожали отъезжающих.

58

Анной Леопольдовной.

59

Очередная ассамблея была назначена у герцога.

60

По матери регента Филиппа Орлеанского.

61

Назначенный состоять при герцоге вместо Нарышкина.

62

Командир саксонских войск Августа II.

63

Русским, английским, датским и голландским, в 1716 году, перед Борнгольмом.

64

То есть по Фонтанке.

65

Сад этот (и павильон в нем) находился примерно на месте, где потом был выстроен Екатерининский институт.

66

Вероятно, сестра покойной, княгиня Ромодановская и одна из ее дочерей.

67

Позднейшем Головинском дворце.

68

Грановитую палату.

69

Бергхольц вдобавок переводит в особом примечании это название словами: дворец из гранита. Грановитая палата, построенная между 1487 и 1491 гг. и названная так от «граней», в которые отточены снаружи ее стены, не есть как бы отдел Кремлевского дворца, а лишь та комната, которую Бергхольц именует «коронационным залом».

70

На самом деле их было двенадцать.

71

Он был маршалом не Империи, а коронации.

72

Варвара Михайловна Арсеньева.

73

Воскресенском.

74

По Красному крыльцу.

75

Через сто лет это деревянное здание так обветшало, что его разобрали.

76

Обратно в С.-Петербург.

77

Поспеловым.

78

Название трактира.

79

Борзая собака.

80

Имя дежурного в этот день лакея.

81

Сейчас же после смерти Петра она была возвращена из Сибири.

82

Бюшинг, печатая дневник Бергхольца, вставил на месте следующее примечание: «Настоящая причина этой казни была преступная близость к императрице, в коей он был обвинен».

83

Екатерина с дочерьми. Петра за этим обедом не было: он обедал у Толстого накануне.

Content

Александр Половцов
Петр Великий – патриот и реформатор. Уникальное исследование на основе дневника камер-юнкера Фридриха Вильгельма фон Берхольца

Александр Половцов: путь к Петру Великому

Образ императора Петра Великого в печатной графике

I. Историческая роль Петра Великого

II. Начало царствования

III. Анна Монс – Марта Скавронская – Александр Меншиков

IV. Царевич Алексей Петрович

V. Деятельность Петра Великого

VI. Развлечения Петра Великого

VII. Извлечения из дневника Бергхольца

Примечания