Петер Хандке

Воровка фруктов

Peter Handke

DIE OBSTDIEBIN ODER EINFACHE FAHRT INS LANDESINNERE

Copyright © Suhrkamp Verlag Berlin 2017

All rights reserved by and controlled through Suhrkamp Verlag Berlin

© Коренева М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

ПРОСТАЯ ПОЕЗДКА В ГЛУБЬ СТРАНЫ:

Вокзал Сен-Лазар – Два клошара на железнодорожной станции в Пикардии – Китайские туристы на прогулочном кораблике – Колокольня Курдиманша – Фазан среди деревьев в речной долине – Кошка в дебрях ущелья – Парочка в «Café de l’Univers» – Молчаливые паломники – Учительница деревенской школы – Хозяин гостиницы – Вексенское плато – Почтальонша – Окраинный художник – Футбольный матч – Барачный рабочий поселок – Торжественная речь

Никогда еще никто не видел яркого лета в таком многообразии цвета.

Вольфрам фон Эшенбах, «Виллегальм»

И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.

Матф. 5:41

Никто у дороги не дал огня,

А на свидании света.

Фриц Швеглер фон Бреех

Эта история началась в один из тех дней разгара лета, когда ты первый раз в году идешь босиком по траве и тебя жалит пчела. Во всяком случае, со мной именно так и случается с незапамятных времен. И теперь я уже знаю, что такие дни, отмеченные первым и часто единственным ежегодным укусом пчелы, совпадают, как правило, с началом цветения клевера, среди которого, у самой земли, копошатся еле приметные пчелы.

Был солнечный, но не жаркий, во всяком случае пока еще стояло утро, и это тоже повторялось неизменно, день начала августа, с ровной синевой неба, поднимающейся выше и выше. Ни единого облака, а если вдруг одно и появится – тут же растворяется. – Дул легкий окрыляющий ветер, с запада, как часто бывает летом, со стороны Атлантики, так рисовало воображение, чтобы залететь сюда, в Ничейную бухту. На траве ни росинки, все сухо. – И сегодня, как уже целую неделю во время ранних утренних прогулок по саду, голые ступни не чувствуют даже намека на влагу, а между пальцами тем более ничего не чувствуется.

Говорят, что пчелы, в отличие от ос, жаля, теряют свое жало и умирают от собственного укуса. За прошедшие годы, когда меня кусала пчела – почти всегда в голую ногу, – я не раз наблюдал такое, по крайней мере, видел словно вырванный с мясом из пчелы крошечный и вместе с тем сокрушительный трезубый гарпун, на котором пучилось что-то дрябло-студенистое, нутряное, и был свидетелем, как прямо на глазах скукоживается, дрожит, трясется это существо с цепенеющими крыльями.

Но тогда, в тот самый знаменательный день укуса, в который история о воровке фруктов обрела очертания, пчела, ужалившая меня, босоногого, не погибла от этого. И хотя на сей раз речь шла о совершенной крохе, шерстистом плюшевом комочке с классической пчелиной раскраской в полоску, она, ужалив, осталась при своем жале и после произведенной атаки, беспримерной по своей неожиданности и силе, лихо умчалась с жужжаньем прочь как ни в чем не бывало, и более того – с такой энергией, словно осуществленная операция прибавила ей сил.

Я же был вполне доволен укусом, и не только из-за выжившей пчелы. – Имелись и другие причины. Считалось, что пчелиные укусы, опять-таки в отличие от укусов ос или шершней, якобы полезны для здоровья, при ревматизме, нарушенном кровообращении и прочих хворях, и такой укус, мнил я, отдаваясь очередной фантазии, оживит мне хотя бы на некоторое время пальцы на ногах, которые год от года вследствие затрудненного кровотока все больше теряли чувствительность и даже совсем онемели; под действием сходной игры воображения или фантазии я, независимо от того, где я находился, в саду ли Ничейной бухты или на уступчатых склонах приусадебного участка в далекой Пикардии, частенько принимался рвать голыми руками крапиву, выдергивая охапки из суглинистой почвы тут и рыхлой, известковой почвы там.

Была и еще одна причина, по которой пчелиный укус пришелся мне как нельзя кстати. Я воспринял его как знак. Хороший или дурной? Ни хороший, ни дурной или недобрый, просто как знак. Укус подал мне знак, что пора двигаться. Пора тронуться в путь. Оторваться от сада и привычных окрестностей. Снимайся с места. Пробил час отправляться в поход.

Мог ли я обойтись без такого рода знаков? В тот день, тогда – нет, и пусть все это было лишь игрой воображения или летним сном наяву.

Я подобрал в доме и в саду, наведя некоторый порядок и оставив кое-что нетронутым, на своих местах, выгладил две-три старые, особо дорогие мне рубашки, не успевшие высохнуть на траве, сложил вещи в дорогу, сунул связку ключей от деревенского дома, гораздо более увесистую, чем ключи от моего здешнего, пригородного дома. И как уже не раз случалось перед отъездом, – у меня порвался шнурок, когда я завязывал высокие ботинки, и я все никак не мог найти двух подходящих носков, и перебрал десятка три подробных карт, среди которых так и не обнаруживалась та единственная, нужная мне, вот только сегодня, в отличие от предыдущих разов, у меня порвалось сразу два шнурка (на завязывание которых я потратил не меньше четверти часа и сломал себе при этом ноготь на большом пальце) и мне пришлось в итоге довольствоваться разномастными носками – других почти не было, – которые я сложил попарно в стопку, а перспектива путешествовать вообще без всякой карты меня даже порадовала.

И как-то вдруг я освободился от спешки, проистекавшей от ощущения цейтнота, владевшего мной, совершенно беспочвенного, охватывавшего меня по временам, не только в момент, когда я трогался в путь, от чего у меня, как правило, совершенно перехватывало дыхание, но и за час до того, что действовало почти убийственно. Все, больше никаких часов. Книга жизни? Чистые листы. Конец сну. Конец игре.

Теперь же, нежданно-негаданно, цейтнот улетучился, стал беспредметным. И все время мира стало вдруг моим. Мне много лет, но времени у меня оказалось больше, чем когда бы то ни было. А книга жизни – она лежала передо мной, открытая, в моей полной власти, и страницы ее, особенно ненаписанные, сияли на ветру мира, этой земли, здешности. Да, наконец, не сегодня, не завтра, но очень скоро, я увижу наяву мою воровку фруктов, как живого человека, целого, а не просто как отдельные части-фантомы, попадавшиеся мне на протяжении всех предшествующих лет на глаза, уже постаревшие от возраста, в основном в толпе, всегда на расстоянии, и всякий раз дававшие мне толчок. Теперь – в последний раз?

Неужели ты забыл, что неприлично говорить «в последний раз», как неприлично говорить о «последнем бокале вина»? А если и говорить, то как тот ребенок, которому разрешили доиграть «в последний раз!» (скажем, на качелях или на горке), а он все равно кричит: «Еще разок, самый последний!», – и потом снова: «Еще один, последний раз!». Кричит? Ликует! – Но ведь и ты сам частенько возвещал о том же. – Да, но в другой стране. Ну и что?

В тот летний день я не взял с собой ни одной книги и даже убрал со стола ту, которую читал утром, средневековую историю – о молодой женщине, которая, чтобы изуродовать себя и тем самым избавиться от внимания преследовавших ее мужчин, отрубила себе обе руки. (Отрубить себе обе руки? Только ли в средневековых историях такое возможно?) Мои записные книжки и блокноты я тоже оставил дома, отправил под замок, спрятав от себя самого и заранее смирившись с тем, что рискую их так никогда не найти, и запретил себе, по крайней мере, в ближайшее время, к ним обращаться.

Прежде чем тронуться в путь, я уселся, пристроив походный мешок у ног, прямо посреди сада, на единственный стул, или даже скорее табурет, на расстоянии от деревьев, и главное, подальше от столов, – и того, что под бузиной, и того, что под липой, и того, что под яблонями, самого большого или, во всяком случае, самого внушительного. В моем представлении я, сидя вот так без всякого дела, более-менее прямо, закинув ногу на ногу, нахлобучив на голову соломенную походную шляпу, олицетворял собою того садовника по имени Валье (или как-то так), которого Поль Сезанн под конец жизни не раз писал или рисовал, особенно в 1906 году, в год смерти художника. Садовник Валье на всех этих картинах, причем не только из-за шляпы, бросающей тень на лоб, предстает с почти скрытым лицом или лицом, как видится мне в моем воображении, без глаз, а нос и рот как будто стерты. Только контур лица сидящего там запечатлелся у меня теперь в памяти. Но что за контур! Контур, силою которого обрамляемая им почти пустая поверхность лица олицетворяет собою, выражает и сообщает нечто большее, чем то, что была бы в состоянии передать любая тщательно прорисованная физиономия, – или, по крайней мере, представляет собою нечто другое и транслирует нечто принципиально другое – принципиально другой род игры. Разве нельзя было бы перевести французское имя садовника «Vallier», переиначенное мною в «Vaillant», как «надзиратель», нет, как «присмотрщик», «бдящий» или просто «бодрствующий», разве такое имя не подошло бы ко всей физиономии садовника Вайе вместе с полуисчезнувшими органами чувств, будто стертыми ушами, носом, ртом, а главное – глазами?

И вот когда я так сидел, погруженный в бдение и одновременно словно во сне, в другом сне, неожиданно на меня налетел чей-то голос, приблизившись ко мне вплотную, – ближе не бывает, – к самому уху. Это был голос воровки фруктов, вопрошающий, нежный и вместе с тем определенный, – нежнее и определеннее не бывает. О чем же она меня спросила? Если я правильно помню (ведь наша история – дело прошлое), ни о чем таком особенном она не спрашивала; сказала что-то вроде «Как дела?», «Когда ты едешь?» (хотя нет, память восстановила забытое). Она спросила меня: «Вас что-то беспокоит, сударь? О чем вы так тревожитесь? Qu’est-ce qu’il vous manque, monsieur? C’est quoi, souci[1]?» И это был один-единственный раз за всю историю, когда воровка фруктов адресовалась ко мне с прямым вопросом, использовав личную форму. (Почему я, кстати говоря, решил, что в тот первый и единственный раз она обратилась ко мне на «ты»?) Но самым необыкновенным при этом был ее голос, голос, какой нынче стал большой редкостью, а может быть, и всегда был большой редкостью, голос, исполненный заботливости, но без тревожной интонации, а главное – это был не просто голос, но голос терпения, терпения, проявляющегося не только как свойство, но и в значительно большей степени как деятельность, как постоянное деятельное начало, – в смысле «набираться терпения» и одновременно «терпеть»: «Я набираюсь терпения и терплю тебя, его, ее – всех и вся без разбору, всё подряд, и притом беспрестанно». Никогда в жизни подобный голос не переменил бы своей модуляции, не говоря уже о том, чтобы вдруг перескочить к пугающе другой, – как это случается, по моим наблюдениям, с большинством человеческих голосов (в том числе и с моим собственным), но особенно резко проявляется в женских. Скорее этот голос был постоянно подвержен опасности сойти на нет, умолкнуть, еще чего доброго – о нет! могущественные силы, спасите мою воровку фруктов! – навсегда. Этот голос, звучащий и по прошествии многих лет у меня в ушах, соотносится, думается мне, с тем, что однажды сказал один актер в интервью, отвечая на вопрос, как его голос помогает ему сыграть ту или иную сцену в фильме: по его словам, он всегда улавливает – причем не только у себя, – насколько в той или иной сцене или во всей истории звучит «правильная тональность», и правдоподобие отдельных сцен, как и фильма в целом, он оценивает не по тому, что видит, а по тому, что слышит. После чего актер со смехом добавил фразу, благодаря которой я на какое-то мгновение встал на его место: «У меня, кстати, очень хороший слух, достался мне от мамы».

Был самый разгар дня, классический полдень, какой бывает, наверное, только в первую неделю августа. Все соседи в ближайшей округе словно исчезли, и случилось это не вчера. Казалось, что они не просто перебрались на лето в свои другие квартиры или шале во французских провинциях. Мне представлялось, будто они вообще выехали куда-то далеко-далеко, подальше от Франции, вернулись на родину предков, в Грецию, в португальское «загорье», в аргентинские пампасы, на берега японского Восточного моря, на испанскую Месету – и в первую очередь в русские степи. Их дома и хижины в Ничейной бухте все как один стояли пустыми, и, в отличие от предыдущих лет, за все дни и ночи, предшествовавшие моему отъезду, ни разу нигде не сработала сигнализация, даже в тех немногочисленных, уже давно припаркованных, оставленных без присмотра автомобилях без живых двигателей.

Все утро, как и в предшествующие дни, царила тишина, которая с каждым следующим часом распространялась вширь, выходя за пределы или окраины пространства бухты, и в которую эпизодически вторгалось, как правило, трехтактное карканье ворон, не столько прерывавших тишину, сколько разносивших ее, вероятнее всего, дальше по окрестностям. Теперь же, с наступлением полудня, пространство, объятое неслышимым и незаметным по дрожанию летней листвы безветренным дуновением или скорее дополнительным потоком воздуха, лишенным всякого движения, дополнительной изливающейся воздушной струею, не ощутимой вовне, не касающейся кожи ни на руках, ни на висках – ни один листок, даже самый легчайший, на липе, больше не шевелился – это пространство заполнилось, причем в одночасье, тишиной, опустившейся мягким, но мощным рывком, покрывая собою ландшафт земли, чтобы вызвать к жизни ни с чем не сравнимое явление, повторяющееся каждое лето, но длящееся только одно мгновение, когда ландшафт, уже и до того погруженный в тишину, оседал или погружался еще глубже под действием этой нежданно-негаданно слетевшей с небесных высот новой порции тишины и, несмотря ни на что, продолжал оставаться знакомой выпуклой, округлой, несущей поверхностью земли. И все это происходило вне пределов слышимого, видимого, ощутимого. Но тем не менее было явным и очевидным.

О погружении в ландшафт я издавна грезил в моих снах наяву. И эти грезы всякий раз, пусть на одно-единственное летнее мгновение, исполнялись, по крайней мере, так случалось на протяжении двадцати пяти лет моего существования в одном и том же месте.

Вот и в тот день, незадолго до того, как я выдвинулся в путь в сторону департамента Уаза, на короткое, давно ожидаемое мгновение к царящей тишине добавилась еще одна. Она явилась как всегда. И все же в этот раз кое-что было не как всегда, совсем не как всегда.

Как всегда, когда я поднял голову, я увидел в небе над собой кружащего по размашистой серповидной траектории орла, который до сих пор всякий раз надежно оживлял собою тот уникальный момент, тихо петляя в вышине как его следствие и продолжение. Мне представлялось, что это одна и та же птица, появляющаяся из года в год, вырвавшаяся из заповедника к западу от леса возле Рамбуйе, который она делила с соколами, канюками, а также с коршунами и совами, и теперь, двигаясь воздушным путем в восточном направлении к окраинам Парижа, закладывала виражи, выписывая спирали над тихой бухтой. И как всегда эта птица, которая прочерчивала у меня над головой свои сферы, предназначавшиеся исключительно для этой местности, представлялась мне орлом, хотя это мог быть всего лишь – почему всего лишь? – канюк или коршун, но я, как всегда, определил его для себя: орел. «Привет, орел! Эй, ты! Как дела? Qu’est ce tu deviens?»[2]

Совсем не как всегда было то, что орел летел так низко. Я никогда еще не видел, чтобы он кружил так близко к верхушкам деревьев и крышам домов. Все эти годы даже ласточки, парившие высоко в синеве, были все равно на несколько небесных этажей ниже орла. Теперь же ласточки прокладывали свои пути над ним, и я видел при этом, что они – и это тоже было не как всегда – не столько прокладывают свои пути, сколько, опустившись значительно ниже, чем обычно, и находясь над самым орлом, мечутся туда-сюда, мелькая молниями тут и там.

Местность осела в очередной раз, как и во все прежние годы. Но поверхность земли вместе с подпочвой не сохранила своей твердости и округлости. В течение нескольких мгновений вместо привычного образования прекрасной ложбины или манящего углубления, в которое так и тянуло погрузиться, я видел резко проседающую поверхность, крушение, которое несло в себе угрозу не только для меня.

В тот день рисовавшаяся в воображении тишина тогда действительно обрушилась на меня, пусть всего лишь на секунду, ударной волной разразившейся где-то мировой катастрофы. На какой-то миг мне с совершенной ясностью открылись и причины, не воображаемые, – вполне ощутимые, веские, неопровержимые: подобное погружение местности, теперешняя тишина вместо того, чтобы служить толчком к движению, несли в себе угрозу и скорбь, угрожающая тишина и одновременно устрашающая, тишина умирания: ужасающе тихая и столь же ужасающе оцепеневшая.

Эта тишина, она выражала то, что история последних месяцев и лет, с убийственной остротою, теперь, на втором десятилетии предполагаемого третьего тысячелетия, причинила людям не только во Франции, хотя по ней пришелся достаточно мощный удар, но и это в тот миг оставалось неслышимым, невидимым, неосязаемым, и все же очевидным – по-своему очевидным. Все те белые бабочки, которые перемещались, выписывая кривые, по тихому саду, – каждая сама по себе, все они, как представилось мне, одновременно рухнули на землю. И тут же из-за живой изгороди, составленной из кустов бирючины, из соседского сада, раздался вскрик, который донесся до меня в виде предсмертного крика.

Но нет-нет: долой смерть. Никакой смерти тут не было и в помине: просто вскрикнула молодая соседка, которая занималась вышиванием, сидя тихонько в плетеном кресле, и уколола себе палец. Несколько недель назад, – бирючина тогда еще цвела и благоухала так, как благоухает только бирючина, – я видел сквозь листву, как она там сидит, скорее угадывая общие очертания фигуры в длинном светлом платье, обтягивавшем большой круглый живот беременной женщины. С тех пор ее и след простыл, и вот теперь этот вскрик, за которым последовал смех, как будто молодая женщина смеялась над собой – так кричать из-за ерунды.

И тут же следом за вскриком послышалось хныканье, скорее кваканье, какое можно услышать только у новорожденного, пробудившегося от своего младенческого сна из-за матери, вскрикнувшей от боли. Добрые вести! Кваканье понравилось мне. К сожалению, оно было непродолжительным. Молодая мать дала ему грудь или утихомирила чем-то еще. Тишина за изгородью. Я готов был еще долго прислушиваться к этому хныканью, хотя оно было слабеньким и доносилось как будто из пещеры. До следующего укола пальца, jeune brodeuse[3], завтра, в то же время! – Вот только завтра я уже буду совсем в другом месте.

В тот летний день все было совсем не как всегда? Глупости: все было как всегда. Все? Все. Все было как всегда! Кто это сказал? Я. Я так решил. Постановил. Я заявил: было как всегда. Восклицательный знак? Точка. Когда я потом стал вглядываться в происходящее за изгородью, мой взгляд уперся в большой, единственный глаз – глаз младенца, который не мигая смотрел на меня, и я попытался сделать то же самое.

И точно так же, как меня в такой день впервые за год кусала пчела, точно так же, подобным же образом, simili modo[4], с той же надежной неизменностью, вместо отдельных, словно падающих с высот воздушного пространства больших беловатых бабочек появилась парочка бабочек, которых я про себя называл «балканскими». Такое название они получили потому, что некоторая особенность их парного полета, являвшего собой необычный феномен, впервые открылась мне в свое время – давным-давно, – когда я странствовал по балканским просторам. А может быть, это название закрепилось у меня из-за неприметности мелких летуний, когда они враскачку куда-то устремлялись или сидели тихонько, устроившись на заросшем газоне, еле заметные.

Да, как всегда, теперь закружилась тут в первый раз за год такая вот парочка балканских бабочек. И как всегда во время их танца обнаружилась та особенность, какая мне не встречалась ни у одной другой пары бабочек. Это был танец, вверх-вниз, вправо-влево, во все стороны, который продолжался некоторое время более или менее на одном месте (пока не перемещался на другое, где повторялись те же па) и в процессе исполнения которого танцующие, беспрестанно хаотично кружась, трои́лись. Можно было как угодно настраивать глаза, чтобы справиться с этой троицей, и увидеть в ней именно тех двух, которые, как ты знал, в действительности хороводились тут: бесполезно; как ни смотри, их было трое, трое неразлучных. И ничего с этим было не поделать, даже теперь, когда я поднялся со своего стула, чтобы, оказавшись на одном уровне с танцующей парой, глаза в глаза, разобраться с этим хитрым трюком: прямо передо мной, в непосредственной близости, резвились эти двое, то слетаясь вплотную, то разлетаясь в круг, неразрывно связанные между собой, в тройственном союзе, который хотя и можно было на какое-то мгновение одним движением руки расстроить, или даже раздвоить, даже разъединить, чтобы убедиться – танцующих однозначно двое, – но уже в следующее мгновение они снова рассекали воздух втроем.

Но зачем их разделять, зачем хотеть увидеть, каковы они в действительности, зачем нужно убеждаться в том, что их всего-навсего двое? Ах, время. Время в избытке.

Я снова сел и принялся опять наблюдать за парой бабочек. Ах, как сверкало всякий раз в танце триединство обоих. Dobar dan, balkanci![5]– Эй, вы! Что с вами будет? Srećan put[6]. – Мне вдруг впервые подумалось, насколько эта парочка, стремительно перемещающаяся с места на место во время танца, напоминает игру в наперсток, любимое развлечение на всех балканских тротуарах. Обман? Надувательство? – И опять можно сказать: ну и что? Sve dobro[7]. Всего доброго.

Пора двигаться! Перед тем обычный прощальный обход дома, сада, по временам с разворотами, чтобы двигаться задом наперед. Обычный? На сей раз в моем обходе не было никакой обычности. Или иначе: я обходил дом, как уже делал не раз ввиду грядущего продолжительного отсутствия. Но мною владело совершенно иное чувство, которое никогда еще не подступало ко мне с такой навязчивостью: боль прощания, хотя и не новая, неоднократно испытанная, но обострившаяся до крайности от ощущения: навсегда.

Ни одного дерева, по крайней мере, плодового, которое не было бы посажено лично мной. (Довольно халтурно, ну и что: «Халтурщик!» – это слово чаще всего приходило мне на ум, когда я обращался сам к себе, с незапамятных времен, и относилось оно не только к моим попыткам сделать что-нибудь собственными руками.) По привычке я пересчитал немногочисленные орехи на кривом ореховом дереве в неизбывной надежде, что кроме тех четырех, выявленных мною среди листьев, сегодня обнаружится еще один, пятый. Ничего. Даже четвертый орех не нашелся. Но по крайней мере грушевое деревце, не в последнюю очередь благодаря своей редкой, раньше времени скукожившейся листве, красовалось, щеголяя полным набором из шести груш, – за ночь они даже как будто ощутимо выросли и округлились, приблизившись к стандартной форме тех груш, что обыкновенно продаются в магазинах, в то время как на айве, – le cognassier, dunja[8], бывшей еще за год до того настоящей рекордсменкой по количеству плодов, не было ничего, кроме листьев с ржавыми пятнами. Воровке фруктов тут нечем будет поживиться, и тем не менее я снова, как и каждое утро после того бело-белого дождя облетавших цветов, воздвигся перед айвой, не просто с надеждой, но с твердым намерением именно сейчас, в этот момент, в самой потаенной глубине листвы, все же обнаружить хотя бы одну представительницу этого рода, имеющего свою особую грушевидную форму и свой особый желтый цвет, хотя бы одну-единственную «dunja».

В описываемый день намерение – «Сейчас я ее найду, единственную айву, которая до сих пор скрывалась от глаз в недрах этого якобы бесплодного дерева!» – претерпело существенные изменения, дойдя до крайности. Обходя шаг за шагом айвовое дерево, останавливаясь, задирая голову, вглядываясь, возвращаясь назад и снова двигаясь вперед, и так по кругу, я довел свое намерение до того, что оно превратилось в неистовое желание дать волю глазам, чтобы они сами явили в пустоте надо мной отсутствующий плод, заставили бы только силою моего взгляда, проникающего сквозь стену ощетинившихся листьев-ланцетов, выйти из потаенного уголка, едва заметного, крошечного, «ту самую, которая», дабы она явилась на свет и начала теперь прямо сейчас круглиться и обретать форму. И на какую-то долю мгновения показалось, будто чудо свершилось: вот он, висит, этот плод, тяжелый и ароматный. Но потом… И все же, – сказал я себе, – не зря старался, зато теперь могу подолгу ходить с задранной головой, в дальнейшем пригодится. А дальше: прекратить считать. «Счетовод», «Исчисляющий»: одно из девяноста девяти прозвищ вашего бога? Вычеркнуть «Исчислителя» из списка, как и все девяносто девять имен, особенно «Милосердного» и тем более то, которое считается еще более всеохватным, – «Всемилостивого». Долой «Всемогущего»! Или все же оставить богу одно имя: «Слововод». И, может быть, еще одно: «Свидетель», «Свидетельствующий». И, может быть, еще то одно, которое в вашем списке из девяноста девяти имен идет девяносто девятым: «Терпеливый». То есть все равно исчисление и, стало быть, цифры? А не то что: имя, и еще одно, и еще одно. Разве яблоки как на одном дереве, так и на других деревьях сада не были бесчисленными – неисчислимыми?

Уже направившись к калитке, на ходу, я развернулся, пошел назад и спустился в подвал. Долго стоял я там перед картофельными мешками, пилами, лопатами и граблями – память сохранила разлетавшийся когда-то фонтан искр от щебенки, – расшатавшейся подставкой для настольного футбола, детской кроваткой без матраца, ящиком с документами и фотографиями предков, и все никак не мог вспомнить, что же привело меня в подвал. Ясно было только одно: я хотел там что-то сделать, осуществить, добыть, взять что-то, что мне было нужно или просто нужно в принципе, причем срочно. Не в первый раз я так стоял перед чем-нибудь, в кухнях, коридорах, в целых домах, спрашивая себя, что, скажите на милость, я потерял в этом помещении или что мне тут нужно сделать. Вот и теперь, не знаю, в который уже раз, я все стоял и стоял в пустоте, а предмет, нужное действие, важное дело так и не вспоминались. С другой стороны, налицо было желание, – необходимость сделать нечто. Там, в подвале, мне надлежало действовать – вот только что мне нужно было сделать и как? И одновременно, перед всеми этими вещами, я понял, что и с моим отбытием из парижских окраин в Пикардию, в самую что ни на есть глубинку, все складывается похожим образом: у меня там было вполне определенное дело – что-то осуществить, взять, добыть. Когда я шел к калитке, я еще знал, что именно. Но: в данный момент у меня все вылетело из головы. И одновременно от этого кое-что зависело, – если не все, то многое. То, что мгновение назад было вполне определенным, вдруг стало неопределенным – хотя от этого не менее настойчивым. Скорее более настойчивым. А главное – это вселяло тревогу, как вселяло в меня тревогу стояние в подвале дома. Добро пожаловать, неопределенность? Добро пожаловать, беспокойство?

Последний взгляд, через плечо, на уже распахнутую калитку, на участок, мой. Мой? Отвращение, соединенное с усталостью, навалилось на меня при виде всей этой собственности. Собственность – это нечто, фундаментально отличающееся от того, чем я владею. Или иначе: то, чем я владею, не имеет ничего общего с этой дребеденью, – так думал я, – которая мне принадлежит; на которую у меня есть права. Мое имение, оно не принадлежало мне по праву, я не мог ни делать на него ставку, ни положиться на него. И тем не менее оно, от случая к случаю, хотя и не так, как законное имущество, позволяло пользоваться имеющимся, чтобы сидеть, стоять, ходить, перемещаться по кругу.

Сходным образом мне с давних пор претил любой взгляд на то, что в общепринятом понимании называется «творение», по крайней мере, если так называлось «мое». Уже от одних только слов «кабинет» или, того хуже, «творческая мастерская» мне становилось противно. В каждой комнате в доме, в кухне и снаружи, в саду, десятилетиями я занимался своим делом. Но я избегал даже мимолетного взгляда туда, где была опасность, что там может обнаружиться, пусть один-единственный, след моей деятельности или, упаси боже, результат. И тем не менее случалось, что по временам меня непроизвольно и против моих убеждений тянуло к произведенному мной «изделию» и я, недолго! обозревал его, взвешивал на руке и так далее, и тому подобное. Это было еще более или менее терпимо, протекало без последствий и по-своему забавляло, особенно когда я принимался обнюхивать «изделие», запах которого меня одновременно трогал, даже волновал и подкреплял. Но стоило мне раз углубиться в сделанное и буквально погрузиться в него, оно сразу же, причем не только в данный конкретный момент, теряло свою ценность, а главное – аромат. Сделанное выдыхается, и я, попав в эту пыльно-сухую струю, слабел, доходя до крайней, небывалой степени слабости. Вот почему у меня укоренилась привычка обходить стороной эти бывшие производственные точки в доме или в саду – даже те, что в лесах, возле «Безымянного Пруда», на «Новой Прогалине», на «Дороге отсутствия», – или проскакивать мимо них украдкой, словно такие места несли на себе печать чего-то порочного. И только если я был твердо уверен в том, что эти места, в доме и вовне, совершенно пусты и там не обнаружится никаких следов и результатов моей былой деятельности, я мог спокойно проходить мимо них, не таясь. Более того, при взгляде в ту сторону я, наоборот, замедлял шаг. Правда, при этом на меня и тут наваливалась слабость. Но такого рода слабость воспринималась мною не как опасная утрата внутренней опоры. Она прилетела ко мне наподобие тоски и была, отличаясь от всех ее таких разнообразных и противоречащих друг другу видов, испытываемых в возрасте, последней и, по ощущению, самой долговременной из отпущенных мне, соединенной, а по временам и накрепко связанной со страхом. Тоска и тревога.

Какое чувство легкости в сравнении с «творением» и «собственностью» рождалось при виде «творений природы». По всей округе за прошедшие четверть века земля тут многократно перекапывалась, насыпалась, выравнивалась, сглаживалась. Только у меня, так, во всяком случае, мне представлялось, земля, садовый участок были оставлены в покое благодаря моей лености или благодаря чему-то еще. И надо же, за эти несколько десятилетий газон, бывший при моем вступлении в права владения ровнее ровного, преобразовался до основания благодаря (опять «благодаря») действию воды и погоды в гармоничную холмистую местность, в совершенно особый, пассивно отдавшийся развертыванию и одновременно сам активно разворачивающийся Холмистый мир, с равномерно прочерченными возвышенностями и впадинами, напоминавшими миниатюрные долины и холмы, которые тянулись цепочками во все стороны до самых горизонтов (горизонтов соседских изгородей), складываясь в бодрящий сердце узор. Земля тут шла волной, вверх, вниз, вверх, вниз, и волны эти с каждым годом становились все мощнее и подчинялись собственному ритму, который при ходьбе, во время неспешных прогулок и обходов, ощущался ступнями, поднимался до колен и выше, до самых плеч. Вот видишь, Природа, великая, сообщила выровненной поверхности ритм, эта земля теперь излучала ритм, и я представил себе к тому же, что воровка фруктов, шагая по долинам и по взгорьям, как раз остановилась на верхушке одного из холмов и приставила ладошку ко лбу, вглядываясь в дали, или легла в траву и, как делали мы в детстве, скатилась по склону пригорка. Да, вот это и было моим владением. B тот же момент, где-то в самой глубине, мелькнула, тихо, и тут же уплыла картинка одной совершенно определенной деревни на Карсте, всего лишь стена дома, увиденная мною там, на ходу, в незапамятные времена, но только сейчас опознанная мною, только сейчас ожившая картинка, которая с тех пор пребывала где-то во мне – в клетках? в каких же? – готовая вспорхнуть и упорхнуть. То и дело они вот так вот мелькают, вспыхивая, и сегодня еще, необъяснимые, загадочные, эти немые, всякий раз безлюдные моментальные картинки из прошлого, как правило, давно прошедшего прошлого, без всякой связи с каким бы то ни было текущим событием, не подсказываемые памятью и не вызываемые к жизни никаким воспоминанием, припорхнут, блеснут и снова исчезнут, не измеримые никакой единицей времени, остающиеся иногда на недели, иногда на один-единственный день, проходя сквозь меня метеоритным дождем образов, свободных от всякого значения или всякой значимости, и тем не менее каждую такую картинку, особенно после долгого перерыва и в тяжелые дни, даже если они не горят ярким светом, а только просто вспыхивают, коптят, чадят, я приветствую словами: «Стало быть, еще не все потеряно!»

Три письма, выуженные из почтового ящика на воротах, были отправлены неоткрытыми в карман, – прочту в дороге. Сразу было видно, что эти письма, какие приходят исключительно в разгар лета, вполне заслуживают того, чтобы называться таковыми – адрес, не напечатанный, а написанный по-настоящему, от руки (и ни один не подделан какой-нибудь механической машиной). Первые недели августа были тем временем, когда можно было рассчитывать на то, что государство наконец-то оставит тебя в покое, хотя определенно даже на это положиться было нельзя. Но в данном случае речь однозначно шла о летних письмах, как в книгах, а если до сих пор такие письма в книгах не встречались, то, по крайней мере, они попали теперь сюда. Уже одни конверты отличались от обычных, бумага, проложенная изнутри вторым слоем, шуршала, пахла чем-то и была рельефной, что выглядело обещающе. Почерк на двух из трех конвертов я узнал, он принадлежал моим друзьям, хотя и отличался вместе с тем от написанного в прочие месяцы по величине букв и расстоянию между ними. Как бы то ни было, значит, они еще есть, друзья, и тот, и этот. На третьем конверте, без отправителя, в качестве адреса было указано только «Ничейная бухта», написано неизвестным и, по моим представлениям, не специальным, летним почерком. Но и этот конверт шуршал многообещающе и был тяжелее, чем два других. Его я открою в последнюю очередь. Попутно мне стало как-то совестно, и это не в первый раз, уже немало лет подряд, от того, что почтарше, у которой за это время появилось много седых волос и которая скоро станет бабушкой, придется снова сворачивать с главной дороги и катить на своем велосипеде до самых ворот в конце аллеи, – одного из тех редких мест, так думал я, в ее ежедневном маршруте, куда еще доставляется, по крайней мере, время от времени, обычная письменная корреспонденция.

Ни одной машины не ехало больше по главной дороге (которая у меня обыкновенно называлась «Carretera», «Magistrale» и «Tariq Hamm»[9]), причем казалось, что это навсегда. И точно так же умолкла последняя собака в округе, не только из-за послеполуденной жары. Пронзительный писк ласточек, звучавший целый день и даже месяц, умолк, и вместе с тем исчез орел, до следующего лета – может быть. Но, с другой стороны – почему «с другой стороны»? – тишина не была безмолвной. Тишина, которая царила теперь, совершенно беззвучная, сошла на меня как молчание – умолчание. Это молчание не было тем молчанием бесконечных пространств, которое нагоняло ужас на Блеза Паскаля, но было молчанием, которое излучало – да-да – только данное пространство, здесь и сейчас, общее тихое молчание, каковое проистекало отнюдь не из какого-то самовольного безвременья, а было следствием удержания и осознания времени, причем такого удержания и осознания, которое продолжало действовать секунда за секундой и в другие моменты, охватывая время как нечто вполне материальное, не химерическое, как другое время внутри так называемого реального времени, но только более мимолетное, чем обычно, более явственно ощутимое именно в такие мгновения раскинувшегося до горизонта тихого молчания, молчания весьма красноречивого, сияющего и заставляющего содрогнуться в том смысле, в каком сказана фраза: «Дрожь – лучший человеческий удел»[10]. И все же это теперешнее тихое молчание между небом и землей было сжатым, оно сжималось и сжималось, но это сжимание напоминало сжимание кулака, который, разжавшись, демонстрировал со всею очевидностью: сжимание было всего лишь видимостью, мгновением, предшествующим наимягчайшему раскрытию. Подобное молчание, подумал я, все еще стоя перед садовой калиткой, мне не дано будет наблюдать в Пикардии, местности малонаселенной, даже в течение одной дрожащей секунды, и не только потому, что там в ближайшие недели на всех полях, день и ночь, будут громыхать уборочные машины, и мой взгляд устремился, пройдя через сад, к входной двери дома и порогу под ней, который в свое время, когда я сюда въехал, был сделан по моему заказу из эмали вместе с надписью, фрагментом стиха, кажется, из Откровения, греческими буквами: «ὁ υἱὸς µένει εἰς τὸν αἰῶνα»[11]. Сын останется в доме на века. – Остаться? Вернуться в дом? Я вышел за ворота и затворил калитку. Я даже решил, против обыкновения, не притворять ее, как я это делал, уезжая надолго, а запереть, причем на два оборота. Но при втором повороте изрядно проржавевший ключ сломался, и мне вспомнился тот давний летний день, когда меня, подростка, попросили принести что-то из машины, а я, открывая машину, сломал ключ и возвратился, сгорая от стыда, с пустыми руками, на что моя мама, обращаясь к гостям, с гордостью сказала: «Вот какая силища в руках моего сына!» А что подумал я, теперь глядя на сломанный ключ от калитки? «С воровкой фруктов такое бы не случилось!»

Теперь к проселочной дороге, через кипарисовую аллею, в гору. В действительности и проселочная дорога не была дорогой, и кипарисовая аллея не была аллеей. Но я определил их так, для этой истории и, самонадеянно равняясь на какого-нибудь Вольфрама фон Эшенбаха, для эпизодического использования за ее пределами. А вот что, можно сказать, «соответствовало действительности», так это подъем: тропа, которая вела через аллею к проселочной дороге, плавно поднималась в гору. Обычно, когда я покидал дом, такие подъемы шли мне на пользу, позволяя чувствовать землю под ногами и укрепляя колени. В описываемый же день благотворное действие подъема никак не проявилось, и дело было не только в ботинках, которые, как я понял только теперь, для предстоящих дальних и тяжелых – и прекрасно! – походов были слишком легкими. Вернуться ради пары сапог или высоких, на толстой подошве, надежных, сто раз опробованных за десятилетия башмаков «John Lobb»? Возврат исключался, и не важно, по какой причине. Из-за застрявшего в замочной скважине ключа? Нет: я мог бы вернуться, воспользовавшись только мне одному известной дырой в каменном заборе. Без всяких «почему». И это определял уже не я, а сама история.

В конце аллеи стояла машина, пустая. «На моей аллее!» Нежданно-негаданно я стал собственником, который не желает видеть у себя на участке посторонний предмет и готов разбить стекла камнями этому непрошеному объекту. Правда, под рукой имелся только мелкий гравий, да и то основательно втоптанный в землю. Боже ты мой: да ведь это машина врача, видно по круглой нашлепке с эскулаповой змеей возле «дворников»! Неужели эта медицинская машина прикатила за мной? Неужели пора? И непроизвольно я стал вглядываться в салон, пытаясь разглядеть, нет ли там сзади носилок с разными ремнями, чтобы привязать меня как следует для транспортировки.

И только тут я вспомнил, что машина эта принадлежит медсестре или врачу-терапевту, которая уже на протяжении многих лет приходила раз в неделю ухаживать за больным соседом в доме на углу аллеи и магистрали. На магистрали припарковаться было нельзя, и потому договорились, что женщина будет ставить свой автомобиль на «моей аллее». Мне это было даже лестно. Это давало мне возможность отплатить соседу добром за то зло, которое он причинил мне – кстати говоря, безо всякого злого умысла, как это нынче случается сплошь и рядом, – в те времена, когда он еще твердо, пожалуй слишком твердо, стоял на ногах.

Мы как-то сошлись с ним еще до его болезни. Жена его умерла, эта морщинистая особа, словно постаревшая уже давным-давно, была единственной в семье – у них еще имелись дети, в которых с малолетства не ощущалось ровным счетом ничего детского, – кто показывался время от времени не только в моменты выхода из дома, запускания двигателя машины, отъезда, возвращения, открывания дверей, закрывания ставней, но и показывался в принципе, с чашкой кофе или бокалом перед вокзальным баром, идущей по боковой улочке, или в одиночестве, без мужа и детей, в окрестных лесах, летом, в ту же пору, что сейчас, когда созревает ежевика, которую она, умело внедряясь в колючие кусты, ловко собирала в жестяной бидончик, словно спрятанный в складках одежды, и делала это украдкой, как будто собирание ягод было для нее, жены такого непростого человека и матери его равно повзрослевших детей, чем-то непозволительным, и так же украдкой она посматривала иногда на меня, забравшегося еще глубже в колючие заросли и занимавшегося, на некотором отдалении, тем же делом, бывшим ниже и ее, и моего достоинства, и в уголках ее глаз читалось заговорщицкое одобрение, а в какие-то моменты даже чертовская радость.

Аллея, в сущности, заканчивалась возле моей усадьбы, но, миновав ее, она превращалась в дорожку, по которой можно было доехать до небольшой улочки, шедшей параллельно к магистрали, и сосед, бывало, пользовался аллеей как объездным путем, чтобы проскочить побыстрее по боковой улице, избавляя себя от пробок, частенько образовывавшихся на главной дороге. Он не имел на это ни малейшего права – это была моя! мною лично, собственноручно обихоженная! посыпанная гравием! постриженная! аллея! (восклицательные знаки – мои). Он присвоил себе это право, не задумываясь особо, – неумышленно. И в результате, главным образом на повороте между аллеей и ее продолжением, там, где мой сосед, с грохотом мчась на всех парах, слегка притормаживал, гравий и щебень разлетались в стороны, уступая место более или менее глубоким пробоинам, из которых складывался свой Холмистый мир, отличный от произведения природы там, за забором, в саду, и заставлявший меня, ввиду образовавшихся ям, тянувшихся цепочкой, браться за лопату и грабли и, чертыхаясь, еженедельно, превращаться в дорогоукладчика, только уже через неделю вереница гравиевых холмов и впадин, уходивших к проезжей дороге, по-новому ритмически организованных, превращающихся во время дождя в серию маленьких водоемов, была на том же месте, бросаясь мне в глаза своей первозданностью.

После смерти его жены на аллее долгое время было не слышно и не видно никакой машины, тем более мчащейся на полной скорости. Только нескрываемый отдаленный гул магистрали, который я давно принял, включая резкий шум и даже рев. И вдруг однажды утром перед воротами сада какое-то шкрябанье, которое все продолжалось и продолжалось. С некоторыми паузами, одна, потом еще одна, оно было непрерывным, монотонным и раздавалось там, прямо сейчас, на аллее. Что там происходит? Что там делается? И вдруг я догадался, еще ничего не видя. Я отворил ворота, за которыми мой сосед, с граблями в руках, гораздо более эффективными, чем мои, умелыми движениями, гораздо более профессиональными, чем те, на которые был способен я, засыпал по всей аллее ямы и пробоины. Он тихо плакал при этом. Он взглянул на меня и продолжал плакать, сгребая граблями гравий. Когда я подошел к нему и обнял, раздался всхлип, какого я еще никогда в жизни не слышал.

Какое-то время мой сосед, щадя аллею, не показывался тут со своей машиной. В лучшем случае он проходил по ней пешком, стучал в знак приветствия по калитке, и я приветствовал его в ответ. Я даже увидел его, впервые за все время, идущим по берегу бухты – событие неслыханное, хотя он обычно, независимо от того, отправлялся ли он в супермаркет, находившийся на расстоянии нескольких домов, или в магазин садового инвентаря и стройматериалов, до которого было рукой подать, или в агентство недвижимости, в котором он изучал каждый божий день движение местных цен на участки и дома и которое располагалось чуть ли не в двух шагах от его жилища, неизменно садился в машину; и на отпевание своей жены в местной церкви, до которой было идти всего ничего, он, сидя на заднем сиденье, покатил по аллее на грохочущей машине, в которой кроме него были его взрослые дети и кто-то еще, его возраста.

Странно было видеть потом, как он идет пешком, словно голый, без оболочки, какой-то неуклюжий, сам себе чужой, по обочине, держа в руках багет или починенные ботинки, двигаясь иногда по тротуару, а однажды даже он повстречался мне в лесу, недалеко от ежевичной прогалины.

Некоторое время спустя я, правда, услышал, как он опять катит по аллее, хотя и медленно, словно шагом, тихо, осторожно. А еще позже он уже снова, полный сил, как ни в чем не бывало рулил на новом, похоже, еще более мощном автомобиле, обзаведясь специально по его заказу подкрученным мотором, дико взвывающим на старте, и носился с такой скоростью, что гравий и щебенка только так разлетались в разные стороны, ударяясь о стволы кипарисов, – до тех пор, пока не заболел, причем настолько серьезно, что я, в какие-то моменты желавший ему, почти всерьез, смерти («чтоб ты сдох!»), в одночасье проникся к нему сочувствием.

От другого соседа я узнал, что «гонщик» жаловался ему на меня: он-де воспринимает как безобразие, если не как угрозу, тишину, которая исходит от моего дома и сада, – наглая, беспардонная тишина, своего рода пытка тишиной.

Минуло уже немало лет со времени того объятия двух соседей перед воротами на гравиевой дорожке с волнистыми следами от грабель – грабельщик как японский храмовый садовник. Но у меня от этого объятия не осталось ничего. Надолго сохранилось нечто другое и не утратило своей значимости по сей день, и так тому положено быть впредь: шуршанье грабель (или железной метлы) в невидимом пространстве, и снова шуршание, после объятия, когда я, вернувшись в сад, затворил калитку.

Другое и вместе с тем такое же царапающее шкрябанье грабель или железной метлы вспомнилось мне теперь в связи с этим. Я рассказываю о нем здесь уже не в первый раз, – ну и пусть. Этот звук я слышал не сам и знаю о нем только со слов других, он сохранился как предание, как семейная история. В той истории говорится об одном подростке, почти еще ребенке, младшем из дедовских трех сыновей. Он, ходивший в школу между двумя войнами и отличавшийся особыми успехами в учебе, был отправлен в начале очередного учебного года в далекий интернат, ибо ему предстояло, первому в роду, получить в дальнейшем высшее образование. Несколько недель спустя оставшиеся в деревне родственники, отец, мать, братья, сестры – мне представлялось, что в первую очередь именно сестры, – среди ночи, задолго до первых предрассветных сумерек (так описывалось в истории, рассказанной мне в детстве), были разбужены звуками подметания на дворе, и это был сбежавший из интерната сын и брат, который от тоски по дому, от domotožje, mal du pays[12], в ночь, отправился по дороге, на которой тогда, особенно в такое время, почти не было машин, и, проделав путь длиною в сорок километров, столько-то миль, столько-то верст, вернулся в деревню и теперь, непроглядной ночью, – мел двор, в знак того, что его место тут, и нигде больше, безо всякого навязанного «образования», что и определило его дальнейшую участь, включая могилу неизвестного солдата в тундре.

Мне нужно было рассказать об этом в очередной раз в связи с историей о моем подметающем, работающем граблями, сгребающем гравий соседе, потому что я, у которого эти его шоркающие звуки постоянно стоят в ушах, только сейчас осознал, что все сохранившееся в памяти, вот такие происшествия, которые не просто заслуживают того, чтобы их передавали из уст в уста, из поколения в поколение, но которые, будучи рассказанными и переданными, начинают буквально кричать и взывать, не ведают границ между народами, странами и континентами; что подобные, как правило, незначительные мелкие происшествия, случающиеся повсюду на земле, совершенно разные и одновременно – во всем господнем мире? нет, просто в мире, безо всяких господ – совершенно одинаковые.

И вот что еще я осознал при этом: что все подобные, кажущиеся мелкими, но в моих глазах мирового масштаба происшествия, за редким исключением, происходили не у меня на глазах, но были поведаны мне, как история о подметающем брате, если не в младенчестве, вместе с колыбельными, то, во всяком случае, на довольно раннем этапе моей жизни, среди них и запавшая мне в душу, проникновенная история о деревенской дурочке-служанке, которая понесла от хозяина и родила младенца. Ребенок рос, не ведая, что дурочка – его мать. И вот однажды, когда он забрался в живую изгородь и выпутался оттуда только благодаря примчавшейся ему на помощь служанке, он спросил хозяйку дома, свою мнимую мать: «Мама, почему у дурочки такие мягкие руки?» – И эту историю, свидетелем которой я не был, но которая была мне известна с чужих слов, я уже давным-давно пересказал, она же, без каких бы то дополнительных усилий, как будто сама собой превратилась, выйдя за пределы европейских границ, в блюзовую балладу, скажем, где-нибудь в недрах Джорджии или за Енисеем.

Увиденное собственными глазами и взывающее к тому, чтобы быть рассказанным, остается редким исключением, и еще большей редкостью, пожалуй, продолжает оставаться то, что я пережил на собственной шкуре, узнал из собственного опыта. Но что можно узнать из этой истории, на примере воровки фруктов? Эта история, она ведь взывает к тому, чтобы быть рассказанной? Ведь такая история еще ни разу не была рассказана? И разве она не соотносится с днем сегодняшним как никакая другая? Или нет? Или все же да? Увидим.

Я потратил некоторое время, и когда я добрался до конца кипарисовой аллеи, машина медсестры уже уехала. Хворый сосед, после проведенной терапии или каких-то других манипуляций, так или иначе обрел силы или почувствовал себя на подъеме, чтобы добраться до крыльца, и теперь он стоял там, держась обеими руками за перила. Один глаз у него был искусственным, но и второй, здоровый, – сидел глубоко в глазной впадине и казался стеклянным, выцветшим, словно подогнанным под искусственный, хотя должно было бы быть наоборот. Удивительно, что он мог еще что-то видеть, и тем не менее он одновременно держал в поле зрения и магистраль, и меня, вышедшего к ней. Он поприветствовал меня, с высоты крыльца, и тем не менее его приветствие прозвучало так, как будто оно раздалось откуда-то снизу, из подвала, из какой-то ямы. Виновником обманного впечатления был его голос. До болезни этот голос был командирским, даже когда он просто говорил и никаких приказов не раздавал, к тому же ему, во всяком случае в его профессиональной жизни, нечем и некем было командовать. Он звучал (звучал?) всякий раз жестко, механически, без каких бы то ни было оттенков. Но с болезнью у него появился другой голос, или даже несколько других голосов, много, гораздо более разнообразных и дополнявшихся на каждом следующем этапе развивающейся слабости новым. И вот когда он меня в тот день моего отъезда поприветствовал, у меня возникло чувство, будто такой голос я слышал до сих пор только во сне, особенный голос, подобный тому, который прозвучал в тот единственный раз в самом сердце спящего, проснувшегося от него; и то же самое произошло теперь, среди белого дня, – я словно очнулся от сна, и пробуждение имело форму испуга. Воистину это был голос умирания, слабый, тусклый, тусклее не бывает, и вместе с тем: он был пружинисто живым, этот голос, как глубоко он внедрялся, не причиняя, как в былые здоровые времена, никакой боли, а если причиняя, то боль другого рода.

Одним приветствием, кстати сказать, дело не ограничилось. Потому что больной, отвечая на мой вопрос, как он поживает, добавил, используя форму множественного числа, словно сказанное им относилось и ко мне: «Какое-то время нам еще отпущено, верно?», – при этом одним глазом, казавшимся широко распахнутым, он постоянно держал в поле зрения по-летнему тихую магистраль.

Одновременно с тем у меня произошло наложение двух образов; один из них имел отношения к происходящему, но перекрывался другим, посторонним, опять загадочным. Первый был связан с воспоминанием, как мы, не только мы двое, встретившиеся сегодня, но и многие другие, если не все соседи по улице, давным-давно огораживали тротуары, в первый и в последний раз собравшись все вместе, потому что в тот год здесь должен был пройти маршрут «Тур де Франс», последний участок до финиша на Елисейских Полях. Ну а второй образ, необъяснимо примешавшийся к этому? Другой сосед, один из обитателей нашей тогдашней деревни, известный всем злыдень и стервец, убрал с проезжей дороги заблудившегося ежа, осторожно обхватив пальцами слева и справа мягкое брюшко, не касаясь иголок, с такою заботливостью, которая вступала в противоречие с тем, что в наших глазах, в глазах деревенских ребятишек, отличало этого ненавистного всем зверского дядьку, и посадил его, так же осторожно, на траву коровьего пастбища.

Обычно в течение года такая оживленная магистраль, являвшаяся одновременно дорогой к вокзалу, была настолько пустынной, что я вместо того, чтобы идти по обочине, пошагал прямо посередине – неспешно двинулся вперед. В тот день разгара лета эта дорога в действительности, bel et bien[13], имела вид проселочной, какой она представала обыкновенно на протяжении не более часа после полуночи и перед рассветом, а также иногда днем, в моем воображении. Эта просторная проселочная дорога, она, поднимаясь за моей спиной немного в гору, устремлялась теперь к цепочкам поросших лесом холмов, казавшихся бесконечными, у подножия которых располагалось старинное, вековой давности, давно уж заброшенное, заросшее дикими зарослями, но все еще остающееся как бы в государственном ведении лесничество c усадьбой. Шагая по разделительной полосе, которая в обоих направлениях, в том числе и в направлении местного вокзала, уводила в неведомые дали, я ощущал, что кажущееся плоским асфальтовое полотно, с отблеском синего неба на нем, дыбится у меня под подошвами, превращаясь в крутизну, которую я одолевал, шаг за шагом, балансируя на разделительной полосе, служившей мне путеводной нитью. Вместе с тем я чувствовал как никогда небывалую твердость в ногах и даже позволил себе потопать, как будто иду по утрамбованной горной тропинке, и добился того, что асфальт – и такое тоже возможно обычно только глубокой ночью – ответил мне гулким звуком. И действительно: пустынная магистраль отзывалась эхом на мои шаги, и этому эху вторило (в моем воображении?) другое, из окрестных лесов.

«Это нелегально!» – вот что мелькнуло у меня в голове. И еще ближе к сути: «Нелегальщик!»

То, что я отнес себя к разряду нелегалов, случалось со мной, признаться, не в первый раз. Ощущение собственной нелегальности проистекало среди прочего от моего образа жизни, но только среди прочего. Желание быть «незаконным», запрещенным определяет все мое бытие. Почему? Без всяких почему. Скажу только, что в такие дни, как теперешний, когда вот-вот осуществится давно вынашивавшийся тайно – только никому ни слова! – план, чувство, что ты делаешь что-то нелегальное, недозволенное, заметно обострялось. Но нет ли в этом преувеличения, и кажущееся мне запретным в действительности является просто для меня неприличным, недопустимым персонально для меня? Да, это так, для такого человека, как я, это было, во всяком случае, неприлично и недопустимо. Но я не преувеличивал: неподобающее для меня совпадало с запретным и было, в моем случае, одним и тем же. И вот именно это неожиданно изрядно озадачило меня, выдвинувшегося в путь полным решимости действовать против правил, а вовсе не подспудно присутствовавшее представление о том, что от задуманного мной едва ли будет польза и все мои усилия, как сказал брат, любивший простецкие выражения, «пойдут коту под хвост»: ну и пусть идут себе коту под хвост!

Моя нелегальная деятельность, она приведет к тому, что в очередной раз я буду исключен из человечества. Но если до сих пор я, нередко прямо посреди начатого дела, обнаруживал себя, неведомо как, снова включенным в человеческий мир, правда, уже другой, не тот, что прежде, давно знакомый, то теперь, двигаясь по пустынной пригородной дороге, чтобы поехать в глубь страны, я боялся, что буду исключен из него окончательно и бесповоротно. И одновременно это только еще больше укрепило меня в моем желании отправиться в нелегальное путешествие. При мыслях о том, чем занимается большинство легалов, совершенно легально, с утра до ночи, из года в год, век за веком, без передышки, вплоть до нынешнего загнанного, несущегося вскачь времени, я почувствовал, как мною завладевает, нет, вовсе не мое дурацкое, ребяческое, греховное высокомерие, а скорее то, что в прошлом веке называлось высокомыслием (и, может быть, так будет снова называться в каком-нибудь грядущем веке, как знать).

Это высокомыслие послужило мне толчком. Несмотря на то что я немного прихрамывал, причем не только из-за распухшей от пчелиного укуса ноги, моя походка изменилась – теперь я не просто шагал, но вышагивал. Шаги мои стали эпическими. То есть: это были шаги, включенные в общее движение. Я шел не один под небом. Я шел вместе. Вот только с кем? Или с чем? Я шел вместе. Я был таким свободным в своем праве. И не было ли в этом сходства с воровкой фруктов?

Один за другим вдруг поехали автобусы. Я перебрался на обочину и проводил взглядом колонну. Все автобусы были пустыми, они направлялись в находившийся неподалеку Версаль, где их поджидали собравшиеся возле эспланады перед бывшим королевским дворцом туристы, среди которых в последнее время было много из Китая. Вот так, глядя вслед, – глядеть вслед, не важно чему, было с давних пор моим любимым, радующим сердце занятием, – я представил себе, что вместо того, чтобы ехать на север, в такой, по крайней мере на первый взгляд, неприветливый, лишенный примет истории, и вообще бесприметный пикардийский Вексен с его холмами, можно было бы пройти пешком два-три километра на запад до Версаля и снять там для предстоящего номер в гостинице – неподалеку от площади Сен-Луи и площади перед собором, с барами, носившими названия «Espérance»[14] и «Providence»[15]. Во всяком случае, из-за одних этих названий меня тянуло теперь отправиться в бывшую королевскую резиденцию. Часто, очень часто, а в последние годы от раза к разу все отчетливее, я во время ходьбы или столь необходимых мне блужданий, бродя по улицам, расположенным в строгом геометрическом порядке – что в других местах вызывает глубокое отвращение – и ведущим почти без исключения ко дворцу (в котором я по сей день ни разу не был), стал замечать, как все это, вместе с ощущением, будто ты находишься в исчезнувшей с поверхности земли точке мира, развеянной ветром на все четыре стороны света, в каком-то «бывшем» месте, и само пребывание тут на несколько мгновений и потом, по их истечении, делало меня моложе, сила в ногах, свет в глазах – сердце, чего тебе еще надобно? При этом я вовсе не мечтал о том, чтобы вернуть назад короля и королевство, по крайней мере, внешнее; возврат монархии любого рода был для меня просто немыслим. Всякий раз, видя на огромной эспланаде перед довольно изящным дворцом статую, высоко на коне, так называемого Короля-Солнце, с мечом и ощетинившимися лучами шпорами, которыми этот Людовик Четырнадцатый (считал не я) подгоняет коня вперед, к еще одной убийственной войне, и еще одной, и еще одной, навстречу солнцу, я думаю: «Никаких королей! Никогда и ни за что! Чтобы глаза их больше не видели!» Но если закрыть на это глаза, то остается: «Ах, омоложение. Ах, юный мир».

А теперь довольно о молодости, омоложении, примолаживании. Молодой была только та, вокруг которой тут все крутится, воровка фруктами, юная, кровь с молоком. И это несмотря на то, что она для своего возраста успела потерять много крови, причем довольно рано. Я увидел ее перед собой, когда однажды, на ходу, не останавливаясь, протянул руку через забор и сорвал с одного из тех деревьев, что окаймляли здесь улицу, яблоко, даже для Франции, славящейся небывалым разнообразием видов яблок, редкого раннего сорта, снежно-белую скороспелку, которая созревает, как подсказывает ее название, уже в июле. Я увидел воровку фруктов перед собой? Да, но без лица, вообще без очертаний, только одно движение: я увидел, как она в отличие от меня, только что сорвавшего яблоко, прежде чем протянуть руку через забор, расслабила в воздухе пальцы. Пальцев я ее тоже не видел, только их танец в пустоте, протягивание, разведение, сгибание, раскрывание, сплетение, – не очертания, а скорее начертание, как нотное письмо. И она, в отличие опять же от меня, не стала бы его есть на ходу, она бы для этого остановилась. Рука, протягивающаяся через забор, не стала бы скрываться, воровато таиться, как тот, кто нечист на руку. В отличие от меня она не стала бы сразу засовывать яблоко куда подальше с глаз долой. В отличие от меня воровка фруктов не ускорила бы шаг после свершенного деяния. А что бы она сделала? Увидим. Лично я, во всяком случае, перешел на другую сторону.

Там я принялся заглядывать в разные лавки, которых становилось все больше по мере приближения к вокзалу. Правда, увидеть ничего было нельзя, либо потому, что магазины и мастерские в первые недели августа почти все как один стояли со спущенными железными ролетами, либо потому, что то или иное заведение с незачехленными витринами вообще закрылось окончательно и бесповоротно и защищать его какими бы то ни было решетками не имело никакого смысла. Эти большие витринные стеклянные панели, сверху донизу покрытые толстым слоем как будто нанесенного сюда песка и заляпанные брызгами грязи от дороги, все целехонькие, ни у одной даже мелкой трещинки, были для меня в особом смысле «смотровыми окнами». Особенно перед одним таким я завел привычку, по дороге на вокзал, перед долгой поездкой, останавливаться и мимоходом заглядывать внутрь. Мастерская исчезнувшего (интересно куда?) больше десяти лет назад армянского сапожника и слесаря-ключника была забита разными устройствами – станок-растяжка с сапожными лапами (или как это называется?), пресс с разложенными на нем набойками (или что-то в этом духе), шлифовальная машина для металлических изделий (?) и т.д., – все это стояло не только в неприкосновенности, но и готовое к работе, сквозь песочную муть забрызганного грязью стекла можно было не то чтобы разглядеть, а скорее угадать детали, явно подходящие к обстановке: на столе со шлифовальной машиной, возле ножек, тянулись цепочкой холмики из железной и латунной стружки, снятой с замочных бородок (или чего-то другого), складываясь в мягкий холмистый ландшафт из мелких металлических частиц, все еще продолжавший поблескивать в глубине покинутой мастерской и без солнечного света. А в нескольких шагах от мастерской, у бара на углу, ролдвери уже как год были наглухо опущены, хозяин, старик-бербер, вернулся на родину, Иншааллах[16], в Кабилию, но и возле этого заведения я имел обыкновение останавливаться, для чего? – чтобы стукнуть кулаком по металлической завесе, дать два удара, один короткий, другой длинный, и прислушаться к эху в недрах пустого, а может быть, и не совсем пустого, бара. Эхо? Во всяком случае, в моем воображении рисовалось эхо, складывающееся из звона бокалов, которые еще предстояло заполнить, дребезжания холодильника с одной-двумя все еще недопитыми бутылками того, кстати сказать, чудовищного (ну и что), не имевшего названия вина, которое продавалось только в баре бербера; эхо, усиленное имевшимся в стене и тоже уже как год не использовавшимся кошачьим лазом, расположенным на удивление высоко, на уровне плеч, так что многочисленным кошкам овдовевшего хозяина приходилось изгибаться рыбкой, чтобы взлететь на такую высоту.

А еще несколькими шагами дальше, на пороге привокзальной площади, вовлеченный в происходящее, местный дурачок Ничейной бухты. (Тут имелось еще несколько ему подобных, но, по мне, так их могло бы быть и больше.) Уже давно он мне не попадался на глаза, и я думал, что он так или иначе тоже пропал. Как всегда, он кружил по площади, но только теперь он не пел и не наклонялся, чтобы поднять с земли мусор, который скапливался тут, возле вокзала, и убирать который, если этого не делал никто другой, он считал своей обязанностью. Он не узнал меня или не захотел узнавать. Я посмотрел ему вслед. Он постарел с тех пор, как мы виделись в последний раз, когда я угостил его кофе в берберском баре, а он в ответ принялся кричать – при каждом открывании рта он исторгал из себя крик, даже при пении у него получался крик, – какой я, дескать, всегда любезный (что совершенно не соответствовало действительности). Старый, но при этом в шикарной ветровке и новехоньких черных кожаных брюках, какие мог себе позволить разве что старик Джонни Холлидей, да и то лишь для выхода на сцену, когда ему нужно было изобразить из себя рок-звезду. Молча пересек старец-дурачок площадь, – руки, повисшие плетьми, с очень белыми ладонями, развернутыми назад, болтающимися в воздухе, который он словно вскапывал наподобие крота, огромный череп, опущенный на грудь, полусъехавшие черные кожаные штаны, открывавшие попу, тоже сверкавшую белизной.

На пороге площади? Порог действительно имелся, в прямом смысле, в виде разветвленных корней большого бука, возвышавшегося в конце вокзального подземного перехода. Отдельные корни плавно поднимались из земли, опоясывая ствол, с изгибами разной высоты и с разными макушками, образуя нечто вроде горного рельефа en miniature[17], модель горного ландшафта. От этого порога когда-то, более полутора десятков лет тому назад, мать воровки фруктов, перебираясь пружиня с одного корня на другой, словно каждый из них был для нее линией старта, выдвинулась на поиски своего пропавшего без вести ребенка в сторону испанских гор Сьерра-де-Гредос, в то время как теперь, наоборот, ее ребенок прочесывал северофранцузское плато к северу от Уазы в поисках следов, или бесследности, своей давно пропавшей матери, хотя, конечно, у воровки фруктов были там и другие дела. И точно так же я, который обыкновенно, как и прочие пешеходы, обходил стороной расползшиеся по асфальту корни, в тот августовский день использовал их как порог, как линию старта, и пошел по прямой, одолевая подъемы и представляя себе, как я, теперь налево, теперь направо, взбираюсь все выше и выше, от одной вершины к другой, поднимая колени, иногда расставляя ноги, а под конец снова спускаюсь в долину, где я, пересекая площадь в направлении вокзала, на несколько мгновений почувствовал ритм, который сообщился от корней под подошвами всему моему телу. И хотя всякие пожелания с давних пор казались мне скорее лишенными смысла и потому я отбил у себя эту привычку, все же теперь мне захотелось пожелать, чтобы этот ритм сохранился во мне и дальше.

Мужчина и женщина прошли мимо меня. Они шли друг за дружкой, на расстоянии, и все же я воспринял их как пару, они и были парой. При этом, как я также отметил, они двигались не навстречу мне, а в противоположном направлении, в противоположном не только относительно моего движения, – нет, относительно всего происходящего здесь и сейчас. Вот только что они были частью толпы, окружающей суеты, данного места, только что более или менее беззаботно участвовали в общей игре: вопрос – ответ, предложение – спрос, ход – ответный ход. И вот теперь, одним махом, все кончилось. Вот только что они шагали рядом, бок о бок, или даже держась за руки, под высоким, безоблачно синим, летним небом. Теперь же они плелись еле-еле, мужчина на несколько шагов отстав от женщины, в сторону вокзального подземного перехода, с широко распахнутыми, невероятно большими и у обоих немигающими глазами. Синева неба одинаково отражалась в этих двух, следующих друг за другом парах глаз, имевших не только совершенно одинаковую форму, но и отсвечивавших одинаковой небесной синевой, вот только оба эти зеркала были тусклыми, в прямом смысле безудержно мутными, ибо не удерживали ничего, кроме безудержного горя и крайнего, последнего отчаяния. Судя по тому, как они тащились, женщина впереди, мужчина сзади, ни у нее, ни у него не было шансов куда-нибудь прибиться, не говоря уже о том, чтобы добраться до родного дома. Ни один приют, ни одна ночлежка не примет их как пару: запрещено – нарушение правил внутреннего распорядка и вообще общепринятого порядка. Наверное, они как-то все же устраиваются на ночлег и лежат рядом, бог знает где, но никогда больше, никогда-никогда, plus jamais[18], они не будут лежать подле друг друга, вместе, в одной, пусть даже захудалой, постели, – кончился сон о постели для меня и для него, для нее и для меня. Когда еще видел свет такую потеряную пару? И тем не менее они образовывали пару, ни с чем не сравнимую и, быть может, единственную в своем роде, хотя и не обычную, обычно «прекрасную», «фотогеничную». По тому, как женщина, волоча ноги, продвигалась вперед, было ясно: даже без того, чтобы оборачиваться назад, она знает, что мужчина точно так же, без всякой надежды на хеппи-энд, волочится у нее за спиной. – Помочь им?! Невозможно: они даже не воспримут порыв или ошибочно истолкуют его как дополнительную угрозу. Я не существовал для них. Никто на свете не существовал более для этой про́клятой пары. Беспомощной, оставленной без помощи. Существовал ли для них кто-нибудь вроде воровки фруктов? Могла ли воровка фруктов отвлечь этот горестный «караван» одним своим видом? Но ведь воровка фруктов, как правило, настолько не бросалась в глаза, что ее можно было и не заметить. Хотя, возможно, именно подобного рода неприметность и могла бы открыть этой паре глаза, заставив посмотреть на все по-новому?

Прежде всего: во время ходьбы смотреть только в землю. По площади, имевшей легкий наклон, потекла вода из шлангов после базарного дня. Лотки уже все собраны, и вода залилась в углубления для стоек. Оттуда среди послеполуденной жары поднималась прохлада, легкий бриз, пронизанный запахом свежести. Следы голубиных лапок, тянувшиеся цепочками в разные стороны из мокроты по сухим местам. Но в тот день мои глаза были обращены скорее к железным люкам, имевшимся во множестве на этой привокзальной и рыночной площади. Год от году здесь, в Ничейной бухте, как и повсюду в мире, их становилось все больше и больше – канализационные люки, люки, скрывающие электропровода, телевизионные кабели, – телефонные сети, газовые коммуникации, компьютерные волоконно-оптические системы, и автоматические затворы, которые выскакивают из земли в случае террористической атаки, и бог знает что еще. Мое особое внимание привлекали теперь железные или стальные люки, а таких тут было большинство, которые были изготовлены методом штамповки, прессовки или отливки в Пикардии, неподалеку от тех мест, куда я как раз направлялся. Во многих европейских странах, на протяжении десятилетий, мне попадались эти выпуклые или вдавленные надписи с названием производителя «Норинко» – что бы это значило? – чаще всего на канализационных люках, и с течением времени эти буквы у меня под ногами, хоть вдавленные, хоть объемные, стали для меня почти насущной необходимостью, если я оказывался в чужих городах, и стоило мне увидеть это слово, я испытывал ненадолго чувство родного крова или просто незатейливой радости.

Казалось, будто марка «Норинко», в сочетании с географическим названием Мерю – этот регион вызывал у меня порой приливы патриотизма, – обладает монополией на все канализационные и прочие люки в государстве, от столицы до заморских владений, от Карибики до папуасов в Тихом океане, и выше, до дальнего севера, до самого анклава Сен-Пьер и Микелон. Вид подобных изделий мог действовать и утомляюще.

К этому добавлялось то, что почти все эти тяжелые толстые крышки с течением времени, а в последнее время за несколько недель, вылезали из своих пазов в асфальте или битуме. И у меня было даже такое ощущение, будто они все чаще уже при установке не закреплялись толком. Результат: стоило пешеходу на них ступить, как у него под ногами тут же все начинало лязгать, греметь, громыхать, и то же самое повторялось уже на следующем, лежащем впритык, чугунном круге, и так без передышки, длинной цепочкой, по тротуарам, улицам и площадям, – лязганье, грохотание, громыхание, повсеместно поддерживаемое другими прохожими, точно так же ступающими на люки, и особенно машинами, и уж совсем особенно грузовиками, нескончаемый, дикий, поднимающийся снизу сокрушительной волной чугунный «норинкоанский» грохот.

Тогда, в день моего отъезда, все это, надо сказать, разворачивалось внутри меня. Я знал наперечет все плохо закрепленные люки и, пересекая площадь, старался обходить их, двигаясь зигзагом как слаломщик. Кроме меня тут никого не было, ни пешеходов, ни машин. В какой-то момент снаружи, во внешнем мире, громыхнуло, из недр земли раздался удар грома, такой оглушительной силы, что он не только заполнил собой пространство по-августовски тихой площади, но долетел до холмистых, поросших лесами берегов Сены на горизонте. Наряд полиции, дежуривший при входе на вокзал, в ту же секунду, все как один (среди них была одна женщина), со своими автоматами, бросились в мою сторону. Потому что виновником этого грохота был не кто иной, как я, ступивший на люк «Норинко», который еще накануне прочно сидел в гнезде, основательно приваренный и зацементированный.

По случаю базара на площади стояло всего лишь несколько машин, припаркованных в самом дальнем ее конце, причем уже давно. И эти автомобили имели отношение к тем местам, куда я как раз держал путь. Выстроившиеся в ряд машины сдавались напрокат, сплошь маленькие дешевые модели, c бедненьким оснащением, снабженные минимумом необходимого. Номера же у них все состояли из цифр, относящихся к департаменту Уаза, куда я и направлялся. Какие цифры? Посмотри в интернете. Важнее другое: я как-то слышал, что большинство французских машин, сдающихся напрокат, зарегистрированы в этом самом департаменте, чтобы он, имевший лишь незначительное количество промышленных и торговых предприятий и сельское хозяйство, которое не сделало ни одного крестьянина мало-мальски богатым, получил бы в порядке компенсации хоть немного доходов от налогов. Не знаю, насколько это соответствовало фактам, но как бы то ни было: эти машины, чистенькие, надраенные, сверкали как новенькие или были новенькими и сдавались напрокат. Вот только один вопрос: что они делали тут, в Ничейной бухте? Как попал сюда этот небольшой отряд? Кого или чего дожидались они, притулившись на краю площади? Они стояли там, заманчиво пустые, как на старте, а солнце заглядывало к ним внутрь и тихо увеличивало их внутреннее пространство.

Нет, ты только посмотри! погляди туда! на витрине единственной из трех находившихся на площади булочных, открытых в августе, висел плакат, согласно которому мука, использовавшаяся тут для местной выпечки, поставлялась мельницей небольшого городка Шар, что в самом центре той территории, где находилась и моя конечная цель, – часть ее относилась к Иль-де-Франс, часть, дальше к северу, к Нормандии, и еще одна, восточнее, соответственно, к той самой Пикардии. В королевские времена Вексен, славившийся своими гигантскими полями пшеницы и ржи и сотнями мельниц, назывался «житницей Парижа». Теперь же из всех этих мельниц работала только одна, та самая, в Шаре, на берегу реки, называющейся Вион и занимающей полгородка. Хлеб из тамошней муки был тут же куплен, а в дополнение получен свернутый в трубочку, предназначенный для комнаты в деревне, словно приготовленный специально для меня плакат с мельницей.

Заглянуть бы куда-нибудь еще напоследок перед поездом. Но как же я забыл: «Hôtel des Voyageurs», вместе с баром, уже давным-давно закрылся. А ведь как приятно было сидеть там летом, в прекраснейшей прохладе тенистых платанов, с видом на входящих и выходящих из крошечного здания вокзала, который с трудом можно было разглядеть за листвой. Только несколько бездомных обитали теперь в комнатах с окнами, по большей части заделанными картонками, – прибившиеся к берегам Ничейной бухты, все они, постаревшие, без родственников, по крайней мере без официальных, нуждались в уходе и опеке, ежедневной, ежечасной, но, предоставленные по милости государства сами себе, оказались выдворенными в эту полуразвалюху.

Вот и сегодня они в полном составе, точнее, четверо из тех пяти, что были тут еще на прошлой неделе, один накануне умер, сидели на ступеньках бывшего бара, укрывшись в по-прежнему прекрасной тени платанов, и двое из них, те, которые чуть меньше нуждались в опеке, сидели прямо, вертели головами, выполняя или играя роль присматривающих за остальными, обмякшими сотоварищами, сидевшими повесив нос. На похоронах лежавшего еще наверху в своем углу и уже притягивавшего к себе мух будут присутствовать – как это было принято в подобного рода случаях у обитателей бывшего «Hôtel des Voyageurs» – только те немногие, кто сидел теперь на ступеньках. Ни один родственник, брат, сестра, бывшая жена, дети, если таковые имелись, еще ни разу не показывался на здешнем кладбище.

Они сбились в тесную кучку, эти совсем другие беспризорные, почти все местные, часто даже родившиеся в Ничейной бухте и почти никогда отсюда не выезжавшие, разве что на время прохождения военной службы. Разобраться, кому принадлежат все эти разнообразные костыли, было невозможно. И кто был тем единственным, который мог обходиться без костылей? Или тем, кому уже и костыли ни к чему? Тем… Нет, я не могу позволить себе употребить новообразованное слово, к таким оно неприменимо. Они производили впечатление не только людей, лишенных взгляда, но более того – лишенных глаз. Но когда я их поприветствовал, лица засветились, и я уже не в первый раз заметил, что именно самые мрачные физиономии людей, которые изо дня в день не только меня, но вообще никого не удостаивали ни единым взглядом, неожиданно, отвечая на приветствие, прозвучавшее в нужный момент, отзывались такой приветливостью, которая не имеет ничего общего с общепринятой стандартной любезностью (хотя и она годится, в нужный момент!).

Они замахали мне, приглашая присоединиться, и я подсел к ним, устроившись между тем, у которого был совершенно голый череп и шрам, полученный от удара мачете и тянувшийся ото лба к затылку, и другим, слегка отодвинувшимся, чтобы дать мне место, со вставной челюстью, которую он накануне снял с умершего, «не сразу, только сегодня утром», и которую он теперь, как он тут же продемонстрировал, приладил сверху и снизу, на уже немыслимо давно голых деснах, при том что протез постоянно, особенно при говорении, елозил туда-сюда, вперед-назад, ничем не закрепленный и без единой надежды когда-нибудь быть закрепленным. Они пустили по кругу сигарету и пили, все четверо, из одной бутылки, а когда очередь дошла и до меня, я тоже приложился и выпил глоток вина, которое было из тех, что не найдешь даже среди самых дешевых в последнем супермаркете, а потом еще один. С тех пор прошло уже некоторое время, но у меня до сих пор стоит во рту вкус не столько вина, сколько сигаретного дыма, попавшего, без всякого умысла, в бутылку и примешавшегося к напитку. – Звучит так, будто тех двух глотков тебе оказалось мало и хочется повторить. – Уже.

Но есть кое-что еще, что не выходит у меня из головы, занимая мои мысли, хотя и по-другому: когда я смотрел на лица всех этих безродных, нищих Луи-Жанов-Жаков, с которыми я теперь сблизился, то обнаруживал за их такой ничем не прикрытой приветливостью нечто, из чего, по вине кино, телевидения, фотографии, особенно крупных планов, перенесенных на гигантские плакаты, раздутые до форматов тициановских полотен, была изгнана какая бы то ни было реальность. И это «нечто» называлось «голод». Теперь же, мысленно вернувшись к ним, я вижу, что голод просматривался только на одном-единственном лице. Но насколько реальным он был, этот голод, казавшийся по недоразумению уже давно списанным в тираж небытия от растиражированности в разных мирах, от третьего до шестого. Голод был сейчас! – вместо третьего мира, здесь, в первом. Многотысячные толпы, заполонившие в Париже тротуары, с картонками перед собой, на которых поддельным, хотя, может быть, и настоящим почерком написано: «J’ai faim!»[19], – я просто перестал им верить. Немой же голод тут был реальностью. Голод, состояние, страдание, беда? Да, но не только это, с лица другого ко мне рвалось нечто, превосходящее состояние пассивности. Это был голод, особый голод «голод», за которым пульсировало абсолютное, не ведающее границ голодание. Человек испытывал голод, страшный, он нуждался в еде, причем не только с сегодняшнего утра. Он вообще изголодался. (Я не мог бы выразить в разговоре с ним это по-французски, в его языке такой глагол отсутствовал…) И по чему он изголодался? И опять: никаких «по чему». Он голодал, и голодал, и голодал. А можно было бы ему помочь? В тот момент, на мгновение, да. Мгновение, оно живет? Оно живет.

А потом ты завернул в единственный открытый летом бар на площади, чтобы заглушить другим вином вкус сигаретного дыма во рту? – Верно, я завернул туда. Только на бокальчик, «действительно один». Для этого я занял место на террасе, тут (там) называвшейся «Trois Gares»[20] (по трем вокзалам ближайшей округи), в тени, совсем не такой прекрасной, вместе c другими летними завсегдатаями. У каждого был свой столик. Македонец рассказал, что заезжал домой, в Охрид. Португальский плотник верил, что с душой после смерти как-то все дальше устраивается. Румынский каменщик в это не верил. Польская медсестра устала после ночного дежурства в доме престарелых. Разнорабочий с Мартиники хотел перед отъездом на родину со всеми нами попировать. Шотландец выступал против богатых протестантов в «Глазго Рейнджерс» и за бедных католиков «Селтика». Русская девушка из студенческого общежития читала Льва Шестова по-французски, чтобы лучше выучить язык. Хозяин-алжирец продемонстрировал нам, как долго он может простоять на одной ноге, и объяснил мне произношение слова «терпение» на арабском: sabr. Самый пожилой из всех постоянных посетителей, единственный француз, сидел, уткнувшись в какую-то брошюру, когда же я, австриец, спросил его, о чем эта брошюра, он сказал: «О битве на Сомме, ровно сто лет назад, миллион погибших». Отвечая, он заложил страницу пальцем, чтобы не потерять нужное место, которое он мне потом показал и которое, по-английски, начиналось словами «And then…»[21].

Ни один из давних знакомцев, постоянных посетителей террасы при «Trois Gares», не испытывал потребности узнать хоть что-нибудь обо мне. Меня, конечно, поприветствовали, когда я к ним присоединился, и спросили, как дела, но я не потрудился ответить, зная, что слушать меня все равно никто не будет. Даже мой необычный вещмешок – обыкновенно я показывался тут только с малой поклажей, а то и вовсе без ничего, – не привлек их внимания. А ведь это ко всему прочему был военный вещмешок, наследство закопанного в тундре маминого брата, только свастику теперь заменяла пестрая, затейливая вышивка и дырки от моли были все заштопаны. Прежде чем сесть за стол, я опустил набитый под завязку мешок на пол и нарочито медленно подталкивал его ногой вперед, словно надеясь, что сидевшие на террасе полюбопытствуют, куда это он собрался, да еще с таким тяжелым багажом. Но компании за соседними столиками было совершенно все равно, куда я там направляюсь и как я вообще поживаю. И тем не менее я определенно чувствовал, что они со мной, а я – с ними, пусть лишь всякий раз в пределах ограниченного времени нашего совместного сидения на террасе. При взгляде на этих посторонних людей, относительно которых и у меня не возникало ни малейшего желания поинтересоваться, откуда они и куда, и уж тем более справляться о том, каково их теперешнее состояние духа, применительно к собравшимся всплыло одно словосочетание, которое прежде, в былые времена, в моей стране, особенно в юности, проведенной там, обозначало нечто скорее отталкивающее меня, вытесняющее меня, и словосочетание это было «наш брат». В данном же случае «наш брат» означало для меня, напротив, сплоченное сообщество, в равной степени свободное и непринужденное. При том, что никто особо не высказывал своего мнения, все же даже в отдельные моменты разногласий или когда один перебивал другого, «наш брат» отличался единомыслием. Эти люди, сошедшиеся тут, хотя и не желали ничего знать друг о друге, были все же досягаемы друг для друга. Я знал, или только рисовал в своем воображении, в очередной раз, ну и пусть, что, если у меня возникнет желание и к тому же момент будет подходящим, я смогу до них до всех достучаться. Соприкоснувшись с тем, что важно не только для меня одного, но важно в принципе, они откроются, причем опять же все вместе, а не только поодиночке.

Эти несколько досягаемых были в Ничейной бухте, если не во всем мире, большим исключением. За долгие десятилетия я пришел к заключению, что подавляющее во всех смыслах большинство двуногих, именуемых традиционно «людьми» и относящихся, соответственно, к желтой, белой, черной и бог знает к какой еще расе, составляют расу недосягаемых. Неисчисляемое в процентах большинство, то есть множество, имеющее численное превосходство, является, или было таковым испокон веков, недосягаемым ни для кого и ни для чего и уж тем более для меня или такого, как я. Ничто не удивляет их. Ничто не заставляет их встрепенуться. Ничто, абсолютно ничто не отражается в них отсветом или отблеском. Прежде это называлось «способностью чутко улавливать» или «зорко подмечать», но недосягаемые, они ничего не улавливают и не подмечают, абсолютно ничего, на этой земле, – они глухи и слепы к тому, что некогда именовалось «матерью-землей», будь то природа или человеческий мир. Обобщенно или «глобально» можно сказать: вся раса моих недосягаемых в массе своей никогда ни на что не отзывается. Ничто, даже если бы вернулась та навсегда исчезнувшая сказочная небесно-земная музыка сфер, сходящая к ним с высот и поднимающаяся из недр земли, она не нашла бы у них того пространства, которое откликнулось бы эхом, пусть всего лишь глухим, какое бывает в уборных.

Такого рода недосягаемость современников, или как их еще назвать, открылась мне среди прочего тогда, когда я обратил внимание на то, что места, с которыми связана их деятельность, ближайшая среда, окружение, ровным счетом ничего не значат для них, и не по их вине – мои современники, они ведь были не виноваты в собственной недосягаемости. Взгляните, к примеру, с террасы «Trois Gares» на площадь с вокзалом, окрестными лавками, банками, конторами: за исключением, быть может, булочника, почти все, кто более или менее трудится здесь, живут в других местах, а не в Ничейной бухте, – совсем в других местах. И я еще ни одного-единственного раза не видел, чтобы эти неизвестно где обитающие банковские служащие, преподаватели автошкол, стрелочники, страховщики, ветеринары, аптекари, блюстители порядка выступали бы здесь или в других местах не только, как это закреплено в специальной формуле для этого, в «своей роли». («У него не было возможности проявить себя, он исполнял свою роль».) Ни одного из этих приехавших или отправленных сюда ради работы в тех или иных заведениях нельзя было увидеть в обеденный перерыв или после службы прогуливающимся по городу или его окрестностям, не говоря уже о том, чтобы заметить, как он удостоил взгляда ту или иную деталь, – хотя здесь и вправду не было никаких настоящих достопримечательностей, – или же, наоборот, смутил эту местность пристальным вниманием, о чем можно было только мечтать. Они разве что выходили на перекур перед вокзалом, молоденькие кассирши и кассиры, приехавшие откуда-то из-за Сены. А полицейские, причем не только тот специальный наряд, дежуривший здесь сейчас, но и те, которые в спокойные времена патрулировали площадь, на вопрос о том, как найти тут поблизости то-то или то-то, будучи не местными, только пожали бы плечами и, исполняя свою роль недосягаемых, посмотрели бы сквозь спрашивающего, словно подтверждая любимую шутку румынского каменщика, или португальского плотника, не помню, говорившего, что с полицейскими бывает как с женщинами – когда они тебе нужны, их нет, а когда они не нужны, они так и норовят кинуться на тебя.

Вам, наверное, бросилось в глаза, что я перед «недосягаемыми» поставил «мои»: «мои недосягаемые». Свидетельствует ли это о том, что они для меня достойны рассмотрения, что я рассматриваю их как своих людей, даже этих недосягаемых, именно их? Да, это так. Ita est[22]. В моих глазах мне есть до всех до них дело, до этих миллиардов и миллиардов недосягаемых двуногих, до каждого в отдельности из них, живущих на земном шаре, включая тех, что живут на самом краю света. Я знаю или думаю, что знаю: никто и ничто не может до них дотянуться, их не касается ни истина, ни красота, не говоря уже о том, что некогда называлось «божественно прекрасным», ни одного из них. Но я, я хочу, и это желание не только сегодняшнее, добраться до них, до всех без разбору, до всей этой тьмы. Или скажем так: я уже давно сгораю от желания добиться того, чтобы они стали досягаемыми – внимательно вслушивающимися – открытыми – отвечающими (пусть и без слов), и не важно, какие они – двуногие, одноногие, безногие, по мне, так хоть ползающие на четвереньках.

Вместе с тем я также хорошо знаю, что это мое жгучее желание – гораздо больше, чем просто желание, – без покрова танцующих иллюзий, неприкрытая бессмыслица. Я узнал: звери, как правило, и особенно если обращающийся к ним голос им подходит, легко воспринимают его, открываются, вслушиваются, что уже можно считать ответом. Но никогда в жизни так не получится с вами, мои недосягаемые, вы, именуемые венцом творения. Да, я узнал: не только та или иная птица – в первую очередь та или иная ворона – реагировала на меня, словно навострив уши, но такое случалось по временам и со змеей, и c жабой, и с шершнем. И даже если змея, в ответ, уползая, всего лишь еле заметно замедляла ход, даже если жаба, перед прыжком, на какое-то мгновение замирала, даже если шершень, перестав сновать зигзагом, у самых моих глаз скруглял кривую и отвечал мне тем, что давал разглядеть свою особую желтизну, беспрестанно шевеля гудящими крыльями, безо всякой угрозы, а только словно для того, чтобы оградить от жужжанья кусачих ос, причем так убедительно и наглядно, как только могут делать шершни – такие существа, которые, в отличие от ос, умеют сохранять дистанцию и, кроме того, будучи принципиально иными, чем вы, знают, что такое робость.

Давным-давно мне представлялось, что я могу создать нечто, ради чего даже человек, запертый в темном шкафу, связанный по рукам и ногам, с заткнутым ртом, прослышав об этом, откроется. Ну а теперь? Теперь же, здесь, я представляю себе, как вы, полчища недосягаемых, уже рожденных недосягаемыми ни для кого и ни для чего и остающихся таковыми на протяжении всей жизни, а в недалеком будущем, быть может, обретя бессмертие, горделиво выставляющих ногу вперед, вы станете досягаемыми – станете моими досягаемыми, – только произойдет это в таком вот беспросветном шкафу, где вы будете связаны по рукам и ногам, с заткнутым ртом, в полном одиночестве. И это единственное место, которое может заставить вас однажды встрепенуться и прислушаться; место, из которого однажды донесется ваш ответ, – и ничего, что вместо ваших суперотчетливых, ультразвонких, как из громкоговорителей, зычных голосов, от которых нигде не скрыться, это будет жалобное поскуливание. Место, в котором вы наконец выйдете из своей роли, вы, недосягаемые. – Высокомерная мысль. Заносчивая! – Нет, высокомудрая, снова и снова.

Напоследок, перед отъездом, прежде чем проехать через весь Париж до вокзала Сен-Лазар, а уже оттуда на северо-запад в Пикардию, я заглянул на детскую площадку возле железнодорожной станции, у самых путей, отделенную от них высоким забором. С годами она мне сделалась близкой, не только собственно из-за детей. Кроме того, сейчас, на каникулах, она была почти необитаемой, а в этот час я и вовсе рассчитывал найти ее пустой. Я сел на тенистую скамейку перед качелями и съел сворованное яблоко. Оно было сочным, твердым и одновременно мягким, и вкус у него был как в старые добрые времена. Поезда, как обычно бывает после полудня и тем более в эти два летних месяца, ходили довольно редко, и преобладающим шумом здесь был шум ветра в кронах деревьев. Сдвоенные качели раскачивались легонько, то ли от ветра, то ли от того, что тут совсем недавно качался какой-то ребенок. Конструкция стояла прямо на солнце, и казалось, что тени от качелей скользят по земле быстрее, чем двигаются сами качели. У самых моих ног, из песка, неожиданно выпорхнул орел, который с утра выписывал круги над домом и садом, а теперь был всего лишь маленьким мотыльком с рисунком на крыльях, напоминавшим оперенье орла. Только теперь я увидел за качелями, на другой скамейке, спрятавшейся в еще более густой тени от скрывавших ее отчасти веток кустов, женщину, молодую. Ее лицо показалось мне знакомым, она же улыбалась мне, как будто тоже знала меня. Я ломал себе голову, где же я мог ее видеть, и наконец вспомнил: там сидела на совсем непривычном для нее месте кассирша из супермаркета, что находился на дальней стороне привокзальной площади.

На ней был красный рабочий халат, но зато свои кассирские туфли или тапочки она сняла, как и прилагавшиеся к ним «рабочие носки», которые были брошены теперь на небрежно скинутую обувь. Прическа смуглолицей женщины была такой же, как всегда, и одновременно другой. Все у этой кассирши было другим. Обеденный перерыв еще только заканчивался, но там, среди игры света и тени, сидел уже совсем другой человек, существо, как однажды было сказано в моем присутствии относительно одного ребенка: «Да это же не ребенок! Это настоящее существо!» Вот почему вид этой девушки поверг меня в изумление и вместе с тем явил мне то, с чем я уже неоднократно сталкивался и что мне было хорошо известно, но о чем я как-то все время забывал: сознание того, что да, преображение возможно в любой момент.

Подобного рода преображение было прямой противоположностью искажения, поворот к более высокому и открытому, переход одним махом от определенного к неопределяемому. Его невозможно было отозвать обратно. Но оно, в том числе, было и в моей власти. Я был призван к тому; преображать – предписывалось заповедью, одной из тех, что шли после десятой, от одиннадцатой до тринадцатой. Речь шла о заповеди, которая как никакая другая (не парадокс ли?) освобождала. Но разве создание свободы, воплощенной в форме всемирного законного царства, не составляет смысл каждой заповеди?

Вид преобразившейся кассирши из супермаркета ответным ходом преобразил и меня, и вместе с этим вернулось воспоминание о немалом количестве точно таких же преображений, начиная с директора самого крупного банка на привокзальной площади, которого я, еще совсем недавно, встретил посреди леса, на опушке небольшой потаенной, почти заросшей прогалины. Он, в своем начальственном кабинете всегда расфуфыренный и благоухающий на километр «Диором» или еще каким парфюмом, с наманикюренными ногтями, которые как будто ежечасно подправлялись, с уложенными волной напомаженными волосами, сидел теперь, весь в поту, растрепанный, среди высокой травы и хлебал суп из жестяной кастрюльки, одной из тех, которые закрывались и держали тепло целый день и которые когда-то (а может быть, в других странах и по сей день?) получали рабочие от своих жен, собиравших их на работу. Расположившийся тут банкир тихо сидел, прислонившись к пеньку, и смотрел, поднося по временам пустую ложку ко рту, на круг перед ним как на какое-нибудь тайное место, в котором, однако, не было ничего плохого или, упаси бог, запрещенного и которое наоборот, именно в силу своей потаенности, было для него в этот час самым подходящим местом на земле. Заметив меня, он воздвигся, приветствуя улыбкой, и протянул мне издалека руку, как это он всегда делал у себя в кабинете, точно так же, но все же совершенно иначе, и сказал с искренним, не наигранным удивлением в голосе то, что у меня вертелось, слово в слово, на языке: «Надо же, вот неожиданность – встретить вас в лесу!»

Непроизвольно я покосился на скамейку с кассиршей, чтобы посмотреть, не стоит ли там у ее ног какая-нибудь посудина. Единственное, что там можно было увидеть в тени, это ее сверкающие голые ступни, которые были намного светлее, чем смуглые ноги, и которые находились в постоянном движении – с пятки на носок и обратно. Девушка ничего не писала на своем мобильном телефоне и ничего не перелистывала. Она не красилась, смотрясь в маленькое зеркальце или во что-нибудь еще, как это часто делают девицы в метро, особенно ранним вечером. Она не откидывала голову назад и не закрывала глаза. Она не демонстрировала ни усталости, ни бодрости. Она не копалась в своей сумочке, открывая и закрывая ее. Она не бросала взглядов сквозь ресницы. Она не подмигивала, не поднимала брови. Она не дотрагивалась до своих губ. Она не натягивала подол халата на колени и не задирала его. Она не изображала неприступность, но и доступность тоже не изображала. Она просто сидела там, шевелила ступнями и тихо была занята собой и прочими мыслями. И хотя она не смотрела на меня, при том, что она не отводила специально взгляда, было ясно, что между нами через какое-то время установилась доверительность, проистекавшая из сопричастности тайне, теперешней и той, что будет разворачиваться в дальнейшем.

Она поднялась со скамейки и пошла обратно, к своей кассе в супермаркете. Покидая площадку, она помахала мне, и я помахал ей в ответ. Обращало на себя внимание то, как она болтала своими длинными руками, двигаясь по прямой, хотя со стороны казалось, будто она петляет. Последний взгляд ей вслед поймал ее на том, что она принялась теребить кушак, снова и снова, вверх-вниз, туда-сюда, еле заметными движениями, словно касаясь его только кончиками пальцев. Это не производило впечатления, будто она тем самым хочет привлечь к себе внимание и показать себя, скорее наоборот, это напоминало действия какого-нибудь волшебника, который пытается сделаться невидимым. Точно такие же магические движения я подметил и у воровки фруктов.

Если до сих пор на всех этапах моего пути я хотя бы несколько шагов проходил, двигаясь задом наперед по аллее, по дороге и особенно при отходе с детской площадки возле железнодорожных путей, то теперь, оказавшись на тротуаре, я шел только прямо по курсу. Это никак не противоречило тому, что я, сев в поезд, чтобы пересечь весь Париж, а потом уже на другом ехать дальше, занял место лицом против движения состава. Я положил себе за правило, если возможно, выбирать такие места во время поездок на общественном транспорте, на автобусах, поездах. Мне думалось, что так я увижу больше из того, что происходит за окнами, или, по крайней мере, много всего разного, по-разному отличающегося друг от друга. И если вы меня спросите, предпочел бы я и в самолете сидеть у окна лицом против движения полета: да.

Поезд тронулся, и только тут я заметил, что почти пустынный перрон пригородной станции весь усеян завядшими, невесть откуда принесенными ветром листьями. При этом еще накануне и перроны, и железнодорожное полотно сверкали чистотой, тщательно выметенные летним ветром; какое наслаждение, пройдя по заасфальтированному участку платформы, ступить на гораздо более протяженную песчаную полосу – вот только что по всему перрону шло обычнейшее топанье, шлепанье, шарканье обуви пассажиров, и вдруг шаги, одни шаги, и даже от цоканья самых острых женских шпилек и особенно изощренного пыточного стука танкеток (или как они там называются) осталось лишь распространившееся до самого дальнего края платформ равномерное, мирное, беспрерывное, словно многоголосное шуршание, как будто все мы, вместо того чтобы отправиться в короткую поездку до Парижа или в еще более короткую, до Версаля, направили свои стопы к вокзалу среди пустыни, готовые поехать оттуда? неведомо куда. Но зато уже через день, так представлялось мне в час отъезда в глубь страны, когда я смотрел в окно тронувшегося поезда, вся эта принесенная ветром листва, лежавшая толстым слоем на песке, уже не будет так многообещающе шуршать под ногами, но будет только оглушительно трещать, а многочисленные ямки в песке, складывавшиеся в целые колонии, растянувшиеся по всей платформе и образовавшиеся благодаря вокзальным воробьям, устраивавшим здесь себе купание в этих песчаных ваннах, в которых еще вчера кишмя кишели мириады воробьиных крыльев и над которыми сегодня везде поднимались клубы пыли и песка под неистовое чириканье и писк, – эти ямки нынче были все забиты предосенней листвой, сбившейся в застывшие кучи, только изредка подрагивавшие на ветру торчавшими черенками.

Вся моя поездка, как и весь мой план в одночасье перестали быть само собой разумеющимися. Ну и прекрасно! А разве до того, прежде, случалось такое, что мои начинания воспринимались мною как само собой разумеющиеся? Никогда. Ни одного единого раза. Ведь недаром, словно в подтверждение этому, поезд, только тронувшись, поехал по туннелю, необычно длинному, если учесть, что до Парижа было рукой подать.

И было еще кое-что, что уловил мой взгляд, обращенный назад, за окном отъезжающего поезда, – нечто, в небе над бухтой, что было не таким, как всегда, причем уже не первый день, и кроме того, то, что там явно отсутствовало, причем уже давно. Во-первых, во всех этих, как всегда многочисленных, пересекающих синее небо в разных направлениях, дружно мигающих огнями самолетах, оставляющих, словно в угоду лету, особенно короткие шлейфы, было что-то необычно мирное, возможно, от того, что они летели на большой высоте, пробуждая в памяти своим видом забытое словосочетание «воздушный корабль». Такая мирная картина вызывала, если подумать о событиях текущей истории, когда и с одной, и с другой стороны объявлена «война», тем больше удивления, что мне тут вспомнилось и отсутствие, причем не только со вчерашнего дня, каких бы то ни было признаков жизни со стороны большого военного аэродрома, у самой границы пригорода, никакого грохота трескучих вертолетов над самыми крышами, никаких нежданных резких вылетов эскадр истребителей, взмывающих вверх, словно снявшись с макушек деревьев в лесу. Тутошнее воздушное пространство, «наше воздушное пространство», непроизвольно подумал я, было, не считая пассажирских самолетов, паривших где-то в стратосфере, совершенно пустым. Куда подевались все эти военные машины, бомбардировщики, ракетоносители? Ясно: их разместили ближе к Парижу, сгруппировав прямо на окраинах подвергающегося угрозе города, взятого в кольцо других военных аэродромов с боевыми и военными самолетами, расположенных впритык друг к другу вокруг столицы. Вот только где? За границей бульваров? Закамуфлированные под зеленые скаты городских автострад? Готовые к вертикальному взлету или как это еще называется? – На этом мои доморощенные стратегические размышления, которым я предавался, пока поезд все еще катил по туннелю в направлении Валь Флери, Цветущей долины (или как-то так), закончились, не успев начаться, ввиду отсутствия необходимых знаний.

Выйдя у Пон-де-л’Альма, в центре Парижа, я пошел по мосту к метро «Альма Марсо», чтобы там сделать пересадку и поехать к вокзалу Сен-Лазар. Как быстро тут в узкой излучине текла Сена, словно перекатывалась через запруду, превратившись в бурный дикий ручей, и неслась с таким громким журчанием, какого, быть может, не услышишь нигде больше в городе. Всякий раз это обращало на себя мое внимание, а в тот день особенно, хотя все продолжалось и недолго, зато с невероятной интенсивностью.

В метро меня со всех сторон стиснула толпа. Как иногда бывало, а бывало это не так уж редко, когда я попадал в метро, особенно в Париже, все лица мне казались красивыми, благородными, начиная ото лба, глаз и кончая ртами; и носы, не важно какие, вызывали чувство «прекрасного»; только на сей раз мне не пришлось, как порой случалось раньше, устремлять свой взгляд, минуя свой отсек, la rame[23], к следующему, тому, что дальше от меня.

Здесь, прямо рядом со мною, все лица при свете вагонных ламп были прекрасными, и мне нравилось, если получалось, вдыхать запах, исходящий от тел, не важно какой.

Перед вокзалом Сен-Лазар, посреди людской круговерти, сидел на пластмассовой табуретке, как и всякий раз, когда я отправлялся оттуда за город, старик, в котором в моих глазах действительно было что-то от Лазаря, хотя и не святого. Не только его растрепанные волосы с несколькими еще светлыми прядками, весь этот человек, целиком, производил впечатление, будто на него только что излился пепельный дождь и теперь он оказался чуть ли не по колено в пепле, скрывающем его голые щиколотки. При этом c его лица не сходила улыбка, никому особо не адресованная и никак не связанная с какими-то его внутренними мыслями. Пять лет назад – тогда я впервые отправился в Пикардию, в Вексен, – он точно так же сидел посреди тротуара, по которому двигалась обтекавшая его многотысячная толпа, с точно такой же висевшей на шее табличкой, на которой, вопреки ожиданиям, было написано не «J’ai faim!», «Я голоден!», а: «J’ai 80 ans, aidez-moi», «Мне 80 лет, помогите мне!». И в первый раз, уже успев отойти от него на большое расстояние, я вернулся обратно, как это часто со мной случалось при встрече с нищими, и дал ему что-то, не чувствуя себя при этом благодетелем из ордена Святого Лазаря, но действуя скорее как человек, который, похоже, нет, не похоже, а в самом деле, вознамерился получить от него взамен какой-нибудь подарок, например, в виде улыбки, предназначавшейся именно мне, нечто вроде благословения в дорогу. Благословение в дорогу не поступило.

Внутри вокзала количество нищих умножилось. И они были другими, не тихими, безмолвными, пассивными нищими, скорее активными горлопанами-попрошайками. У билетного автомата, занося свои персональные данные (или как это еще называется), я то и дело сбивался из-за того, что ко мне постоянно кто-то обращался из-за спины, и мне пришлось в конце концов шугануть одного из них, попросив дать мне сначала доделать свое дело, от чего тот, только что гундосивший как заведенная машина, по-настоящему испугался как живой человек и буквально отпрянул, отступив на несколько шагов назад и тихо извинившись, от чего мне, в свою очередь, стало жалко его, и я сунул ему какую-то мелочь, несмотря на то что свой поезд я все-таки пропустил. (Следующий, впрочем, шел почти сразу за ним.)

Может быть, мне следовало взять с собой движение отпрянувшего от меня нищего в качестве благословения в дорогу? За то время, пока эта мысль еще вертелась у меня в голове, ко мне успел обратиться уже следующий нищий, а потом еще один. Я ничего им не дал – ведь я только что «подал милостыню», даже «дважды». Вослед мне, слева и справа, понеслось: «Позор на голову твоей матери! Проказа на твои руки! Чтоб тебя расплющило между поездом и перроном! Пусть сдохнут твои дети! Чтоб тебе спать на зыбучих песках! Пусть будет твоим талисманом гнилой зуб! Чтоб тебе жрать одно гнилое яблоко на ужин! Чтоб твой последний путь был покрыт собачьим дерьмом! Чтоб твои останки смыло в сточную яму в клетке какого-нибудь хищника!»

Унося с собой отзвуки этого гомона, я вдруг подумал: а может быть, вот это и было недополученным благословением в дорогу? Я решил: да, и тут же в самом деле почувствовал, как меня понесло вперед, словно какая-то сила приподняла меня над увеличившимся к вечеру людским потоком, и одновременно меня не оставляло ощущение, что я твердо и уверенно держусь на ногах, прокладывая себе тропу среди толпы пассажиров и не отрывая взгляда от вокзального пола, который при всем мельтешении и толкотне казался пустым, свободным от всего и предназначавшимся только для меня и моего пути. Нельзя было не заметить при этом, как по временам все эти быстро и вместе с тем спокойно, по-обыденному, идущие к поездам люди, среди которых даже торопящиеся, спешащие, двигались спокойно, в какой-то момент, словно под действием неведомого толчка начинали куда-то мчаться, и в этом беге было что-то от бегства, почти панического стремления убежать от чего-то, которое, однако, не было продолжительным и вскоре уже, после нескольких стремительных шагов, снова утихомиривалось.

Как же так? Если смотреть на пустой пол среди толчеи, то получалось, что никакой толпы или скопления множества людей нет. Может быть, их никогда тут и не было? И сколько раз я ни поднимал голову, чтобы оказаться приблизительно на одном уровне глаз с другими, это предположение подтверждалось: увидеть и услышать можно было не толпу, но каждого человека в отдельности. Или иначе: я видел и слышал каждого в отдельности. В общем гуле можно было уловить отдельный, единичный вздох, и какой. В глазах другого пассажира, который, пересекая вытянутый вокзальный вестибюль, по-французски «salle des pas perdus», зал потерянных шагов, спешил в группе таких же отъезжающих к поезду, читалась некая боль, особая боль, и к тому же особо сильная, которая побуждала его к тому, чтобы замедлить шаг или вовсе остановиться, что в данный момент совершенно исключалось. Некая боль? Боль. Боль, имя которой «Боль». И она останется, никуда не денется, ее уже невозможно смягчить, ничем и никогда.

Железнодорожные пути вокзала Сен-Лазар разделены на те, что предназначены для пригородных поездов, и те, что предназначены для поездов дальнего следования, идущих в Нормандию, там в первую очередь к морю, на атлантическое побережье к Гавру, Довилю, Фекану, Дьеппу. Туда, куда я собрался, не ходили ни пригородные поезда, ни поезда дальнего следования. Имелась только боковая ветка, заканчивавшаяся в самой глубинке, далеко-далеко от Парижа и так же далеко от океана. Хотелось ли мне быть среди тех, кто спешил на поезда, отправлявшиеся к морю? Уже давно нет. Садясь в свой поезд, я вспомнил зато сон, который приснился мне прошлой ночью. Мне снилось, что я собираюсь ехать именно на этом поезде и тут выясняется, что требуется посадочный талон, как на самолетах, а я свой посадочный талон забыл, во всяком случае, с собой у меня его не было. Новый выписывать было уже поздно, поезд вот-вот должен был тронуться в путь, – последний поезд, следующий в нужном мне направлении, не только сегодня, но вообще – последний.

Это был действительно (на сегодня) последний поезд в пикардийский Вексен. Туда ходило не так много поездов – сколько? когда-то я это хорошо знал, – а в разгар лета и вовсе раз-два и обчелся, – сколько? – разве ты не принял решение перестать все считать? – и вот этот последний сейчас покидал Париж, cреди ясного дня, хотя дело уже шло к вечеру, время летнее, что означало: свет все никак не угасал, как бы этого кому, точнее мне, испытывавшему в том начиная с определенного часа настоятельную потребность, ни хотелось. И поезд, выбравшись за пределы столицы и миновав Аржантёй, будет останавливаться на каждой мелкой станции – сколько их? нет ответа, – в большинстве же случаев даже не останавливаться, а слегка притормаживать. Когда я доберусь до цели, ночь еще не наступит, не будет даже сумерек, но свет наконец переменится, и не только из-за сдвинутого вперед времени.

Забитый под завязку поезд собрался тронуться, но так и не сдвинулся с места из-за все новых и новых мчавшихся от вокзального вестибюля пассажиров, которые после работы, или чего-то еще, в Париже, или где-то еще, хотели успеть отхватить себе место, чтобы поехать домой или куда-то еще. Стиснутые еще больше, чем до того в метро, мы все сидели, хотя большинство стояло, где только можно было пристроиться в не рассчитанных на такое столпотворение двухэтажных вагонах, используя в том числе ступеньки лестниц, на которых умостились многие из нас, в том числе и я, и даже маленькие откидные сиденья в тамбуре, на которых тут и там сидело по двое, были все заняты, когда раздался резкий продолжительный свисток, сигнал к отправлению, и поезд в конце концов все же начал движение, сделав перед тем несколько мелких рывков, как будто примеряясь к тому, как он будет тянуть этот непосильный пассажирский груз. В тишине, повисшей после отзвучавшего сигнала, не было слышно ни единого голоса, ни единого звонка мобильного телефона, только, по всей длине состава, многоголосное, общее пыхтение и сопение примчавшихся в последний момент и успевших вскочить в вагон или подсаженных нами, находившимися уже внутри и протянувшими руки тем, у кого уже не было сил ни на какие прыжки, тяжелое дыхание в унисон, заглушавшее прорывавшиеся тут и там отдельные сиплые хрипы и свист из недр легких, как из кузнечных мехов, которые вот-вот лопнут.

В нашем поезде, как обычно бывало в летний период, отсутствовали какие бы то ни было бесплатные газеты, неизменно наличествующие в каждом вагоне в другое время. Вот почему я купил себе на вокзале, ради прогноза погоды и прежде всего ради местных новостей, «Parisien», региональную версию для департамента Уаза, и теперь, сидя на ступеньке, погрузился в ее изучение, сложив газету пополам и в таком виде переворачивая страницы, поскольку из-за тесноты держать ее развернутой не было никакой возможности, даже если бы это было малоформатное издание «Parisien». По обыкновению в комментарии к погоде содержались сетования по поводу появления крошечного облачка на горизонте и высказывалась тревога в связи с возможным дождливым днем, поскольку этот летний дождь, который, чего доброго, еще превратится в затяжной, мог нанести урон – нет-нет, не сельскому хозяйству, а горожанам, испортив им отпуск, и почти всякий ветер, включая летний, преподносился как опасность, как нежелательное явление. В колонке рядом мой гороскоп: «Некоторые явления могут в последнюю минуту помешать вашим планам». А это гороскоп воровки фруктов?: «Без вас теперь невозможно обойтись. Не злоупотребляйте своей властью». В разделе местных новостей маленькая девочка, играющая на обочине какой-то деревенской дороги, похищенная крестьянином-одиночкой, жившим на каком-то уединенном хуторе, где она и была обнаружена, целая и невредимая, похититель же признался в суде, что заманил к себе в машину девочку, потому что думал: «Она, вот этот ребенок, не причинит мне зла!» (Приговор: десять лет тюрьмы.) Еще одна местная история из Уазы рассказывала о полицейском, который в свободное от работы время разыскивал точилки со всего света; его коллекция, разместившаяся в полуподвале, насчитывала сейчас несколько десятков тысяч объектов; собирать он начал еще в детстве, от застенчивости. Пролистнув несколько страниц, против собственной воли, как это часто со мною случалось, я добрался до общенациональной и международной части и прочитал там о том, что убийца престарелого священника в церкви под Руаном (Нормандия), перерезав своей жертве горло, смотрел потом «c невыразимой нежностью». Какого-то человека приговорили к смерти где-то в Техасе, где же еще, но за час до казни выяснилось, что он невиновен, и я в очередной раз почувствовал ком в горле от подступивших слез. На той же странице, правда, серийный убийца, который охотился за девственницами исключительно для того, чтобы увидеть в тот момент, когда он будет их душить, страх в их девичьих глазах: ему бы точно такое же растянутое до бесконечности умирание, глаза в глаза с невинной губительницей, с девой-палачом. А на предыдущей странице, смотри-ка ты: Аральское море, уже почти высохшее, снова стало наполняться водой!

Аржантёй, Кормей, Эрбле: все больше людей выходит, и почти никто не заходит; большинство пассажиров проживало в пригородах, до которых можно было добраться и на городском транспорте. Потом Конфлан, Conflanse[24], как говорит его название, город в месте слияния Уазы и Сены: еще один пригород? По виду действительно пригород, – только чего? Парижа? Уже не разобрать. И только потом, на северо-западе, Понтуаз, город с мостом через Уазу[25], древний королевский город на известково-гипсовых скалах, в соборе которого продолжал – если угодно – деятельно присутствовать Сен-Луи, Людовик Святой, король в шерстяной шапочке вместо короны, самый ребячливый из всех королей на свете: и никаких больше признаков пригорода.

Вагоны еще не совсем опустели, но многие места освободились, и можно было перебраться куда-нибудь с узкой лестницы, чтобы сидеть отдельно, на расстоянии от других, которых остались единицы. Мы сидели? Мы читали? Мы смотрели в окошко? Мы вздыхали? Никаких больше «мы», не важно какого рода. Никаких «мы» на сегодня. «No milk today, my love has gone away»?[26] – Вот только почему я не мог оторвать взгляда от других? Особенно от женщин и особенно от молодых?

В вагонах, которые без перегородок плавно переходили один в другой, от первого, следующего сразу за локомотивом, там, где сидел я, против хода поезда, до самого последнего со стеклянной дверью, открывавшей вид на убегающие рельсы, стало заметно светлее; посветлело уже за Понтуазом, но еще более отчетливо после Они и Буасси-л’Айери, когда пошел все менее населенный, с попадавшимися тут и там, как на остаточной площади, обихоженными островками, но все более и более заросший ландшафт, – дорога шла вверх по долине реки Вион; посветлело от все увеличивающихся с каждой остановкой пустот в поезде, которые напомнили мне белые пятна на – только старинных? – географических картах; посветлело от платьев и еще больше от неприкрытой кожи всех этих молодых, сидевших порознь, в одном-двух вагонах, в одиночестве, молодых женщин; казалось, будто они остались тут во всем поезде, от головы до хвоста, единственными пассажирами, не считая случайно затесавшегося пожилого, если не сказать старого, мужчины, то есть меня.

Мой взгляд, переходивший от женщины к женщине, через все вагоны короткого поезда, был ищущим. Я испытывал настоятельную потребность, жгучее желание открыть в них – что? Ничего, просто открыть. Но у меня не получалось, никак, ни с одной из молодых женщин. Там нечего было открывать, по крайней мере, для меня. Закрытые особы могли обычно вызвать у меня порядочное (или непорядочное) отвращение. Открытое лицо красивой, равно как и не такой красивой женщины, так мне казалось, так я чувствовал, знал, было как ничто другое на земле словно создано для того, чтобы возвысить меня и мое сердце. Да возвысится сердце мое, да возвысятся наши сердца! Чтобы прочувствовать это, мне нужно было слушать чужие рассказы о радостях рая и райском наслаждении, какое дает запах мускуса, женская красота и ясность глаз во время молитвы. Ни разу в жизни женское лицо без покрова не пробуждало во мне ничего похожего на влечение, не говоря уже о так называемой похоти. Скорее я сам пробуждался время от времени при виде такого открыто и тихо являющего себя лица, но подобные моменты всякий раз были отмечены святостью, и лик сей пробуждал меня – во мне. Пропадите вы пропадом, бога ради, все закрытые и зачехленные!

Глядя на молодых женщин в поезде, я хотел их лиц, по крайней мере, некоторых, скрытых покровами, плотными, темными и делающими их невидимыми. Сквозь закрытость – в зависимости от покрова – можно было хоть что-то разглядеть, и это что-то было больше того, что можно было разглядеть при ясной видимости, оно открывалось с другою ясностью. Эти же женщины, их лица, и не только они, открыто выставлявшие свою неприкрытость на обозрение, казались мне, словно одержимому теперь желанием обнаружить хотя бы мельчайшие признаки узнаваемого – говорящего – подвижно-живого, все они, без исключения («Исключение, мелкое, покажись!»), казались мне замаскированными. В молодости я как-то раз увидел в карнавальной процессии человека без маски и подумал: «Гордо шагает лишь тот, кто без маски!», и еще: «Не желаю больше видеть маски!»

А теперь: куда ни посмотришь, одни сплошные маски, скрывающие лица, одни сплошные замаскированные тела. Ни один глаз ничем, никаким образом себя не обнаруживает. Никакой жизни в линии корней волос, хотя попутный ветер изредка подхватывал выбившуюся прядку. Ни одной-единственной веснушки, которая при ближайшем рассмотрении могла бы распасться на две. Ни одна ключица ничего не говорила о целом. Ни одной полуобнаженной груди, ни одного открытого пупка, ни одного накрашенного ногтя, от которых чем-нибудь веяло, что-нибудь исходило, перебрасывалось на окружающее. Перебрасывалось на меня и мою особу? Перебрасывалось на пространство, вмешивалось в происходящее. Разве не случалось порою, именно в присутствии незнакомых, не важно, мужчин или женщин, что на какое-то мгновение чужая история, его или ее, воплощалась в языке и в образах, в образах и в языке, в языковом образе, в одном-единственном языковом образе, который, хотя и не соответствовал жизненным фактам, символизировал собою большую жизнь? Но замаскированные женские лица и такие же замаскированные женские тела ровным счетом ничего не говорили. И ничто не переходило в образ, пусть даже в обрывочный. Они не давали сложиться никакому представлению, не допуская ни воображения, ни уж тем более фантазии, в отношении того, что, дай ты боже, под маской составляло жизнь, было жизнью, могло бы быть жизнью.

Я почувствовал приступ своего рода ярости, готовый обрушиться с руганью на это бабьё, потому что они были совершенно не тем, чем должны были бы быть в моих глазах. Промолчав, я все же налился злобой, которая, похоже, читалась в моем взгляде. Во всяком случае, девушка, сидевшая ближе всего ко мне, резко отвернулась, словно отшатнулась от меня, хотя нас разделили два ряда сидений. И снова я был близок к тому, чтобы открыть рот и прокричать ей прямо в лицо все, что я думал: «Не воображай, что мне от тебя что-то нужно. Ни один мужчина, никто уже ни о чем не мечтает, глядя на ваши маски. А если мечтает, то: горе тем бедолагам, которые угодили в ваши сети, вы, мнимые властительницы. Вы, масочницы, вышедшие на тропу войны, не дрогнув, разделаетесь с ними. Вы на ложном пути – у вас нет никакого пути. Но ты заметила меня, и на том спасибо».

Прочь от нее и ее соратниц-воительниц, прочь от этого бабского царства на втором этаже. Нижний этаж вагона был пуст. На второй взгляд, однако, – хотя нет, несколькими взглядами позже, – я увидел, что тут все же кто-то сидит. Или это был просто узел с одеждой, забытый, специально оставленный, брошенный? То, что, словно свалившись, разместилось полусидя-полулежа на одном из запасных откидных сидений вместо того, чтобы расположиться на одном из обычных, явно было живым – живое существо, человек. Этот тюк, он выпрямлялся, оседал, и так все время, в равномерном ритме. Человек, разлегшийся на узеньком откидном сиденье, спал сладчайшим сном. Выбившаяся прядка волос закрывала глаза, и вдруг, от одного особо сильного выдоха, она отлетела в сторону и явила лицо спящего целиком и полностью.

Ужас: нежданно-негаданно передо мной оказалась моя воровка фруктов. Ужас проистекал от двух причин: во-первых, от того, что она была тут, настоящая, живая, моя воровка фруктов, а во-вторых, от того, что это ни при каких обстоятельствах не могла быть она. Я знал, что она находится где-то тут, недалеко, в тех же краях, но она не могла быть той спящей, на которую я теперь смотрел, как невозможно было себе представить, что я встретился с ней теперь, очутившись в одном поезде.

Трудно поверить, но поверьте: это был сладкий ужас. И то, что я при виде юной спящей попятился назад, произошло не от испуга, но от радости, это был радостный ужас. И мне было радостно, вот так отступая, смотреть на нее и на то, что было вокруг нее, расходившееся кругами.

Описания лиц, таких-то и таких, с давних пор мне были противны, противны все эти вымученные навязанные образы вместо тех, которые должны складываться сами собой. Так, сейчас было важно только то, что на висках у девушки проступала такая же плавная вена, как и у воровки фруктов, – причем, быть может, только теперь, во время глубокого сна, и что она казалась такой же (как было уже сказано) молодой и полной сил, кровь с молоком, – и точно так же, вероятно, все это (какое преображение!) изменится, едва она откроет глаза, – вот только видимость молодости никуда не денется.

Примечательнее было другое, или по-своему примечательно было другое: как это запасное откидное сиденье, на котором спала девушка, было превращено ею, всем ее телом, от поникшей головы до вытянутых ног, в ее сугубо личное место. Казалось, что это не она к нему прильнула, а оно к ней, и все пространство вокруг сделалось ее собственностью, пол вагона был словно специально переделан для того, чтобы здесь разместился ее, кстати говоря, внушительных размеров багаж, плотно сбитый и, как мне показалось, по-зимнему темный, как и ее одежда, словно она собралась в одиночку совершить восхождение на какую-нибудь снежную вершину, и это в почти равнинной, без единой горной вершины Пикардии, куда она как раз держала путь. Примечательно было и то, что ее ноги, которые она раскинула в глубоком сне, ни о чем не говорили и были просто ногами, раскинутыми в глубоком сне простым смертным.

Сладкий ужас в процессе созерцания превратился в удивление. Я только сейчас обратил внимание на то, что спальное место девушки находилось ровно под лестницей, ведущей на второй этаж. Удивился я потому, что это вызвало у меня одно вполне определенное воспоминание: мать воровки фруктов искала свою пропавшую дочь далеко-далеко от дома, точнее, в испанских горах Сьерра-де-Гредос, а в конце концов выяснилось, что ребенок – она действительно была тогда почти еще ребенком – все это время находился по соседству, даже на том же участке, переодевшись в мальчика, в бывшей сторожке привратника, и мне это напомнило тогда, в свою очередь, еще одну, старинную историю или даже легенду: легенду об Алексии, который много лет нищенствовал в чужих краях и вернулся в отчий дом не узнанный родными, давшими ему место в каморке под лестницей, где он жил как безымянный странник и только в час своей смерти открыл свое сыновство.

Не так ли звали и ту девочку, или не так ли назвала ее мать, в тот миг, когда она нашлась и произошло воспетое Полом Саймоном «mother-and-child-reunion»[27], а мать воскликнула: «Алексия!», – хотя ее настоящее имя могло быть совершенно другим. Ах, как много разных карт, подробнейших, какими бывают только военные карты, разложено вокруг спящей в поезде. Сон наяву, мой, по ходу созерцания: «Все эти карты нужны ей, чтобы найти мать…» И потом: «Но зачем тебе понадобились еще и геологические карты, со всеми пластами отложений каменных пород Пикардии, прорисованными слой за слоем, до самых глубин, сформировавшихся десять, пятьдесят, сто миллионов лет тому назад?»

Вид спящей со всеми ее пожитками начал утомлять. Я удалился в другой вагон, самый дальний, в конце поезда. Краем глаза я видел потом, как девушка вышла в Шаре, у тамошних мельниц, – почти Вексен, но формально еще регион Иль-де-Франс, на границе с Пикардией. Я не стал смотреть ей вслед. Мне хватало пока того, что я уже видел.

При выходе из вокзала в Шаре, последней станции на территории Иль-де-Франс перед Пикардией, прибывших поджидали явившиеся как по заказу – кем заказанные? точно не мной – неизменные контролеры. От Шара начиналась новая тарифная зона, и отсюда требовались уже другие билеты, тот же, кто пытался с первым билетом проехать дальше, пусть даже всего лишь на короткое расстояние, считался, как извещали расклеенные по всем вагонам предостерегающие или скорее угрожающие плакаты, «мошенником», которому грозил высокий штраф или, того больше, тюрьма.

Уже в самом Шаре немногочисленные пассажиры, вышедшие здесь, в том числе и девушка-двойник воровки фруктов, были подвергнуты контролю. Я отвернулся, не желая видеть, как их проверяют, словно что-то во мне противилось тому, чтобы быть свидетелем унижения, которому будет подвергнут со стороны служащих в форме тот, у кого вообще нет билета; вид этой группы из шести, цифрами: 6, человек, перекрывших выход, все как один в так называемых служебных фуражках, которые они, все шесть, одновременно водрузили себе до того на головы, был достаточным поводом не смотреть туда, отвернуться, обратить взор совсем в другую сторону, – прочь, прочь от них, и точно так же поступили, как я заметил по отведенным взглядам, и некоторые девушки, оставшиеся в поезде, что создавало некоторую общность между нами. Мне стало стыдно за свои прежние мысли о них. Раскаявшись, я снова внутренне обратился мыслью к женщинам, ко всем, вместе взятым.

Когда поезд тронулся, оказалось, что отряд контролеров едет вместе с нами. Сначала они стояли, сбившись в кучку при входе в вагон и пока только выставив себя на обозрение; какое-то время они ничего особенного не делали, только орали во всю глотку, разговаривая друг с другом, так громко, как не позволил бы себе ни один самый громкий пассажир ни в одном поезде на свете, и при этом то и дело разражались оглушительным смехом, женщины – в должном количестве, как того требовала справедливость, – с особым визгом, заходясь в общем гоготе, который у всех звучал натужно, словно этим своим смехом они хотели только подогреть друг друга.

Потом, как по команде, они умолкли и выдвинулись в глубь вагона, распределившись так, что каждый оказывался под прикрытием работающего рядом товарища или соратницы; ведь всякое может случиться – именно на этом участке дороги пять лет назад одного контролера отхлестали по лицу, а другому, лет десять назад, поставили подножку. В противоположность тому реву и взрывам хохота, которые только что неслись из тамбура, голоса контролеров, испрашивавших у пассажиров разрешения взглянуть на их билеты и паспорта, звучали теперь как воплощение совершенной вежливости. А как они, возвращая с такой же совершенной грациозностью документы, которые они держали кончиками пальцев, как какую-нибудь драгоценность, тщательно проверенную ими на подлинность, благодарили каждого из контролируемых в отдельности и желали вдобавок хорошей поездки, прекрасного вечера, спокойнейшей ночи, голосами, исполненными (у мужчин) чувством чистейшего братства, в сочетании с ищущими взглядами (у женщин), устремленными с высоты, но только, упаси боже, не сверху вниз, к нам, сидящим у их ног, – ни один кондуктор, всегда являвшийся в одиночестве, не представал перед такими, как мы, в подобном совершенном виде, – к тому же кондукторов давно уже нет – по крайней мере, в таких поездах, как наш теперешний, – и еще одно к тому же: разве во Франции имелись когда-нибудь «кондукторы», вместо которых (с самого начала?) действовали «предписанные» французским государственным языком «contrôleurs»[28]?

И под конец событие: у всех у нас, оставшихся в вагоне, оставшихся в поезде, оказались правильные билеты. Никто из нас не был разоблачен как мошенник. Никого из нас не попросили сойти с поезда на ближайшей остановке, в Лавильтертре, первой станции в Пикардии. Мы были свободными людьми и все равны. Не хватало только, чтобы эти шесть контролеров в дополнение к тому, как они, уже на выходе, дружно попрощались с нами, еще и поздравили бы нас и похвалили.

И тут из наших поредевших рядов раздался голос. Голос принадлежал одной из девушек, причем той, которую я до того воспринял как глубоко мне враждебную, если не сказать как заклятого врага, сейчас я уже не мог вспомнить почему – из-за коротких волос? из-за каких-то непомерно больших, постоянно раздувающихся ноздрей? из-за каких-то особо жилистых, словно презрительно насмехавшихся надо мной, впадин под коленями? из-за глаз, которые, при взгляде на меня, тут же отводились, скользя мимо, и одновременно с тем вскидывался торчащий, как у ведьмы, подбородок, говоривший: «Чего тебе надо? Вали отсюда! Чтоб я тебе не видела!»

Голос был слабым, или скажем так: он был бормочущим, обращенным к себе. Контролеры остановились. Но они его не услышали. Или скажем так: они не поняли его. Я же, напротив, понял его. Девушка, сидевшая сзади, в конце вагона, изрекла следующее: «Несколько месяцев кряду вы опять бастовали, “cоциальное движение”, так это у вас называется, “mouvement social”, и не показывались на глаза. На несколько месяцев кряду это ваше социальное движение парализовало всю страну и заставило нас, остальных, мучиться. Не успели закончить забастовку – никто не знает почему, как никто не знает, почему вы ее начали, – и уже, пожалуйста, тут как тут, и первым делом начинают контролировать меня, контролировать нас, чертовы контролеры, ни на что больше не пригодные, кроме того, чтобы исполнять свою функцию. Все ваши социальные движения, по вашим же собственным словам, так писали вчерашние газеты, и завтрашние напишут еще, происходят от одного: вы не желаете, было написано там, и будет написано впредь, подниматься с постели в четыре утра, чтобы потом выслушивать от пассажиров оскорбления. А когда поднимаемся мы, пассажиры? И что у нас при этом поставлено на карту? Часто все. А у вас, функционеров? Ничего, ровным счетом ничего. Надо было бы еще сильнее вас оскорбить, да не так, как это делали несколько зануд, а всем вместе, рявкнуть на вас, злобных карликов, потому что вы что ни на есть настоящие карлики, рявкнуть так, чтобы духу вашего здесь больше не было. Объявить кулачную диктатуру рукоприкладства вместо вашей приторно-сладкой чистоперчаточной. Раньше были киллеры, убивавшие королей во имя прав человека, теперь – истребители, разрушающие страну во имя социальных движений». А потом, когда шестеро контролеров вышли в чистом поле и тут же исчезли, словно призраки, растворившиеся в пространстве, девушка добавила: «Гундосливые мудаки и визгливые суки, гундосливые суки и визгливые мудаки» (trou-de-culs sonores et connes aigues, connes sonores et trou-de-culs aigus). И ведь что интересно: когда бы и где бы они ни вышли из поезда, их всегда и везде поджидает служебная машина. А если я даю им понять, что такие типы мне глубоко омерзительны, то слышу в ответ: “Ты не любишь людей!” При этом как я любила людей, с детских лет, и в какие-то моменты люблю их по сей день. Но из-за вас, из-за вашего террора, специального, государственного, я вот-вот потеряю веру в людей, во все человечество. И готова уже не только подумать, но и громко выкрикнуть: “И нисколько не жалко людей! Пусть мы все сгинем!”» Последние слова она сказала так громко, что слышал весь поезд, даже машинист в кабине.

Отчего наш поезд, избавившись от оккупационной власти, не двигается дальше? Позади уже деревни Монжеру, где южанин Сезанн писал свои самые северные пейзажи, и Юс, получившая якобы свое название взамен старого после последней мировой войны в знак благодарности за освобождение американо-английскими войсками, хотя в действительности это древнее название с тысячелетней историей, – но впереди никаких признаков следующей станции или хотя бы какой-нибудь деревни. Опять забастовка? Или террористическая угроза? Едва ли. Слишком мало народу в поезде для порядочной, подходящей для крупных заголовков в газетах массовой бойни, и к тому же среди голых полей, далеко от столицы.

Но как знать? Страх поселился во всех нас. И этот страх выражался в повышенной чувствительности к звукам, причем ни у кого-нибудь в отдельности. Обычно абсолютно ничем не связанные друг с другом, мы, живущие в одном времени, вдруг оказались объединенными некоей общностью. Я никогда не думал, что звуки, относящиеся к моей так называемой деятельности, могут кому-нибудь мешать. Случалось, иногда, я просто представлял себе в шутку, что вот сейчас, когда я затачиваю карандаш, надраиваю ботинки, чищу яблоко у открытого окна, раздастся из-за изгороди или откуда-то еще соседский или чей-то еще голос: «Тихо!», наверное, от страха, что у меня в очередной раз вывалится что-нибудь из рук и я напугаю того или другого, вот ведь и в метро люди всегда вздрагивают, если кто-то резко открывает двери отходящего поезда и впрыгивает в вагон или если этот кто-то всего лишь громче открывает рот, чем другие.

То же самое было, когда поезд на перегоне стал тормозить, потом остановился, под аккомпанемент страшного грохота, который перешел в нарастающее громыхание: к чему нам готовиться? При этом всего-навсего упал велосипед, поставленный между вагонами. Но в момент удара и последовавших за ним отзвуков все те, о которых я думал, что для них никого вокруг не существует, стали лихорадочно ловить взгляды попутчиков, в том числе и мой, так что все наши взгляды встретились. Вот такое прибавление к истории воровки фруктов, вероятно, не последнее, – как следует прибавить и то, что тогда, в метро, во всяком случае, в первый момент ужаса, я незаметно попытался приладиться к лежавшему у меня в кармане брюк сарацинскому кинжалу, надо сказать, короткому, в кожаном чехле, с тем, чтобы потренироваться и в случае необходимости иметь возможность нанести удар, – и тут требуется еще одно прибавление: эти тайные упражнения ничего не дали, потому что пальцы мои все время путались и я не смог бы вытащить кинжал в нужную минуту или он застрял бы у меня в чехле на полдороге.

Никакой забастовки и уж тем более никакого теракта. Контролеры исчезли, и машинисту захотелось выйти из поезда, чтобы размять ноги или для чего еще? Как только мы пересекли границу Пикардии, все объявления закончились, а если что-то и передавалось, то это были какие-то непонятные обрывки. Дорога на этом участке пути была одноколейной, но встречных поездов уже не ожидалось, наш поезд был на сегодня последним. Не в первый раз я уже наблюдал, что на этом отрезке, недалеко от конечной станции, особенно в разгар лета, машинисты переставали торопиться. Лично меня это вполне устраивало, и других немногочисленных пассажиров, судя по всему, тоже. И каждый из нас замечал теперь других, избавившись от пугливой опасливости, владевшей нами в начале поездки. Какими пугливыми стали мы, презренные твари! Знает ли человеческая история другую такую человеческую пугливость, как наша сегодняшняя?

Мне показалось или это только так выглядело со стороны, будто машинист, стоя среди высокой травы возле самого локомотива, справлял нужду? Нет, не показалось. А рядом с ним, почти впритык, стоял какой-то пассажир, низкорослый, почти ребенок, и делал то же самое. Значит, получается, что я тут не единственный пассажир мужского пола? Или мальчишка сидел в кабине машиниста? Может быть, это его сын?

Оба они все еще стояли возле путей и беседовали. Женщины в поезде как одна закрыли глаза. Две из них, сидевшие с самого начала рядом, притиснутые друг к другу незнакомки, так и остались сидеть парой даже тогда, когда поезд почти опустел, то ли от усталости, то ли по какой другой причине, занятые на протяжении всего времени пути каждая своим или ничем не занятые, просто смотревшие в разные стороны, теперь же не просто закрыли глаза, но по-настоящему заснули, симметрично склонив головы, так что одна подпирала другую, придвинувшись вплотную. Вот так и спали они, голова к голове, эти двое, ничего не зная о прильнувшей соседке, ни какая она, ни как ее зовут, ни что она делает, как не зная и о том, что они заснули, голова к голове, и теперь крепко спят, голова к голове, крепче не бывает. Если бы это зарисовать, то все линии четырех сомкнутых век и четырех уголков рта под ними проходили бы параллельно, четыре одинаковые мягкие ниспадающие дуги. Воровка фруктов, зарисовывай всех спящих, встречающихся на твоем пути!

Поразительно, а может быть, и нет: как все женщины в вагоне, проснувшись одновременно, принялись наводить красоту, подкрашивать, глядясь в маленькое зеркальце, губы, делая их более или менее красными, подправлять брови. Наводить красоту для чего? Тем более во время поездки не к морю, а в самую глубокую глубинку? Или как раз для глубинки хотелось навести красоту?

Я вышел из поезда и присоединился к отцу с сыном среди высокой травы возле путей. Остановка поезда на перегоне объяснялась не просто прихотью машиниста. Причина была в аварии: отключилось электричество, но машиниста это не огорчило, а скорее порадовало, смотри выше. Скоро дадут. После чего отец с сыном продолжили свой разговор, и говорили они о том, что радуются предстоящему ужину, то ли в Три-Шато, то ли в Шомоне, сейчас уже не помню, с мамой и женой, в ресторане, и они уже заранее знали, что закажут, сын, кажется, нацелился на пиццу «Маргарита», а отец? Тоже не помню.

Там, где остановился наш поезд, пути уже не шли по долине реки Вион. Ее исток остался где-то позади, и теперь мы находились на возвышенности Вексена, довольно скромной по своей высоте, в пикардийской ее части (имелась еще норманнская и та, что относилась к Иль-де-Франс). Здесь, перед самым Лавильтертром (где-то на уровне «Деревни на валуне»), взгляд больше не путался, застревая среди бурелома в ложбинах, но мог свободно скользить, в любом направлении, до самого горизонта, уходя в уже невообразимую даль. Дул легкий, ровный ветер, словно не относящийся ни к какому времени года, с северо-запада, с той стороны, где при необходимости – лично я не испытывал ни малейшей потребности – за сотни километров отсюда можно было представить себе море, а там Дьепп, бухту Соммы и так далее. Раскидистость просторов проступала так ясно из-за сжатых полей, на которых осталась только кукуруза и которые обнимали большим кругом покатое плато, а также из-за полного отсутствия каких бы то ни было поселений или хотя бы отдельных построек, вроде какого-нибудь деревянного сарая, – видна была только одна телевизионная башня или водонапорная? – на еле заметной гряде холмов на среднем плане, именовавшейся «Ля Мольер». А вот что вполне соответствовало времени года, разгару лета, в этот час перед заходом солнца, с его светом, окрасившим все вокруг желтизной, так это растянувшиеся наподобие дюн группы облаков и всеобъемлющая синева неба за ними, на первый взгляд такая нежная и такая родная, но при ближайшем рассмотрении кажущаяся все более чужой, хотя и навевающей какие-то воспоминания, однако никакое воспоминание не всплывало, оставив человека, меня, нас, на произвол судьбы, как поступало и это синее небо, все более явно оставлявшее человека на произвол судьбы, сея тревогу, гораздо более пугающую, чем любая угроза.

Тем надежнее, если не сказать гораздо роднее, казалась земля внизу, стоило опустить взгляд, оторвавшись от неба, готового, чего доброго, прибавить приветливого радушия. Это была, по крайней мере, там, где остановился на перегоне поезд, местность без каких бы то ни было цветов, раскрывшихся или только-только распускающихся, только с вездесущей белизной вьюнков, преобладавших тут и расползавшихся от травы до самых верхушек деревьев. Только теперь, в это время суток, чашечки вьюнков – какой полуденный блеск разливался – изнутри! – давно уже закрылись, свернулись, как «самокрутки, плохо набитые табаком» (сказал бы румынский каменщик), или болтались среди кустов, похожие на «использованные женские тампоны» (португальский плотник?). Но даже без цветков и бутонов эта земля, представленная силуэтами веток орешника и бузины и расходящихся веером стрельчатых листьев ясеня и белой акации у железнодорожного полотна, сверкавших черными прорезями в самом низу, далеко от неба, она протягивала – в подарок! – мне, ему, нам свои букеты в знак совершенно иного приветствия.

Откуда взялось вдруг ощущение такой принятости в круг земли? Такого перехода к ней и погружения в нее? Такой особой репатрированности? – Слушайте: в ясном предвечернем свете вдалеке, но как будто совсем близко, я увидел воровку фруктов, идущую по Вексенскому плато. Не было никакой нужды, но я все же посмотрел в бинокль, который повесил себе на шею перед выходом из дома (еще одно прибавление); кому интересно, могу сообщить и производителя – пока же только марку: «LEGEND».

Казавшаяся на расстоянии тоненькой фигуркой, глядя на которую даже невооруженным глазом можно было угадать, что это женщина, да какая, она, наверное, воображала, что и впредь, как во все предшествующие годы, останется невидимой или, по крайней мере, незаметной. Но с этим было теперь покончено, во всяком случае, начиная с данного момента и на ближайшее время. Когда я обернулся к стоящему поезду, стало ясно, что не я один смотрю подобным образом на это явление: все женщины, как одна, раскрыли глаза и следили взглядом за незнакомкой, как она идет по сжатым полям, – одна с завистью, другая с ненавистью, третья словно снявши колдовскую маску и превратившись в уродину.

Воровка фруктов, как видно, тяжело нагруженная, бодро продвигалась вперед, иногда семеня, иногда прыжками, то на одной ноге, то на двух, будто перед ней были начерчены «классики», и делала она это не из-за неровностей сжатого поля, где-то бугристого, где-то неудобного, где-то ровного, а потому, что ей, только что выехавшей из города, да и вообще выросшей в городе, нужно было еще приноровиться к этой земле.

В итоге она выбралась с поля на местную дорогу, по которой теперь шагала, следуя длинным извивам, в стороне от скоростных магистралей пикардийской транспортной сети. Время от времени она нагибалась, чтобы поднять занесенные ветром на эту тропу, покрытую битумом и щебенкой, целые, несжатые колоски и сунуть себе за ухо, как сигарету. Странным также было то, что она шла не в одном направлении, а двигалась по кругу. Но с другой стороны, она не кружила вокруг чего-то определенного, ничего не брала в кольцо, просто круги, которые она прочерчивала, становились все шире и шире. И все же потом ей кое-что попалось в круг: один из характерных для Вексенского плато лесных островков посреди гигантской пашни: я думал, что она уже совсем исчезла за ним – но тут она вырулила с другой стороны, держа под мышкой тыкву или что-то другое словно футбольный мяч. Началось хождение перед лесом туда-сюда, перешедшее в беготню со все увеличивавшейся скоростью: похоже, она искала там – панически? – вход, но я бы сразу ей мог сказать, что в такие леса, называемые по-французски «clos»[29], похожие на плотно сросшиеся леса со сцепленными ветвями, огораживающие храмы в Японии, ни с какой стороны не войти. Здешний остров-лес возвышался, сомкнув верхушки деревьев, что только усиливало впечатление, будто это неприступная крепость или даже целый город-замок.

После этого неожиданное исчезновение из моего поля зрения воровки фруктов. Но ведь она вот только что, одним мощным движением, не сочетавшимся с ее тонкой фигуркой, зашвырнула свою дорожную сумку, далеко-далеко. Или забросила ее, чтобы пометить то место, где она собиралась устроиться на день, на ночь? (Взгляд через плечо в сторону вагонов: на одном из женских лиц мелькнула тень искренней зависти?) И тут я, опуская бинокль, с уже знакомым ужасом осознал: это действительно она спала на запасном сиденье в поезде, воровка фруктов. Да: сколько раз в моей жизни бывало, что я принимал тех, кто мне внутренне в тот момент был ближе всего, стоило им вживую предстать передо мной, за фантомы, за кого-то совершенно другого, особенно бледного, особенно чужого, при том, что именно эта особая, живая бледность в моих глазах делала их особенно другими. Так у меня случалось и с моими детьми: «Кто этот поразительно бледный незнакомый ребенок, открывший мне только что дверь?» – и только через некоторое время: «Батюшки, так это же мой собственный сын!»

Гудение, гул, дрожание: без паники, дали электричество. Вернулись в поезд и поехали дальше, после того как машинист затушил свой окурок ногой (и в этом случае никакой опасности: поля пшеницы не загорятся, пшеницу уже всю убрали, – хотя урожай был самый плохой за последние сто лет, причем не только в бывшей королевской житнице).

И почти сразу остановка, у той во всех смыслах ни с чем не сравнимой станции Лавильтертр, далеко от деревни, которую было не видно и не слышно. Помахал на прощание своим попутчицам, каждой в отдельности, особенно той, что с короткими волосами и жилистыми впадинами под коленками, но ни одна из них не помахала в ответ и даже взмаха ресниц не удостоила; все они, как одна, стоило поезду отъехать, снова, как всегда, превратились в величественных особ и снова стали недосягаемыми.

Я был единственным пассажиром, сошедшим на этой станции, и потому думал, что я тут один. Глубокий вдох и выдох, несколько раз подряд. Вот он, стоит как всегда на своем месте, старенький вокзальчик, давно закрытый и заколоченный. Но хотя бы снаружи покрашенный свежей краской, – может быть, в один прекрасный день он снова откроется, вот только: для кого? Кассы больше не было. Не исключено, что ее и вовсе тут никогда не было. Билетного автомата, впрочем, тоже не видно, – один из признаков оригинальности станции Лавильтертр. А вот еще один: кратчайшая дорога в деревню шла в гору через лес со множеством разветвляющихся тропинок, без каких-либо указателей, так что даже «бывалый ходок», «habitué», к числу которых якобы принадлежал и я, то и дело сбивался с пути, а возвращавшиеся домой местные деревенские жители, если их не встречал кто-нибудь на машине, предпочитали делать большой крюк и идти в обход по проселочной дороге.

Можно было бы поведать и о других признаках исключительности станции. В тот летний день, когда история воровки фруктов созрела для того, чтобы быть рассказанной, к ним добавился еще один. Обе крытые остановки под навесами, с двух сторон от рельсов, которые тут, на коротком отрезке перед станцией, снова шли попарно, одни – в направлении Парижа, другие – в депо, были заняты людьми, но не ожидавшими поезда, поскольку этим ранним вечером никакие поезда уже больше не шли, а двумя клошарами, расположившимися каждый на своей остановке. «Клошар», ведь это слово применимо лишь к опустившимся обитателям больших городов. Но назвать их в данном случае «бродягами» или «скитальцами» тоже было нельзя. Достаточно было посмотреть, как они сидели без движения, один склонившись вперед, устремив неподвижный взгляд – предположительно – на башмаки, совершенно непригодные ни к какой ходьбе, другой, такой же недвижимый, завалился вбок, способный лишь на одно-единственное движение – лечь. Сокращение «бомж», лицо «без определенного места жительства», «sans domicile fixe», тоже не годилось. Ведь отсутствие определенного местожительства могло быть своего рода идеалом. (Во всяком случае, для такого, как я.)

Сначала я не заметил эту парочку, потому что, когда я вышел из поезда, они даже не пошевелились. Ни одна голова не поднялась, ни под навесом крытой остановки тут, ни под навесом крытой остановки там. («Крытая остановка» – совсем не подходящее словосочетание для обозначения полуразвалившихся прозрачных пластмассовых будок, уже давно стоявших без крыш.) Когда же я потом все же заговорил с одним из них, на его «лице с красивым в сущности естественным загаром» обнаружились «в сущности очень живые глаза», и отозвавшийся сразу, так сказать не сходя с места, с «сидячего места», голос звучал «в сущности весьма бойко», – мужчина говорил «в сущности приятным баритоном».

Я поздоровался с ним и потом спросил – нет, не о его жизни, настоящей или прежней, я спросил его о другом: не видел ли он тут до меня кого-нибудь, кто проходил бы мимо, женщину, не маленькую, не большую, не толстую, не тонкую, не белую, не черную, – в последнем случае нечто среднее. «Да, была тут такая. Сначала я подумал: наверное, одна из нас, – но как она сюда забралась, черт побери? А потом пригляделся и понял: нет. Она такая и не такая. Вон тот, напротив, обычно нагоняет страх на людей, все молчит, как пес-молчун. Но перед этой женщиной он и сам вдруг струхнул, поджал хвост, как самый что ни на есть побитый пес. Испугаться такой бабы? Смехота!» И он действительно рассмеялся каким-то на удивление детским смехом. «А как она тут все шастала зигзагом, туда-сюда, по всем путям, то идет так медленно-медленно, то вдруг сайд-степ выкинет, – именно так буквально и было сказано, – а потом вдруг как бросится к тому, напротив, а потом ко мне, оказалось, что она просто что-то искала. И в итоге, похоже, нашла, хотя и не то, что искала, нашла вон там, в ангаре. Что это было? Бог его ведает, она засунула эту штуковину сразу под пальто, когда вышла из ангара, что-то четырехугольное. Книга? Нет, для книги великовата. Но если я правильно помню, ведь раньше бывали и большие книги, верно? Картина? Фотография? Не спрашивай. Меня и собственные-то вопросы раздражают. Когда я был молодым, я проехал всю Африку стопом, со змеею под рубашкой. Стопом – так говорят еще? А вон у того под футболкой маленькая куница, живая. Или, может, хорек? Погляди, как высунул морду из-под ворота, глазки-пуговки, зубы острющие. Мне б такое пальтецо, как у них, а то я все мерзну, даже летом. Африка! Мали. Знаешь песни Траоре Бубакара? «Si tu savais, comment je t’aime, toi aussi tu dois m’aimer»[30]. Хотя у той-то было даже не пальто, а такой балахон, накидка. В школе я несколько лет учил немецкий, но единственное слово, которое помню, – «Wetterfleck», «плащ-палатка». А от тех времен, что я провел на Балканах, у меня засело в башке еще три якобы немецких слова, которые были там в ходу, доставшись в наследство от австрийской монархии, хотя я понятия не имею, что они значат: «Markalle», «auspuh», «schraufzier»[31]. Боже ж ты мой, как она обрадовалась тому, что нашла там в ангаре. Или, наоборот, испугалась? Не знаю, не спрашивай. Сколько раз я пытался открыть дверь этого ангара. И дергал, и тряс, без конца. Никакого эффекта. А она? Пнула разок ногой, и готово дело? Нет. Не могло быть такого. Ничего она не пинала. Она еще ни разу в жизни ничего и никого не пинала. Хотя когда-нибудь придется, если другого не останется, верно? А может, просто все дело в том, что я-то тянул за сломанную ручку – с меня станется, вместо того чтобы, как она, – взять и отодвинуть дверь? С другой стороны, входить в ангар не разрешалось, – неужели она не видела запрещающую табличку? – и уж тем более запрещалось оттуда что-либо выносить, тут, с моей точки зрения, налицо состав преступления – воровство, а если еще имело место открытие двери с применением силы, то еще более тяжкое преступление – кража со взломом, ясно как божий день. Но как она потом с этой штуковиной под накидкой, сияя воровскою и одновременно королевской радостью, села ко мне, близко-близко, чуть не пихнула меня при этом, или, может быть, все-таки действительно пихнула, или даже чуть не спихнула, bel et bien[32]? Может быть, она в самом деле хотела меня спихнуть отсюда? Занять это место для себя? Нет. Уже давно ко мне так мило ни одна девушка не подсаживалась. Подсаживалась? Усаживалась! Уже давно? Никогда, ни разу. И впервые за все время этот, напротив, посмотрел сюда. Какая зависть. Неприкрытая зависть. Неприкрытее не бывает. А потом мы все трое ни с того ни с сего рассмеялись, она – как это сказать? – во все лицо, я, сам не зная почему, а этот, напротив? он тоже смеялся, вместе с ней и вместе со мной, как только умеет смеяться немой человек или как только умеет не умеющий смеяться немой человек».

Я пошел к ангару. Дверь стояла распахнутой настежь, и, хотя со стороны западного горизонта, почти от самой верхней линии гряды холмов Ля Мольер шел низкий солнечный свет, попадавший вовнутрь, внутри ангара было холодно как в подвальном ле́днике. Остановившись на пороге, я бросил взгляд через плечо на того бомжа, который сидел на остановке возле путей в сторону Парижа. Он сразу понял, на что я намекаю: как спальное место ангар ему точно не годился, и потому в ответ на мой взгляд он лишь кивнул, слегка, еле заметно. Весь пол в ангаре был усеян бумагами с печатными строчками, состоявшими в основном из цифр, и мне не нужно было даже нагибаться, чтобы распознать в них невесть откуда взявшиеся банковские выписки из счетов, судя по бросавшемуся в глаза изображенному на каждом листе логотипу одного «всемирно известного» банка, всемирная известность которого была того же толка, что и известность встретившегося мне еще несколько часов назад – или несколько дней тому назад, а может быть, и недель? – на страницах газеты «Parisien» некоего «всемирно известного» галериста. Потом я все же наклонился и перевернул несколько бумажек. Оборотные стороны были чистыми, пустыми. Хотя нет: в горизонтальном свете закатного солнца, освещавшего их, на одном из листков проявилась строчка, но не в виде напечатанного текста, а в виде оттиска рукописной записи, оставшейся от того, что листок был использован в качестве подложки. Рядом – обычный матрац, в обычном состоянии; менее обычным было наличие старой телефонной книги, валявшейся в дальнем углу, и совсем уж необычно выглядела тут микроволновая печь – в ангаре не было ни одной розетки. Или микроволновые печи могут работать и на батарейках?

Руководствуясь мыслью о том, что история воровки фруктов – не детективная история или детективный роман, я запретил себе задаваться подобного рода вопросами, сунул один из листков в карман и вышел наружу, туда, где в последних лучах солнца отливал особой синевой станционный щит с надписью «Лавильтертр». Оба обитателя железнодорожных прирельсовых территорий по разные стороны путей успели тем временем вернуться в исходное положение и задремать, один сидя, другой лежа в своей «будке», abri, без крыши, вместе с детенышем то ли куницы, то ли хорька под футболкой с надписью «Circle City, Alaska», оба были теперь недоступны для общения или просто не хотели больше ни с кем общаться.

Я глядел на мост над двумя парами рельсов, по которому за все это время не проехала ни одна машина и на который, похоже, целую вечность не ступала нога человека, и понимал, что и мне больше нечего сказать. На душе у меня стало как-то торжественно, когда я почувствовал, что все сказано и что я могу ничего больше не говорить. Я ощущал, как превращаюсь в немого, как растет моя немота. Вот теперь и я немой, хотя и по-другому, чем тот, что растянулся там на своей растрескавшейся поломанной пластмассовой скамейке. Совершенно немой, так стоял я перед лицом как будто всеохватного пространства, приподнято немой. Мне представилось, что за опорой моста воровка фруктов упражняется в бросках, но при этом в действительности ничего не бросает.

Солнце зашло. Первый холодок после теплого летнего дня опустился на Пикардию и Вексенское плато. Темные, оттого что сжатые, поля нежданно-негаданно забелели белизной прежде незаметных чаек. Высоко в небе такие же белые ленты облаков, как следы морской пены на песке от прибойной волны. Два небольших облака, выхваченные, одно за другим, лучом уже исчезнувшего отовсюду солнца, тихо двигались навстречу друг другу и ярко вспыхнули в тот самый момент, когда соединились. Не знаю почему, но мне это напомнило один роман, прочитанный в ранней юности: его герой, в конце, видит у себя над головой громоздящиеся облака и представляет себе, что это узилище, из которого нужно обязательно вырваться, или даже не просто темница, а нечто гораздо более мощное – цитадель. Шаг, еще один, чуть другой из-за пчелиного укуса, точнее, благодаря ему; «grace à la piqûre»[33].

В то время, когда разворачивается ее история, воровка фруктов как раз только что вернулась из длительного многомесячного путешествия. Проведя не больше одного дня и одной ночи в Париже, где она жила возле Порт-д’Орлеан, она снова двинулась в путь, спешно покинув дом не только из-за матери, которая исчезла незадолго до ее возвращения с русского Крайнего Севера и на поиски которой она бросилась теперь, но еще и потому, что ею, во сне, владел совершенно определенный, хотя после пробуждения уже не такой определенный и оттого, быть может, еще более пугающий страх за себя. При этом «страх» или «angoisse» было тем словом, которое она никогда не употребляла применительно к себе. Она избегала говорить «Мне страшно», «Я испытываю страх» или «Je suis angoissée», из суеверия (это ее собственное выражение, она сама неоднократно повторяла, что «суеверна до мозга костей»), опасаясь, что если она произнесет это слово, то страх, вместо того чтобы исчезнуть или, по крайней мере, как-то улечься, наоборот, разрастется до невероятных размеров и станет совсем уже неодолимым; и тогда уже никакими средствами от него будет не избавиться; хотя, возможно, надеялась она, никому особо об этом не сообщая, из того же суеверия, кое-какие средства все же имелись.

Ее возвращению из тайги и тундры предшествовали рассказы или, скорее, обрывки рассказов, иногда в форме рисунков, которые она посылала родным, не столько матери, которая уже утратила способность понимать такого рода вещи, да и не только такого рода, сколько брату и прежде всего отцу. Судя по этим посланиям, она целыми днями и ночами, поскольку солнце, не успев сесть, тут же снова всходило (справа? или слева?), сидела где-то на берегу Енисея, Оби, Амура, или как там еще называются все эти реки Русского Севера, и рисовала, раскрашивала, причем не только карандашами, а всем, что попадалось под руку, не обращая внимания на то, соответствуют ли цвета окраске внешнего мира, и запечатлевала происходящее на реках и, еще более самозабвенно, по своему обыкновению, то, что находилось в стороне от берегов, по краям и углам картины, но с особенным удовольствием, во всяком случае, с необычайной подробностью, то, что происходило прямо у нее под ногами. Между делом она выучила русский, язык – так она, по крайней мере, полагала – ее предков, по одной из линий, одной из многих, и на конвертах писала свое имя кириллицей: АЛЕКСИЯ. Время от времени она подрабатывала, официанткой (при этом не раз и не два проливала суп и напитки, иногда бывая неловкой), горничной, работницей на рыбных базарах (на одном из них она привлекла к себе общее внимание, вызвав немалое удивление и став предметом насмешек из-за того, что она оказалась тут единственным человеком без «раскосых» глаз), заварщицей чая и обжарщицей кофе (и с той и с другой работой она справилась лучше всего благодаря своему «timing’у», который и по-русски назывался так же и произносился одинаково – «тайминг»), но особую ловкость она проявила, обойдя всех, кто вместе с ней в тот длинный день находился в лесу, когда работала грибницей (если это занятие можно назвать «работой»). Какому-то мужчине она напомнила его умершую жену. Другой, называвший ее поначалу «деткой», сравнил ее час спустя с Шерон Стоун. А еще один непременно хотел поиграть с ней в футбол. А еще один окрестил ее ЯСНОЙ ПОЛЯНОЙ. А еще один…

В первый день после возвращения все голоса, звучавшие на парижских улицах, от Алезии и Данфер-Рошро до Монпарнаса, казались ей русскими, и потому она то и дело, отвечая на приветствие или обращенный к ней вопрос, и сама переходила на русский. И в голосах птиц в городе ей слышалась славянская окраска. И даже кофейные машины выплевывали славянские шипящие согласные: «ч», «щ» и тому подобные, как и ее собственный паровой утюг, которым она пользовалась сегодня утром.

В действительности у Алексии было другое имя. Но так ее называли все с тех пор, как она в ранней юности исчезла из дома и, считаясь пропавшей без вести, несколько лет, никем не узнанная, в том числе и собственной матерью, обитала на ее участке (отец тогда отсутствовал, брат еще не родился), – по имени святого с похожей историей, Алексия. Только в истории святого родители лишь в час его смерти признали в нем, долгое время жившем безвестным пришельцем в каморке под лестницей их дома, пропавшего сына.

Воровка фруктов уже в подростковом возрасте, до своей жизни «под лестницей», была одержима, как это назвать? «охотой к перемене мест»? «болезненной страстью к бродяжничеству»? которая нападала на нее по временам. С интервалом в несколько месяцев она исчезала, всякий раз на целый день, потом ее ловили где-нибудь за городом, но она никогда не могла объяснить, как она очутилась на платформе грузовой станции или даже под ней, в садоводстве, в проржавевшем автобусе и часто за пределами страны, по ту сторону Альп, Пиреней, Арденн. Она считалась больной, и у ее заболевания имелось название.

После возвращения, когда ее никто не узнал, и потом, когда она снова сошлась с матерью и, по-другому, с отцом, Алексия исцелилась, причем окончательно, от своей страсти к бродяжничеству. Что не означало превращения в домоседку. Живя по преимуществу в своей просторной квартире, которая служила ей одновременно рабочим местом и мастерской, она тем не менее регулярно отправлялась в дальние путешествия, все более или менее спланированные, с ясным представлением о том, куда она движется, и, главное, о том, где она побывала и как: она, как никто другой, обладала безошибочным чутьем по отношению к пространству или даже каким-то чувствованием места, только ей присущим чувством места. С другой стороны, от тех лет блужданий в смятении и потерянности у нее сохранилось нечто, что отнюдь не давило на нее тяжелым грузом, но, напротив, словно окрыляло ее и по временам озаряло проблеском того, что можно было бы назвать тихим высокомыслием.

Ее путешествие в Пикардию, в Вексен, не относилось к числу ее дальних вояжей. При ближайшем рассмотрении (на карте или где еще) это даже и «путешествием» назвать было нельзя, скорее поездкой, потому что на машине или поезде вполне можно было обернуться за один день, из Парижа туда и обратно; многие живущие в Пикардии совершают такие поездки из-за работы, только в обратном направлении, утром в столицу, вечером назад. Хотя и для них это было делом нешуточным.

«И для них»? Означало ли это, что и для воровки фруктов предстоящая поездка обещала быть делом нешуточным? Да, именно это имелось в виду. С ее точки зрения, то, что ей обещалось, не предполагало никаких шуток. Она знала, еще до отъезда, что это даже станет ее первым настоящим путешествием, из разряда тех, о которых где-то было написано, что по ним узнается, в чем «заключается собственный стиль». Она знала это и хотела этого. И, в отличие от матери, которая тогда, отправляясь на поиски своей дочери, мечтала о том, чтобы это было последним ее путешествием, воровка фруктов мечтала теперь, чтобы оно, это путешествие, было бы для нее не последним. Да, это путешествие обещало многое. Хорошее? Плохое? Просто обещало.

Девушка еще ни разу в жизни не бывала в Пикардии. Или скажем так: возможно, она бывала там во времена своего бродяжничества, но в памяти ничего не сохранилось от тех краев. Разве что только название, которое, бог его ведает почему, казалось ей приятным по своему звучанию или просто звучным, отличавшимся от таких названий, как, например, «Нормандия», «Кот-д’Азур», «Эльзас», «Бретань». И хотя она не связывала с этим названием никаких рыцарей или рыцарских замков, в нем слышалось ей, особенно когда она повторяла его громко вслух, что-то рыцарское, что-то, как говорили, «галантное».

Не было никакого сомнения в том, что мать, после того как она стремительно покинула начальственный кабинет в своем банке, должна обнаружиться в Пикардии, причем «ровно» в пикардийской части Вексенского плато. («Ровно» и «точно», прежде самые частотные слова в ее речи, теперь совершенно исчезли из ее лексикона.) Не было никакого сомнения в этом потому, что Вексен был единственной местностью, которую банковская дама еще принимала в расчет, а еще потому, что это нашептало воровке фруктов ее суеверие. А может быть, она бросила спичку на карту? Развела костерок из бумаги и развеяла золу на ветру? – Как вам будет угодно. Что вам больше нравится.

Перед началом своей одиночной экспедиции воровка фруктов встретилась с отцом в ресторане «Mollard» против вокзала Сен-Лазар. После многомесячного пребывания на сибирских реках ей бросилось теперь в глаза, как отец постарел, – вернее, что он уже выглядел таким старым задолго до ее путешествия, но только сейчас она обратила на это внимание. Впрочем, это ее нисколько не напугало. Скорее понравилось. Как ей вообще с незапамятных времен все нравилось в отце и точно так же в матери, и, может быть, даже еще в большей степени, в ее брате, который был на десятилетие моложе ее.

Отец, как всегда в темном, правда, местами испорченном мелкими зацепками, как от терновых колючек, костюме от Диора, с платочком в нагрудном кармане, в английских туфлях, начищенных до блеска, но изрядно, впрочем, растрескавшихся, со стоптанными каблуками, прежде чем сказать: «Россия! Интересно послушать!», поведал, не без волнения, краснея по ходу рассказа, о том, как он шел от кладбища на Монмартре, возле которого он жил, уже давно в одиночестве, по Будапештской улице, где от каждой парадной ему улыбались проститутки, молча, старые шлюхи, почти древние старухи, с соответствующей раскраской, подчеркивающей их нежелание молодиться, и эти тихие улыбки, которыми светились их окаймленные черным глаза, говорили о том, что они ничего от него не ждут, ничего не хотят, да и вообще, похоже, ни от кого уже ничего не ждут и не хотят.

Когда же она потом начала рассказывать о России, было видно, что он ловит каждое ее слово и, склонившись к ней, буквально считывает все по губам и потому повторяет за ней, отзываясь эхом, целые концовки фраз. В свое время, когда она была еще ребенком, он точно так же держал себя с ней, повторяя и удваивая ее движения и жесты. Это особенно бросалось в глаза, превращаясь чуть ли не в гротескную пантомиму, если с его ребенком что-то случалось, какая-нибудь неприятность, беда, или если ему причинялась, пусть неизбежная, боль. Если ребенок от усталости начинал клевать носом, то и у отца, без всякого его намерения, совершенно непроизвольно, точно так же свешивалась голова. Если ребенок пускался в рев оттого, что схватился рукой за крапиву, то почти одновременно, то есть не так, как отзывается настоящее эхо, из груди взрослого вырывался крик боли. А если игла медицинского шприца вонзалась в подушечку детского пальца, то отец вздрагивал в десять, а то и в двенадцать раз сильнее, чем его крошечная дочь.

Удивительно, хотя, может быть, и нет, что именно этот человек стал для нее потом таким авторитетом. Возможно, это объяснялось присущим ей чувством семейственности, таким же глубоким и всепроникающим, как присущее ей чувство места, но проникающим еще и в прошлое и обусловившим свойственное ей почитание (не культ) предков, о которых она знала только по рассказам или по обрывочным воспоминаниям других. Но почему из всего клана только этот человек, ее отец, стал для нее единственным авторитетом, вообще единственным авторитетом, единственным на всем белом свете? На этот вопрос нет ответа. Так было, и все. Как было, так и было.

Как и теперь, когда она спросила, что ей заказать тут в «Mollard», признание за отцом авторитета, единственно значимого для нее, составляло по временам часть игры. Но в некоторых случаях она относилась к этому с полной серьезностью, ей нужен был этот авторитет; она нуждалась в нем, словно от него зависела если не вся жизнь, то, по крайней мере, этот день, и последующий, и вообще, в принципе, последствия. Сегодня и был именно такой серьезный случай. Было нечто, что ее занимало. Ее занимали последствия.

Подобно тому, как отец, слушая русские рассказы дочери, не сводил глаз с ее губ, так и она не отрывала взгляда от его губ, когда речь зашла о причине их встречи. Она ни разу не перебила его ни одним вопросом, предоставив ему возможность свободно говорить, и все только смотрела на него большими и на удивление доверчивыми глазами, даже тогда, когда он запинался и, как часто у него бывало, терял нить разговора, и даже тогда, когда он, по своему давнему обыкновению, вдруг начинал нести какую-нибудь ерунду или в чем-то явно ошибался, что она тут же замечала, но никогда его не поправляла: даже в этом, даже в этой ерунде, которая вдруг выскакивала из него, в его ошибках, фактических и логических, которые не так уж редко проскальзывали у него, все же что-то есть, верила воровка фруктов, что-то, чему она должна следовать, непременно держась за каждое слово. А всякие отвлечения или постоянную отвлеченность, готовность отвлечься, свойственную ее отцу во время разговоров, – одна из его характерных черт, – она доверчиво воспринимала, о чем свидетельствовали не только ее большие глаза, но и напряженно раздутые ноздри, как часть преподносимых ей уроков дня или уроков жизни. Стоило отцу, к примеру, устремить взор к мозаикам начала прошлого века на стенах или на потолке, ко всем этим цветам, павлинам и прочим красотам, она послушно следовала за его взглядом, ожидая обнаружить в разноцветном, с проблесками золота и серебра, мозаичном сверкании отеческое наставление. И только на одну мозаику над их головами она взглянула совершенно самостоятельно, по собственной воле: на ту, где была представлена гирлянда фруктов, вся составленная из разных плодов. Она не просто смотрела, – она смотрела влюбленными глазами на эти как будто настоящие блестящие яблоки, закинув по-особому голову, как умела только она: чуть склонив ее вбок и подняв лицо кверху, словно к макушкам деревьев.

Относительно ее плана отправиться на поиски матери и связанной с этим предстоящей поездки в глубь страны, «во французские дебри», как он это называл, считая себя географом и историком одновременно, отец, между закусками и основным блюдом, а потом между основным блюдом и кофе, отпускал время от времени замечания, в которые дочь внимательно вслушивалась, относясь к ним, хотя они этого и не предполагали, как к необходимым для этого путешествия ориентирам и обязательным к исполнению указаниям. (Во время еды старик не произносил ни слова, он никогда, сколько она его помнила, не умел делать два дела сразу.)

«Твой Исаак Бабель тоже был, кажется, в Вексене, сто лет назад, и в одной из своих книг, уже не помню в какой, рассказывает о деревнях, в которых вдоль дорог можно увидеть одни сплошные высокие каменные стены без окон вместо домов, деревни, напоминающие крепости времен Столетней войны… Пикардийский сыр ложится камнем в желудке, но если взять несколько маленьких кусочков и добавить в тесто, то это придает пирогам совершенно особый вкус… При встречах с мужчинами всегда надевай очки, желательно с толстыми стеклами, как у женщин из голливудских фильмов… без этого твои глаза, как кто-то, не знаю точно кто, предрекал сразу после твоего рождения, “сведут их всех с ума”… Если ты опять интересуешься перьями хищных птиц: перья канюка ты, как правило, можешь найти где-нибудь на краю леса, особенно там, где много густых кустов, – и вот когда они туда залетают или вылетают оттуда, не важно, за добычей или просто так, они частенько, в полете, теряют одно из своих перьев, с крыльев, то есть сбрасывают не по собственной воле, и всегда только одно, но зато самое роскошное из всего оперенья; орлиное перо, очень длинное, может, если тебе посчастливится, лежать в чистом поле, скорее вдали от всякого леса, и тоже в одном экземпляре; а вот что легко можно добыть, так это целые соколиные крылья, искать нужно по преимуществу в небольших, но зато тесно засаженных лесах, где соколы, то ли в погоне за добычей, то ли в любовном угаре, мчатся близко к земле, а главное – по горизонтали, и как слепые, может, по молодости или по старости? врезаются со всего размаху в ствол дерева; ястребы же тебе могут попасться и целыми, когда будешь там в Пикардии собирать перья, вместе с мертвыми фазанами, и сами мертвые, и те, кого они атаковали где-нибудь на пашне, тоже мертвы; и даже целые крылья соек – какая синева нежных перышек у основания крыла! из-за которой их растаскивают на украшение шляп в альпийских землях – будут тебе там буквально падать с неба, тебе только нужно будет – тебе вообще обязательно нужно иметь в дороге острый складной нож – отрезать крыло от туловища (она не стала поправлять отца и воздержалась от замечания, что сойки не относятся к хищным птицам)… и никому не говори, что ты ищешь… это, кажется, у Бабеля сказано об одной героине: “Она не была храброй, но была сильной, сильнее собственного страха”? Не знаю, в любом случае эту фразу сказал кто-то из славян… Ах, эти пары, танцующие танго, как они неожиданно отворачивают головы друг от друга: вот так и нужно отворачиваться, чтобы не видеть – не видеть что?.. Твоя мать, она жива, это я точно знаю, и она хочет, чтобы ее искали, причем искала именно ты, это я тоже знаю наверняка, она отзовется только на твой зов, на твой голос, я знаю это совершенно определенно… Обращай внимание на забытые вещи, висящие на вешалках в барах и гостиницах: она большая мастерица забывать что-нибудь в таких местах – шали, шляпки, шарфы… Она не пропадет, хотя и предрасположена к тому, готовая поддаться соблазну – плюнуть на себя, распуститься, опуститься, с давних пор, по крайней мере, на некоторое время, я знаю это… и никто ее не убьет, хотя, сколько мы с ней были знакомы, ее так и тянуло к этому: встретить кого-нибудь, кого бы она могла довести до того, чтобы он ее убил… Любительница опасных искусительных экспериментов… Это лучше звучало бы по-английски, как название или припев какой-нибудь песни: «woman of dangerous tries»[34] или «woman of dangerous trials»[35]?.. – Двусложные слова все же более мелодичные и лучше годятся для пения, чем односложные… Боже ты мой, как мне опротивели детективы, и как я ненавижу всех детективщиков, вместе взятых! Вот слушай: идея совершенно другого детективного романа: на большом всемирном конгрессе, на генеральном собрании авторов детективов взрывается бомба и убивает всех разом, всех без исключения, – и догадайся, кто заложил бомбу?.. Сейчас как раз новолуние, там, за городом, ты увидишь ясные звездные ночи, и смотри у меня, не пропусти ни одной падающей звезды, август – месяц звездопадов… Хорошо плавать в ручьях и небольших речках, вроде Виона, Троена, вниз по течению, только осторожно, иногда попадаются глубокие илистые ямы, хотя сквозь прозрачную воду кажется, что там твердое дно, так что главное – не навернись там у меня, а то я вот однажды, когда купался в Троене, или нет, в Эпте? сделал шаг и провалился, по самую грудь… Фильмы в сельских залах для торжеств, а сейчас, летом-то, может, и под открытым небом?.. Комната с завтраком в Лавильтетре, Монвиле, Шомоне, ничего особенно деревенского. Когда идешь по дороге, никогда никого не пропускай, не отступай ни на йоту… к тебе никто никогда не прикоснется, если тебе это будет не по нраву, не говоря уже о том, чтобы обнять… никто не желает тебе зла… Ты только взгляни на них, твоими глазами, и все, даже пьяный в стельку гуляка, и последний мерзавец, известный далеко за пределами своей округи, и деревенский дурачок – он в первую очередь – все они будут стараться обходиться с тобой по-доброму, в меру своей, да! доброты, и будут желать тебе делать только добро, как они, да! все, вместе взятые, с незапамятных времен желали кому-нибудь сделать добро. Натрескавшийся в дымину пропойца с глубоким поклоном уступит тебе дорогу, а сам, наверное, при этом свалится и полетит кувырком в заросли чертополоха на обочине. Лживый язык мерзавца, вот только что свисавший семью раздвоенными жалами из семи звериных морд, непременно превратится в ангельский язык наподобие языка пламени, сошедшего на его головы как в день Святой Троицы. А деревенский дурачок протянет тебе леденец, который он приберег именно для этого случая и не одно десятилетие носил его с собой, спрятав в самой глубине кармана брюк. Никогда и ни за что на свете с тобой не может ничего случиться, дорогая воровка фруктов, по крайней мере, вовне… Внутри еще возможно… Ах, твое сердце: оно создано, чтобы разрываться на части из-за всякой ерунды, и задумано таковым, и точно так же ты создана и задумана так, чтобы обливаться холодным предсмертным потом, в страхе, что никогда больше не очнешься, и вместе с тем: нет никого более радостного, более наполненного радостью, более талантливого в радости, чем ты, воровка фруктов!»

Последовала череда старческих вздохов. Но только первый вздох был всерьез, все остальные, как это у него бывало при повторах, были наигранными. Но дочь и к этим вздохам отнеслась серьезно. Она вообще все его высказывания воспринимала серьезно и сверхсерьезно.

А вот как завершил отец свои наставления, которые он преподнес ей в качестве напутствия в дорогу: «Избегать встречного света. То есть: только в самый полдень, когда солнце стоит в зените, можно идти с отблесками солнца на лице, а так – утром и вечером, когда оно уже садится и светит со спины. Встречный свет обманывает, увеличивает, уменьшает. Кошка выглядит лисой, волкодав скукоживается до размеров пуделя, ребенок превращается в монстра, из монстра получается ребенок. И еще: следить за тем, чтобы были перерывы, как можно больше. С каким облегчением я всякий раз вздыхал и начинал дышать ровнее, когда какая-нибудь драматическая история прерывалась словами “А тем временем”. Это промежуточное время, оно в твоей власти. И не давай никому его отобрать у тебя! В это промежуточное время, на промежуточных отрезках пути, и происходит, случается, является, пребывает главное. Искать, останавливаться, звать, мчаться, прочесывать леса, даже самые маленькие, в первую очередь их, присматриваться с особенным пристрастием к главным дорогам, городам, деревням, хуторам, в первую очередь к ним, это да. Но в перерыве, в промежуточное время, выбирать дорогу за садами, вреда от этого не будет. И тем временем обстоятельно, можно даже часами, завязывать и развязывать ботинки, выставив одну ногу вперед и сосредоточив взгляд исключительно на носке башмака, дав свободу ногам, которые пойдут впереди тебя. И еще: раз в день горячий обед. Расписаниям автобусов не верить. Карты складывать аккуратно. И всегда надевать две пары носков…»

Отец, наверное, еще долго продолжал бы в том же духе. Но ему помешали: метрдотель подвел к соседнему столику трио или квартет политиков, в сопровождении двойного квартета журналистов, – если это были, конечно, они. Пришельцы еще не успели рассесться, как старик, ни к кому не обращаясь, ни к дочери, ни к новым посетителям, довольно громко заговорил в пустоту: «С утра до ночи тебя кормят ими по телевизору. Никуда от них не деться. Часами одни и те же физиономии, одни и те же ухмылки, одно и то же наигранное переглядывание. И вот теперь они еще внедряются в реальность, являются средь бела дня, загораживая свет своими костюмами и галстуками похоронных агентов и супертренеров футбольных команд, и даже тут, в реальности, продолжают как члены тайных союзов и заговорщики прикидываться элитой, которая никому не нужна, и демонстрировать власть, которой уже давным-давно нет. Единственное, что осталось в их власти, – вести войны вовне, а меж собой келейно мочить друг друга. Проваливайте. Избавьте нас от своего присутствия, по крайней мере, здесь, в реальности. Прочь отсюда, вы, посягающие на то немногое, что осталось от здесь и сейчас. Исчезните из моего дня. Ну почему, скажите на милость, метрдотель не посадил мне за соседний столик короля Людовика Святого и его дорогого, милого друга, его веселого биографа господина Жана де Жуанвиля? С Людовиком и Жуанвилем, живыми и реальными, это была бы совсем другая история. Это был бы праздник. А тут – материализовавшаяся нечисть, совсем другая история».

Тираду никто не услышал. История так распорядилась. Воровка фруктов одним своим видом отвлекала внимание. А кроме того, она, со своей стороны, отвлекала отца, – заговорив почти шепотом и словно заражая его своим тихим голосом, – она заметила как бы между прочим, что поданный им кофе, «Blue Mountain» из Ямайки, явно пережарен и потому такой горький и невыразительный на вкус, никак не соответствующий настоящему вкусу кофе с Голубой горы, свойственному ему при правильной обжарке, ведь у него именно настоящий своеобычный вкус. А еще она легонько дернула отца за рукав и кивнула в сторону молодой официантки, которая ловко обходила столы, неся нагруженный бокалами поднос так, что ни один из бокалов не покачнулся, – какая разница по сравнению с ней в той же роли на берегах таежных рек, будто хотела сказать воровка фруктов.

Потом ей захотелось поскорее распрощаться с отцом. В былые времена, когда у нее в виде исключения еще имелось собственное мнение относительно того или другого, она однажды, в виде исключения, сформулировала свое мнение, сочтя, что мать поступила совершенно правильно, бросив отца. От этого мнения, как и вообще от всякого мнения, она уже давно избавилась. Кто кого в принципе бросил? Она не знала этого и даже не хотела знать. Если бы кто-то спросил ее мнения, она в лучшем случае воскликнула бы как Джейн Эйр или как Джейн Остин?: «Мое мнение?!», но не испуганно, как героиня английского романа девятнадцатого века, а как бы между прочим, просто так. Ей всегда не терпелось, после часа общения с отцом, поскорее расстаться с ним. Вернуться в мир его дилетантских исторических и географических открытий, к его гомерическим, бьющим ключом, словесным потокам или еще к чему. Нельзя сказать, что он был ей милее на расстоянии. Но с годами, к концу каждой их встречи, он все больше напоминал ей тех, кого в старых фильмах, по крайней мере, во французских, называли «le gorille», «гориллой», в смысле «телохранитель». А когда она, с другой стороны, однажды сказала, что у него руки как у гориллы, и он ее спросил, что она имеет в виду, она подтвердила, что именно так буквально она видит его руки – как руки человекообезьяны, и добавила от себя: «Прекрасно!»

Стоило ему уйти, как он тут же исчезал у нее из головы, так было и сейчас, перед вокзалом Сен-Лазар. Она его чуть ли не вытолкала. Еще не хватало, чтобы он ее провожал до поезда и следил там за ней! А смотреть ему вслед, провожая взглядом: нет уж, увольте! Она никогда, даже в детстве, не смотрела вслед уходящему отцу. Он же, если уходила она, делал наоборот: всякий раз она чувствовала у себя за спиной его взгляд, и это не всегда было приятно. Бедный дурачок, любитель пытливого всматривания. Или пытливое всматривание являет собою один из гомерических источников?

Но потом, впервые в жизни, и она стала смотреть вслед исчезнувшему из поля зрения отцу: «Ты непрерывно что-то планируешь, проектируешь, намечаешь, даешь советы. А сам при этом совершенно беспомощный: если тебя о чем-то спросит приезжий, ты точно скажешь, где что находится, но если ты сам отправляешься в путь, то уже на первой развилке ты думаешь: где я?» В ее глазах, смотревших ему в спину, отец предстал теперь в образе постаревшего заключенного, только что выпущенного из тюрьмы, временно. И, глядя на него, она вспомнила, как ребенком бросалась открывать ему письма и разворачивать, а главное – сворачивать карты, последнее отцу почти никогда не удавалось.

Наконец одна. Так буквально думала она, пересекая «Зал потерянных шагов»: «Наконец-то одна!» Зал потерянных шагов? Обретенных шагов! И она принялась размышлять, как это так получилось, что она, проведя чуть меньше двух часов с другим человеком, причем с одним из тех немногих, кто для нее что-то значил, испытывала такое облегчение от того, что оказалась снова одна, что может самостоятельно идти своей прямой дорогой, куда ей заблагорассудится, и это при том, что за все месяцы, проведенные до того в России, она едва с кем или даже просто ни с кем не общалась.

А потом, шагая своей прямой дорогой в толпе, она больше ни о чем не размышляла. Не только отец улетучился у нее из головы, но и все предшествовавшее, равно как и все ей предстоящее. Не было ни «откуда», ни «куда», ни стрелок часов, ни реального времени, и даже теперешнего, летнего времени тоже не было. Она погрузилась в универсальное забвение, в сомнамбулическое состояние средь бела дня, которое, впрочем, принципиально отличалось от того бессознательного блуждания по окраинам поселков в ранней юности. При этом она знала не только, кто она и где находится. Помимо того ее глаза и уши были открыты – всему и вся? Нет, ее глаза и уши были открыты то для одного, то для другого, не очевидного в этот час ни для кого другого в толпе. Откуда такая уверенность? Откуда это известно? – Так рассказывается. Так разворачивается история.

Она увидела кого-то, кто плакал, совершенно очевидно, впервые за долгое время, а может быть, и вообще в первый раз. Мужчина или женщина? Не важно, к тому же она не обратила на это внимания. Кто-то стоял, спрятавшись за колонной. Спрятался от полиции? Спрятался, потому что хотел огорошить кого-то, кто должен был выйти из как раз подъезжавшего поезда? Ни то ни другое: он стоял там, спрятавшись за колонной, потому что это было его место, причем не только в этот час – уже и вчера, целый день, с момента открытия вокзала ранним утром до его закрытия в полночь, – и на Пасху он уже стоял там, за своей колонной, и на прошлое Рождество, в сочельник. А вон тот старик на костылях, похожий на карлика, с горбом, пробивавшийся шаг за шагом сквозь всеобщую беготню и суету, делая паузу после каждого шага, и теперь, выкинув вперед костыли, под наклоном, немного вбок, уцепившийся окончательно и бесповоротно, не в силах больше двигаться, за какие-то перила или ограждение, со своим горбом, нависавшим над головой, – этот «остов», готовый вот-вот рассыпаться там, среди толчеи и толкотни, был не таким уж и старым и всего десять-двадцать лет назад играл в футбол, профессионально, во второй лиге, а в начале своей карьеры, один год, даже в первой. Он не был особо богатым, но все же при некоторых деньгах, которые у него потом выманил обманным путем один друг и советчик. Еще сегодня утром он в какие-то минуты чувствовал себя вполне уверенно, выйдя на улицу с воспоминанием об ударе от центральной линии, том первом своем забитом голе, когда после того, как мяч пролетел в воздухе и сетка ворот всколыхнулась оттянутым пузырем, в памяти, как в замедленной съемке, все игроки повернулись к нему, не веря, а он, удивленный больше других, и сам не верил своим глазам. Теперь же –

Уже на перроне она опять развернулась и в одном из многочисленных вокзальных магазинов, вверх-вниз, вверх-вниз по лестницам, купила себе матерчатую сумку, с множеством накладных, боковых и задних карманов, которую она сразу окрестила «воровской сумкой». Вернувшись на перрон, она дошла до самого края, до той части, где уже не было крыши, и, хотя поезд уже был подан, остановилась постоять там, под небом, с высоты которого, усиленный впадиной под просевшими рельсами и высокими домами по обе стороны путей, несся отчаянный галдеж чаек. Белых бабочек, которые одна за другой выпархивали из темноты впадины и мерцали над ней на солнце, можно было на первый взгляд принять за чаек. «Transilien» – так назывались все поезда, отправлявшиеся из Парижа в регион Иль-де-Франс, она же, только что вернувшаяся с Дальнего Востока, прочитала вместо этого «Transsibérien».

Воровка фруктов сосредоточила свой взгляд потом скорее на рельсах у нее под ногами. Прежде, причем не только ночью, но и среди белого дня, как теперь, там можно было наверняка увидеть шмыгающих между шпалами крыс. Сегодня же, как уже давно, тут не было ни единой. Ей почти не хватало этих крыс там внизу под ногами. Повсюду смертельно чистая пустота. Ей «почти» не хватало шмыганья? Не просто «почти». Но зато из щебенки, которой было засыпано полотно дороги, пробивалось что-то красно-зеленое, тянулось вьюнком наверх, по стенке грубо забетонированного ограждения, почти к самым ее ногам, к краю платформы: какое-то растение, которое напоминало помидорный куст и которое, как выяснилось позже, таковым и было: когда она склонилась к нему, гроздья мелких, круглых, темно-красных зрелых помидоров буквально сами отдались ей в руки, проскользнули у нее между пальцами, которые ей даже и собирать в горсть не пришлось, чтобы сорвать плоды и сунуть их к себе. Ей то и дело попадались, на протяжении всей ее жизни, плоды, да еще какие роскошные, которые росли в самых невероятных местах. Но помидоры на железнодорожных путях вокзала всемирно известного города –

В поезде она моментально заснула. По своему обыкновению она спала глубоко и без снов. Когда она проснулась, поезд как раз остановился у какой-то станции на возвышенном месте, с видом на широкую реку, в которой она, только выйдя уже из вагона, узнала Сену. А рядом обнаружилась еще одна река, по ширине едва ли треть, а то и четверть от ширины Сены. Или это какой-то боковой ее канал? Нет, это была вторая река, Уаза, – воровка фруктов оказалась в месте слияния двух рек, там, где Уаза впадает в Сену, на железнодорожной станции, которая, соответственно, называлась «Conflans-Fin-d’Oise», Слияние-Конец-Уазы.

Она вовсе не собиралась к месту слияния двух рек. Но она проспала и проехала лишнюю остановку, вместо того чтобы выйти в Сент-Онорин, где собиралась сделать пересадку. Теперь же она ничего не имела против того, чтобы посидеть какое-то время там, где одна река вливается в другую.

Все известные ей реки на земле, особенно большие, когда они протекают по малонаселенным областям, похожи, так ей казалось, друг на друга. Такие места, как никакие иные, рождали у нее представление об одной-единственной планете, скрепляющей отдельные части земли. Ни у одного ручья на свете у нее не возникал подобный образ, ни у одного глетчерного ручейка, ни у одного потока лавы и уж тем более на берегах мировых морей, будь то побережье Восточного или Желтого моря, побережье Атлантики в Бразилии или, как еще несколько дней тому назад, побережье Берингова моря, его русская часть, со стороны Камчатки, или его противоположная часть со стороны Аляски, у Нома, где она побывала за год до того.

Вот так и теперь созерцание Сены и Уазы перенесло ее к сибирским рекам, где она пол-лета, в свободное время, сиживала как здесь на траве у воды. Такой же ветер с реки, как на Енисее, Оби и Амуре, овевал ее. Семена степного чертополоха, которые там повсюду, поблескивая серебром, парили парашютиками над речной поверхностью, иногда сцепившись попарно или даже сбившись в комок, роились в воздухе и тут над развилкой, в месте схождения Сены и Уазы с их по-степному плоскими берегами. И тут, как и там, береговые ласточки, хотя и немного разные по форме и окраске, но одинаково заполнявшие пространство общепланетарным дружным пронзительным писком. И точно такие же, как в тайге, пустые ракушки, выброшенные на песок волной, хотя нет, не совсем такие же. Но это не важно: в ее отстраненном представлении они были такими же. А еще бегуны и велосипедисты, хотя и редкие в этих местах: неужели они бегали и катили на своих велосипедах и там, в Сибири? Да, именно так. И вдоль Енисея проложены велосипедные дорожки и «оздоровительные тропы», и выглядели эти занятия одинаково, что тут, что там. Отстраненность, благодаря которой или силою которой все сливалось в одно, сообщала ей ощущение собственного присутствия в нужном месте, равно как еще более острое ощущение присутствия всего того, что окружало ее в данный момент; в этой отстраненности усиливалось и проявлялось все то, что одновременно наличествовало там, в том числе и она сама, так сказать, включая ее, присутствующую там вместе со всем остальным.

Благодаря собственной отстраненности она начала улавливать отличия, в первую очередь этих двух рек перед нею, отличавшихся друг от друга не только шириной. Ведь, кажется, было такое выражение – «запах бедности»? Во всяком случае, Уаза пахла бедностью, на ее поверхности расползались склизкие разводы от всех мыслимых и немыслимых жидкостей, и нигде даже мутного отражения синего летнего неба, в то время как Сена, в которой кончалась Уаза, откуда пошло и название места, fin d’Oise, Конец Уазы, еще одно хорошее выражение, пахла богатством, в смысле не пахла ничем, синева по всей ширине водной глади синела еще большей синью, чем настоящая в вышних сферах над нею. Обман зрения, возникавший из-за размаха разлившейся до самого горизонта большой реки, которая как бы походя прибрала себе ту гораздо более маленькую на переднем плане? Иллюзия? Но со всеми этими разнообразными запахами как-то не вязалось то, что говорилось о Сене, вода в которой, по прошествии некоторого времени, якобы снова становится чистой, по крайней мере, до ее слияния с Уазой, и вполне приспособленной для купания и плавания, в том числе и в той ее части, что проходит через Париж, особенно в местах ее изгибов, и эти места с легкой совестью можно порекомендовать каждому. Как бы то ни было: подобно тому, как она на прощание вот только что окунулась внесравнимо гораздо более холодную сибирскую реку, воровка фруктов, так разворачивается дальше история, ступила и здесь в реку, чтобы искупаться в «Конце Уазы».

Теперь пришло время рассказать, к чему все это с «воровкой фруктов»; время рассказать, как из нее получилась «воровка фруктов».

Считалось, что ответственность за это лежит на ее отце. Говорили, будто с самого ее раннего детства он показывал ей пример и был для нее образцом. Это неправда. Вполне возможно, что он, как, быть может, и многие другие, в ранние годы в мыслях проигрывал возможность перебраться через ограду или какое другое препятствие и залезть в чужой сад или вообще в какие-нибудь фруктовые угодья. Но до дела он эти свои мысли так никогда и не довел. Уж слишком он был неловким, недостаточно спортивным для такого. И кроме того: стоило где-нибудь рядом с ним обнаружиться всего-навсего какой-нибудь мелкой неурядице, он начинал вести себя как подозреваемый и в итоге нередко и в самом деле объявлялся виновником, всякий раз несправедливо. Но в мыслях своих он чувствовал себя виновным, в том числе или даже в первую очередь в совершении настоящих преступлений в ближайшей округе, полагая, что его вполне справедливо подозревают во всех возможных злодеяниях, в грабительстве, в изнасиловании, в нанесении смертельных повреждений, в убийстве, причем не только в его ближайшей округе.

Воровкой фруктов она стала уже в раннем детстве, во время ее короткого, ее вообще первого пребывания в деревне. «Стала»? В тот день, когда она взобралась на плечи деревенскому мальчишке, спрыгнула с – не слишком высокой – ограды на чужой участок с садом, залезла на дерево и одним движением вывернула из недр кроны плод, который все предшествующие дни ей «колол глаза», она вовсе не стала воровкой фруктов – она ею была изначально.

Сама она себя не считала воровкой. Никто ее до сих пор таковой не считал. Ее звали «воровкой фруктов», потому что это прозвище, ставшее ее вторым именем после полученного при крещении и вытеснившее редкую «Алексию», как называла ее только мать, прижилось в семье. «Воровкой фруктов» назвал ее тогда же владелец огороженного сада с плодовыми деревьями, в котором она «стибрила»? да нет, просто взяла себе, присвоила фрукт – какой, значения не имеет. Хозяин, деревенский друг юности ее матери, находясь в своем маленьком домике при саде (не сад при доме, а наоборот), стал невольным свидетелем присвоения фрукта, ставшего добычей чужой городской девочки. Сначала он непроизвольно вскочил из-за стола, но тут же остановился и устроился у окна, чтобы лучше видеть. То, что он увидел, так рассказывал он потом своей бывшей подруге, матери девочки, понравилось ему. Он, вот только что мрачно сидевший, погрузившись в невеселые мысли, вдруг, когда девочка одним движением извлекла на свет из глубины ветвей прятавшийся там плод, неожиданно развеселился и услышал, что в комнате, единственной в доме, кто-то смеется: смеялся он сам.

Вот он-то и окрестил ее «воровкой фруктов». Так он крикнул в спину девчонке, которая стояла перед забором в надежде снова выбраться на свободу; тот, кто мог бы ее подсадить, был по другую сторону ограды или вообще уже давно смылся. «Эй ты, воровка фруктов!» Она медленно повернулась к нему и молча посмотрела на него большими глазами как на человека, который вмешивается совершенно не в свое дело. А когда он, изображая из себя рассерженного хозяина, рванул к ней, она сделала одну-единственную вещь: она взяла плод, который до того держала за черенок зубами, чтобы иметь свободными руки для перелезания через забор, и этими руками прижала плод к себе. Это был ее плод, не чужой, и уж точно не запретный. «Прихватить что-нибудь» означало для нее, правда, только применительно к фруктам, овощам и тому подобному, и когда она была ребенком, и позже, когда стала молодой женщиной, совершенно не то, что под этим обычно понимали другие.

Воровство, хищение, кража, грабеж были для воровки фруктов последним делом. Из всех злодеев она испытывала отвращение исключительно только по отношению к ворам. Разбойники, насильники, убийцы, массовые убийцы – это было совсем другое. Потаенная укромность, которая не имела ровным счетом ничего общего с потаенностью какого-нибудь уютного укромного уголка, притягивала ее к себе настолько, что это было похоже на пагубное пристрастие. А вот потаенная скрытность воровства, кражи, из-за одних только жестов, казалась ей самым омерзительным на свете. И как бы она сама себя ни убеждала, став свидетельницей мелкого воровства в супермаркете, что, дескать, это от большой нужды или что украденное, считай, ничего и не стоило: она презирала вора за его ухватку. Любительница кино, какой она была с незапамятных времен, она, посмотрев фильм «Карманник» Робера Брессона, на некоторое время разлюбила досточтимого режиссера за сцену с бандой карманников в метро или где-то еще, в которой показано, как воришки, стащив у пассажиров кошельки и проч., перекидывают их в немом танце от одного к другому, через весь вагон, пока украденное окончательно не исчезает, и все это представлено чуть ли не как образец элегантности и красоты. А когда в школе, в старших классах, у ее одноклассниц завелась мода сбиваться в стаю и ходить приворовывать по универмагам, она в один прекрасный день не смогла удержаться, чтобы не наградить одну из них, решившую похвастаться перед ней своей мелкой добычей, увесистой пощечиной, из разряда тех, что назывались тогда (а может быть, и сейчас?) смачной оплеухой. Каждое злодеяние причиняло боль, приносило страдания, каждое на свой лад. При этом воровство во многих случаях даже нельзя было назвать «злодеянием». Вполне возможно, что и вообще воровство как таковое нельзя назвать «злодеянием», и утверждение, будто обкрадывание приносит страдания, за редким исключением, есть большое преувеличение. Но почему же тогда воровство, как она это видела, как она это знала, так больно ранило, не только нанося обиду обворованному совершенно особым, только воровству свойственным мерзким образом, но и нарушая заповедь, существовавшую задолго до библейской или какой другой.

Ее же воровство фруктов было чем-то совершенно иным. Оно совершалось под знаком безнаказанности и, кроме того, было благодатным. И подобающим. И прекрасным. Образцово прекрасным. Конечно, спору нет: то, чем она занималась, относилось к «кривым делишкам». Но и это выражение имело для нее свой особый смысл, отличный от общепринятого. Все, что было, пусть немного, кривоватым, казалось ей по-домашнему родным, и она угадывала потаенную укромность, к которой ее так безудержно тянуло, особенно в разных кривых предметах, попадавшихся ей на глаза, – в кривой иголке, кривом карандаше, в кривом гвозде. Такой будет дольше держаться.

Будь ее воля, все перешли бы только на производство кривых вещей. Значит, она была против прямых углов и прочего в том же роде? Да, но еще больше ей было противно все круглое, шары, круги, кольцевые орнаменты, спирали. Ей хотелось, чтобы все было по ее? Еще как хотелось. Или, точнее, ей хотелось этого время от времени, в духе по-своему понятой песни «Time after Time»[36].

Каких только открытий не делает человек, промышляющий воровством фруктов! Сколько раз на протяжении теперь уже четверти века своей жизни она меняла места пребывания, но всякий раз, останавливаясь где-то, на день и, может быть, еще один, не больше – потому что дольше она нигде не чувствовала себя в безопасности, – она легко приживалась, ощущая себя как дома, именно благодаря своему промыслу.

В каждом месте она определяла по точкам, линиям и углам, где растет фрукт, который она может прихватить. Ей достаточно было одного дня и одной ночи, чтобы у нее внутри сложилось нечто вроде картографии, к которой она могла обратиться в любой момент и которая содержала в себе фруктовые параметры данной территории, только потому и заслуживающей вообще внимания и подлежащей обследованию. Необычным (а может быть, и нет) было то, что эти ее «тригонометрические точки», как правило, действительно представляли собой лишь отдельные точки. К числу значимых для нее меток на данной местности не относились целые фруктовые сады, оранжереи, целые поля или, чего доброго, питомники по разведению деревьев и кустов и плодоовощные плантации, она фиксировала только отдельные деревья, отдельно растущий куст и никогда виноградники, не говоря уже о виноградных угодьях: гораздо более важным знаком для нее была какая-нибудь увитая зеленью беседка, почти невидимая из-за забора, но обнаруживающая себя несколькими зубчатыми виноградными листьями, пробивающимися ради нее сквозь щель в заборе или ячейку железной сетки.

Такая легкость освоения места через воровство фруктов была обусловлена отнюдь не тем, что вокруг нее были сплошные просторы, деревни, мелкие города. То же самое у нее происходило и в мегаполисах, и нередко еще «более плодотворно». Ее тамошние места жительства, будь то в Париже, в Нью-Йорке или в Сан-Паулу, становились для нее пригодными для проживания не столько благодаря их классическим достопримечательностям, тем более что переходы между отдельными жилыми пространствами все больше и больше стирались и можно было угодить совсем в другое место, сколько благодаря ее экспедициям туда, где, как в детской игре, становилось «тепло», а потом «горячо!» и «жарко». И всякий раз, едва приехав в какой-нибудь такой город мирового значения, она уже твердо знала, хотя и не имела представления точно где, что сможет тут на свой лад поживиться, не важно, в каком районе, даже самом на первый взгляд неперспективном ввиду отсутствия фруктовых деревьев. В парижском квартале недалеко от Порт д’Орлеан, где она жила, обнаружился, к примеру, в одном из многочисленных новых скверов, где высадили целый десант вошедших, похоже, в моду по всей Европе деревьев гинкго с их особой тенью, от которой рябило в глазах и которая наподобие занавеса закрывала видимость – там, за этим занавесом, обнаружился на брандмауэре фрагмент шпалеры из других времен, а на ней – фрукты, хотя их и становилось с каждым годом меньше, и висели они очень высоко, «этим летом там висела всего лишь одна груша, – рассказывала воровка фруктов, – но зато очень большая, на самом верху шпалеры, так что ее было не достать, даже если встать на цыпочки. А возле городской автострады, уже почти в Монруже —». Раз начав перечислять места своих преступлений, она уже не могла остановиться.

Ну а что же зимой? Как она устраивалась зимой, когда никаких фруктов нигде уже добыть было нельзя? «Дорогой мой: и зимой растут фрукты, не прекращая!»

* * *

«Каких только открытий не делает человек, промышляющий воровством фруктов!» – Что общего, скажите на милость, у воровства фруктов с открытиями? Разве крона деревьев – подходящее место для открытий? – Действительно: так сказать, больших открытий воровка фруктов благодаря своему промыслу не делала. Но то, что она видела, слышала, вдыхала, пробовала на вкус, переживала, причем всегда как бы между прочим, никогда не стало бы ее достоянием, если бы она не была воровкой фруктов со своей особой топографией перемещений и своим особым графиком, вот почему она воспринимала все это, определенно и ясно, яснее не бывает, как открытие. Для этого ей даже не нужно было забираться на самую верхушку дерева, это случалось исключительно редко. Свои открытия она делала скорее походя, и они никогда не касались «краденого», ее, так сказать, главной поживы, но затрагивали в большей степени сопутствующие явления. Когда она отправлялась к намеченному месту, к той единственной точке на карте, отклоняясь всякий раз в сторону и двигаясь окольными путями, – что составляло неотъемлемую часть ее экспедиций, – когда она протягивала руку за своим, да-да, лично ее фруктом или даже обе руки, когда она потом неспешно шла, опять же обходными путями, но уже другими, назад, да-да, к дому, ее глазам, походя, открывалось нечто, и уши, походя, улавливали нечто, и ветром, походя, ей приносило нечто, – особенно глубокой ночью, – что никогда не проявлялось таким неповторимым образом ни при каких прочих занятиях. Последующее обнюхивание украденного плода (всегда один, лишь виноград и орехи составляли исключение) было частью процесса открытия, делавшегося походя: никогда ни один купленный, найденный, подаренный фрукт не будет источать такого головокружительного аромата, аромата таинственности, как только что добытый во время проведенной воровской операции. А вкус? Об этом воровка фруктов почти ничего не рассказывала. Похоже, что она немало фруктов оставляла нетронутыми, так что в итоге они высыхали или сгнивали.

Воровство фруктов стало ее занятием: по-другому и быть не могло. И совершенно очевидно: это не означает, что посягательство на чужие, не принадлежащие тебе фрукты происходило под давлением; было болезнью, а тот, кто от нее страдал, был клептоманом. Просто по-другому и быть не могло, в том, что она делала, было что-то естественное, законное, что-то хорошее и прекрасное, что-то необходимое и отрадное, причем не только для нее. Но что же это получается, скажите на милость: неужели воровка фруктов считала себя носительницей своего рода особой миссии? Может быть, она мечтала или даже хотела, чтобы воровство фруктов включили в список олимпийских видов спорта? Идея не совсем бредовая, если посмотреть на все эти новые виды спорта, которыми пополнился олимпийский список.

Она действительно некоторое время, на пороге между детством и взрослой жизнью, верила в то, что у нее есть нечто вроде своей миссии, ее личной, но, конечно, не в роли воровки фруктов, а, как говорили когда-то, «в переносном смысле». Осознание собственной миссии проистекало, с одной стороны, от того, что она, вот только что еще включенная в круг своих сверстников, хотя она никогда не бывала в центре этого круга, вдруг оказалась вытесненной куда-то на периферию, почему – неизвестно, да ей и не хотелось знать почему. Те, в обществе которых она совсем недавно спокойно играла, теперь переставали с ней даже здороваться. Нежелание знать причину перемен было связано с тем, что она не хотела быть побочным персонажем. «Обочина – не мое место!» Теперь она чувствовала себя в центре. «Я вам еще покажу!»

С другой стороны, мысль о том, что у нее есть эта миссия, внушалась ей со стороны. Те, кто давал понять ей, что у нее имеется свое «задание», – и таких с каждым годом становилось все больше и больше, – были старше ее, намного старше. Все эти люди в возрасте, в том числе и те, которые видели ее только мельком, где-нибудь на улице, на ходу, не уставали говорить, что она «совершенно особенная», – «редкое явление», – «наконец-то хоть одна девушка не такая, как другие, которые так и липнут, только что ценников не хватает», – «ты прекрасна особой красотой!» – «вот человек, у которого есть свое предназначение!»

Из всех тех, кто считал, что у нее есть такое предназначение, особенно усердствовал в ее первые взрослые годы ее собственный отец. «У тебя есть жизненная задача, детка. Ты должна утвердить свое особое место в мире, отвоевав его у других, и у тебя кроме этого есть обязательство. Ты обязана обрести власть. Ты должна обнаружить ту силу, которую ты тайно носишь в себе, и открыто пользоваться ею. Ты явишь тем, кому это нужно, и такие есть, не сомневайся, свой свет и сожжешь этим светом их искусственные ресницы, ударишь им по ушам, так что задрожат сережки, долбанешь по кольцу в носу. Ты будешь олицетворять силу, совершенно другую. Ты будешь – ты будешь – ты будешь —»

Именно эти бесконечные увещевания и пророчества отца привели к тому, что у воровки фруктов вскоре после того, как ей исполнилось двадцать, совершенно заглохло это чувство, будто у нее имеется нечто вроде миссии. Она восприняла это поначалу с облегчением. Но впоследствии на месте прежнего чувства «Я предназначена» у нее внутри, хотя и редко, возникало нечто, что беспокоило и будоражило ее, быть может, еще сильнее, нечто, что, в отличие от «миссии», было адресовано исключительно ей самой: вызов, призыв, одолеть и утвердить, утвердить что? Себя. Вызов? Призыв? Кто бросал ей этот вызов? Кто призывал? Да, вызовы и призывы шли изнутри ее самой. Но вместе с тем они были больше, чем она сама, значительно больше. «Редко меня что так беспокоит. Редко меня что так будоражит, как эти происки».

В настоящий момент самым подходящим делом для нее после купания в «Конце Уазы» было, похоже, лежание в траве на берегу, с ногами по щиколотку в воде. Какой прекрасный закон природы: большие пальцы на ногах, в отличие от прочих пальцев, загибались слегка кверху. Интересно, у всех людей так? А как это выглядит у обезьян? Она попыталась загнуть их еще больше. При этом что-то коснулось их, и когда она села, она увидела, как мимо очень медленно проплывает кружка, серебристая, из жести или алюминия. Она выудила ее из воды. Кружка была с одной ручкой и напоминала кофейные кружки из старых вестернов. Она уже болталась тут, в этих речных водах, давно, несколько десятилетий кряду. Повертев ее в руках – какая легкая! – воровка фруктов поняла, что кружка эта осталась со времен последней большой войны, со времен сражения, произошедшего в здешних краях, в августовские дни, таким же августом, как сейчас, в тысяча девятьсот сорок четвертом году, когда тут шли наступательные и оборонительные бои между войсками Тысячелетнего рейха и заокеанскими войсками, которые метр за метром продвигались по этой территории, одни – наступая, другие – отступая. На кружке не было никаких опознавательных знаков, и воровка фруктов, убирая кружку к себе, решила, что она немецкая – немецкая? В качестве компенсации появления кружки в ее «походном снаряжении» (как она непроизвольно подумала) она извлекла из бокового кармана посвященную как раз этой битве брошюру, написанную ее отцом, историком-дилетантом, и данную ей в дорогу, под заглавием «Вексенское сражение», с большой фотографией на обложке, на которой был изображен подбитый немецкий танк, и зашвырнула ее подальше в «Конец Уазы», чтобы отправить ее подальше, в Сену? чтобы утопить ее? Чтобы утопить.

Она поднялась, чтобы двигаться дальше. До того она пускала «блинчики» по воде, бросая гальку и ракушки, причем левой рукой, как будто хотела потренироваться. Может ли галька прыгать на поверхности речной воды с ее течением? Да. В ответ из «Конца Уазы» даже выпрыгнула огромная рыбина, щука? форель? щуковидная форель? форелевидная щука? Возможно ли такое? Так было. Так рассказывали. Уаза, судя по всему, была не такой уж бедной рекой.

Почти одновременно появился прогулочный кораблик, бесшумно, как будто без мотора, и поскользил из Уазы в сторону Сены, точная копия той картинки, которая за мгновение до того возникла у нее в голове. И вот она уже машет пассажирам корабля, на котором собрались одни сплошные китайцы. Хотя, может быть, это китайцы первыми дружно помахали ей, а она уже помахала им в ответ. Какое наслаждение обмен приветствиями между незнакомыми людьми. Какая сила, какая мощь, другая, исходила от этого.

Собираясь снова тронуться в путь, она решила, что с сегодняшнего дня с воровством фруктов будет покончено. Или что она будет заниматься этим разве что ради невинного воспоминания и ради окончательного истребления.

Расставаясь с местом слияния двух рек, она сделала на прощание несколько шагов, пятясь назад. Это была одна из ее суеверных привычек. Проживание собственного суеверия было для нее, с одной стороны, времяпрепровождением или даже скорее частью ее ежедневной игры, доставлявшей ей радость (у нее не было необходимости препровождать время). С другой стороны, она относилась к этому всерьез. Она всерьез полагала, что, совершая подобные действия, как сейчас, когда она шла пятясь назад, церемонно считая шаги, до нечетного числа, одиннадцать, тринадцать, семнадцать, она может на расстоянии присоединиться к тому, кто ей важен в данный момент. Это могло происходить и во время завязывания шнурков на ботинках с совершенно одинаковыми бантиками-ушками, и во время нарезания хлеба, без остановки, и во время шлепанья по луже, специально по самой ее середине.

Она пятилась и считала шаги, думая, что это поможет ей добраться до пропавшей без вести матери. Под конец этого суеверного действия полагалось, кроме того, закрыть глаза, что она и сделала. С давних пор увиденное, независимо от того, что это был за предмет, надолго сохранялось у нее в виде остаточного изображения, которое при этом не теряло своей четкости. Случалось даже, что такое остаточное изображение, при – как полагалось – слегка прикрытых, не до конца сомкнутых веках, показывало ей то, на что она при открытых глазах не обратила никакого внимания. Закрыть глаза! И вот теперь, только что мелькнувшие китайские туристы, как на негативной пленке, лица черные, макушки белые (обычно у всех китайцев волосы черные?), руки черные (рубашки белые), вскинутые вверх для приветствия, а среди них стояла и махала ей вместе со всеми, так она увидела, так ей определенно показалось, «это точно она», – ее мать. Никуда она не пропала! Мать, «она вон там, на прогулочной экскурсии, которую она предприняла, чтобы отдохнуть. Ей просто нужен отдых. Отдых от чего? От текущей действительности, особенно ее личной». Но: как она сторонилась мнений, так она сторонилась и объяснений. Необъяснимое было ей роднее. И тут она увидела спустившуюся петлю на чулке у матери. Как она могла увидеть? Она увидела. Но существуют ли еще спустившиеся петли? Существуют.

Дрожащее изображение исчезло, и вместе с ним улетучилась ее уверенность в том, что в целом «все в порядке». И что удивительно: одновременно с тем воровка фруктов почувствовала, как будто ее пронзило насквозь, сверху донизу, от головы до топорщившихся двух больших пальцев на ногах. До настоящего момента, до самого этого места слияния Уазы и Сены, она продвигалась неспешно, позволяя себе канителиться. И это было прекрасно: она бы и дальше себе канителилась, если бы было можно. Но пока: довольно мешкать! Местность, земля, куда она направлялась, ждала ее. В ней там нуждались, и откладывать было нельзя. Заснув в поезде, она проехала на запад, в сторону моря. А чтобы попасть в глубь страны, нужно было двигаться в северном направлении, прямо на север. Дело с ее экспедицией приняло, причем в одночасье, серьезный оборот. Приключенческая история? Как знать. Во всяком случае, она ощущала это именно так.

И что теперь? Не звон ли это колокола, колокольный звон, при отсутствии колокольни в поле зрения, донесся из далекой дали, из-за линии горизонта, как бывает летними вечерами на открытых пространствах? Именно такой звон, как она осознала в этот момент, она страстно желала услышать на протяжении последнего часа, проведенного на речном берегу, испытывая в нем настоятельную потребность. И, может быть, поэтому услышанное было всего лишь игрой ее воображения?

Услышанный звук не был игрой воображения. Вот только оказалось, если как следует прислушаться, что он шел не из-за горизонта, а раздавался, набирая силу, на переднем плане, поднимаясь снизу, в том месте, где сливались обе реки. И в процессе вслушивания этот колокольный звон, по мере того как он все глубже проникал внутрь, касаясь внутреннего слуха, все более отчетливо превращался в гром, но очень тихий при этом и отдаленный. Этим летом ей еще ни разу не довелось попасть в грозу. Только однажды ей кто-то рассказал о том, что была гроза: где-то в Альпах, когда гром все приближался и приближался, а потом грохот превратился в настоящие взрывы, громыхавшие со всех сторон, за спиной у рассказчика, перед ним, слева, справа, под конец почти одновременно с молниями, падающими сверху, а он, «хочешь – верь, хочешь – не верь», мчался во весь дух, увиливая от молний, «умирая от страха»… Она же, слушая его рассказ, завидовала ему, пережившему такое событие.

Вечером того же дня она добралась до Вексена. Правда, место, куда она прибыла, еще не относилось к пикардийской части Вексенского плато, но находилось южнее него, относясь к региону Иль-де-Франс, опоясывающему Париж широким кольцом. Мало того, что до свободных просторов малонаселенного плато и тем самым до Пикардии было еще далеко, во всяком случае, если идти пешком, как это предпочитала делать воровка фруктов во время своих экспедиций, так еще само это место, в котором ей предстояло ночевать, оказалось настоящим городом, большим. Причем это был не старинный город, сложившийся или разросшийся на протяжении столетий, и даже не королевский город, вроде соседнего Понтуаза, «Моста через Уазу», где когда-то, на несколько дней, а может быть, и чуть дольше, пребывая в скверном состоянии духа, укрылся король Людовик Святой перед крестовым походом, в успех которого он особо не верил. Город ее ночлега, по площади и населению значительно больше, чем Понтуаз, принадлежал к числу тех появившихся за последние два-три десятилетия вокруг французской столицы, вобравших в себя редкие старые хутора или просто пустоты, возведенных улица за улицей, площадь за площадью, перекресток за перекрестком, сконструированных строго по плану так называемых «villes nouvelles», «новых городов», и носил он, как водится теперь, двойное название «Сержи-Понтуаз», намекая на то, что этот «новый город» был всего-навсего спутником выросшего вверх по течению Уазы Понтуаза.

Для нее он был просто Сержи, а не «Сержи-Понтуаз», как именовался на профессиональном языке этот «конгломерат», к которому причислялось еще несколько мелких, более или менее старых городов и бывших деревень: Сент-Уан-л’Омон, где имелся кинотеатр, одноэтажное, но обширное здание с восьмью (или даже десятью?) залами, занимавшее почти всю закрытую для транспорта центральную рыночную площадь и придававшее всему вид крааля, африканского поселения; Они (пишется «Osny»), с гигантской региональной тюрьмой на краю глубокой лесистой лощины, откуда на путника, спускающегося с Вексенского плато к Уазе, веяло немотой или онемением из-за стен исправительного дома, чем-то безвоздушным, удушливым, удушающим, особенно в вечерних сумерках. Овер-сюр-Уаз, с могилами Винсента Ван Гога и его брата Тео, похороненного рядом, городок, словно замыкающий долину Уазы в ее верхнем течении, в то время, когда разворачивается эта история, еще не входил в конгломерат.

В отличие от прочих составляющих частей конгломерата, довольно большой по своим размерам Сержи, состоявший, причем не только на первый взгляд, исключительно из новостроек, находился и находится в нижнем течении реки, растянувшись по линии последней, а может быть, и вовсе единственной излучины Уазы, с ее высокими, часто крутыми берегами, раскинувшись вдаль, и вширь, и в высоту, существующий сам по себе, отделенный от Они, Сент-Уана и, главное, от Понтуаза полоской почти недоступной ничейной земли.

Недоступным Сержи был, во всяком случае, для того, кто передвигался пешком. Воровка фруктов знала этот «новый город» по прежним временам. Вернувшись из собственной безвестности, она, по настоянию своей матери, работавшей в банке, изучала в здешнем университете, новом, как и весь город, экономику, правда, всего один семестр (да и то неполный). Она знала не столько сам город, сколько ландшафт, вернее, не столько ландшафт, сколько то, во что он превратился в результате стройки, но знала, кстати говоря, не по собственным наблюдениям, а по фильму Эрика Ромера, действие которого происходит в излучине Уазы, берег которой был превращен в зону отдыха и спорта, с прудами, фонтанами, лодками и бог знает чем еще. Этот фильм сохранился у нее в памяти как летний, что часто бывало у Ромера, с большим количеством синего неба и такой же воды, с длинными забавными диалогами между, как почти всегда бывало у Ромера, очень молодыми людьми, словно летящими на крыльях летнего ветра на фоне журчания искусственных каскадов. Сюжет фильма она давно забыла, она вообще – результат запоздалых последствий ее «подростковых», беспамятных скитаний? – была забывчива, что иногда производило гнетущее, если не сказать пугающее впечатление на тех, кто провел в ее обществе некоторое время, поскольку казалось, будто все пережитое вместе, притом совсем недавно, все вместе увиденное, обсуждавшееся, и даже то, что вызывало общее удивление, общий восторг, общую любовь, все это бесследно, бесповоротно исчезало, проглоченное ею. Вот так она забыла, проглотила со всеми потрохами, кто вместе с ней сидел тогда в аудитории, забыла вместе с аудиторией, кампусом и «новым городом», и тем, что находилось за пределами Сержи, и свой тихий вскрик на могиле двух братьев в Овере, забыла вместе с двумя могильными холмиками, увитыми плющом; забыла, как, вернувшись в Сержи, испытала настоящую детскую радость (да) от слов, сказанных ей весенним вечером на одном из новых бульваров каким-то стариком, при том что в Новом городе старики были большою редкостью: «Какая вы красавица, мадам!» («мадам», не «мадемуазель»), забыла вместе со стариком, Бульваром Акаций, или это была Авеню Мимоз? и Сержи.

Если кто-то обращал ее внимание на свойственную ей забывчивость, она испытывала чувство вины; ощущала себя ответственной за это; а если ей, на примере Сержи, начинали объяснять, что полное забвение времени и места произошло оттого, что она никогда не жила в Новом городе, а каждый день ездила на региональном поезде от квартиры матери в Париже до кампуса и обратно, и что за все эти месяцы она ни разу тут даже не переночевала, то она отметала все эти объяснения, считая их неуместной попыткой помочь ей оправдать ее бесконечную забывчивость. Она была виновата. И никаких отговорок!

С другой стороны, у нее имелся на это и свой ответ: «Да, то, как я все подряд забываю и забываю, выглядит пугающе, и тебе от этого должно быть страшно. Но уверяю тебя: всякий раз у меня все же кое-что, вполне определенное, остается!» – «Что, например?» Как правило, она не могла сказать что. Или, скорее, и это было видно по ней, сохранившийся в памяти образ был связан с чем-то таким, что еще больше напугало бы спрашивающего, повергло бы его в ужас или пристыдило, оказавшись его собственной личной виной, либо этот образ был связан с чем-то, что совершенно не касалось ни его, ни кого бы то ни было другого, а касалось только ее.

Применительно к забытому ею Сержи она однажды смогла сказать, что́ именно у нее все же сохранилось от Нового города, это была опоясывающая полоска ничейной земли, недоступная для прохода, заложенная архитекторами как специально для того, чтобы сбить с толку, вокруг размещенного тут на гигантской территории населения.

Она позволила себе поэтому добраться до Сержи не пешком, а на автобусе. По-летнему малочисленные пассажиры с самого начала. На протяжении всего пути почти никто не выходил и не садился. Те несколько человек в автобусе сидели молча, поодиночке. Свет в салоне желтый и постепенно становился все желтее; в поезде никогда не бывает такого желтого света. Предвечернего. Вечернего. На конечной остановке в Сержи-ле-О прощание с водителем – водительницей. Ее ответные слова. Все те немногие, что выходили здесь, попрощались с ней и поблагодарили.

Как дальше? Вопрос, который она, ни к кому особо не обращаясь, и к себе в первую очередь, задавала раз в день, рано или поздно, но как бы то ни было: в любом случае один раз в день этот вопрос обязательно задавался, чтобы дать себе нечто вроде передышки. И вот уже воровка фруктов рванула вперед, прямо с места, не слишком быстро и не слишком медленно, как человек, который четко знает, какова его цель, и что эта цель заслуживает того, чтобы быть названной, и что его там, у цели, уже ждут. Не так ли ходят многие нынешние молодые женщины? Нет. Она шла по-другому.

Неожиданно она остановилась. Это произошло возле одного из центров нового города Сержи, того из них, который был центром, потому что являлся местом прибытия и отправления многочисленных автобусных рейсов и главное – железнодорожной станцией для региональных поездов, следующих в Париж и обратно. Он вообще был скорее станцией, чем площадью, и представлял собою – как, кстати говоря, почти все прочие центры – одну из самых высоких точек города, на высоком берегу, отсюда и его название – Сержи-ле-О, Sergy-le-Haut, Высокий Сержи.

Резкая остановка произошла в тот момент, когда она, двигавшаяся до того радостно, с удовольствием (чуть ли не вприпрыжку), поравнялась с входом в метро. Ее трясло. Он всхлипнула, один раз. Поднесла руку, сжатую в кулак, ко рту и закричала. Группа людей, часть из которых поднялась из метро по лестницам, часть – на лифте, возвращаясь после рабочего дня в столице или где-то еще, как раз рассредоточилась по площади, все как один с поникшими головами или полузакрытыми глазами, – последняя часть пути в самом деле проходила под землей, через весь Новый город. Никто из них не поднял глаз, никто ее не услышал. Она, надо сказать, сразу отошла в сторонку и как-то взяла себя в руки. Было такое ощущение, будто она только что, собрав все последние силы, оторвалась от чего-то или от кого-то, невидимого.

Она продолжила свой путь, так же бодро, как и прежде, водрузила себе на голову соломенную шляпу, хотя солнце уже давно перестало припекать, и завязала тесемки под подбородком, вероятно, для того, чтобы обезопасить себя от вечернего ветра, который изрядно дул тут, на возвышенности Сержи, со стороны Вексенского плато. Соломенная шляпа предназначалась, наверное, и для того (а может быть, и нет), чтобы скрыть ее улыбку сквозь слезы, с которой воровка фруктов хотела извиниться перед чем-то или кем-то невидимым за только что произошедшее, но которая производила прямо противоположный эффект, озаряя дополнительным светом ее молящие о прощении – «Простите!» – влажные глаза.

Эта улыбка повлекла за собой череду сплошных недоразумений, преследовавших ее и позже, весь вечер, когда она уже давно перестала улыбаться и просто шла, сама по себе, а потом села. Речь шла – не только, но преимущественно – о мужчинах, которые чуть ли не толпами прогуливались теперь, в послерабочее время, по всему Новому городу и относили лично к себе ее улыбку, а потом и взгляд ее глаз.

Казалось, будто в жизни этих мужчин, равно как и тех, что обитали за городской чертой, уже давным-давно, с незапамятных времен, а может быть, и вообще никогда ни разу не случалось такого, чтобы какая-нибудь незнакомка, на улице, обращала на них внимание, именно на него, на меня! – замечала меня, воспринимала, выделяла именно меня. Разве что на экране телевизора можно было увидеть подобные взгляды, да и то скорее в рекламе. Хотя нет: между рекламным взглядом и живым, направленным на меня: какая разница! Какая разница и по сравнению с опусканием ресниц в старых фильмах, с мимолетным касанием взгляда, брошенного как бы невзначай, или даже подмигиванием, пусть это подмигивание исполнено самой Мэрилин Монро. Или все же тут есть нечто общее?: глаза незнакомки, тогда, в мигающем свете дискотеки «Цезарь»? Или это был «Паша-клуб»? Нет-нет, никакого сравнения! Наверное, проститутка, прикидывающаяся чистейшей невинностью, вроде той украинки, что встретилась мне когда-то, а может быть, она была русской, в любом случае у нее были ангельски светлые волосы, и это отличало ее от теперешней незнакомки, у которой, к счастью, ничего подобного не было…

В результате подобных недоразумений разные мужчины то и дело заговаривали с воровкой фруктов. Но почти все они делали это вежливо или, в том числе и пожилые, по-юношески взволнованно, и объединяла их общая робость. Только в одном, и единственном, случае, когда человек не только заговорил с ней, но откровенно пристал и даже стал преследовать ее, она, как послушная дочь, воспользовалась советом отца, хотя его совет ей был и ни к чему, остановилась, не сдвинувшись с места «ни на йоту» ради того, чтобы пропустить другого, но обойдясь при этом без «очков с толстыми стеклами», и «просто посмотрела своими глазами» на приставшего, который к тому же был в стельку пьян, – и действительно, все оказалось правдой: никто не желал ей зла, с ней ничего не могло случиться, по крайней мере, в этот час.

И это все недоразумения? Нет. Или если и недоразумения, то такие: у нее, воровки фруктов, в какие-то моменты, проявлялось что-то девичье. Она прямо излучала это, и как! Совсем молоденькие девушки, еще почти дети, могли излучать нечто подобное, особенно когда их много и когда они, собравшись вместе, тихо сидели в каком-то ожидании, никого конкретно не поджидая. Она же уже вышла из девичьего возраста. Еще несколько лет, так говорила она о себе, и она будет похожа на «вечную невесту». Она производила впечатление невесты и выглядела по-девичьи, с давних пор и по сей день, когда бывала одна, но особенно в обществе других молодых женщин. Она имела при этом вид невесты, которая уверена в успехе предстоящего. Как же так: ни одного жениха на горизонте и такая уверенность? Так разворачивается повествование. Тихая уверенность, но вместе с тем бывало, что она, когда сидела просто в одиночестве, среди незнакомых людей, шла куда-то, или летела легкой походкой, среди других, вдруг чего-то пугалась, вздрагивала, лепетала что-то невразумительное (непонятное и ей самой), теряла в самом деле, в прямом смысле слова, буквально лицо, хотя она при этом безостановочно по-детски – но не как дети – корчила рожи, одна забавнее другой, как классическая ненормальная дурочка. Не хватало только соплей из носа и стекающей с уголков рта слюны? – Случались такие моменты, что все это наличествовало. – Но ведь все это не предназначалось для посторонних глаз? Отчего же. И смотреть на это было приятно. Эта невеста была прекрасна, так «прекрасна». – Так прекрасна, что хотелось преклонить перед нею колени? – Да, мой современник. Да, мой милый друг.

Странные, а может быть, вовсе и не странные побочные явления или последствия ее девичьего облика, напоминавшего невестин: она только-только приехала в Сержи и почти ничего не помнила из того времени, которое тут провела, но ее чуть ли не на каждой улице, на каждом углу, принимали за местную и постоянно спрашивали, как куда добраться. Особенно часто к ней обращались водители, которые, даже имея карту города или, что встречалось нередко, навигатор, умудрялись заплутать в транспортной системе Нового города. Казалось, что они уже не раз тщетно пытались выяснить, как проехать к той или иной площади, к тому или иному выезду из Сержи к автострадам, и теперь на лицах выглядывающих из своих машин и обращающихся к воровке фруктов водителей читалась такая мольба, чуть ли не отчаяние, готовность в следующую секунду сорваться в бешенстве с места или вообще, раз и навсегда, капитулировать, что у другого на месте той, к которой были обращены эти мольбы, быть может, возникло бы искушение действительно ответить: «Оставь все это!» Одним из тех, кто под конец притормозил рядом с ней и попросил о помощи, был водитель такси, не из приезжих, из этих краев, из конгломерата Сержи-Понтуаз, выросший тут, – который дал ей потом понять, что он не единственный местный таксист, потерявший ориентацию, потерявший, как он выразился, используя французское выражение, «север». И никто из спрашивавших дорогу не мог поверить в то, что и она, даже она, с ее походкой и манерой держать себя, не может ему помочь. Правда, то, как она это говорила, с каким взглядом и каким голосом, с какой осанкой, по крайней мере, удерживало того или другого от того, чтобы взорваться, и возвращало в чувство.

С приближением летней ночи машин стало меньше, а страждущие получить нужные сведения и вовсе исчезли. Зато прибавилось пешеходов, которые запрудили весь Новый город и чуть ли не толпами стояли, сидели повсюду, – казалось, что все они тут находились и раньше, но только сейчас стали видимыми, слышимыми и только сейчас обрели очертания, раскрашенные цветом; никто не заметил, как она пришла, так, во всяком случае, это было в глазах воровки фруктов.

Особенно зоны вокруг железнодорожных станций преобразились теперь в те самые площади, которые были задуманы при планировании и так именовались на плане города, но которые до того невозможно было увидеть даже при наличии буйной фантазии. От одной станции до другой эти площади заполнялись людьми, нет, заполнились в мгновение ока. Даже улицы, оптимистично, с верой в будущее, названные «Бульвар» и «Авеню», превратились вдруг в вытянутые площади. Один проспект переходил в другой, так что весь город, в воображении, складывался в сплошной, единый, общий проспект – Corso. Перед наступлением ночи, и еще долго после того, Сержи, новообразованный, словно вписанный до последнего своего уголка, до последнего витка кольцевой развязки в ландшафт при помощи линейки и циркуля, производил впечатление южного города, какого, впрочем, нигде больше не увидишь, особенно в настоящих южных краях. Неудивительно поэтому, что северное, уже «пикардийское» небо только подчеркивало это впечатление. И никаких студентов, отсутствующих ввиду каникул, и никакой армии высокопоставленных или не так высоко поставленных служащих, с их костюмами, узкими брюками, кургузыми пиджачками или короткими куртками, не прикрывающими зад, с худосочными, будто ничем не заполненными кожаными портфелями, – никого, кто выбивался бы из этой картины или образа южного корсо, который, наоборот, оживлялся внешним видом всех этих заполнивших Новый город сидящих, стоящих, прогуливающихся держась за руки, фланирующих, в сари или в саронге (или как это еще называется), в кафтанах (или чем-то похожем), в чадрах, таких и эдаких.

Прежде тут еще встречалось кое-где нечто, что именовалось «Café», как о том говорила вывеска на фасаде. Но эти заведения были такими непривлекательными, что воровку фруктов не тянуло туда заходить. Теперь же все стало по-другому, и перед кафе даже появились отсутствовавшие раньше террасы, настоящие, классические террасы, какие только можно было себе представить.

На одной из таких террас Сержи она и устроилась, заняв место среди других посетителей. Если до того она, без всяких усилий со своей стороны, привлекала к себе внимание, то сейчас она сделалась незаметной. Она не просто перестала бросаться в глаза: она превратилась в невидимку. К такому состоянию она была привычна, и это в целом – лишь бы не показываться, исчезнуть и тем не менее быть тут, со всеми, с другими! – ее более чем устраивало. Иногда, однако, невидимость оказывалась помехой. Например, когда она оказывалась в каком-нибудь магазине, учреждении, ресторане, где ей что-то было нужно, где ей срочно (или не очень срочно) нужно было что-то сделать, где ей нужно было утолить голод и жажду – как нестерпимо ей хотелось порою есть и пить, – ее просто никто не замечал, так случалось не раз, как будто она отсутствовала тут, и в этом незамечании не было какого-то специального намерения или злого умысла: для того или для той, к кому ей хотелось бы обратиться, она, в отличие от прочих, находившихся в данном помещении, в данном ресторане, и тоже имевших свои надобности, она была пустым местом, воздухом. Воздухом? Если бы она в их глазах была бы хотя бы воздухом, – но нет, она была ничем – ее не было – она не существовала, даже если находилась одна, даже если сидела и стояла, стараясь держаться прямо, посреди пустого магазина, или учреждения, или ресторана, в котором не было больше ни единого человека, ни единого посетителя, ни единого клиента. И только в тот момент, когда она уже уходила несолоно хлебавши, случалось так, что наконец ее замечали. Только тогда к ней бросались, со всех сторон, ретиво, угодливо. Она же принимала эти услужливые знаки внимания в свойственной ей манере с оттенком грусти и с чувством некоторого стыда, не за себя, за других.

Так было и на террасе. Когда она в конце концов получила бокал вина или чего-то еще, она сменила одну невидимость, чреватую незамечанием, несуществованием, на ту, которая порою была для нее весьма желанной: смотреть и не чувствовать на себе взглядов других; воспринимать все по-другому, именно благодаря тому, что ты сам стал недоступным для восприятия, но не так, как бывает недоступным для восприятия чужак, таящийся от всех соглядатай, шпион или, того хуже, детектив, – а как человек, находящийся среди людей, ставший частью их, частью населения.

Она увидела беременную женщину, уже совсем немолодую, которая ждала своего первого ребенка. Другая, в парандже, украдкой одарила кого-то долгим взглядом. Еще одна ударила свою собаку, взятую на замену прежней, которую незадолго до того пришлось усыпить из-за рака или по старости. А вон тот молодой человек, который остановился на Корсо и начал причесываться, сначала быстро, потом все медленнее и медленнее, вдруг осознал, что его недавние действия были несправедливыми, да, что он действительно совершил несправедливость, с самого начала был неправым, и одновременно с тем ему навстречу шел человек, который на ходу расправлял бахрому на рукавах своего выходного наряда, тщательно, прядку за прядкой, движимый верой или суеверием, – «не мешай ему, мы похожи», – что подобным образом сможет обеспечить защиту своей сестре, путешествующей по Африке, в зоне военных действий, от Буркина Фасо через всю Республику Мали. А вон тот человек с грозным взглядом – «Гони деньги!» – был на грани того, чтобы в какой-то момент расплакаться (так оно и случилось, – почти, потому что все продолжалось несколько дольше, чем один момент). А вон та, что смотрит на своего любовника, на лице которого еще играет широкая улыбка, открывающая все зубы, готова плюнуть ему сейчас прямо в физиономию, и так оно и случилось, только плевок был без слюны. А один из сидевших на террасе, не вставая с места, бросил что-то другому, сидевшему через несколько столиков от него, и было ясно, что этот другой, также не вставая с места, поймает кинутое, и так оно и случилось. А для старца вон там среди вечерней толпы это был его последний выход, как и для его древней кошки, которая уже еле шевелила лапами и потому просто давала тащить себя на поводке, как можно было услышать по звуку от когтей на асфальте, пробивавшемуся сквозь гвалт голосов у нее над головой. Corso ultimo[37]. Воровка фруктов воспринимала все это безо всякого сочувствия, без тени сострадания. Невидимая, она была лишь сопричастна происходящему.

В промежутках, во время своего пребывания на террасе кафе, она занималась тем же, чем занимались другие (тоже в промежутках, когда они не разговаривали друг с другом): пыталась читать (что ей в тот вечер в Сержи не удалось) и возилась со своим мобильным телефоном; сибирский мобильный у нее тоже был с собой, сохраненный просто на память.

Она выудила его из своей «фруктовой» сумки, поймав сигнал, который из недр сумки звучал как призыв о помощи. Оказавшись у нее в руках, телефон продолжал издавать соответствующие звонки, или вибрировать, или подавать другие признаки жизни. На экране высветился номер ее отца, и она решила не отвечать. Но поскольку она уже достала устройство, она, быстро работая пальцами, как все молодые люди вокруг, написала «эсэмэс», или «мэйл», или… своему брату, которому еще не исполнилось и пятнадцати и который посреди учебного года бросил парижский лицей, – естественно, один из тех, что находятся в левобережных районах города, – и устроился в ремесленное училище в провинции, в той самой Пикардии, знакомой ему с детских лет. Там он жил, под Шомон-ан-Вексен, в общежитии для учащихся, где проходили и занятия, как в интернате, и остался там на все лето. Сестра написала ему, что хотела бы заехать. Это станет ее первым визитом к младшему брату. Они уже не виделись целый год – сестра почти все время была в отъезде. Брат Вольфрам – необычное имя для французского мальчика – тут же ответил: «Приезжай!»

После этого воровке фруктов захотелось выпить еще бокальчик и, главное, – поесть, устроить себе настоящий ужин. Благодаря разнообразным приработкам, не только тем, что у нее образовались на берегах таежных рек, а также благодаря чаевым, которые давались именно ей в награду, она могла себя содержать и даже позволить себе время от времени какую-нибудь роскошь, используя и то, что иногда навязывал ей отец и что она принимала скорее из детского послушания, из того самого «чувства семейственности», о котором уже говорилось. К тому же этот ресторан в Сержи был не слишком дорогим; воровка фруктов, не будучи скопидомкой, могла быть прижимистой; мама, как банковская служащая, хвалила ее за бережливость.

Это произошло возле железнодорожной станции Сен-Кристоф в Сержи, задуманной как центр центров Нового города и названной по давно исчезнувшей церкви, носившей имя местного святого, Христофора, перевозчика, который когда-то взял себе на плечи младенца Христа и, чувствуя, как он становится все тяжелее и тяжелее, перенес его ночью через реку, через все реки, и, стало быть, через реку Уазу. На месте бывшей церкви Святого Христофора стоит теперь призванная служить символом города стальная конструкция в виде аркады, высотой не меньше, чем прежняя колокольня, а внутри ее размещены монументальные (диаметр 12 метров? 16? можно посмотреть в интернете) стальные, но с достаточным количеством просветов между спицами каркаса, чтобы не перекрывать вид на небо, часы, с римскими цифрами от I до XII.

Правда, в тот вечер часы возле Сержи-Сен-Кристоф остановились, а может быть, они уже давно стояли. За просвечивающим корпусом этих часов, имевших форму почти что гигантского колеса обозрения, к «спицам» которого теперь прибавились еще и остановившиеся стрелки часов, небо, хотя еще и светлое, стало вечерним. Вдали шныряли ласточки, намекая на поля, простирающиеся за Новым городом. На какое-то время они исчезли, причем как будто не только на этот день, и вот теперь появились снова.

Когда воровка фруктов в какой-то момент подняла глаза, уже сгустились сумерки, солнце давно зашло, за круглыми часами и перед ними наметилось какое-то мельтешение, но только когда она вгляделась в темные тени, она поняла, что там, на площади, у самой земли, при свете уличных фонарей носятся зигзагом летучие мыши. Значит, получалось, что в Новом городе все же водятся летучие мыши, хотя о них говорят, будто они могут жить только в старых стенах, на прогнивших чердаках, в земляных погребах. Может быть, здесь сохранились постройки прежних веков? Во время своих походов по городу она что-то не видела ни одного нового здания, которое обрушилось бы и превратилось в руину. Да этого и не могло бы быть. Слишком уж гордился этот город тем, что он новый, и всячески старался продемонстрировать свою новизну. Летучие мыши! Вылетели, воспользовавшись вечером, из какой-нибудь потаенной пещеры? Из склепа на каком-нибудь старом кладбище, уже давно разрушившемся, но, по крайней мере, защищенном от посягательств на его территорию?

Проснулось ее чувство места, в виде радости от места, радости от того, что она находится в правильном месте. Но это уже было здесь и сегодня не в первый раз. Уже за несколько часов до того ей довелось испытать это наслаждение, когда она, несмотря на свое намерение покончить с «воровством фруктов», все же не удержалась и кое-что все-таки сунула в свою воровскую сумку, собранное там и сям, бессистемно, как бог на душу положит, походя, левой рукой, занимаясь одновременно совершенно другим делом. При этом ее действие ни в коей мере не было воровством и не содержало в себе состава преступления в юридическом смысле. И тем не менее она держала себя в такие моменты как «настоящая воровка фруктов».

То, что она брала себе, не было украдено, потому что все это произрастало тут и там безо всякого присмотра по всему Новому городу, никому не принадлежало, не было ни частной, ни общественной собственностью, если только, конечно, город не притязал на административное управление всей этой дикой растительностью и тем, что называлось сорной травой. Все, что воровка фруктов присваивала себе, отщипывала, срывала, вырывала, продавалось на рынках как «лук зеленый», «кресс-салат», «спаржа», «дыня», «щавель», «тыква» и было специально выращено. Она же собирала то же самое, в скромных количествах, по дороге от окраин Нового города сюда, к центральной площади: лук – возле офисного здания, у самого порога, щавель – возле только что построенного детского сада, кресс-салат – на берегу случайно не забетонированной протоки, которая вела к Уазе, канавки, даже не похожей на ручеек. Но откуда взялась дикая дыня?: росла в траве на каком-то откосе. Ну а спаржа?: тоже дикая, как чахлый колосок, – выросла посреди города, безо всякого поля? Нет, тут что-то нечисто. Все чисто.

И было еще одно плодовое растение, которое в отличие от прочей дикой растительности в изобилии росло в Новом городе и обладало к тому же богатым вкусом, недаром его давно уже разводят в некоторых странах, по крайней мере в Европе, и продают на специальных рынках – «только такие заслуживают того, чтобы называться “рынками”!» – среди овощей, по немалой цене, так называемый «портулак», или «pourpier», или… Он опутал весь Новый город вдоль и поперек, запуская свои извивистые стебли с плотными сердцевидными листьями темно-зеленой масти в сточные канавки авеню и бульваров, взбираясь по цоколям – хотя в новостройках никаких цоколей больше не делают – административных и офисных зданий и превращаясь чуть ли не в заросли, и каждый год его старательно выпалывают как сорняк, и каждое лето он снова упорно прорастает на тех же местах свежей зеленью, неистребимый, вкуснейший из всех натуральных салатов, «который советуется сервировать с теплой картошкой, оливковым маслом и щепоткой морской соли крупного помола».

Вот так и получилось, что воровка фруктов добавила к своему обычному ужину жирные листья «портулака», стебли дикой спаржи, крошечную тыквочку и проч. Помидоры с вокзала Сен-Лазар тоже пошли в ход. Достав перочинный ножик, она нарезала, почистила, настрогала свои припасы в тарелку, и никто не смотрел, что она там делает; она занималась этим совершенно открыто, почти церемонно, каждое движение как будто предназначалось для кого-то, и тем не менее она оставалась на этой освещенной террасе никем не замечаемой, словно она была по-прежнему невидимой, но не потому, что не заслуживала внимания или не существовала для других, а совершенно по-другому – так, как ей нравилось.

Когда она в очередной раз взглянула на гигантские часы, остановившиеся стрелки сдвинулись с места. Хотя нет: она обманулась. Небо за ними уже стало по-ночному черным, без видимых звезд, при свете, которым заливало, прежде всего сверху, с самого верха, всю площадь Сен-Кристоф. Улица, представлявшаяся мысленно диагональю, пересекающей весь город, была заполнена людьми как никогда, при этом звуки и шумы, исходившие от этих идущих и стоящих людей, слышались по отдельности, но как-то резче и отчетливее. Отчетливее теперь воспринимались и полицейские, которые как небольшая армия с автоматами патрулировали перед вокзалом, защитники и надзиратели одновременно. Мягкий ночной ветер опустился на площадь и на террасу, словно просочился между спицами больших часов, неслышный в отличие от голосов там внизу, и все же ей казалось, что она слышит этот ветер, заглушающий голоса, настойчиво. А после этого легкого порыва, в следующий момент, в просвете между спицами гигантского часового колеса, нежданно-негаданно, за циферблатом, стремительно возникла почти полная луна, в кольце небольших освещенных ею облаков, составивших ее свиту. Значит, нынче ночью грозы не будет, хотя она о ней страстно мечтала с самого начала своего пребывания в Сержи.

С какою явственностью явилась эта луна со всеми окружающими ее облаками. С какой навязчивостью. И как отчетливо под этой луной – которая как будто стала совсем полной, когда она опять взглянула на нее – звучали все шумы на «диагонали». Особенно музыка, которая раздавалась из открытых окон машин или из машин с открытым верхом, специально двигавшихся на малой скорости, и била ей по ушам своим барабанным грохотом. Когда-то воровка фруктов была помешана на музыке, хотя и по сей день у нее случались приступы меломании. Больше всего ее цеплял рэп. Ах, Эминем, настоящее имя которого – Маршалл. Всего лишь несколько лет тому назад она, как всегда одна, побывала в одном из беднейших районов Детройта, называвшемся «8 Miles» = 8 миль от центра, где, как рассказывалось, рэпер провел свое тяжелое детство и где она надеялась увидеть хотя бы издалека, издалека даже лучше, коротко, взрослого музыканта, хоть ставшего звездой, хоть нет.

Но сегодняшняя ночь была для музыки, будь то Монтеверди, грегорианский хорал или Джонни Кэш, неподходящим временем. Сидя под луной, застрявшей в гигантском колесе остановившихся городских часов и придавившей Новый город, воровка фруктов воспринимала это громыхание, грохотание и рэп (от чего казалось, будто на тебя все дружно без остановки орут) как дополнительную нагрузку. Она ничего этого не слышала. А если бы услышала, то еще, чего доброго, пришла бы в восторг. Но сегодня ночью, хотя музыкальный грохот и преобладал надо всем, он оставался словно неслышимым.

Зато она услышала, постепенно пробивающиеся вперед, но ни в коем случае не довлеющие, совершенно другие звуки. Во-первых, это был – невозможно поверить или все же возможно, – хотя при этом совершенно непонятно, откуда он шел, то ли от приствольных кругов молодых деревьев, высаженных городом, то ли от их крон? ночной стрекот цикад – «стрекот», при всем богатстве языка, не передает должным образом то, что нужно, – а еще, где-то далеко-далеко, совиные крики, которые поначалу можно было принять за протяжное мяуканье кошки. О эти знаки потаенности посреди грохочущего буйства Нового города. Вскоре ей уже не нужно было особо к ним прислушиваться или особо вслушиваться в них. Они звучали у нее в ушах, вот их она и слышала, улавливая вместо настырно довлеющего трамтарарама то, что настойчиво пробивалось вперед. И вот теперь, незаметно-незаметно, потихоньку, это настойчивое движение сменилось настоятельной проникновенностью. Песни или призывы какой-нибудь одной летней цикады (кажется, в стародавние времена их называли «сверчками домашними») отзывались ответом, приходившим откуда-то с другой стороны, и еще откуда-то, вон оттуда, из-за городских кулис, и совиные крики получали ответ, но в ответ приходило не мяуканье, а свист, в котором одновременно звучало булькающее клокотание, как будто шедшее из-под воды или из недр кальяна. А когда воровка фруктов в очередной раз подняла голову и посмотрела на часы, у нее опять возникло недавнее обманчивое впечатление, будто стрелки часов снова заработали, причем надолго: иллюзия сохранялась и упорно маячила перед глазами. Стрелки «заработали»? Они вот-вот, прямо сейчас, заработают. Во всяком случае, они готовы были начать свою работу, часы находились в процессе завода, настраиваясь по стрекоту цикад, слившемуся в один монотонный звук, который на слух воспринимался ею как заполняющий всю ночь мощный скрежещущий треск заводимых часов.

«Ах, если бы над всем главенствовала потаенность. Или вообще главенствовала во всем. Захватила бы власть на земле. Без всяких особых законных оснований, грубо или не грубо, не важно. Потаенное как господствующая сила, как неписаный закон. Но, став господствующей силой, разве не утратит потаенное то, что составляет его существо? С одной стороны: разве потаенное не господствовало и прежде, с давних пор, с незапамятных времен, а не только сейчас, в этот час? С другой стороны: почему же я, бога ради, занимаюсь этими вопросами одна, причем не только этим вечером и не только этими вопросами, но с давних пор, с незапамятных времен? Неужели я, хоть с роком, рэпом и потаенностью, хоть без всего без этого, останусь до конца дней своих одна? И вместо того чтобы жить, проживая всю большую жизнь в мирном содружестве, скрепленном потаенностью, и вчера, и сегодня, и так далее, мне останется только выживать, не загадывая вперед, как на войне? Но ведь говорят же, с другой стороны, что мы давно уже все находимся в состоянии войны друг с другом. Да, со времени моих скитаний я была всего лишь выжившей. Всего лишь? Но разве то, что я выжила, не наполняло меня на исходе каждого дня, – вот почему мне всегда хочется бодрствовать до полуночи, – чем-то вроде гордости и силы, в отличие от того, что я испытывала прежде, когда металась по городам и весям, внутренне рыдая от безысходности. Быть выжившей – прекрасно, огромное богатство, и пусть вокруг вместо ландшафтов будет только поле боя: все правильно. И все же, нет, ничего в этом нет прекрасного и ничего правильного. И снова страх. Бегство!»

«Вы спите?» – спросил приветливый голос со стороны одного из соседних столиков. Она подняла глаза и посмотрела на мужчину, лицо которого наполовину было скрыто тенью. Это он спрашивал? Нет, не он. Но все равно приятно быть не совсем не замеченной, по крайней мере, хоть один человек обратил на нее внимание. Она с облегчением рассмеялась, и он рассмеялся вместе с ней. Какая любезность!

Она встала и пошла, кивнув на прощание. Он не пойдет за ней следом, так было задумано. Никто не пойдет за ней следом. Она же при этом продолжала думать о бегстве. Но потом: «Нет, никакого бегства. Никогда больше, ни за что. Пока же потихоньку двигаться вперед, мелкими шажками. Идти как по веревочке, ставя одну ногу перед другой, – так советовал отец. Идти туда, куда ведут ноги. На совиные крики, в гору, до того места, где я смогу переночевать». Только теперь она сообразила, что еще не побеспокоилась о ночлеге; прежде никогда у нее даже в мыслях такого не было.

Если ориентироваться на совиные крики, идти нужно было вверх по дороге, поднимавшейся в гору. Там, где они перекликивались, должен был где-то быть лес. Лес посреди Нового города? Хорошо бы. Это было бы хорошо, как в старые, но не прошедшие времена, как в старых, но непреходящих историях. Но никакой лес не показывался в равномерной смене уличного освещения и тени при полной луне, прямо сейчас, теперь, превратившихся в близнецов, лунная тень, породнившаяся с тенями от фонарей, двойная тень в «двойном сиянии», как было написано в одной из старых историй. Плотно застроенные авеню и бульвары словно уходили в бесконечность, вот только шли они, по мере подъема в гору, серпантином.

* * *

Когда она наконец добралась до верха, она снова очутилась в кольце площади, плотно, без единого просвета, застроенной типичными для Нового города, разве что здесь на несколько этажей повыше, конструкциями, и в этой площади, приглядевшись, она узнала площадь Сержи-ле-О, со спуском под землю, к конечной станции региональной железной дороги, где она уже была, приехав вечером сюда на автобусе. Ее первым внутренним движением, как в прежние времена, было тут же нырнуть в киноцентр на площади, чтобы укрыться там в одном из залов, выбрав какой-нибудь из шести-шестнадцати дневных сеансов, все равно какой фильм, хоть «Миссия невыполнима-4», или «Крепкий орешек-12», или мультфильм (она смотрела их только в детстве, и кроме разве что одного-двух японских больше не видела, – а как приятно, кстати сказать, в предполуночный час, «если подвернется случай, думать цифрами…»).

Спрятаться в кино этой ночью было бы неправильным. Это было бы, подумала воровка фруктов, трусостью, бегством, от которого она как раз только что отказалась. Двигаться дальше на совиные крики. Площадь, хотя и была, как водится, озеленена равномерно высаженными деревьями, кленами, платанами, липами и тому подобным, все приблизительно одной высоты, прямые, что усиливало впечатление, будто ты находишься не на реальной трехмерной площади, а стоишь перед гигантским глянцевым плакатом, заслоняющим весь горизонт. Но совы, они кричали – по временам трещали и тарахтели – где-то совсем в другом месте, не в таких отдаленных далях, и не столько сверху, сколько где-то тут, на том же уровне. На одном из деревьев здесь, на площади, спали, а может быть, еще и не спали, хотя бы воробьи, присутствие которых было отмечено тысячью клякс от помета на асфальте и на какой-то машине, как будто давно уже забытой здесь, или, как она говорила себе, брошенной в спешке, «бегство было продолжено пешком».

Почему бы не идти на стрекот цикад вместо криков сов? Но как, если они теперь, этой теплой и даже на такой высоте безветренной ночью, гудели и зудели повсюду. Куда бы она ни повернула голову: звуки неслись со всех сторон, не таясь, не скрываясь, как незадолго до того, а совершенно открыто, напоказ, без прежней нежности, по временам даже с каким-то металлическим скрежетом, словно цикады затачивали свои крылья, там, в развилинах веток, и такой же царапающий звук исходил от единичной цикады – если это действительно была она – из трещины на мостовой, у самых ног воровки фруктов.

Нет, при таком разностороннем гудении найти нужное направление было невозможно. Остается продолжать путь, ориентируясь на совиные крики. Выход с площади – один из немногих, если не вообще единственный – выводил сначала на дорогу, которая шла в обход. Но потом она смогла опять свернуть к серпантину, двигаясь по которому она ясно слышала заливистые клики и чувствовала себя как дома, зная, что «направление выбрано правильно», к неопределенной цели. Эти петли серпантина, шедшие сначала вдоль новостроечных стен без единого просвета, вдруг, на каком-то витке, оказались в окружении незастроенной территории, которая только и запомнилась ей из всего Нового города с тех времен, когда она училась тут один семестр, и которую можно было бы принять за дикую пустошь, если бы не освещение, заливавшее сверху ярким светом и дорогу, и низкорослые кусты по обеим сторонам, – знак того, что она, поднимаясь вверх, кольцо за кольцом, все еще продолжает оставаться в черте города, в зоне его ответственности, под его контролем и под его защитой.

То, что воровка фруктов, шагая в гору по серпантину, в полном одиночестве, потому что тут, по крайней мере теперь, около полуночи, не было ни одной машины, оборачивалась на каждом повороте, объяснялось не страхом перед тем, что ее кто-то может преследовать. Но чем же? Она сама не могла себе этого объяснить. И вдруг осознала: ей даже хочется, чтобы за ней кто-то шел. Или так: ей хотелось бы «это увидеть».

А потом, перед последним витком дороги, появился щит с названием населенного пункта «Курдиманш», большими буквами, а ниже помельче: «Коммуна Виль Нувель Сержи-Понтуаз». Курдиманш, Courdimanche, какое красивое название – воскресный двор, двор воскресенья, по-воскресному праздничный двор. (Правда, если бы тут был ее отец, разбиравшийся в географии и словообразовании, он попытался бы ей разъяснить, что в данном случае речь идет о локальном искажении изначального римско-латинского слова для обозначения курии, резиденции, местопребывания, но не «dimanche», то есть воскресения, а скорее «dominus», то есть господина, правителя данного места, и соответственно «Courdimanch», Курдиманш, означает «Резиденция правителя», – и все равно для нее это остался бы «Воскресный двор».)

Стоя перед щитом, она сообразила, что сегодня хотя и не воскресенье, но выходной. И тут она почувствовала запахи, которые казались чужеродными, во всяком случае, в предместьях Нового города. «Барбекю?» Нет, пахло не горящим углем, а горящей древесиной. И горела эта древесина не в парках, и не в палисадниках, и не «за садами», на которые настойчиво указывал отец, инструктируя ее в дорогу, а внутри домов, настоящих классических деревенских домов. Интересно, сохранились ли еще такие? Может быть, кое-где в сельской местности, да и то лишь как объекты продажи, именовавшиеся в объявлениях «деревенскими домами». Но здесь, судя по яркому освещению и надписи на щите, явно в черте Нового города? Посмотрим. Почему мне в свое время никто в Сержи не рассказывал о деревне Курдиманш, находящейся высоко-высоко и одновременно внутри города? Или я просто по обыкновению в очередной раз просто забыла?

* * *

Первое, что предстало позже перед ее глазами, была возвышающаяся над крышами, но не потому, что она была намного выше всего остального, а потому, что она стояла на самом высоком месте деревни, колокольня. Чем ближе она подходила к колокольне, пройдя сначала по крутой тропинке между домами, потом по узкому переулку, без серпантина, тем меньше становилась эта башня, такая же маленькая, как и церковь при ней, не подсвеченная, по крайней мере ночью, хотя она вполне и заслуживала того, будучи старейшим сооружением во всей округе, которое вполне могло стать другим символом города; но зато она освещалась полной луной. А еще откуда-то из недр деревенских «коробок» доносился теперь голос муэдзина, или нет? Призыв, последний к пятничной молитве? Да, сегодня пятница, скоро полночь. Вот и луна, которую на какое-то мгновение затянуло как тюлем лоскутком облака, блеснула сквозь него бронзовым диском храмового гонга, готового грянуть гулкими ударами.

Вместо этого – все те же совиные крики, одной-единственной совы, доносившиеся откуда-то сверху, из-за колокольни Курдиманша. Воровке фруктов стало тяжело тащить свою поклажу на спине, и она взяла ее в руку, чтобы дотащить до площади перед храмом, к которой выводил подъем: всё, на сегодняшний день она добралась до цели; этой ночью она никуда больше двигаться не собиралась.

Освещенность тут была такой же, как и во всем Новом городе, к которому была приписана и бывшая деревня Курдиманш, располагавшаяся в его самой высокой точке, на «вершинной поверхности», как сказал бы ее отец, доморощенный геолог. И тем не менее между домами, и над ними, царило нечто похожее на естественную темноту, тогда как в других районах этой крупной агломерации преобладал искусственный свет, превратившийся в своего рода вторую натуру. Несмотря на полную луну, за одной из старинных, по крайней мере по виду, дымовых труб, вспыхнул вместе с дымом огонек звезды? Нет, огни ночного самолета. А в кустах, в остатках деревенской темноты, загорелись глаза лисы или даже рыси? Нет, кошачьи глаза, – и то хорошо.

Бар в Курдиманше оказался уже закрыт, окна забраны железными ставнями. А может быть, он закрылся уже навсегда? В семнадцати шагах от него булочная-пекарня, которая должна открыться рано утром, когда? «в пять тридцать». Еще двадцать три шага по дуге площади, и вот деревенский ресторан, с еще освещенными окнами, главный зал залит ярким белым светом, но уже пустой, или он весь вечер был пуст? Североафриканский ресторан, «Кускус, тажин», оба главных блюда по одной цене, как следовало из крупной надписи на витрине, «тринадцать евро», нечетные числа, «добрый знак».

А дальше, там, где от площади отходила под легким уклоном улица, открывавшая вид на долину реки, где до самого горизонта тянулись огни Нового города, раскинувшегося далеко внизу, у подножия Курдиманша – «Курдиманш, Курдиманш…», – повторяла без устали воровка фруктов, почти уже волоча по земле свои вещи, – обнаружился дом, стоявший как будто особняком и выделявшийся из отдельных строений бывшей деревни тем, что он был единственным, в котором еще горел свет, причем во всех окнах всех трех этажей (третий был явно только что недавно построен).

Входная дверь была открыта: «нараспашку». Прихожая освещена, хотя и одной-единственной лампочкой. Воровка фруктов вошла. Несмотря на полную тишину в доме, она чувствовала присутствие людей, множества. Так оно потом и оказалось. В каждой комнате молчаливые фигуры, в торжественной одежде, почти все сидевшие на стульях, но в основном на лавках, расставленных по стенам. В центре всех комнат было пусто, только в последней посередине стоял катафалк, на нем – открытый гроб. Она подошла поближе и увидела покойника, вернее, одно только его лицо – все остальное было скрыто охапками цветов и бог знает еще чем. Один запах перебивал все остальные – вероятно, лаванда, но еще сильнее был запах свечного воска.

По ходу ее движения из комнаты в комнату среди сидевших в абсолютном молчании людей попадались такие, кто приветствовал ее кивком головы, как будто они были знакомы. Она была одной из гостей, пришедших попрощаться с усопшим, одной из тех, кто готов был тут бодрствовать ночью у гроба. Какая-то старая женщина подошла к воровке фруктов, взяла ее за руку и долго не отпускала, не сводя глаз, – глаз старухи, наполнявшихся слезами, – со стоявших в стороне от гроба. И у воровки фруктов, чужачки, глаза тоже стали сразу мокрыми, – так рассказывали.

Она окропила покойного в гробу святой водой из баночки, взяв торчавшую из нее метелочку – раньше в ней держали варенье. Часть капель упала усопшему на лицо, как будто лишенное возраста. Но брызг получилось так много, что одна из свечек, зажженных в изголовье, зашипела, чуть не погасла, но потом снова разгорелась с новой силой. Только в тот момент, когда она занесла метелочку, чтобы брызнуть святой водой, она увидела, что в той же руке у нее зажат стебель льна с сухими семенными коробочками, который она сорвала где-то на краю сжатого поля перед тем, как сесть в автобус, следовавший в Новый город. Она просто забыла об этом стебельке в руке, как часто забывала такие вещи. А как получилось, что она о нем вспомнила? Благодаря звуку, который шел из коробочек, – нечто среднее между шуршанием и побрякиванием, нечто доселе неслыханное, такое тихое и при этом такое нежное, что заставило ее невольно прислушаться, и не только ее. Потому что, когда она обернулась, словно для того, чтобы извиниться перед гостями за неподобающий шум, кое-кто из них ей кивнул, как будто им уже было знакомо такое шуршащее побрякивание льняной погремушки как часть некоего старинного обряда.

Она присоединилась к остальным, сев на одну из стоявших вдоль стен лавок. Сидевшие тут же потеснились, чтобы дать ей, чужачке, место. Одета она была на свой лад, и, может быть, ее наряд не слишком подходил к серьезности момента, но и остальные гости обошлись без траурной одежды, даже ближайшие члены семьи; каждый был одет в то, в чем ходил в повседневной жизни, на работе или где еще. Двое ребятишек обошли всех гостей с подносом, на котором стояли угощения – мелкая закуска и маленькие бокалы с напитками, чужачка угостилась вместе со всеми. После этого, судя по всему, уже можно было прервать молчание: тут и там начались разговоры и даже послышался смех. Но ее никто ни о чем не спрашивал. Хотя, возможно, в том, что говорилось, содержались и вопросы, относящиеся лично к ней. Но она не видела никого, кто обращался бы к ней напрямую. И кроме того, в этом доме с покойником некоторое время говорили на таком языке, какого она, поездившая по всему свету, никогда в жизни не слышала, и даже если среди сказанного и звучали вопросы, то произнесены они были без соответствующей вопросительной интонации. (Отец рассказывал ей, что существуют такие народы, в языках которых вопрос никак не маркируется, – вот только она в очередной раз забыла, что это за народы и что за языки.) Она все равно не понимала ни слова. При этом она была уверена: если бы она со своей стороны открыла рот и заговорила на общепринятом национальном языке, присутствовавшие поняли бы ее и естественно ответили бы ей, пусть с некоторым акцентом: в конце концов, Курдиманш находился в центре Франции, где все они уже давным-давно обрели права гражданства, – тем более что во всей Франции не было более французского по своему звучанию названия населенного пункта, чем «Курдиманш», не правда ли, и одновременно совершенно сказочного, не правда ли? Но пока был слышен только этот неведомый язык, из которого невозможно было угадать ни единого слова, в том числе и из-за неуловимого звучания. Правда, это звучание наличествовало, но что оно означало? Вопрошание? Нет: она тоже не спрашивала; просто тихо молчала. Этой ночью она больше не собиралась открывать рот. Никто во всем Курдиманше и не ждал от нее этого и не требовал. Прислушиваться, да. Но оставаться бессловесной? И Алексия почувствовала, как при этом у нее прибавилось сил и разлился мир, причем не только ее собственный. «Ах, непостижимый язык, как он прекрасен. Только не переставайте на нем говорить, говорите, говорите, всю ночь, пожалуйста!» Даже если кто-то в доме покойного просто откашливался, то облекалось это в такие звуки, каких она никогда прежде не слышала. А может быть, это было не откашливание, а целая произнесенная фраза? Но вот чихание, которое время от времени раздавалось то тут, то там, – все больше ночного воздуха проникало через окна, открытые во всех комнатах – оно ведь было просто чиханием и называлось не иначе как «чихание». Это верно, вот только чихалось на этом неведомом языке принципиально иначе, чем на всем земном шаре. Верно и то, что на всех известных мировых языках чихается более или менее по-разному, с разными звуками и призвуками, но общим является неизменная двусложная структура. На этом же языке получалось нечто вроде трехсложного, а иногда даже четырехсложного чихания… которое, как бывает, когда у человека от усталости начинает все двоиться перед глазами, у нее в ушах, теперь, после полуночи, звучало как звуковое удвоение? Как звук и его эхо?

У нее вырвался смех, короткий, ее давний детский смех. Как по команде, все гости перешли с неведомого языка на местный, и жена покойного – если только, конечно, это была она, только не спрашивать – предложила воровке фруктов провести ночь в этом доме, в одной из комнаток на верхнем этаже. И вот она уже потянула воровку фруктов за рукав, и та последовала за ней. Только теперь, обернувшись на пороге, чтобы посмотреть еще раз на катафалк, воровка фруктов заметила на совершенно пустой стене фотографию в рамке; как это часто бывало, там, где другим хватало одного первого взгляда, чтобы все увидеть, она обращала внимание на то или другое лишь при последнем взгляде (а то и вовсе пропускала), а хозяйка дома принялась рассказывать – бормоча себе под нос, ни к кому не обращаясь, и только потому заставляя себя слушать: – «Да, он боготворил свою дочь, когда она была маленькой. Пока она была маленькой. Не то что он молился на нее. Он вообще ни на что не молился. Просто молиться, это да, а молиться на что-то, нет. Вот только он и молиться не мог, до последнего не мог, хотя мечтал об этом всей душой… Да, он и его дочь: он готов был пожертвовать всем ради ребенка, своими видами на будущее, – а какие у него тогда были виды! огромные! он целыми днями носился со своей “мечтой о великом”, – всю свою “большую жизнь”, эти слова не сходили у него с языка, – он был прямо одержим идеей, навязчивой? принесения себя в жертву, не только ради ребенка, но ради чего-то неопределенного, только с его точки зрения и достойного жертвы, но в первую очередь, конечно, совершенно определенно ради ребенка. Мало того, что он готов был умереть за свою дочь. Он готов был ради нее рассориться со всем светом, затеять войну, – он называл это “мой вариант мировой войны”, – пойти на обман, хотя сам говорил, что у него “ума на вранье хватает”, и все равно отчаянно врал, гораздо больше, чем c три короба, готов был грабить и убивать налево и направо, как последний головорез, нарушить все десять, или одиннадцать, заповедей. Это его желание принести себя в жертву отнюдь не всегда принимало острые формы и могло выглядеть вполне безобидно, – но именно что выглядеть: стоило ребенку заболеть, подхватить пустяковый насморк, ему уже казалось, что ребенок при смерти, и потому нестерпимо хотелось самому умереть, насильственной смертью, от собственных рук, ибо он был убежден, что так, и только так, через собственную смерть, через собственные раны, он сможет исцелить и спасти своих ближних. Спасение, не обязательно сопряженное при этом с принесением себя в жертву, он рассматривал как свою миссию и постоянно спасал ребенка, хотя его не от чего было спасать. Но когда ей потом, в какой-то момент, могло бы понадобиться отцовское спасение, ее отец уже перестал ей быть отцом. Да и она уже давно перестала быть ребенком, она не была ребенком ни своего отца, ни своей матери, никого другого. Он не отрекся от нее, но отвернулся. Он не оттолкнул ее физически, но оттолкнул в принципе. В один прекрасный день он не захотел больше видеть свою взрослую дочь и слышать о ней больше тоже не желал. Это не означает, впрочем, что отец и дочь перестали встречаться. Они продолжали видеться, хотя и реже, потому что жили теперь в разных странах, продолжали называть друг друга “папа” и “детка”, – последнее слово он произносил с особым ударением и постоянно повторял, – они сидели друг против друга, в купе поезда, за столиком в ресторане, совершали вместе дальние вылазки, на природу и в горы, – природа тут, горы там, – но он не видел и не слышал взрослого человека перед или рядом с собой, снова и снова; с какого-то момента он не мог больше смотреть на нее, ни на ее лицо и уж тем более на ее глаза, он не мог больше слышать голос, интонацию этой женщины, и в конце концов у него пропало всякое желание это терпеть. “Не желаю больше ее ни видеть, ни слышать, не спрашивайте меня почему, я сам себя спрашиваю с утра до вечера – почему: нет ответа. То, что в ней не осталось ничего от ребенка, ведь не может быть единственной причиной? Или может? Бог ты мой, нет ответа!” Та, которая была ему самой близкой, стала этому господину, – хозяйка мотнула головой в сторону лежавшего в гробу, – физически противна. Спущенная петля на чулке, длиннющая, разукрашенный ярчайшим лаком ноготь на указательном пальце правой руки – или левой? – посеченные концы волос на летнем солнце: страшно смотреть. Да еще и татуировка, пусть крошечная, видная, только если она подбирала волосы на затылке, – божья коровка или что-то похожее: “Этого мне только не хватало, быть отцом татуированной девицы!” – А слова, которыми она так и сыпала, вроде “зимний сад”, “точно!”, “Сараево”, “колбаса”, “сортирная бумага”, “заседание”, “круг знакомых”, “собрание собственников”, “второй тур выборов”, “потрясающе”, “качество жизни”, “варган”, “глушь”, “многолетник”: Хватит! Исчезни! Счастливого пути! Ему все не нравилось во взрослой дочери, как пророку Ионе все не нравилось в городе Ниневия: если на ней были туфли на каблуках, то они казались ему слишком высокими, а в туфлях на плоской подошве она казалась ему слишком коротконогой. Если она являлась с накрашенными черной тушью ресницами и васильковыми тенями на веках, он отшатывался в ужасе от нее при виде такого макияжа, если же она была без макияжа, ее бесследно пропавшее детское лицо казалось ему еще более безнадежно потерянным, безобразно крупным, неприлично голым. На его взгляд, у нее были слишком большие ноздри, а зубы – слишком маленькие, или наоборот. Ее лоб он считал то слишком низким, то слишком высоким. Ее губы, вот только что были, с его точки зрения, слишком пухлыми, а уже в следующий момент раздражали, потому что были слишком узкими. Ее голова была, с его точки зрения, слишком вытянутой и тут же признавалась, наоборот, слишком круглой. Находясь пред тем человеком или возле него, – он использовал словосочетание “дитя рода человеческого”, – которому он некогда отдавал, изливал, дарил всю свою любовь, благодаря которому он вообще узнал и прочувствовал, что такое любовь и что значит любить, – “любовь, она существует, я сам ее пережил”, так он говорил: пред этим человеком тот, что лежал там в гробу, не испытывал ничего, кроме холодного бесчувствия. Чувство бесчувствия? да, но такое, какое по своей опустошающей силе не может сравниться ни с каким другим, даже самым скверным чувством. Он ненавидел себя за это бесчувствие, был сам себе оттого омерзителен, как отторгнутый им его собственный ребенок, стал себе омерзителен, по-другому, сам себе в своей бесчувственности, в своем бесчувственном взгляде на весь мир, – как говорил он: “надоел, страшно надоел. И бился головой об стенку от бесчувствия, от недостатка любви”. Вот так и вышло, что в конечном счете ему самому нужен был спаситель. И как ему страстно хотелось, чтобы его спасли, он чуть ли не молил о том, чтобы ему послали спасательную лодку, “судно на воздушной подушке”, – так он это называл, – чтобы выбраться из океана бесчувствия. Но все напрасно, ничего не произошло. И возвращение под отчий кров, так или иначе, заблудшей дочери: все напрасно, ничего не произошло. Давным-давно ему кто-то сказал: “Ребенок – твое творение”. А теперь? Не ребенок и не творение – уж точно не творение. Миссия исчерпана. Все заглохло и развеялось. Выползшие на охоту змеи прочесывают тишину. Бесчувствие – бесчувствие без конца и без края».

Хозяйка дома, или кем она тут была, тем временем провела гостью в мансарду и приготовила ей постель. И в этот самый момент, едва прозвучала последняя фраза, да и вообще, воровка фруктов впервые с момента своего прибытия в Курдиманш и появления в доме покойного открыла рот и сказала: «Как знать», а женщина, вместе с которой она как раз натягивала простыню, посмотрела на нее и рассмеялась, она смеялась долго, и лицо ее заметно молодело на глазах. «Да, – сказала она, – никогда не знаешь. И к тому же его действительно звали Ионой. Иона из Курдиманша. Но уж точно не пророк».

Неожиданно женщина развернулась и выскочила из комнаты, поспешив вниз по лестнице, на этаж с покойным; просто оставила стоять воровку фруктов и даже спокойной ночи не пожелала.

Она посидела еще какое-то время возле открытого окна с видом на близкую верхушку холма с колокольней. Погрузившись во внутреннюю тишину, она повторяла про себя название места. Курдиманш, Курдиманш… На столике возле кресла – корзина с яблоками и грушами, явно выросшими не тут, купленными; она не прикоснется к этим фруктам, не говоря уже о том, чтобы съесть. Она выключила прикроватную лампочку. Луна тем временем уже зашла. Теперь на небе действительно мигали звезды, а не огни ночных самолетов; она могла бы, и без помощи и вмешательства отца, назвать большинство видимых из окна северных созвездий, не только Большую Медведицу и Кассиопею. Но ей совершенно не хотелось в этот час выискивать взглядом нужные звезды, чтобы сложить из них по известной схеме картинку, а все не подходящее к картинке исключать; ей хотелось взаимодействовать с целым звездным небом, по крайней мере с той его частью, которую можно было увидеть из окна. И так оно потом и вышло, когда то, что существовало в ее жизни в виде слова, прочитанного, вычитанного где-то, на какой-то миг стало живой реальностью: звезды, они смотрели вниз, они смотрели, в течение одного мгновения, смотрели на нее. И как приветливо они все вместе глядели на нее с высоты!

Она закрыла глаза. Она не ждала, что сетчатка сохранит образ увиденного, и не только потому, что была уже глубокая ночь. Ей не хотелось никаких остаточных изображений. Довольно было того обмена взглядами, когда на ее взгляд отозвалось целое звездное небо, и теперь, после долгого и по временам гнетущего дня в ее сердце – да, сердце – разлился покой. Правильно: она отправилась на поиски матери и завтра с утра продолжит их. И то, что до того ее не слишком тяготило, хотя по временам все же тяготило немного – или, быть может, вовсе не немного? – а в какие-то моменты ненадолго вызывало гнев: что никто со своей стороны не искал ее, лично ее, – это вовсе перестало ее беспокоить.

И все же потом одно остаточное изображение появилось, – оно мерцало и подрагивало за ее слегка прикрытыми веками. Это не было звездным небом, которое она видела за мгновение до того, и не было отражением чего-то, что попалось ей на глаза в течение дня. А может быть, это было нечто такое, что она по своему обыкновению пропустила, не заметила, и что лишь позже проявилось в виде такого остаточного изображения на сетчатке, как это было с «фигурой матери» на прогулочном кораблике «Конец Уазы»? Нет. То, что сейчас показалось, не относилось к разряду незамеченного. Это было нечто, что она никогда и ни за что, ни при каких обстоятельствах, не пропустила бы: письменный текст. Если бы это была какая-нибудь машинописная копия: можно допустить, что и пропустила бы. Написанное печатными буквами: уже труднее представить себе, чтобы она такого не заметила, но полностью исключить нельзя. Но то, что теперь мерцало, подрагивая на экране за опущенными веками, было написано от руки и состояло из соединенных между собою, переходящих без зазоров одна в другую переплетенных букв, и чтобы эта, такая запись, осталась не замеченной ею, «лично мною», подобное исключалось целиком и полностью, и сегодня, и вчера, и во все предшествующие дни.

И тут до нее дошло: судя по тому, как разворачивалась эта рукописная запись, вспыхивая тут и там, она не была остаточным изображением. У этих цепочек строк не существовало предшествующих образов, увиденных где-то во внешнем мире или в мире текущего дня. Эти буквы были не из тех, что возвратились к ней как нечто пропущенное ею при дневном летнем свете. А главное, тут отсутствовал характерный признак остаточного изображения с его перевернутой светотенью: то, что в предшествующем увиденном образе было светлым, обычно превращалось в темное, тогда как темное – высветлялось. Эта же запись не имела ничего общего с текстом, пропечатавшимся на копирке, или с негативом, темные буквы тянулись темной вязью по светлому фону. И кроме того, и это важнее всего: они не были уже написанными, скорее они писались прямо сейчас, в настоящее время, причем без остановки, одним движением, строчка за строчкой, прямо у нее на глазах, нет, за глазами.

Вот только слов она разобрать не могла, ни единого слова, не говоря уже о целой фразе. Прочитать можно было только отдельные буквы из всего растянувшегося начертанного каравана – так она это видела, – иногда, в виде исключения, сразу две. Она открыла глаза, посидела так некоторое время и снова закрыла. Запись исчезла? Стерлась? Улетучилась? Нет, вот она опять замерцала, плотными цепочками букв, из которых по-прежнему можно было разобрать только одну или две. В итоге получилась игра: а что, если покрепче закрыть глаза, может быть, запись станет в целом более ясной? – Не стала. – А что, если подержать глаза подольше открытыми, а потом перехитрить запись, которая, может быть, сделается более читабельной, оттого что глаза вдруг закроются как бы ненароком, исподтишка? – Запись на хитрости не поддавалась. Но продолжала тянуться дальше.

Многое уже повидала на своем молодом веку воровка фруктов, но такое ей довелось увидеть только этой ночью в Курдиманше, первый раз в жизни. Чем не достопамятное событие! Кому случалось до нее, или вместе с ней, в ее времена, наблюдать подобное? Или она действительно была первой и единственной и, стало быть, действительно, нет, буквально, «bel et bien», той самой «избранной», «избранной из всех женщин», о которой иногда толковал ее старый отец, по временам терявший с возрастом ясность ума и все пытавшийся внушить ей, что она особенная, но добившийся тем самым того, что она думала о себя прямо противоположное? – От этого она снова рассмеялась своим особенным смехом.

Удивительно, что она чувствовала себя надежно защищенной этим караваном букв за глазами, остаточным изображением? стенограммой? Самое время теперь вытянуться на чужой кровати, здесь, в дорогих сердцу чужих краях, и хорошенько выспаться. Широко распахнутое окно, без штор. Постепенно прекратилось хлопанье дверей на нижних этажах. Все гости ушли. Тишина в доме покойного, абсолютная. Извне лишь редкие и очень далекие звуки, откуда-то из глубины, из недр раскинувшегося там Нового города. А потом, совсем рядом, сверху, от церкви Курдиманша, короткий зов двух сов, который под конец, вырвавшись одновременно из глоток обеих ночных птиц, слился в один, превратившись из зова в трубный глас.

Этой ночью воровке фруктов снился сон о ребенке, ее собственном. Ей регулярно – можно сказать, как правило, – снился сон о каком-то ребенке, но при этом оставалось неясным, идет ли речь именно о ее ребенке. Этот сон она видела чаще всего, вместе с другим, о котором ее отец говорил, что он был семейным, клановым, унаследованным с незапамятных времен: тот же сон видел и он, тот же сон видела и его мать, и отец матери, и так далее, на протяжении столетий, и сводился он к тому, что спящий кого-то убил и вот теперь, во сне, это убийство, оставшееся без возмездия, близилось к раскрытию, что грозило позором для всей семьи, – позором без возможности искупления, – и при этом, утверждал отец, речь шла о реальном убийстве, совершенном в глубоком средневековье основателем рода, посягнувшим на жизнь короля. «Вот если бы он убил тирана, никаких навязчивых снов не было бы, вне всякого сомнения!» (Для ее отца очень многое было «вне всякого сомнения».)

Сон о том, что она убийца, уже давно ей не снился; со времен, когда она жила «под лестницей», почти никогда. А вот сны о младенце, совершенной крохе, с годами снились ей все чаще и чаще. И все без исключения они были кошмарами. Ее это был ребенок или нет, главное – ей доверили младенца. Она была единственной из ближних, кто отвечал за него. Часто бывало так, что вначале этот ребенок был обычного роста, но потом, по мере перехода от идиллии к катастрофе, он уменьшался и уменьшался, прямо у нее на глазах, превращаясь в горошину. Ребенок либо падал в воду, либо, что случалось чаще, он пробирался, на собственных ногах или ползком, на животе, через открытую дверь в соседнее помещение. Но это еще не было катастрофой. Вода была мелкой, глубина – едва с большой палец, даже для совсем уменьшившегося в размере человечка – никакой опасности, и к тому же прозрачная и спокойная, с твердым дном, чуть ли не у самой поверхности. Соседнее помещение было частью дома, точно таким же, как то, в котором только что играл ребенок, переместившийся в следующую комнату, чтобы продолжить игру. Катастрофа происходила в тот момент, когда она, думавшая, что ребенок вот тут, копошится у ее ног, вдруг обнаруживала, бросив взгляд на все ту же мелкую, прозрачную, спокойную воду, что доверенное ей существо исчезло – и сколько она ни шарила руками, все больше впадая в панику, ребенок так и не находился; или что в соседней комнате, через порог которой ребенок вот только что довольный и радостный перевалился, перекувырнулся, перескочил, играючи, чуть не запнувшись, его и след простыл, когда она, почти через секунду, вошла туда за ним, – ни звука, только пустое помещение, и такие же все остальные, никакого отклика на ее зов: ребенок пропал навсегда. Кошмар, ужас спящей, его невыносимая, нестерпимая тяжесть, которая, казалось, сейчас раздавит ей сердце, усугублялся, в отличие от прочих кошмаров, тем, что не было никакой явной причины катастрофы, отсутствовало некое действие, событие, происшествие, которое могло привести к такому исчезновению ребенка, в воде или в соседней комнате, к невозможности его найти, ни за что и никогда. Другие кошмары она, забывчивая от природы и одаренная своей собственной забывчивостью, со временем забывала, в основном уже на следующий день. Эти же, особенные кошмары, становились и оставались частью дня, множества последующих дней.

Сон о ребенке, приснившийся ей ночью в Курдиманше, в доме с покойником в гробу на первом этаже, не был кошмаром. И ребенок, который ей снился, был совершенно определенно ее собственный, ею рожденный. О родах в нем ничего не было, никаких картин. О причастном к зачатию тоже ничего. Понятно только, что он существовал. Весь этот сон, вся история не имела отношения к отцу, и к ней, к матери, она тоже отношения не имела. Или скажем иначе: во сне она была всего-навсего зрительницей, внизу, в партере, или где-то еще, – во всяком случае, внизу – как лицо, удостоверяющее личность ее ребенка там, наверху, на сцене, возвышении или чем-то таком, ребенка, который и был главным во всей этой истории, увиденной во сне.

И что это была за история? Не было никакой истории. Не было ничего, что могло бы быть рассказано ей, а через нее – она прониклась этим, и это ощущение сохранилось у нее и за пределами сна – всему миру. Ребенок просто был тут, и все. Он не был ни большим, ни маленьким. Ни темноволосым, ни светловолосым. Он не стоял и не сидел. О том, что он лежал, тоже не было речи. Говорил ли он? Сказал ли он, по крайней мере, хоть слово? Нет, ни единого слова. Ему, ее ребенку, нечего было сказать. Истории не было, и говорить было не о чем. А сколько лет было ребенку, хотя бы приблизительно? Она не знала этого, даже приблизительно. Если это и был ребенок, то действительно ее, единственный, который и останется единственным. Как грустно, если не сказать удручающе, и для ребенка, и для отца с матерью: одинокий единственный ребенок, и постоянные тревоги и страхи родителей за свое сокровище. Ведь даже в средних слоях общества один ребенок в семье перестал быть нормой. Нет, в этом не было ничего печального, ни тем более удручающего, ни для кого из них, ни для одного из элементов этого союза. Это было блаженство. Не хватало только вечного? Воистину: не хватало. Но то, что в ее блаженстве во сне не было никаких примет вечности, к делу отношения не имело. Она даже не заметила отсутствия таких примет. И, глядя на своего ребенка во сне, она не воспринимала себя «элементом», как не был «элементом» и ее ребенок перед ней, от которого ей сообщалось чувство блаженства. Блаженные моменты, они случались у воровки фруктов нередко и среди бела дня, пусть ненадолго. Но в первый раз она испытала блаженство во сне, внутри него и после. – Что мне сон, что он дает? Что нам от этой спящей с ее снами, чего она хочет? Такого рода сон: он дан тебе. Такого рода спящая: она хочет вас. – Но ведь подобный сон, он пришел не впервые, он существует с незапамятных времен, и снится как женщинам, так и мужчинам? – Ну и что. – И он будет приходить точно так же и в будущем, повторяясь слово в слово, до последней буквы, не так ли? – Ну и что? А как иначе? Для нашего общего блага, если воспользоваться вольным переложением слов Вольфрама фон Эшенбаха или кого-то еще. Подобное царство матери и ребенка: неужели оно существовало только во сне? Только по ту сторону снов?

Удивительно было и то, как хорошо ей спалось в чужой постели. Только один раз, в последний час курдиманшской ночи, она проснулась и не могла понять, где находится, но тут же снова заснула еще более мирным и живительным сном.

В юности, в периоды ее блужданий по окраинам, с ней происходило прямо противоположное. Она проваливалась от усталости в тяжелый сон, и, очнувшись среди ночи где-нибудь под складской погрузочной рампой, под навесом на перроне уже не действующего вокзала, на задних сиденьях автобуса с распахнутыми по неведомой причине дверями или вовсе отслужившего свое и брошенного в дальнем конце обычно пустой парковки, она всякий раз испытывала ужас от того, что не понимала, где находится. Она вскакивала и начинала метаться в этой неизвестной, но никогда полной (поблизости всегда был какой-нибудь большой город), никогда абсолютно черной, скорее блеклой темноте. И то, что она в своем безвыходном метании наталкивалась на бетонный край рампы, на стальные стойки автобуса, на растрескавшиеся пластиковые скамейки на перронах, было даже хорошо. Только такой грохот, резкие удары, громыхание задавали на короткое время камертон звучания этого места среди не привязанного ни к какому месту, вездесущего зловещего урчащего рокота, от которого она просыпалась. Если бы при этом хотя бы темнота была подобающей… Так нет: всякий раз, когда она вскакивала невесть где, очнувшись от полуобморочного сна, ночь вокруг была совершенно блеклой, без единого проблеска черноты, и куда бы ни падал взгляд, куда бы она ни бежала, повсюду была одинаковая ровная блеклость, блеклость без конца. Именно это в свое время вызывало у нее в первую очередь ужас, который она испытывала по отношению к таким ночным жутковатым безвестным местам, где царила, куда ни посмотришь, сплошная блеклость и стоял нескончаемый, не имеющий ни ясного центра, ни ясных границ грохот. Интернируйте меня в какой-нибудь лагерь, – лишь бы я могла избавиться от этой блеклой пустоты. Чтобы я никогда больше не видела никакой блеклости, ни теперь, ни в час смерти!

Это ее желание, или как это еще назвать, исполнилось, во всяком случае, в первой его части. Когда закончился период странствий, с нею случалось, бывало, иногда, то тут, то там, что она резко просыпалась среди ночи. Но она быстро справлялась с ситуацией; понимала, где находится, в своей ли постели, дома, в квартире возле Порт-д’Орлеан или где еще, а то и под открытым небом, как это все еще бывало у нее, хотя уже и не так, как прежде. Проснувшись ночью где-нибудь на природе, она даже яснее осознавала окружающую обстановку, независимо от того, старалась ли она запомнить ее, перед тем как заснуть, или нет.

Той ночью в Курдиманше, после пробуждения до наступления дня, она точно так же не могла определить свое местонахождение. Но то, что она не знала, где находится, не означало возврата к прежнему ужасу. Она не ощущала себя отторгнутой, как в прежние времена, когда оказывалась в неведомом жутковатом месте – она чувствовала себя в окружении места, местности, и какой! Только бы не знать, где я и как называется место. Оправдывались, хотя и в виде очередного исключения, слова отца, сказанные ей в порядке наставления на прощание: с ней ничего не могло случиться, по крайней мере здесь. И было еще нечто совсем другое, что сообщала ей эта совершенно безымянная, безымянно отграниченная местность: там, да и вообще, ее ждали открытия, там, да и вообще, все шло на подъеме и будет впредь идти на подъеме, на высоком и одновременно тихом подъеме, безымянно высоком и безымянно тихом. Все, что можно было открыть, уже открыто? Чушь: открывать еще можно было одно за другим, без конца. Так что спи пока спокойно дальше. – Что она тут же и сделала.

Когда она проснулась во второй раз, солнце, судя по лучам на стене комнатушки, стояло довольно высоко, и воровка фруктов решила, что уже прошло полдня. Но оказалось, что еще довольно рано, летнее время в очередной раз сбило ее с толку, и к тому же солнце тут, в Курдиманше, находившемся на высоте, далеко от долины реки, взошло значительно раньше. Так что она могла не торопиться. И тем не менее ей хотелось поскорее выбраться отсюда, с одной стороны. С другой стороны, по всем правилам надлежало, после того, что ей довелось пережить здесь ночью, оказать этому месту почести, при свете дня. Но вместе с тем, не достаточно ли уже того, что она только что пережила?

В таких колебаниях она провела первый, а может быть, даже и второй утренний час. Безобидные сомнения? Если смотреть со стороны, да. Если смотреть со стороны, то в каком-то смысле плодотворные сомнения? Да. Но не для нее, которая до сегодняшнего дня была не в состоянии смотреть на что-то со стороны, самостоятельно смотреть на что-то со стороны, для нее, которая все, что нужно было сделать или не сделать, воспринимала всерьез, для нее, для которой каждое действие или отказ от действия внутренне могло стать задачей и проблемой, иногда почти неразрешимой. Ее «банкирша»-мать, любительница принимать решения или, по крайней мере, изображавшая из себя таковую, называла ее в подобных случаях нередко «женским Гамлетом», и говорилось это иногда со злостью, от злого нетерпения.

Ее тянуло уйти, хотя бы из этой комнаты, и тем не менее, уже выйдя на лестницу, она вернулась, а потом еще несколько раз, снова сложила постельное белье, подвинула стул, проветрила помещение, стерла несуществующую пыль с подоконника, подняла несуществующий волосок с пола и даже села за стол, принялась изучать по картам дальнейший маршрут, потом долго, со всеми деталями, рисовала холм Курдиманша с колокольней на нем. А теперь прочь отсюда! Из этого дома, из деревни, прочь из Нового города! Или все же на какое-то время остаться? Не получилось ли так, что я что-то здесь пропустила и пропущу в дальнейшем, нечто важное? Теперь было видно, как она стоит на пороге комнаты, застыв, и только руки находились в движении, боролись, заламывая друг друга, такое можно было увидеть только у нее, только у нее можно было такое увидеть, как будто она хотела одной рукой придушить другую, а заодно и себя.

В итоге она показалась все же и на нижних этажах, со своей сумкой, мешком, готовая к отправлению. Потом довольно долго, «некоторое время», она была видна в комнате с гробом, уже закрытым, приготовленным к выносу, среди снова пришедших гостей. При всем том ощущении безвыходности она почувствовала в себе некую силу, как будто ей было дано воскресить усопшего. Потом ее можно было увидеть в распахнутых настежь воротах, одной ногой уже на улице. И вот теперь, в последний раз («еще один последний раз»?), – снова в мансарде, где она стоит, замерев, посередине, на расстоянии от кровати, стола и стула. А теперь, наконец, уже как будто совершенно готовая к отходу, в лучах утреннего летнего солнца, на широком повороте дороги, где разместилась одновременно центральная площадь Курдиманша, но потом снова на лестнице дома с покойником, где как раз приступили к выносу гроба: она присовокупила к венкам и гирляндам от провожающих умершего в последний путь свой «самодеятельный» букет цветов, которые она нарвала на обочине, в качестве утреннего приношения.

Никто, в том числе и хозяйка дома, на нее больше не смотрел и уж тем более не разговаривал и даже не приветствовал. Она же со своей стороны поприветствовала присутствующих, вернее, попыталась: ее приветов никто не заметил, как и ее саму. Было такое ощущение, что подобного рода незамечание являлось составной частью ее колебаний, неспособности принять решение даже относительно мельчайшего дела или отказа от него, определить, какое дело делать сейчас, от какого теперь отказаться, и так далее. При этом ведь она, как только в ее жизни или жизни других случалась крайняя ситуация, когда на карту было поставлено многое, она была самой решимостью, безоглядной, принимавшей решение не раздумывая ни секунды, с пол-оборота, или, в случае отказа от действия, с полного разворота. Стать чужой для своей собственной матери, сделаться для нее, как тогда, когда она жила в сторожке привратника, неузнаваемой, таково было ее, дочери, решение. И точно так же ее решением было теперь отправиться на поиски матери (хотя, быть может, к истории больше подходили бы поиски отца, но в ее случае отца искать было не нужно). Ее решением было бросить университеты. Отправиться на Аляску, странствовать по Сибири: ее решение.

Пока же воровку фруктов все еще! можно было увидеть в Курдиманше, в деревенском анклаве, – на самой верхней точке Нового города коммуны Сержи-Понтуаз. Она сидит со своими пожитками – кажется, что вещей у нее много и все они тяжелые, и то и другое не соответствует действительности, – перед единственным баром, греясь на солнце (деревьев, дающих тень, тут уже больше нет), – и прихлебывает, медленно, медленно, словно оттягивая время, кофе или что-то еще; круассан – без масла, в силу своей привередливости она уже давно не ест масла, – из соседней булочной, уже съеден. Она одета в некое подобие камуфляжной одежды, которая здесь, на застроенной территории, почти не оставившей ни следа, ни духа от деревенских просветов, еще лучше помогала укрыться от взоров, чем на природе, среди кустов и деревьев, а воздушность ее облачения составляет, похоже, главную отличительную черту этого камуфляжа; то, что общество, собравшееся на похороны, за час до того ее не заметило, никак не было связано, надо сказать, с ее одеждой.

На высоте Курдиманша дул мягкий бриз. О, летний ветер: она чуть не пропела это во весь голос. Взгляд через плечо – дымка в Новом городе внизу, дымка, которая образовалась не от реки Уазы, а шла от уже набрякшей в недрах жары, ощущавшейся, как чудилось, уже и тут на холме. А ведь ей потом нужно туда, вниз. Странно, что при кажущемся безветрии курдиманшский бриз дул не с вершины деревни с колокольней, а скорее поднимался снизу, – восходящий ветер, который, проникнув в широкие рукава ее камуфляжа, коснулся шеи, а оттуда достал до лица, погладил его и щеки, лоб, виски, а под конец прошелся по линии корней волос.

Мобильный телефон: на дисплее утреннее приветствие от отца, от кого же еще. После этого послание, кириллицей, от женщины с сибирского рыбного рынка, которая стала воровке фруктов подругой за время ее работы помощницей там. С помощью русского словаря – удивительно опять же, чего только у нее не было с собой в багаже – она смогла кое-как прочитать несколько коротких фраз. При ее возрасте (так писала другая) у нее никогда не было подруги. Она (адресатка) первая, и единственная, и такой останется, хотя они (есть ли в русском двойственное число?) больше и не встречались. От одной мысли о ней она (пишущая) чувствует почву под ногами, которой ей так не хватало на протяжении всей жизни, тогда как вечная мерзлота в ее Сибири… У нее, над Енисеем, уже светит вечернее солнце, и «конечно, мы двое обязательно скоро встретимся». Для сидевшей тут это тоже была первая подруга. С давних пор встречавшиеся ей представительницы ее пола, сначала маленькие девочки, потом подростки, потом девушки, теперь молодые женщины, если они хоть как-то сближались, относились к ней, как правило (опять «правило»?), чуть ли не враждебно, одаривая ее бесподобно и неподражаемо злым, бесконечно злым взглядом, а некоторые из них, одна или две, так боровшиеся поначалу за дружбу с ней, превратились даже в заклятых ее врагов, объявивших ей войну не на жизнь, а на смерть. Прочтя в который раз слова из Сибири, она подумала, как было бы хорошо, если бы это письмо можно было бы сложить и сунуть в потайной кармашек ее «камуфляжа».

Читать: книгу, которая накануне по ощущению отталкивала ее. Теперь, похоже, настало время ее почитать. (Кроме того, чтение относилось к числу ее ежедневных суеверных привычек, читать, читать, не важно что, слово за словом, погружаясь в существо дела, во благо другому делу, которое сейчас важнее всего и которое таким образом обретет бо́льшую ясность и получит поддержку, в то время как она сама, быть может, «почувствует почву под ногами».)

Книга рассказывала об одном мальчике-подростке, отроке, как говорили когда-то, или все еще говорят? (Она читала только такие книги, которые рассказывали, тогда как ее родители…) Этот мальчик, выросший без матери, только с отцом, в один прекрасный день взял и сел в поезд, на котором он отправился в сторону соседней страны. Приехав к вечеру в столицу, он дошел пешком до самых ее окраин и оттуда, по канатной дороге, перед самым ее закрытием, поднялся в близлежащие горы. Выйдя на последней остановке, он пошел дальше, по горной тропе, вверх, один, до самой темноты, пока ему не попался приют для туристов, который теперь, вне сезона, был заперт. Он разбил окно и переночевал в этой хижине. На следующее утро он спустился к канатной дороге, доехал до столицы, вернулся к вокзалу и отправился на поезде домой! Когда он вечером вошел в дом отца, тот даже не заметил, что его ребенок отсутствовал день, целую ночь и еще один день.

Она закрыла книгу и некоторое время еще держала ее в руках. «Настало время»: так думала она всегда, буквально, когда наконец решение могло быть принято. Время идти, в деревню Курдиманш и дальше, в сторону Нового города коммуны Сержи, на север, через Вексенское плато в Пикардию? Время заглянуть еще к церкви на вершине холма и к лесу, если это, конечно, был лес, в котором всю ночь напролет, пробиваясь сквозь глубокий сон, кричали совы, обращаясь лично к ней, и в котором теперь – откуда такое в лесу? – без остановки голосил петух. Она поднялась, подхватив свою легкую поклажу, а до того, когда она читала, траурная процессия миновала площадь, двигаясь к кладбищу, расположенному среди бывших полей, и она, не отрывая глаз от книги, заметила, – как ей казалось, – все связанное с этим движением в направлении деревни. Чья-то рука мягко легла ей на плечо: прощальный жест хозяина курдиманшского бара. Она не дала ему убрать посуду со своего стола и собственноручно отнесла чашку с тарелкой на стойку. Когда он спросил, как ее зовут, она сказала: «Pas de nom, без имени, no name, lâ ism!», и хозяин допытываться не стал.

Церковь на вершине небольшого холма, который венчал главный холм Курдиманша, была заперта. Она опустилась на колени перед воротами и заглянула одним глазом внутрь. Неф храма, казалось, был пуст, не считая нескольких каменных обломков, относившихся когда-то к алтарю, – светлая пустота, подчеркивавшаяся к тому же ослепительно-белым, частично уже превратившимся в гипс известняком, составлявшим основу всего Вексенского плато. В дополнение к этому в ушах у нее отозвался эхом голос муэдзина, ворвавшийся в час перехода от ночи к утру, около пяти, наверное, в ее спальню, с другой стороны от церкви, за которой в унисон прозвучал первый крик петуха. Или все это лишь ее фантазия?

За церковью действительно начинался лес. Во всяком случае, она объявила таковым несколько десятков деревьев вместе с кустами. Кустарник был настолько густым, без видимых просветов, что ей пришлось продираться чуть ли не ползком, а чтобы одолеть последний, самый густой барьер, даже перевернуться на спину и так толчками двигаться вперед, волоча за собой на буксире вещмешок и сумку. А потом вдруг свободное пространство, мягкая земля, без подлеска, как в настоящем лесу, отделенном от далекого внешнего мира непроходимыми зарослями. Когда она поднялась на ноги и встала прямо, у нее возникло ощущение, будто вокруг нее – загон, не настоящий, с настоящими следами от коров и быков или даже с настоящими коровами и быками, а скорее такой загон, какой можно было увидеть в каком-нибудь старом вестерне, построенный специально для сцены в загоне, где вот-вот произойдет последнее столкновение двух заклятых врагов, уже произошло. «Дилижанс»? «Винчестер 73»? Она уже не помнила.

Непроизвольно она посмотрела вниз, ища следы борьбы. В нескольких шагах от нее небольшая, но явная ложбина. Может быть, это воронка от бомбы? Да, воронка. Воровка фруктов спустилась вниз, расположилась в ложбине, дно которой было в два раза мягче, чем земля наверху, и пожалела, что накануне препроводила в воду в месте слияния Уазы и Сены навязанную ей отцом брошюру с хроникой последней битвы в этих краях, поздним летом тысяча девятьсот сорок четвертого года, между союзниками и отступавшими, но потом вновь наступавшими солдатами Третьего рейха. Действительно пожалела? Не очень. Без всякой определенной цели она принялась перебирать прошлогоднюю листву в воронке, а вместе с нею ворошить слои прошлого десятилетия, прошлого века, – пока ее пальцы не наткнулись на что-то металлическое, на ощупь – круглое, тонкое, почти нежное, безобидное, не внушавшее никакого страха (у нее и не было страха, в отличие от отца она была не из пугливых). Она вытащила предмет; он оказался на удивление легким, даже несмотря на прилепившиеся – кольцами, наподобие колец у стволов деревьев – слои листьев, которые скорее забивали его, чем наполняли: алюминиевая миска, естественно, без следов ржавчины, дополнявшая, как в сказке, вчерашнюю находку, кружку из такого же алюминия, – только оба эти предмета относились не к сказке, а к последним дням большой войны. Как бы то ни было, она очистила миску и отправила ее в вещмешок к кружке. В тот момент, когда она осознала, что эта миска собой представляет, у нее вырвался звук, которым она часто начинала свое высказывание, независимо от того, что собиралась сказать, себе или кому-нибудь другому, и этот звук был «О!», он так и писался, особенно в начале ее писем.

На сей раз за этим ничего не последовало, она ограничилась одним только «О!». Может быть, она не договорила, потому что ее что-то перебило? Во всяком случае, в настоящий момент было видно, что она выпрямилась и стоит в полный рост посреди воронки. Что она там вынюхивает? Ничего не вынюхивает! Она не детектив. Она чует. Она смотрит, прислушивается, принюхивается, ощупывает, и все одновременно. В основном она, конечно, смотрит и слышит. Пока еще это игра, хотя и драматичная, как игра с жизнью и смертью. Она играет, как будто идет война. Есть два варианта, которые можно проиграть, держа в поле зрения окружающий ее со всех сторон непроходимый заслон из кустов за деревьями и вслушиваясь в него. Вариант первый: вот тут сидит, скорчившись, или лежит, почти или совсем без сознания, молча, способный исторгнуть из себя разве что еле различимый вздох или хрип, раненый, один из ее, воровки фруктов, отряда, кто-то к тому же ей очень близкий, единственный друг, «tout court»[38] единственный, короче говоря: один-единственный, и ему срочно нужна, причем сейчас и немедленно, иначе будет поздно, ее помощь; только она может его спасти, только она одна. Ну а второй вариант? Враг, противница, притаилась за кустами, нет, враги, вражеская армия, сама война, и как только она высунется из ложбины, особенно в неправильный момент, сделав неправильное движение – хотя в теперешней войне, похоже, любой момент, любое движение будет неправильным, – с ней тут же будет покончено.

Оба эти варианта, то один, то другой, попеременно, она прокручивала в голове в порядке тренировки, перебирая слой за слоем старые листья, вслушиваясь в них, до тех пор, пока только в ее представлении дело не приняло серьезный оборот. Все звуки сокровенной потаенности, потрескивание листьев, взмах, соприкосновение, смыкание, касание, взаимное поглаживание двух веток на ветру, которые регулярно олицетворяли для нее мир на земле, и даже, быть может, вечный мир, благодаря одному лишь бесконечно дружественному нашептыванию, резко превратились в ее представлении в угрожающие звуки. Потаенное нашептывало угрозы; потаенность называлась преддверием войны, непосредственно перед началом войны. И мирно-желтые потаенные солнечные огневые точки вокруг в недрах кустов продолжали выглядеть огневыми точками, только их желтизна не имела больше отношения к солнцу.

А потом дело приняло серьезный оборот не только в ее представлении? Ведь не мог же оглушительный треск в самой глубине непроходимых кустов, в самой гуще, производиться одними только ветками, даже самыми толстыми, или идти от рухнувшего на ветру ствола целого дерева? Треск перешел в грохот, неистовое громыхание, остававшееся, впрочем, в пределах данного места. Это был человек, гигантского роста, или даже множество таких, вот-вот поднимется воинственный рев, как из одной глотки. Или нет: там, в глубине кустарника, дыбился дикий зверь, тяжелый, огромный.

Она выскочила из воронки? Нет, она медленно-медленно поднялась. Она, правда, сделала шаг назад, потом еще один, чтобы выбраться наверх. Но она не отступит. Если она побежит и тем самым спасется, она, наоборот, пропадет, и все пропадет вместе с ней. Она достала складной нож, который у нее, естественно, оказался при себе, и открыла лезвие. Чудище – а это могло быть только чудище – действительно ринулось в атаку, «как в книгах», подумала она, прямо по курсу, сквозь зону кустов, на открытую лесную площадку, где она уже поджидала его.

Существо, вылетевшее к ней стрелой, оказалось петухом, крошечным, карликовым. Это он голосил при наступлении дня. Вот только, в отличие от металлических петухов на шпилях французских церквей, мирным этот петух не был. У нее едва хватило времени разглядеть в нем, распушившем в боевом танце свой хвост, бойцовского петуха, каких она знала по документальным фильмам, как он уже подлетел к ее ногам и нацелился заклевать ее. Но у него ничего не вышло, она отклонилась в сторону, потом еще, и уворачивалась от его клюва так до тех пор, пока все происходящее, по крайней мере в ее глазах, не превратилось в игру. Петух же, наоборот, на полном серьезе продолжал свои атаки, и она позволила себе хотя бы перед ним отступить, неспешно, сначала на шаг, потом еще на один, при этом мелкий забияка, как только она останавливалась, тут же с новыми силами набрасывался на нее, на последнем этапе – она уже почти выбралась из церковного леска – в сопровождении наконец-то выкарабкавшейся из кустов и державшейся на некотором расстоянии тихонько квохчущей курицы, его подзащитной, которая, в отличие от своего петуха, нисколько не пыжилась, хотя и была заметно крупнее него.

И снова пришел момент, когда «настало время…»; «теперь настало время, чтобы…». Настало время, чтобы попрощаться с Курдиманшем; оставить позади Новый город, обнимавший собою деревню, и отправиться за город, на просторы, в глубинку.

Независимо от того, шла ли дорога налево или направо, на восток или на запад: все дороги на выход из деревни вели вниз. Она спустилась вниз – это действительно был настоящий спуск – по дороге на север. На прощание, на выходе из деревни, она остановилась под одиночным деревом, в котором она уже издалека, по темным блестящим свернувшимся листьям и потрескавшемуся стволу распознала грушу. На расстоянии плодов на нем не было видно; оказавшись под ним, она посмотрела наверх и тоже сначала ничего не обнаружила, но потом все же одна груша нашлась, высоко-высоко, она болталась на фоне синего неба, фигуристая, сверху тонкая, снизу пухлая, слегка покачиваясь под летним ветром, как может болтаться и покачиваться только груша. Воровке фруктов страстно захотелось тут же взобраться по веткам до самой макушки (на большую высоту, потому что это дерево было для грушевых деревьев необычно высоким) и взять себе то, что висело там внутри кроны в обрамлении синевы небесных сфер, да, она даже сглотнула слюну от охватившего ее ностальгического возбуждения; человек алчущий никогда бы так не глотал слюну; у него до глотания слюны даже дело не дошло бы.

Она оставила все как есть, ведь она запретила себе воровать фрукты в предстоящие дни. Но и без запрета она бы ничего не стала трогать. Оставлять нетронутым было тоже приятно и могло доставлять удовольствие, и кроме того: быть источником радости; подкреплением в предпринятом начинании.

Свойственное ей прирожденное или врожденное высокомыслие охватило ее, и она попрощалась с Курдиманшем на свой лад – считая шаги, пусть и недолго, досчитав до «тринадцати», а потом, нечетное число! до «двадцати трех», и к тому же двигаясь задом наперед, не отрывая взгляда, как и в первый раз, от щита с названием места.

На заросшей полоске земли перед Новым городом паслись овцы, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении известняковыми глыбами, которые выглядывали из недр песчаного рыхлого царства земли. Из немногочисленных машин, ехавших в гору или под гору, этим уже не ранним утром, не слышно было никакой музыки, только похожие или вообще одинаковые голоса радиодикторов, сообщавших новости, в каждой машине более или менее одни и те же, в данный момент все дикторы говорили крайне серьезно и звучно, а затем перешли к другой тональности, более радостной, сигнализируя, что сейчас будет менее серьезная часть. Она не вслушивалась. Пока хотелось обойтись без новостей, причем как можно дольше.

На половине спуска, по дороге в Новый город, – знать бы, где именно, – к ней снова, как накануне вечером, стали обращаться разные заблудившиеся люди, среди них и два совсем юных курьера на скутерах – один доставщик пиццы, другой – суши, – с вопросом о том или ином адресе, и она почти во всех случаях могла хотя бы указать направление. Один из курьеров, посигналив ей гудком, напоминавшим гудение океанского лайнера, остановился потом возле нее и принялся расспрашивать дальше, не задавая при этом никаких личных вопросов, но сосредоточившись исключительно на погоде, причем на полном серьезе: «Будет сегодня вечером в конце концов гроза? Будут сегодня гром и молнии, а не просто хилые зарницы, как вчера ночью?» А потом, все еще не двигаясь с места, сидя на своем мопеде: «Опять кровавая баня, опять мясорубка. Неужели на земле никогда больше не будет мира? Мой приемный отец часто рассказывал о восьмидесятых: он пел мне песни Джонни Кэша, Джонни Холлидея, Жан-Жака Гольдмана, Мишеля Берже: “Никогда больше не будет такого человека, как Джонни Гитара…” И вот я спрашиваю вас теперь: будет когда-нибудь мир на земле? Ответьте. Когда? Когда? Какое будущее? Как дальше?»

Она не ответила, и молодой человек наклонился к ней, близко-близко, вперив в нее свой взгляд. Никогда она не видела такого настойчивого и одновременно открытого взгляда, разве что только однажды, у одного умирающего, но там открытость была другая. Открытость этого взгляда напоминала еще и открытую рану, при этом молодой человек смотрел на нее, глаза в глаза, как на исконно близкое, родное ему существо, уж не знаю почему. А потом еще один, последний вопрос: «Есть хотите?» Теперь она дала ответ – протянула руки. Конец кадра. Следующая сцена.

По мере приближения к окраинам дорога, словно в знак любезности, все более заметно извивалась, вселяя надежду, что она наконец выведет из успевшего за это время раскалиться в полуденном безветрии, особенно в зазорах между домами и жилыми башнями, Нового города. Но дорога вместо того, чтобы в конце концов пойти по прямой или плавно вывернуть на просторы, все больше и больше заворачивалась в спирали, становившиеся все более и более мелкими. И ответвления от главной дороги, которые она выбирала, чтобы избавиться от спиралей, в скором времени тоже начинали закручиваться петлями, и то же самое происходило на следующем ответвлении уже от этого ответвления, казавшегося поначалу таким многообещающим, и так далее? нет, никакого «далее», из последней, самой мелкой спирали уже было не выбраться, потому что она, как и все ответвления от главной спирали, заканчивалась тупиком, скруглившись напоследок в площадь, открывавшую путь к свободе, к движению дальше? нет, площадь была замкнута полукругом домов, служила парковкой и одновременно проходом к более низким домам, новостройкам в старом стиле, – хотя и отличном от стиля данной местности, – возведенным, так сказать, на природе, вот только в этой природной зоне не было ни одной дороги, главное, ни одной предназначенной для пешеходов, по которой можно было бы выйти отсюда, и единственное, что оставалось, – вернуться далеко назад, к главной спирали; зеленые изгороди тут были такими плотными, такими жесткими и непробиваемыми, переплетение веток таким беспросветным, колючим, что никаким ножом это было не взять, и даже ей, воровке фруктов, привыкшей преодолевать препятствия, не удавалось найти, как она ни искала, никакой лазейки.

На каждой следующей спирали она пыталась найти такую лазейку. Она видела, что из домов за ней наблюдают, но это не мешало ей, хотя и не давало применить крайнюю силу, чтобы проломить изгородь. И в конце концов силы оставили ее. Она упала, нет, рухнула, прямо посреди одной из этих тупиковых площадей, перед этими обставшими ее почти полукругом домами, на газон, с ощущением, что фасады округлились, превратившись в наставленные на нее щиты вражеского войска. Как быстро ее повседневное горделивое присутствие духа сменилось полным упадком. И это сегодня, после чудесного, оставившего непреходящий след, сна о ребенке, приснившегося ей глубокой ночью. При том, что с ней ведь ничего особенного не случилось. Ей нужно было всего лишь развернуться и сесть в автобус, все они шли отсюда в Новый город. В чем же проблема? В чем она оказалась несостоятельной? Откуда взялся этот ужас, ощущение, будто все проиграно и потеряно? Ее падение, когда она, не отрывая ног от земли, повалилась плашмя, было настолько сильным, что она могла бы сломать себе шею. Какого святого призывать на помощь в подобном случае? Никогда ей уже будет не встать. Останется лежать лицом вниз, уткнувшись в землю, которая будет мерцать перед глазами, как прежде мерцал экран телевизора после окончания передач.

Такие состояния у нее обычно быстро проходили. Часто хватало одного-единственного вдоха, и она, не знавшая уныния, делала вдох и приходила в себя. Или еще можно было броситься к кому-нибудь на помощь, помогая тем самым себе. На сей же раз она была не в силах глубоко дышать, и вокруг не было ни единой души, которой могла бы понадобиться ее помощь. Иногда она испытывала облегчение от одного лишь захода в магазин, где покупала себе что-нибудь, не важно что; сам процесс покупки, обмен денег на товар, мог уже стать счастьем, как она знала и без подсказок матери. Но только здесь, несмотря на близость Нового города, не видно было ни единого магазина или киоска. Ну а что с ее надежными, испытанными и проверенными в сложнейших ситуациях средствами из области ее суеверий: бросить что-нибудь, камушек или монетку, через плечо, попытаться удержать на кончике указательного пальца какую-нибудь палку? Она попыталась прибегнуть к ним: бросить камень, но вокруг ни одного, пришлось довольствоваться комком земли с травой, вырванным из газона, палки тоже не нашлось, вместо нее пошла в ход шариковая ручка.

Ничего не произошло. Она окаменела, превратившись в камень, один-единственный, оцепенела до несгибаемости, превратившись в негнущуюся палку. Если бы сейчас кто-нибудь прикоснулся к ней, будь это даже тот, кто знаком со всеми ужасами земли, он испугался бы той жесткости, которую излучало это рухнувшее тело, от головы до ног, сверху донизу, в полном единении; злое излучение, крайняя степень сжатия, и то и другое готовое в следующий момент вызвать взрыв, взрыв бомбы, воплощением которой была лежавшая там на газоне фигура.

Вовне – сжатость, внутри – ничего, кроме слабости, похожей на окончательную, на нечто конечное. После этой бомбы не будет рая, и никакой Евфрат, и никакой Тигр, если перефразировать Вольфрама, не изольются из рая после этого взрыва. А после других бомб и других взрывов, стало быть, изольются? Она желала, чтобы ее состояние передалось всем другим «человеческим бомбам», и тогда они раз и навсегда усвоят: рая не будет! Но пожелание больше не помогало, ни ей, ни тем другим.

До сих пор, после периода блужданий, она жила в ладу со временем. Никогда у нее не было такого, чтобы время тянулось слишком долго. Никогда у нее не было такого, чтобы времени не хватало или не было вовсе. Ей неведомо было, что такое, когда времени в обрез, как неведомо было и что такое проводить от скуки время впустую. Если ей доводилось торопиться, то она была живой иллюстрацией поговорки «Тише едешь – дальше будешь». Ее отец, антрополог-любитель, возводил ее девственную невосприимчивость к растягивающей время скуке, «материально подкрепленную» к тому же ее «ангельским терпением», отличным, по его мнению, от «терпеливости овцы», к «женскому началу», к тому, что она «родилась женщиной»: уже на заре человечества, у африканских племен, именно женщины в свое время… Как бы то ни было, она жила во времени, вместе с ним и благодаря ему. Время было материей, добротной, славной материей. И, стараясь «поспевать за временем», она относилась к этому занятию как к спорту, быть может, единственно полезному в долговременной перспективе. Какая благодать исходила от одного только существительного «время», и точно так же от словосочетания «в течение всего времени»: в течение всего времени сбора урожая фруктов, в течение всего времени путешествия, в течение всего времени передышки, в течение всего мирного времени (есть ли у войны «время течения»?), и даже от наречия «вовремя»: плоды созрели вовремя, книга вышла вовремя, работа будет выполнена вовремя, наши совместные усилия были предприняты вовремя…

В обычном состоянии она могла бы пропеть гимн во славу доброго времени; она вообще всегда испытывала потребность выразить себя в песне, по крайней мере в такой, которая шла бы изнутри и предназначалась бы только ей одной. Ее теперешнее состояние, однако, означало: безвременье. Безвременье же означало: немоту; означало: онемение. Нет возможности произнести больше ни слова, ни слога, ни звука, не говоря уже о ее «О!». А без слова, без слога, без звука никакого движения дальше. Как вовне, так и внутри. В одночасье она перестала быть той молодой женщиной из глубокой ночи и раннего утра с его восходящим ветром, но превратилась в беспомощную старуху, неспособную пошевелить даже пальцем или губами, парализованную, – в нечто, пригодное разве что к вывозу и утилизации. «Further on up the road», дальше вперед по дороге, – эта строчка, спетая Джонни Кэшем, еще только что звучала у нее в ушах, – и вдруг никакого «дальше». Кончено! «Кончено»? Даже это слово ей, лежащей там на газоне, не дано было произнести. В полном созвучии с этим сигнал ее мобильного телефона: «Temps écoulé»[39].

Вместо слова – чувство, бессловесное, вины (если это можно назвать «чувством»). С давних пор насколько она любила слово «время», настолько она по-настоящему ненавидела «вину», уже как слово. Начиная от отца, и еще раньше от отца отца, и так далее, ей с малолетства приходилось слышать, что именно это с незапамятных времен довлело над семьей и всем родом, являясь для них фундаментальным общим ощущением, и она поклялась, нет, дала обет, что никогда больше не пустит к себе внутрь ни «вину», ни вину, ни слово, ни ощущение. «Вина? Это не ко мне. С вашей виной покончено!»

И вот теперь, когда она лежала, скрючившись на газоне – это не та кривизна, которая была ее идеалом, – если бы на нем росло хоть одно-единственное дерево, деревце, за которое она могла бы ухватиться, чтобы подняться, хоть самое крошечное: теперь и она угодила в ловушку вины, теперь и она, как ее предки, чувствовала себя виноватой, но непонятно за что, во всяком случае за то, что совершенно очевидно находилось за пределами ее возможной вины.

В данный момент она видела – не вглядываясь в себя – свою вину в том, что она, как многие люди ее возраста и ее поколения, и не только ее поколения, все еще не нашла своего места в обществе (или как это еще назвать), во всяком случае, прочного места. Или скажем иначе: как говорил один человек с Балкан, «место есть только у того, кто приносит с собой свое собственное место», вот так и она, где бы она ни появлялась, она всегда приносила с собой свое место, но спроса на него не было, ни в одном обществе. Она кое-чему научилась, не только играть на гитаре, кататься на лыжах и водить машину. И то, что она выучила, становилось частью ее, без налета заученности, а ее познания и навыки излучали авторитетность, тихую авторитетность.

Но только с этим багажом она не могла устроиться в обществе, в современных структурах. Ее это, впрочем, не слишком огорчало. Ей было все равно, а в минуты легких приступов мягкого высокомерия казалось, что это даже хорошо, более чем хорошо. Она была убеждена – у нее есть свое место, пусть не в каких-то определенных кружках общества, но среди себе подобных. Она была не одна. Такие, как она, существовали, и таких, особенно сейчас, было много, и эти многие когда-нибудь, не в таком отдаленном будущем, скоро, пока они еще молоды, вне всяких современных форм принуждения и вне всяких изживших себя «общественных договоров», то есть идеологий, создадут совершенно другое общество. В этом она нисколько не сомневалась. В этом не было никаких сомнений. Без такого общества ей подобных: конец мира. Конец света.

В настоящий момент, однако, она не имела ни малейшего представления о себе подобных. Она лежала одна и была виновата, – виновата уже в том, что лежала тут. Виновата в том, что не было ни ветерка и что было так жарко. Виновата в том, что одно окно в этом полукруге сверкающих чистотой домов было грязным и пыльным, засиженным мухами, как будто это она жила за этим окном. Виновата в том, что один из всех этих по-летнему зеленых кустов, составлявших изгородь, завял и погиб, как будто это она забыла его полить; она довела его до погибели. Виновата в появлении на газоне одного-единственного холмика земли, набросанной кротом; виновата не только в ночном ограблении, произошедшем тут по соседству, но и во всех преступлениях, совершенных в последнее время в Новом городе; виновата в том, что так и не появилась хлебовозка, обслуживавшая дома в округе и появлявшаяся неизменно по субботам около полудня, возвещая о своем приближении громким бибиканьем.

Она все еще была не в состоянии пошевелиться, подняться, не говоря уже о том, чтобы сдвинуться с места. Паралич речи сопровождался параличом мышц, параличом глотательного рефлекса, полным параличом. Если бы она могла позвать на помощь, то она, как это ни странно для молодой женщины, позвала бы свою мать, что было бы странным еще и потому, хотя, может быть, и нет, что именно из-за матери, ради которой она двинулась в путь, чтобы при необходимости оказать ей помощь, она и очутилась в этих безвыходно чужих краях.

Вот так она лежала и ждала вывоза. Со стороны она выглядела как путешественница, которая устроилась на газоне отдохнуть. Глядя на нее, можно было подумать, будто у нее бесконечно много времени. Никаких признаков того, что она замурована, заживо погребена в безвременье. И действительно в дело вступило ее исконное терпение. Все закаменевшее, сжавшееся как раз начало рассасываться, к слабости внутри добавилось согласие, и теперь она воспринимала завладевшую ею целиком и полностью слабость как нечто почти прекрасное. Она ждала вывоза? да, но – как это говорилось в некрологах? – «с большим терпением». И одновременно, как это ни странно, она говорила себе, что-то говорило в ней: «Никто, ни один человек, не живет более прекрасной жизнью, чем я, никто не живет лучше меня. Завидуйте!»

Удивительно, сколько всего теряется каждый день, как в новопостроенных городах, так и в старых, разросшихся. Из положения лежа она увидела, при этом на редкость четко, далеко во дворе полукружья домов плакатик с фотографией пропавшей кошки и разглядела все детали, начиная от желтых, ослепленных вспышкою глаз до пары рук, обхвативших кошку за живот и поднявших ее к камере, руки, пальцы ребенка. Еще дальше – чуть более мелкая фотография с изображением улетевшего попугая, как будто совсем близко. А вот что действительно было близко, так это развешанные на изгороди добрыми соседями разные вещи: тут потерянная вязаная шапка, там потерянная косынка, там кофта. Она поискала глазами среди сплетенных ветвей изгороди улетевшего попугая и была уверена, что если как следует присмотрится, то непременно его обнаружит, и то же самое произойдет с пропавшей кошкой, если направить ищущий взгляд под кусты; словно ее всматривание, в своей настойчивости, могло помочь вернуть пропавших; и это могло бы произойти в том числе и благодаря ее взгляду, его силе.

Возвращение чаек, которые кружат и кричат у нее над головой на берегу Берингова моря со стороны Аляски, очень низко, на расстоянии меньше локтя, словно нацелившись напасть, и снова она, отгоняющая птиц обеими руками… И снова у входа в Большую пирамиду в пустыне под Каиром женщина в черных одеждах, сидящая на корточках в нише, и снова она, принявшая по ошибке почти целиком закутанную фигуру за монахиню и положившая ей в случайно протянутую ладонь монетку, на что женщина только покачала головой… И снова тут, неожиданно возникшие и так же стремительно исчезнувшие, разлетевшиеся в разные стороны, не оставив следа, силуэты водомерок на дне реки Тормес тогда, в Сьерра-де-Гредос, в одном месте, где река еще и не река, а небольшой ручей, медленно текущий по горной долине, очень-очень медленно, и тени водомерок на глубине замерли в неподвижности среди поблескивающего кварцевого песка, черные-черные, окаймленные многослойным обручем, переливающимся всеми цветами радуги…

Нежданно-негаданно она, не зная, как это произошло, и не задаваясь вопросом почему, увидела перед собой целый рой буквально налетевших на нее образов, моментов, картинок, которые вернули ей те места, в которых она побывала на протяжении своей жизни. Эти образы, не успев вспыхнуть, тут же улетучивались. При этом ни один из них не соотносился целиком с тем или иным местом, а являл собой лишь его фрагмент, который, однако, был вполне самодостаточным и цельным, не имея ничего общего с каким-нибудь «обрывком». Вот так они мелькали, то одно, то другое место из ее прошлого, не важно какое, роились стайками, увиденные снова, вернувшиеся, но не откуда-то извне, а из нее самой; и хотя, возникнув, они почти в то же мгновение, наподобие дельфинов, ныряли обратно и исчезали, они не удалялись от нее, а ныряли скорее обратно, внутрь ее, не пропадали навсегда, но пребывали постоянно в ней, в ее теле, образы-дельфины, не всплывающие по заказу, но готовые в любой момент, по какой-то неведомой причине, выскочить из недр и устремиться вверх, являя, правда, вместо картин Берингова моря, Эль-Гизы, Сьерра-де-Гредос картины какого-то другого места, и опять другого, из твоей, моей, нашей жизни, в тяжелые моменты которой эти непостижимые стайки образов, случалось, выручали из беды – пусть так и остается! – и будут впредь – и это тоже пусть так и остается! – выручать; как, например, сейчас, когда она оказалась в безвыходном положении – в плену безвременья и не знала, как вернуть себе время, как вернуть себя во время. Так что пусть живут эти образы, эти картины или даже картинки, едва уловимые!

Она собралась. Ее собрали эти картинки, по большей части смутные силуэты, именно они, и только они. Она не вскочила. Она видит себя встающей. Она стоит. Она дает себе возможность посмотреть, как будет идти. Она идет. Она пошла. Как она вообще оказалась на земле? Она не помнила. Она попрощалась и с этим местом, особенным местом, и сделала это, по своему обыкновению, не явно, лишь еле заметно, тайно шевельнув рукой. Потом она подобрала валявшуюся ветку орешника – судя по всему, и в новых городах орешник постригают – и забросила ее, левой рукой, куда-то далеко-далеко, словно отправляя ее вперед себя по дороге, по которой ей предстояло идти, и обнаружила при этом, что в ее левой руке силы не меньше, чем в правой.

Наконец-то можно идти прямо, наконец-то можно идти четко на север. День склонялся к вечеру, и у нее под ногами ложились по-летнему короткие тени. К северу от Понтуаза, в Они, на единственном участке Вексенского плато, имевшем ясные очертания долины, той самой долины, по которой протекала речушка под названием Вион, в том месте, где проезжая дорога переходила в тропинку, что вела по заливным лугам вдоль Виона, к ней присоседилась собака, приблудившаяся невесть почему, черная, не большая и не маленькая, не такая и не эдакая, без особых примет, которые ей что-нибудь говорили – в собаках она не разбиралась. Собака не была бездомной, она относилась к дому в той части Они, которая находилась рядом со старым зданием церковного совета, рядом с еще более старой церковью, единственной, расположенной почти прямо на берегу реки, в долине Виона. Пес выбежал к ней из открытой калитки. Она ничего никогда не боялась, в том числе и собак. Но всякий раз, когда к ней приближалось какое-нибудь животное, не важно какого рода, в памяти всплывало то, что отец рассказывал ей, ребенку, о матери, на которую, когда она была беременной, напал дог «или доберман», – отец тоже в собаках не разбирался, – «во всяком случае, не лабрадор», и мать так испугалась, что это чуть не привело к выкидышу: и всякий раз воровка фруктов не убегала и не отступала ни на шаг, но замирала на месте, как будто против своей воли, и стояла неподвижно, даже не думая о том, чтобы, как это часто естественным образом делают другие, протянуть руку к собаке, особенно в тех случаях, когда собака приближалась к ней медленно, подчеркнуто медленно, словно крадучись.

Вот и сейчас она замерла, держа в поле зрения приближающуюся к ней собаку. Но именно потому, что никто не сказал: «Не бойтесь, она не кусается», – она почти сразу спокойно двинулась дальше. А пес как ни в чем не бывало потрусил рядом с ней, после того как обнюхал ее, спереди, обследовав коленки (а не сзади, ткнувшись носом в подколенные впадины). Он был при ней, он был ей придан. Там, где дорога и железнодорожные пути отворачивают в сторону и начинается тропинка по лугам, он наверняка развернется и побежит домой, в свой сад в Они.

Но вместо того чтобы развернуться у начала тропинки, пес даже обогнал воровку фруктов и побежал вперед, при этом его жетон, болтавшийся на ошейнике, стал брякать значительно сильнее, потому что здесь, среди тополей, ивовых деревьев и ольхи, картина звуков неожиданно стала другой, не такой, как среди домов, на проезжей дороге или на железнодорожных путях. И на каждом повороте сначала дороги, а потом тропинки собака останавливалась и ждала ее. Временами она отставала, а когда воровка фруктов оборачивалась, то обнаруживала собаку стоящей на обочине, без движения, словно прощавшуюся с ней, готовую наконец повернуть назад; но всякий раз через какое-то время за спиной вновь раздавалось приближающееся треньканье собачьих «цимбал» и пес снова обгонял ее.

Не то чтобы она хотела избавиться от этой собаки. Но она думала, что в интересах животного ему лучше все же вернуться домой. Но как это втолковать? До сих пор она не сказала ему ни единого слова. Если бы она сделала это, пес еще больше привязался бы к ней. Одного только звучания ее голоса – она не могла его изменить, она никогда не говорила никаким другим голосом, кроме того, что был дан ей от природы, и была не в состоянии кричать, – хватило бы на то, чтобы сделать их двоих, чего доброго, неразлучными.

Иногда, случалось, собака исчезала на некоторое время в кустах, чтобы там нырнуть в один из многочисленных протоков, отходящих от Виона, и отдаться течению, которое несло ее в направлении Они, дома и родного хозяйства. Но потом, невидимая и даже неслышимая: она снова являлась, стояла меньше чем в шаге от воровки фруктов и поджидала ее, словно так было заведено между ними всегда, а не только сегодня, вся мокрая, буквально обомшелая от протискивания сквозь мириады умерших, громоздящихся повсюду, поваленных деревьев, которые все, от мертвых корней до мертвых макушек, были покрыты сплошным, куда ни кинешь взгляд, ковром из ворсисто-зеленого мха (Зеленая долина? Мшисто-зеленая).

Вот так они и шли вдвоем, час за часом, вверх по течению, на север, среди ландшафта, монотонность которого то и дело перебивалась плотными, загораживающими всякий вид, тонувшими во мхе лесами, хотя каждый из них показывался лишь ненадолго, «на несколько бросков копья», и оставляли позади себя населенные пункты долины: Буасси-л’Айери, Монжеру, Аблеж… Но после Юса, когда они снова были вдвоем, укрывшись под почти непроницаемой крышей из ветвей очередного леса от палящего летнего солнца, не попадавшего сюда, воровка фруктов в одиннадцатый раз обнаружила, что собака, с большими глазами, с мертвой птицей в зубах, ждет ее, застыв на развилке, и тогда воровка фруктов сама остановилась и впервые открыла рот, чтобы обратиться к собаке, отметив про себя, что она вообще впервые за этот день – как давно это все было – подала голос (заказывание завтрака и «О!» при виде груши на верхушке дерева в Курдиманше не в счет).

* * *

Итак, она возвысила голос и сказала собаке, которая тут же вытянула шею и навострила – не только в переносном смысле – уши: «О, ты! Я где-то читала, что вы, собаки, чуете одиноких, улавливаете дух потерянных, угадываете покинутых. Слушай меня, зверюга: я не одинокая и уже тем более не потерянная или покинутая. На всем белом свете я одна трех путников стою, если не больше. Ты мне не нужна. Уматывай отсюда. Проваливай. Беги к своей мамочке, к своему папочке. Мне не нужно никакое сопровождение, понимаешь? Мне не нужны никакие привязанности, тем более собачьи! Прочь с моих глаз! Ваше время истекло! Катись отсюда!»

Она говорила не просто громким голосом – а очень громким, в гневе. Быть может, впервые в жизни она чуть ли не кричала. И собака отступила в сторону, пропуская ее, глаза ее еще больше расширились, она открыла пасть, и птица упала на землю, встала на собственные лапы, она шевелилась, прыгала: она не умерла, отнюдь, она даже не поранилась. И тем не менее птица, это была ворона, поначалу застыла на месте, как и собака, как и она.

Первой собралась уходить собака, она сделала сначала несколько шагов, не в ту сторону, вверх по реке, потом в правильную – вниз по реке, в направлении дома. Поначалу она еще оглядывалась, потом перестала. Ей предстоял долгий путь. Воровке фруктов тоже предстоял еще долгий путь до наступления вечера. Она не оглядывалась, не смотрела вслед ни собаке, ни кому бы то ни было.

Зато теперь ее некоторое время сопровождала ворона – она прыгала рядом с воровкой фруктов, делая три прыжка за раз, как умеют делать только вороны, когда перемещаются по земле, что ей напомнило детскую игру в «классики». Воровка фруктов успела уже устать. Но у нее и в мыслях не было устроить себе теперь отдых, хотя толстый шерстистый мох, покрывавший мягким ковром всю долину, так и манил растянуться на нем. Она приладила свои шаги к вороньим трехчастным прыжкам и постепенно разогнала всю усталость.

Ворона улетела, обронив черное перо с – бывает ли такой цвет? – пурпурно-синей окаемкой, и теперь воровка фруктов шла одна. Глядя на мерцающую синеву пера, она как будто снова увидела перед собой глаза собаки и поняла, что и у собаки были синие, по-другому синие, глаза. Верхушки деревьев шевелились, почти неслышно, но не от ветра, а от постоянного легкого движения воздуха. Внизу же, в зоне мха, полное затишье. От многочисленных рукавов, ответвлявшихся от Виона и шедших во все стороны по «vegas», – как она называла про себя плодородные долины в память о том времени, которое она провела в Испании, – доносилось тут и там вместо журчания единичное бульканье; отдельные рукава, в которых вода и вовсе перестала течь, превратились в гниль: умершие рукава. Невозможно определить, особенно с учетом постоянно образующихся новых внутренних дельт (отцовское словосочетание), пересекающих дороги, тропы и тропинки долины, какой из всех этих рукавов – главный.

Она выбрала один, вода в котором, как и во всех прочих, издалека выглядела черной, но вблизи оказалась совершенно прозрачной, до самого дна. Вот в нем-то воровка фруктов и решила поплавать, оставаясь в пределах одного участка: она проплывала кусочек вверх по реке, против течения, что требовало от нее немалых усилий, а потом разворачивалась и просто отдавалась течению, которое несло ее до того самого места, где на мшистом берегу лежали ее пожитки. Она повторяла это на протяжении долгого времени, которое оттого уже не поддавалось исчислению, став самодостаточным. Вода Виона, из-за близости к источнику, была холодной, но пловчиха не мерзла; водоросли внизу росли довольно густо и поднимались кверху многометровыми лентами, но когда они обвивали ей ноги, они касались ее мягко и легко, и всякий раз послушно расступались, как только она ступала ногами на дно, покрытое местами слоем ила, в который она погружалась в худшем случае по щиколотку.

Так, пока она плавала в реке, отдавалась течению, стояла по плечи в воде, образовалось время, которое невозможно было счесть и которому, что еще важнее, не нужно было, чтобы его считали, и точно так же образовался другой горизонт. Она подмечала все как-то по-другому, все подмечалось как-то по-другому, и подмечалось другое. Подмечалось? Да, подмечалось. Да, она подмечала. Она подметила помимо другой яркости красок не только одной зелени мха, что все живые существа тут в долине – пока тут обнаружились лишь немногие, и все довольно мелкие, – в отличие от пространства за ее пределами («на воле», подумала она, «во внешнем мире»), где они являлись, как правило, парами, во множестве, целыми стаями, здешние, если не считать роящихся кучно комаров, предстают поодиночке: здесь мотылек, там малиновка, здесь стрекоза, там жук-олень. Даже водомерка на мертвом протоке казалась единственной и к тому же, вместо того чтобы бегать, замерла на месте, словно в ожидании чего-то, как делали и другие мелкие существа; даже бабочка прочерчивала круги в замедленном темпе, будто и она поджидала чего-то. Под конец пловчиха заметила еще – тоже живое существо – вдалеке среди ольхи одну-единственную дикую яблоню, которая сверкала зеленью, выделяясь на фоне монотонной черноты ольшаника по ту сторону долины как на темном небе «планетария» тысячью желтых фонариков, проглядывавших сквозь редкую листву, и пловчиха сразу почувствовала во рту горький вяжущий вкус этих яблок, для этого ей не нужно было даже пробовать их; хотя: приложиться по-настоящему к этой горчайшей горечи было бы уместно среди дня, среди такого дня, разве нет? Разве он, этот день, не взывал к этому?

Позже, и по-прежнему в то же время, она сидела на берегу одного из мертвых рукавов, который расплылся до размеров отнюдь не маленького пруда, – и, опустив ноги в воду, поедала последний кусок пиццы или чего-то такого, которую ей вручил, не слезая со своего скутера, курьер в Новом городе. Она проголодалась, «наконец-то», подумала она, как будто только и мечтала об этой пицце, именно о ней и ни о чем другом. До того она, скорее просто из детского послушания, поискала глазами дикую смородину, местную «достопримечательность» здешних лесов в долине Виона, о которой ей с таким восторгом рассказывал отец в их последнюю встречу перед ее путешествием в Пикардию. И ей действительно удалось обнаружить на, как ни странно – а может быть, и не странно, – уже увядших, оставшихся почти без листьев кустах кое-где маленькие грозди, но они уже давно повяли, сморщились и утратили свой «бодрящий кислый» вкус. Зато вездесущая ежевика еще не поспела и вряд ли поспеет когда-нибудь.

Из окон своей квартиры возле Порт-д’Орлеан она могла видеть в доме напротив квартиру с балконом или террасой, где были высажены кусты и деревья, впритык друг к другу, так что там получился целый лес, выбивавшийся из общего вида голого фасада и настолько густой, что в него практически невозможно было внедриться даже самым зорким взглядом самого внимательного наблюдателя. По временам ей казалось, когда она смотрела из своего окна, будто она улавливает в этом лесу движения живых существ, людей, и даже как будто видит отдельные части тела, человеческого, руку, лицо, вернее, только щеку или ухо. Но ей никогда не доводилось видеть целой человеческой фигуры, как она ни вглядывалась, непроизвольно, в балконный лес. И всякий раз, каждое утро, она снова начинала поиски. Однажды, в один прекрасный день, там непременно обнаружится искомый, искомая, искомое. С этим лесом на соседском балконе получалось то же самое, что с некоторыми весьма ухоженными и одновременно весьма запутанными от переплетающейся друг с другом растительности, манящими и одновременно отталкивающими взор арабскими садами: с течением времени такое вглядывание, даже при отсутствии какого бы то ни было движения, хотя бы от ветра, такое всматривание в недра лесной чащи на балконе, даже при отсутствии мелькающих деталей ребуса – светлого пятна какого-нибудь лба, какого-нибудь локтя, породило в итоге навязчивый безумный или полубезумный образ, мираж, особого, другого рода – представление о находящейся там, притаившейся, но все же как будто не совсем живой человеческой фигуре.

Этот ищущий взгляд, бредовый или нет, она обнаружила у себя и здесь, в долине Виона, в «vega», в «praire», в «gaba-al-nahar». И, не раздумывая, она тут же отреклась от него. Да, это было отречение, зарок, обет, хотя уже в следующий момент она подумала, что такое ежедневное всматривание, «честно говоря, было прекрасным и оживляющим», по-другому оживляющим и по-другому прекрасным, не сопоставимым даже с каким-нибудь киношедевром. Но тут, в долине, в этом лесу, речь вовсе не шла о том, чтобы обнаружить чужих, незнакомца или незнакомку. Значит, с этим будет покончено! Здесь и сейчас больше не будет никаких поисков! Вечное всматривание – да! Но выискивание – нет! И она натурально, bel et bien[40], показала своему выискиванию язык.

Вот так она и сидела на берегу пруда, опустив ноги в воду, но в какой-то момент оказалось, что она не одна. Она как раз занималась тем, что шевелила пальцами ног, когда из глубины пруда возникло невидимое нечто и поплыло в ее сторону, взрыхляя поверхность воды до самого противоположного берега. Определенно это было какое-то животное, только какое? Оно обогнуло то место, где она сидела, подняв еще более сильные волны, по-прежнему невидимое, не познаваемое даже по фрагментам силуэта, и направилось, выписывая змеиные извивы – что было видно по петлистой дорожке на поверхности воды, – на середину пруда, где оно, не оставив никакого намека на животное, нежданно скрылось в глубине. Но извилистые линии еще долго оставались в виде подвижных фигурных борозд на этом лесном пруду, большая часть которого продолжала пребывать почти в абсолютном покое (только мелкое шевеление от семенящих шажков одной стрекозы, двигавшейся по воде). По представлениям сидевшей, животное было китом, не каким-то китом, а тем самым, который поглотил пророка Иону, взывавшего к Богу и возвещавшего кончину мира, а потом, продержав его три дня во чреве своем, изверг на сушу. Ей представилось кроме того, что кит по-прежнему скрывает в брюхе пророка, предсказывавшего конец света, и по ней, так ему там самое место, причем навсегда. Хотя в какой-то момент она осознала, что образ этого Ионы сопровождал ее с самого начала путешествия, как своеобразный путеводный ориентир.

Следующее существо, встретившееся ей тут, в долине Виона, опять оказалось из мира животных. После всех этих представителей живой природы, которые попадались ей с самого раннего утра, она хотя и не утратила способности видеть их, но перестала воспринимать все это, будь то заяц, лиса, кабан или даже косуля, однако в данном случае речь шла о чем-то совершенно особенном и для нее невиданном. Среди деревьев летал фазан, не слишком близко, не слишком далеко, там, где на старинных картинах, уже освоивших и еще не утративших законы перспективы, располагался «средний план». За свою жизнь, при всей молодости, она повидала бесчисленное множество фазанов и не раз наблюдала, как они бродят по полям, разбегаются, летят, а главное – как взлетают, резко вспархивая из кустов или с борозды, c громким гортанным криком, от испуга или еще от чего: но такого фазана и такого полета она еще никогда не видела. В лучах солнца, которое освещало низину сбоку, держась на некотором расстоянии, оперенье этого улетающего фазана сверкало золотом, сияние которого без солнца было бы, наверное, еще сильнее. Этого золотого фазана никто не вспугнул, и он, на протяжении всего своего полета, долгого-долгого, между ольхой, кленами и добавившимся здесь, в этой части долины выше по течению реки, буками, не издал ни единого звука, ни единого крика. Золотой фазан, огромный, как ей показалось, во всяком случае, в два раза больше, чем известные ей фазаны, летел беззвучно. И летел он при этом, проложив свой путь по прямой, по одной неизменной горизонтальной линии, оставаясь на уровне половины стволов деревьев, скорее ближе к земле, чем к кронам, ни разу не уклонившись ни от одного ствола, ни от одной ветки, ни вверх, ни вниз, ни тем более в сторону, как будто он заранее рассчитал траекторию своего полета. Казалось, не будет конца этому тихому полету по прямой, на заданной высоте, через лес, который при этом растянулся, превратившись в череду лесов, и бесконечной будет игра теней и света на оперении, свет, тень, снова свет и так далее, и золото будет менять свои оттенки. Этот полет фазана нельзя было назвать «прямым как стрела», скорее наоборот; он, конечно же, был прямым, но при этом, как он буквально представлялся ее взору, очень медленным, очень-очень медленным. Хотя вон то перо в хвосте, разве оно не имеет форму стрелы, на удивление длинной, готовой к запуску стрелы с опереньем? Это правда, вот только та стрела, смотрящая назад, служила, совершенно очевидно, единственно только для того, чтобы рулить и держать курс. Вот так и летел золотой фазан, тихо и без спешки, по своей прямой, двигаясь по своему проложенному пути, и продолжает лететь там, среди деревьев, за деревьями, и теперь, когда рассказывается история воровки фруктов, по прошествии долгого времени с момента того, если смотреть реалистично, скорее короткого, а с ее точки зрения, даже слишком короткого полета. C тех пор она не видела ни одного летящего золотого фазана, и она до сегодняшнего дня ни разу так и не побывала снова там, где он прочертил перед ней свою воздушную линию. Но с годами это место посреди покрытой мхом долины стало для нее местом возможного паломничества, независимо от того, совершит ли она его когда-нибудь или нет.

Наконец-то после всех этих животных возник человек, пусть ненадолго, походя, хотя и он оказался связанным с животным. Она услышала его еще до того, как он показался: нечто похожее на мяуканье, но если это должно было звучать как мяуканье, то оно получилось таким фальшивым, как можно получиться только у человека, который неумело пытается подражать. Затем на дороге появился мужчина, искавший, как выяснилось, то ли по поручению жены или детей, то ли по собственной воле, пропавшую кошку, фотографии которой сопровождали воровку фруктов, начиная от Нового города и дальше, вверх по течению реки, через всю долину Виона, прикрепленные на деревьях через каждые сто метров. По поручению или нет, но для мужчины поиск пропавшей уже целых две недели назад маленькой зверушки был явно делом серьезным. За этим скрывался кровный интерес; он вышел из дома не для того, чтобы просто поглядеть в очередной раз на всякий случай, но выдвинулся в путь, вооруженный подробнейшей картой местности; он методично обследовал территорию – обследовал с упорством, не ограничиваясь обычным поверхностным осмотром, – и ему страстно хотелось найти пропавшую, заблудившуюся, забившуюся куда-то, причем еще живую. Одно то, как он звал ее, посылая призывы на все стороны света, и то, как звучал его голос, когда он, стоя перед воровкой фруктов, обратился со своим насущным вопросом и чуть ли не с мольбою спросил, не видела ли она… быть может, хоть какой-нибудь признак, клочок шерсти, к примеру… (он показал образец, темно-пепельный пушок), говорило о том, что он не сдастся, ни сегодня, ни завтра, до тех пор пока… Как только стало ясно, что она не может ему помочь, он тут же пошел дальше, словно разочарованный, если не сказать возмущенный не только ею, но всем человечеством, оттого что никто, ни одна душа, не желает ничего видеть вокруг себя и не знает, куда подевалось столь дорогое ему и его ближним существо, потерю которого они все так тяжело переживают. И тем больше ярости звучит в его зовущем голосе за ближайшим поворотом реки, ярости не по отношению к кошке, а по отношению к себе и ко всему миру.

Какое-то время она еще посидела в низине. Интересно, взборонил ли кит опять поверхность воды на пруду, полетел ли золотой фазан обратно по той же проложенной им прямой, а не смотрит ли пропавшая кошка на нее своими круглыми глазами, притаившись где-нибудь в кустах, а вдруг ей повезет и она обнаружит на верхушке замшелого остова дерева желтое пятно в полоску, того самого улетевшего попугая с развешенных плакатиков? Она проглядела все глаза: больше ничего; ничего. У нее была сила, она чувствовала это. Но то, что она пыталась осуществить, было не в ее власти. Ничего, кроме стрекота, монотонного, резкого, одной-единственной цикады, и это здесь, на природе, в то время как в Новом городе к вечеру разливалось пение целого хора цикад, раздававшееся, звучавшее, доносившееся словно из заасфальтированного подземелья, – подземный хор. Сидевшей в низине казалось, будто с тех пор прошел не один день.

Настало время снова тронуться в путь. Кто это сказал? Ее история. А не текущее, реальное время? И оно тоже. Пока она сидела, на дальней границе долины, там, где проходила железная дорога, обозначилось движение – проехал поезд, единственный в этот час, во второй половине дня этот участок вообще обслуживался редко, не только в ее истории; в небе постоянное гудение самолетов, скорее тихое, оттого что непрерывное и потому в конечном счете неслышимое; тем отчетливее зато слышался по временам шум от трассы по другую сторону долины. И то, что разросшийся тут до бесконечности мох, окутавший собой и землю, и деревья, все снизу доверху, в одном месте разошелся и оставил крошечный просвет, не больше замочной скважины в дверях церкви в Курдиманше, радовало ее, скрашивая образовавшуюся паузу: приятно было видеть, как угрюмая долина оживляется яркими пятнами машин, мелькающими вдали на дороге и включающимися тут в разворачивающееся действо, в игру красок, пусть даже эти цветовые пятна от кузовов машин вспыхивали лишь ненадолго, кобальтово-синие, серебристо-серые, красно-коричневые.

Она надела ботинки на мокрые ноги и завязала на каждом шнурки на три бантика (два не годилось, четыре тоже). И в тот момент, когда она встала и наклонилась, чтобы взять сумку и мешок, и то и другое неожиданно поменяло свои места, отодвинулось от нее и тут же поднялось вверх, подхваченное отнюдь не рукою какого-нибудь призрака, а двумя крепкими и выдававшими недюжинное здоровье мужскими руками. И сразу обнаружилось, что это явно не вор и не грабитель. Это был тот самый молодой человек, которого она встретила утром в Новом городе коммуны Сержи-Понтуаз, развозчик пиццы или чего-то еще на скутере, – вот только сюда он пришел пешком, незаметно следуя за ней, до того места, где она, оказавшись в тупике, лежала в полуобморочном состоянии на газоне, и потом дальше, держась постоянно на расстоянии, – неприметно, хотя особо и не скрываясь, до самой долины Виона, где он тихо ждал, пока настанет время. Время для чего? Время помочь ей нести вещи; стать ее носильщиком; предложить ей свои услуги; время спросить, не возражает ли она против того, что он проводит ее часть пути; что он, если можно, до вечера будет ей носильщиком и провожатым, до Шара или даже до того пруда, из которого вытекает Вион, ниже Лавильтетра, до Иль-де-Франс и дальше в Пикардию.

Она сказала свое обычное «О» и этим ограничилась, приняв предложение; она приняла и то, что молодой человек, в отличие от настоящих носильщиков, шагал не позади нее, а рядом, легкой походкой, несмотря на тяжесть, которую он нес, такой же легкой, как была у нее все это время.

Его внезапное появление, естественно, не испугало ее и даже не удивило. Но вместе с тем она была готова к каким-нибудь неожиданным сюрпризам. Готова? Она ожидала их, доверчиво надеялась на это, как будто от человека рядом с ней могли исходить только хорошие сюрпризы.

Некоторое время они шли молча, все время вверх по течению реки, двигаясь по мосткам, а в местах внутренних дельт по старым деревянным мостам, покрытым, как и все остальное тут, коврами из мха, тянувшимися извилистыми длинными полосами по всей долине Виона. Если тропа для двоих была слишком узкой, молодой человек, не говоря ни слова, пропускал ее вперед, а на мостах, которые часто представляли собой просто перекинутую доску, без перил, сам шел вперед, чтобы проверить конструкцию на прочность, и на всякий случай держал протянутой одну свободную руку, если его спутнице понадобится поддержка.

Для своего задуманного дела он переоделся, но не так, как снаряжаются для похода или загородной прогулки, а скорее как одеваются для фланирования по центру в выходные дни те, кто, отработав с понедельника по пятницу где-нибудь на окраинах, считал необходимым принарядиться в праздничную «форму»: на нем был серый летний костюм-тройка, черный жилет с пуговицами, обтянутыми той же тканью вместо обычных позолоченных из металла, белая рубашка без воротника, никакой шляпы (фирменная фуражка, которая была на нем утром, тоже отсутствовала), вместо кроссовок – кожаные туфли (хотя и подделка под фирменные). Он показался ей старше, чем когда видела его на мопеде, но потом – даже моложе. На кого-то он был похож, но только она никак не могла вспомнить на кого. На Эминема? Нет. На Монтгомери Клифта? Тоже нет. На ее сибирскую подругу? Она рассмеялась, а через несколько шагов снова, но он не спросил ее, чему она смеется.

Несмотря на то что был еще самый разгар дня, который будет продолжаться не один час, судя по календарю, показывавшему начало августа, долинные леса, и без того мрачные, становились еще темнее по мере приближения к истокам реки. Ей даже почудилось, будто одинокая трель дрозда вот только что сгустилась до трели соловья, – не хватало только первой летучей мыши (о ласточке, не говоря уже о ласточках во множественном числе, среди всех этих клочков, лоскутьев, охвостьев мха не могло быть и речи). Все плотнее и плотнее вставали заросли, все больше сухостоя, заполонившего собою все вокруг, так что в этой части долины вместо солнечного света царил свет солнечного затмения. Единственное дерево, стоявшее в одиночестве, выросло таким высоким, что солнце зацепилось за его макушку и теперь висело огромным шаром, дуб (явление редкое в речной долине). Оба они, она и он, одновременно остановились и посмотрели наверх, на залитую светом крону дуба в недосягаемых небесных высотах.

Выйти из тьмы лесов, вдвоем, на залитую солнцем территорию, поросшую травой, без деревьев, где их встретил день, настоящий летний день, было большим облегчением, и они оба дружно вздохнули, громко, в унисон. Это произошло там, где пустынные пространства неожиданно сменились маленькими садиками под открытым небом, почти у самого Шара, бывшего небольшого городка на берегу Виона, который ныне, в окружении все расползающейся вширь долины, превратился в поселение неопределенного свойства, утратившее все признаки города, равно как и признаки находившейся здесь некогда деревни, но излучавшее благодаря почти полному отсутствию новостроек весьма солидный возраст.

Не сговариваясь, они попятились и сделали несколько шагов назад – он приблизительно девять, она – тринадцать, или наоборот, – чтобы попрощаться с лесами, – пока же, без всяких слов, было ясно одно: вечером, хотя еще будет по-летнему светло, они выдвинутся в сторону истоков реки, где под конец, если верить картам, у них уже не будет ни мостков, ни мостов, не говоря уже о дорогах; и даже хоть какие-то возможности пройти, на свой страх и риск, не были отмечены мелким пунктиром.

В настоящий же момент: существовало только сейчас! Воздух на просторах между и за небольшими садиками, вписанными в эту саванну и отделенными друг от друга обширными участками, поросшими травой, а в садиках по преимуществу овощи и корнеплоды, артишоки и картофель. Последний наводил на мысль, что он тут в этом пейзаже выглядит каким-то анахронизмом: во времена той сцены, которая разыгрывалась у них на глазах, картофель еще вовсе не разводили в Европе, и сказал об этом не кто иной, как молодой человек: «Картофель в эту картинку попал по ошибке – сэр Уолтер Рэли, который привез его из Америки морем, пребывал тогда еще на планете нерожденных!» После чего провожатый воровки фруктов сразу обрел, для этой истории, имя, которое сохранится за ним на все время действия эпизода с обоими персонажами: «Уолтер», через «У», похожее отчасти на «птичку», «галочку», что походило к его облику, или лучше «Вальтер». «Вальтер» и «Алексия».

Вальтер и Алексия шли на север по направлению к старому Шару, теперь все время рядом, по низине без деревьев, где было достаточно места не для одной только пары путников. Но они двигались не как пара, соблюдая скорее непроизвольную, совершенно естественную дистанцию – более естественной дистанции трудно себе представить.

Если бы не железнодорожные пути, которые постепенно разрослись до станционного парка, все эти представшие перед ними декорации могли бы обрамлять какое-нибудь действо, относящееся совсем к другой эпохе, давно прошедшей по обычному летоисчислению. Это впечатление складывалось не только из-за колокольни в Шаре, которая возвышалась теперь, как некогда, восемьсот, потом семьсот лет тому назад, потом полтысячелетия тому назад, под голубым небом (она возвышалась бы и под серым, желтым, красным), – и точно так же теперь, как и много веков тому назад, по всей речной долине были разбросаны домишки из известнякового и гипсового камня, вместе с немалым количеством полуруин и руин, которые как будто изначально уже были руинами, разве что чуть сдвинутыми, слегка, по отношению к своему первоначальному месту в общей картине местности. «Теперь и так же, как столетия тому назад?» «Так же. Точно так же».

Это совмещение в едином образе дня сегодняшнего и далекого прошлого выразительнее всего подчеркивалось скальными стенами, которые почти вертикально и в некоторых местах без всякой растительности, голые, особенно по одну сторону реки, где были «классические крутые берега» (отец), резко спускались с Вексенского плато вниз, в долину.

Дома, руины, колокольня и светло-серые гипсово-известняковые крутые прибрежные стены, – последние на два-три условных этажа выше, чем все местные строения, включая колокольню, – были сделаны из одного и того же материала, разросшиеся, устоявшиеся, все это, вместе взятое, включая скальные плиты и утесы, равно как и местность у их ног, излучало некую упорядоченность, подчеркивавшую бросавшуюся в глаза на первый взгляд хаотичную разбросанность домов, и сообщало окружающему свою правильность, подчиняя правилам, исчислявшимся не одними только тысячелетиями и распространявшимися так же, точно так же, на рельсы и весь, теперь, кстати говоря, целиком заржавевший, кроме двух пар рельсов посередине, станционный парк, как и на реку с ее многочисленными рукавами и отводными каналами, сейчас, сейчас и сейчас. «Сейчас это сейчас» могло означать и нечто совершенно другое, а «некогда» вовсе не обязательно должно быть «прошедшим». О, эти черноватые плети, вьющиеся по гипсовым утесам, по плитняку колокольни, по неотесанным камням стен домов, по оградкам вдоль дорожек, ведущих в поселок. О, эти пещеры там и тут, внизу, в скалах, где стоят припаркованные машины и тракторы рядом с отслужившими свое телегами.

Алексия приблизилась, все той же ровной походкой, к своему спутнику и, возле щита перед въездом в Шар, взяла его за руку. Теперь она была ведущей. При этом она вложила ему что-то в ладонь, что он без долгих размышлений отправил в рот. И вот он уже откусил от яблока, груши, персика, абрикоса, – нет, вряд ли абрикоса, их время уже давно прошло, – с громким хрустом. Персик, который хрустит на зубах? Да, бывает и такое. Его она, каким-то образом, стащила в одном из маленьких садов, но по своему обыкновению, так открыто, что никому бы в голову не пришло считать это воровством, и уже тем более Вальтеру. И «естественно», если опять воспользоваться вольной интерпретацией Вольфрама, она украла не один только этот фрукт; другой, или другие, воровка фруктов, как всегда, приберегла для себя.

Они сделали небольшой крюк, чтобы попасть к мельницам Шара, двигаясь вдоль одного из быстро текущих каналов Виона, который тут, в отличие от долинных дельт, с шумом нес свои воды, чуть ли не с грохотом. Уже издалека доносился запах не только свеженамолотой муки, но и свежеиспеченного хлеба. На обширной территории мукомольни в одном из дворов располагалась пекарня. Многие мельницы на протяжении столетий работали от воды, подававшейся из небольшой реки. Мельница Шара была последней, во всяком случае, единственной сохранившейся мельницей такого рода; зато ее старинные постройки и новые дополнительные сооружения занимали полдолины.

Обычно этот хлеб из местной мукомольни поставлялся только в рестораны и на особые рынки. В простые магазины он не поступал. Но Алексия не просто мечтала, не просто хотела этого хлеба с мукомольни, она была одержима мыслью о нем, ей непременно нужно было заполучить его, хотя бы один. Пекарня была открыта, но никто к ним не вышел, и они стояли теперь в одиночестве среди тысяч разных хлебов, заполнявших полки до самого потолка и стеллаж за прилавком, за которым никого не было, – хорошо, что хоть прилавок имелся. Вальтер невозмутимым молчаливым взглядом изъявил готовность перепрыгнуть через барьер и прихватить один из хлебов. Алексия, также молча, покачала головой: воровка фруктов – да! Но воровка хлеба? Ни за что! Но какая красота все эти хлебные улицы, тракты, расположенные друг под другом, убегающие куда-то вдаль, чтобы сойтись в одной точке в глубине пространства.

Наконец появился кто-то, выйдя из другого помещения и направившись к ним, уже издалека качая головой. Но приблизившись и увидев ее, как она стоит, удерживая в поле зрения весь хлеб, он выдал ей один и пожелал счастливого пути, обоим; такая пара ему уже давно не встречалась, а может быть, вообще встретилась впервые?

Центр населенного пункта? Площадь перед церковью? Перед мэрией? Никаких примет центра, государства тоже, которое тут, в виде исключения, проявляло сдержанность, почти пристыженное (а было бы неплохо – пристыженная государственная система). Огороженный переход через железнодорожные пути был объявлен без долгих размышлений центром. Там гуляет холодный воздух, как, кстати говоря, повсюду в Шаре, находящемся на отшибе, здесь же, между открытыми железнодорожными шлагбаумами, еще более холодный, хотя на фоне безветренного летнего тепла всего лишь струйка воздуха, воздух заброшенности и исключенности. Железнодорожное полотно было как-то, наверное, огорожено. От шлагбаума осталась бетонная тумба, на ней плакат с фотографией, очередной, давний, уже пожелтевший от времени, фотография молодого человека, с датой смерти и точным указанием дня и часа. Алексия непроизвольно перекрестилась, поравнявшись с фотографией самоубийцы, – если, конечно, он был таковым, – и одновременно с ней то же самое сделал ее спутник, который и сам не знал, как это у него получилось. Вальтер явно еще ни разу в жизни не крестился. Но, осеняя себя крестным знамением, он делал это так, как будто умел креститься с незапамятных времен. Взгляд, брошенный затем через плечо, отметил шлагбаум, разделяющий всю картинку пополам, не только как нечто несообразное времени, но скорее как ошибку в картине местности; как изобразительную помеху, как инородное тело.

Позже она пригласила молодого человека «на бокальчик» в единственный ко времени действия истории бар Шара, в «Café de l’Univers» по ту сторону железнодорожных ограждений. По дороге туда им попался на глаза сложенный из одних только каменных обломков дом, словно явившийся из глубины веков, с каменной лестницей, подпираемой такими же обломками, и проделанным в ней сбоку лазом, за которым как будто скрывался чуланчик, напомнивший кое-что Алексии. Какое наслаждение, странное или нет, после времени, проведенного среди более или менее привольной природы, идти теперь среди старинных домов, местами сомкнувшихся в плотный ряд, без просветов, и даже среди руин.

«Café de l’Univers» в этот предвечерний час было пустым. Слышны только голоса из телевизора, показывающего без остановки бега, в том числе на различных ипподромах, названия которых заканчиваются на «ау», «Фриденау», «Фройденау», или звучат иначе – «Лас-Вегас»… «Ла Вега дель Рио Тормес», или имеют местный региональный оттенок: «Отёй», «Ангиен», «Венсен». То и дело объявляются неожиданные победители, дисквалифицированные фавориты, и ни одного болельщика в баре, который бы после очередного забега заглядывал в свой список, а потом, может быть, вскрикивал. Хозяин, вместо того чтобы стоять за стойкой, переместился к стенду с сигаретами, потому что там в это время скорее можно было ожидать появления клиента. Этот мужчина, содержащий бар уже много лет, с неизменным угрюмо мрачным выражением лица человека, которого против его воли и вопреки всему его существу занесло в Шар, встречает теперь обоих, чуть ли не одним прыжком перескочив от стенда с сигаретами к пространству за барной стойкой (в котором он обыкновенно устраивался крайне неспешно), с улыбкой, от которой ему самому становится немного не по себе, настолько она ему непривычна. Его улыбка адресована даже не столько посетителям, сколько женщине, которая так же, как и он, бросилась к стойке, готовая услужить, только примчалась она с другой стороны: с недавних пор при баре оборудована кухня, «Café de l’Univers» включает в себя теперь еще и небольшой ресторан, а поварихой в нем та самая женщина, ставшая, тоже с недавних пор, подругой своего патрона. Эта женщина, с ее заразительным восторгом по отношению ко всему, к чему она прикасалась, причем не только к тому, что связано с едой, которой она занималась в крошечной, хорошо просматриваемой кухне, где она царила на малом пространстве, словно это был действительно «l’univers», универсум, она сумела, для начала, совершенно преобразить угрюмца таким образом, что это преображение причиняло ему боль, и он уже начинал чуть ли не страшиться за себя, за женщину и их совместное счастье, отсюда и его улыбка. Но пока – «Хорошего начала, и не только в кухне!»

Несмотря на то что в заведении никого не было, Вальтеру и Алексии понадобилось много времени, пока они наконец выбрали место. Нельзя было ошибиться, нужно было найти правильное место, подходящее. И оба они не могли решить, на чем остановиться. Решить для себя – не проблема. Но решить для другого, почти незнакомого – невозможно. Вот так они и блуждали от одного столика к другому, при том что здесь было их всего-то три-четыре, отодвигали стулья и придвигали снова. Ни одно место не подходило, и не только из-за лошадиного телевизора, заполнившего собой все пространство (со временем они о нем уже и забыли бы, а может быть, он даже как-нибудь и помог). Но найти хорошее, подобающее, пусть и неведомо чему, место было в этот час, в данный момент времени, делом чрезвычайной важности. За этим стояло нечто определяющее. От этого зависели не столько последующие часы и еще в меньшей степени следующий день, не говоря уже о будущем, сколько этот час, здесь и сейчас. Это был вызов, им обоим, как ему, так и ей. Они должны были доказать свою общую состоятельность.

Вместо этого беспорядочное хождение по всему «Café de l’Univers», один тут, другой там. Драматичная нерешительность обоих молодых людей. Может быть, определить место следует ей, раз она на несколько лет старше его? Или, наоборот, ему, раз он – «он»? Но как он избегал ее взгляда, который он так страстно искал с самого утра, даже в отсутствие ее, воровки фруктов! Еще немного, и он, взвыв по-звериному, выскочит на улицу и исчезнет навсегда, бросившись под колеса одного из бесконечных грузовиков (это была главная дорога, соединявшая Иль-де-Франс, Нормандию и Пикардию). Серьезно, да, и это было для молодого человека, со свойственной ему крайней серьезностью, делом серьезным. Она же, снова впав в роль женского Гамлета, с которой она, как ей думалось, уже давно распрощалась, с невиданным заламыванием рук и кусанием пальцев, ощутила, в силу своей молодости и под впечатлением от серьезности молодого человека, настоятельную потребность наброситься с кулаками на этого близнеца ее нерешительности, вытолкать его отсюда пинками, с глаз долой, навсегда, а потом увидеть, как его сметут близнецы-колеса первого же грузовика, а потом и следующего. Какими они оба казались со стороны молодыми, хотя они сами и не сознавали своей молодости; какими молодыми в их общей нерешительности, которая стала и для нее, и для него сущим несчастьем; на зависть молодыми? Глупости: ослепительно серьезными, заразительно молодыми.

Помощь пришла со стороны хозяев «Café de l’Univers», которые, не имея специального намерения, помогли им выбраться из нерешительности. Была открыта запертая дверь, и молодые люди, А. и В., нашли наконец место за столиком, на невысоком деревянном помосте, напоминавшем бывшую танцплощадку, во дворе с видом на сад, заваленный всяким хламом, скорее свалка, чем сад. Он был еще, похоже, в стадии обустройства, в самом начале, о чем говорила и царившая там тишина, отличная от шума в баре. Это место за баром предназначалось только для постоянных посетителей, habitués, которые пока еще тут не завелись, но, может быть, заведутся, когда все обустроится.

Хозяин обтер стол и стулья, тоже ржавые, а его «darling» – так он ее называл, опять иностранное слово, слетевшее с его уст, словно искаженных болью, – принесла бокалы и в дополнение приготовленную к ужину мелкую закуску, которая по-французски называется «amuses gueules», буквально – «радость для глотки», а по-немецки «Appetithappen», буквально – «кусок для аппетита», не вызывающий, впрочем, никакого аппетита. Хлеб с мукомольни подходил к этому как нельзя лучше.

Внешний вид поварихи послужил для Алексии и Вальтера, почти не сказавших друг другу ни слова со времени их встречи в долине Виона, поводом для разговора. Вальтер, который со знанием дела, необычным – или нет – для развозчика пиццы, распределил лежавшие на общей тарелке мелочи по группам, сказал: «Невиданное дело – повариха с такими длинными распущенными волосами!», Алексия же добавила: «И такими светлыми, гладкими, с двумя, нет, тремя темными прядками!»

Позднее, сидя за столом на помосте, с видом на хлам в саду, они смотрели на юг, вниз по течению реки, на долину и снова стали серьезными. Он говорил и рассказывал, она слушала.

«В том, что молодые люди сводят счеты с жизнью, нет ведь ничего нового. Быть может, так было всегда, что кто-то, в твоем или моем возрасте, “добровольно уходит”, как выражается моя мать, и что количество молодых самоубийц в целом всегда остается более или менее одинаковым, независимо от эпохи, или как это еще называется. И я все думаю о том, что те молодые люди, которые сегодня добровольно уходят, хотят своей смертью выразить свое отношение к нынешнему времени, победить его таким образом, отречься от него, проклясть его, чтобы таким образом в конечном счете все же изменить его, это время. И в этом смысле, как мне кажется, наш брат, мы все, живем в особую эпоху, разве нет? В одной из стран Европы, из тех, которые когда-то, как давно это уже было, кто-то, не спрашивайте кто, окрестил “странами за железным занавесом”, до недавнего времени жил один молодой человек. Его имя было Зденек Адамец. Было? Было и остается Зденек Адамец. Нет, не Ян Палах. Ян Палах – это другой молодой человек, который в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, кажется так, в знак протеста против вхождения советских войск для сохранения железного занавеса в тогдашней Чехословакии, публично покончил с собой, на Вацлавской площади, в Праге, или где-то там еще. Облил ли себя бензином, а потом поджег, бросился ли под гусеницы танка, как китайские юноши на площади Небесного мира, или где-то там еще, я уже точно не помню. Зденек Адамец – из той же страны, но только он совершил самоубийство, il a commis suicide, совершил суицид (ну что за слово, правда?), позже, десятилетия спустя после того, как исчезла, ни с того ни с сего, отвалилась, растворилась в воздухе эта железная штуковина, без шума сноса, ни грохота, ни звуков обрушения, ничего похожего на “Разорванный занавес” Хичкока, верно? Но и смерть Зденека была задумана как протест. Прошу с пониманием отнестись к тому, что я называю его просто по имени, без фамилии, но я иначе не могу, я так обычно называю и других людей, особенно чужих, которых я не знаю и никогда не знал. Но Зденека я знаю – вдоль и поперек! Для меня он Зденек, без фамилии, как Гаспар всегда будет только Гаспаром, Блез Паскаль – Блезом, Кретьен де Труа – Кретьеном, Зинедин Зидан – Зинедином, Джонни Кэш и Джонни Холлидей – Джони 1 и Джонни 2, Никола Пуссен – Никола, Жорж Бернанос – Жоржем, Эммануэль Бов – Эммануэлем, Рокиа Траоре – Рокиа, а вы – простите за каждое невольно проскочившее «ты» – Алексией. Никогда в жизни я не назвал бы по имени Обаму, Путина, Клинтона и как их всех там величают, – если бы пришлось о них говорить, – я бы просто их опустил, только Дональду Трампу можно и нужно было бы оставить его имя. Зденек покинул мир в знак протеста, не направленного ни на какое событие современности, ни на какую развернувшуюся у него на глазах вопиющую несправедливость, совершенную одной страной, одним государством по отношению к другой стране, к другому государству, или одной государственной системой, которая, присвоив себе исключительное право даровать всем счастье и блаженство, внедрилась в другую, выступив против этой другой системы или антисистемы, которая точно так же обещает даровать счастье и блаженство, но, по крайней мере, вовне, кажется по своим жестам и языку более мягкой и действует, не поднимая шума, на цыпочках, словно заботливо обихаживая больного соседа. Зденек катапультировался из мира в знак протеста против мира. Против бытия? Против несчастья быть рожденным? Против того, что человек без спросу забрасывается в бытие? А может быть, даже против всего, отказывающегося отвечать на любые вопросы, универсума, против молчания бесконечных пространств? Вот уж чушь! Судя по тому немногому, что я знаю о Зденеке, он был очень привязан к жизни, как только может быть привязан маленький ребенок. Существовать, просто существовать, безусловно, означало для него многое, на протяжении всей его жизни, если не все. От универсума, как явления расчетливого, но непостижимого, он и не ожидал никаких ответов на мнимые вопросы бытия и просто молча преклонялся перед ним. Он был, как рассказывают, большой любитель женского пола, но до последнего времени его почти никто не видел наедине с какой-нибудь женщиной. При этом, говорят, в молодости в нем было что-то от вечного жениха, тихий и в то же время возбужденный, как в лихорадке, во всяком случае, постоянно в ожидании, всегда готовый, с цветком в петлице или без. Однажды он бросился на шею совершенно незнакомому человеку. В другой раз в театре, – он чуть ли не каждый день ходил в театр в Праге, в Брно, в Зноймо и бог знает где еще, – поцеловал руку билетерше. А еще говорят, что как-то раз Зденек, во время мессы в соборе Святого Вита в Пражском Граде, после причастия, сунув в рот облатку, взял под ручку статую какой-то святой. А на стене дома в Брно, в котором умер один поэт, написал спреем на памятной табличке, чуть переделав строчку из стихотворения этого поэта, “Спасибо за соль в доме!”. Круг его чтения, как и театральных постановок, – преимущественно классика, только книги, никаких газет, никакого телевидения. Больше всего он любил сидеть на ветру где-нибудь на опушке леса, на ветру мира, как он его окрестил. “Ветролюб” называли его друзья, интересно, как это будет по-чешски? Как это будет звучать? До самого своего конца он якобы обходился без всякой информации, его не касались никакие мировые новости, и он оставался слепым по отношению к прилагавшимся к ним фотографиям. “Долой всю вашу информацию!” – и его друзья списали его со счетов. Когда вся Европа рекламировала журналистику, используя гигантские плакаты со слоганом “Информация – это призвание”, Зденек снова взялся за спрей, хотя он был совсем уже не тем, что когда-то в Брно, а когда папа римский, теперешний или другой, возвестил urbi et orbi[41]: “Бог любит информацию!”, Зденек написал ему свое первое письмо, за которым последовала целая серия посланий, адресованных уже и другим мировым лидерам, но все осталось без ответа и закончилось его самосожжением, которому предшествовало последнее послание, обращенное не к кому-нибудь лично, но ко всему миру, и подписанное “Зденек Адамец, сын своей матери”. А может быть, все это просто игра моего воображения? Может быть, мне все это просто приснилось сегодня на заре или когда еще? Он умер, как ни крути, этот Зденек, существовавший когда-то, бывший тут, как могло быть суждено только такому Зденеку, голому как младенец и беззащитному до самой смерти».

На этом месте речь Вальтера перебило чье-то хлопанье в ладоши или скорее остановило ее, и тут же раздался голос, сказавший: «Спасибо за доклад, молодой человек». Слова эти были сказаны стариком, который, не замеченный обоими, самостоятельно вынес столик из «Café de l’Univers» в захламленный сад и который теперь, нельзя сказать, что нелюбезно, но так, как будто он, проведя здесь некоторое время, уже достаточно наслушался, решил, что настал его черед поговорить, и пустился рассказывать, сидя перед стеклянной плошкой, полной лесных орехов, каковые он раскалывал стальными щипцами, словно дробя свой поток речи на фрагменты: «Прошлый год был объявлен годом милосердия, позапрошлый – годом побитых женщин, позапозапрошлый – колючника бесстебельного, позапозапозапрошлый – разорванных шнурков, а будущий год? Кто знает. Лично я объявляю нынешний год годом лесных орехов. В прошлом году: почти все орехи – пустые или поеденные червями. А в этом: орехи все полные, целые, и в таком количестве, какого не бывало за всю мою восьмидесятилетнюю жизнь, даже в тот знаменитый ореховый год, каким был тысяча девятьсот сорок четвертый, когда первые зрелые орехи начали падать как теперь, в августе, незадолго перед последним сражением Второй мировой войны, тут у нас, в Вексене. Я был тогда еще мальчиком, худеньким, тощим. Мои карманы брюк, набитые орехами, noisettes, отвисали от тяжести, нет, не просто отвисали, они чуть ли не тянули меня к земле. Прекрасное притяжение, милый сердцу груз. А как они побрякивали в карманах при ходьбе, слева, справа, так весело, а при беге, а если разогнаться, так и вообще – и ни от кого больше не нужно убегать, и ни от кого больше не нужно удирать. Я бежал просто так, сам по себе, играючи. И то, что орехи предназначены прежде всего для обычной еды, а не только в качестве заменителя нормальной еды в военное время, в тот момент почти не имело никакого значения. Но теперь, в год рекордного урожая орехов, первый такой с тысяча восемьсот сорок восьмого года, – урожаи орехов в предшествующие столетия не отмечены даже в обстоятельнейших церковных архивах Вексена, – поедание орехов имеет для меня почти ту же ценность, что и их собирание с земли, хотя это мне уже дается не так легко, как прежде, и не только потому, что со времени окончания войны я вырос в два раза. Для нашего брата, “nous autres”, “nosotros”[42] – я с благодарностью повторяю за вами, молодой человек, употребленное только что вами словосочетание – лучше, конечно, орехи предварительно обжарить, так они кажутся мне вкуснее, чем сырые и твердые как камень. А теперь, вы оба, посмотрите, на кое-что особенное, что отличает первые созревшие “noisetteries”[43], упавшие с веток, не только нынешние, а вообще. Вот посмотрите, пожалуйста, сюда, на этот орех в расколотой скорлупе, расколотой специальными ореховыми щипцами, “casse-noisette”, а не обычным “casse-noix”, “щелкунчиком”, у которого сами захваты расставлены слишком широко для лесных орехов, мелких, диких, неокультуренных, из наших краев, помещающихся в грецкий орех по четыре, а то по семь штук: целехонький, в полосочку, с зеленовато-желтым блеском, миниатюрное яичко, как декоративное яйцо из только что отполированного дерева, орехового дерева, но взгляните – теперь я вынимаю крошечное яичко из скорлупы, уже расколотой, но аккуратненько, без особой силы, иначе можно расколоть и плод! – и что вы видите? черт, неужели вы не видите? да откройте же глаза! – ага, наконец-то увидели у меня: это крошечное яичко, один из первых созревших орехов в году, его так просто не выкатишь из скорлупы, оно там прикреплено. Ах, у меня кончики пальцев никуда не годятся, стали бесчувственными – ваш ход, юная дама! Взяться за орешек большим и указательным пальцами и потихоньку, миллиметр за миллиметром вытянуть из скорлупы. Вот так, правильно. Только не трясти его. И не обрывать! Орешек с одной стороны прикреплен к скорлупе, а с другой – лежит свободно, ничем не сдерживаемый. Указательным пальцем другой руки нажать на незакрепленный конец как следует, но не пережимать. Мягче! Легче! И что вы теперь, дорогие, видите? Правильно, другой конец, прикрепленный к скорлупе, поднимается из своей лунки, принцип рычага, но продолжает держаться за скорлупу. За счет чего? За счет своих ворсинок? За счет влаги новорожденного, полученной от влаги материнской скорлупы? Неправильно. Посмотрите: орех, он не приклеился к скорлупе, он висит! А на чем он висит? Верно: на ниточке, которая выходит изнутри скорлупы, в том месте, где она упирается в донышко оборчатого фунтика, питаясь от него вместе с этим росточком, а тот, в свою очередь, питается от родителя, от куста, – не трогайте его, бога ради, иначе он оторвется! – через этот росточек к плоду поступает питание, благодаря чему он – посмотрите! – созревает, одним из первых, если не вообще первым – первый дикий орех этого года, и к тому же, большая редкость для первых орехов, целехонький, не тронутый ни насекомыми, ни личинками червяков, правда, вот тут, на материнской скорлупе виднеются мелкие пробоинки, но не дырки насквозь, потому что она твердая, потому что весь куст, вместе с ней, как и тысячи других кустов и скорлупок в наших краях, напитаны силами нынешнего лета, которое, согласитесь, можно назвать уникальным, летом века, хотя и только для Вексена, и только в отношении урожая орехов. Ну а теперь, мадемуазель, отделяем от скорлупы росточек, соединяющий скорлупу и плод, осторожненько перерезаем его ногтем. Принципиально важно, чтобы он по-прежнему был соединен с орехом, который питался через него до своего созревания! В инструкции по применению это было бы написано жирным шрифтом, с двумя или даже тремя восклицательными знаками, а дальше могло идти следующее: затем взять ореховую пуповину – назовем наконец вещи своими именами – за свободный конец, опять указательным и большим пальцами, и, держась за нее, удивительно, насколько она прочная, почти как пенька – верно? – начать извлекать из открытой скорлупы яйцо, орех, плод, медленно, осторожно, по миллиметру, если не сказать по микромиллиметру, имея в виду, что орех своими ворсинками может еще держаться за скорлупу, и от резкого рывка кажущийся крепким шнурочек легко оторвется. Да, вот так правильно. Прекрасно: орех висит спокойно на ниточке, зажатой между вашими молодыми пальцами, он не упал, как можно было ожидать, несмотря на то что он начал теперь тихонько раскачиваться. Главное – продолжать спокойно держать его. Не трясти, не шевелить. Просто вытянуть руку. И тогда, смотрите-ка, он начинает раскачиваться сильнее, с размахом, равномерно, туда-сюда, туда-сюда, безо всякой помощи со стороны. Дайте ему вот так поболтаться недолгое время. Это не раскачивание маятника на часах. Проклятое время. Провалитесь вы пропадом, все часы, вместе взятые. Но это раскачивание, взгляните, ровным счетом ничего не означает. О ты, раскачивание, прекрасное, доброе, дорогое! Ах, уже пять часов. “Cinq heures, heure de la mort!”, – как говорили мы в детстве. Пять часов, час смерти».

Старик неожиданно резко поднялся, почти вскочил, и, держа в руках стеклянную плошку, полную расколотых орехов, не попрощавшись, ни взглядом, ни словом, удалился, назад, к себе, в свой дом престарелых, один из нескольких, имевшихся в Шаре; он назывался «Босолей», «Прекрасное солнце» или как-то так, и выходил он окнами на железнодорожное полотно, где посередине сверкали светлым металлическим блеском две пары рельсов, в то время как все остальные, от семи до тринадцати, были покрыты сплошной тусклой коричневатой ржавчиной и лежали по большей части в виде обломков, в обрамлении чертополоха и прочей высокой дикой растительности; того же ржавого цвета были и отслужившие свое стрелки, от семи до тринадцати, распределенные по всему мертвому железнодорожному пространству, все в одинаковом положении, с торчащими под углом рычагами, как они были оставлены с тех времен, когда ими пользовались, и эти рычаги, что один, что другой, на всей территории, словно выставились навстречу рукам какого-нибудь железнодорожника, того или иного, который в следующий момент прижмет их к земле или, наоборот, вздернет кверху.

Ночью эта железнодорожная территория освещалась слабо, зато фонарей было больше, чем в городе, где они были такими же блеклыми, еле мерцающими, но распределялись неравномерно, и он, сидя на своей табуретке, у своего окна, в своем «Прекрасном солнце», или «Золотом веке», или у себя на «Набережной туманов», как он сам называл это заведение, смотрел на них до тех пор, пока у него в сотый раз не сомкнутся глаза, которые он старался тут же открыть, потому что мысль о сне наводила на него ужас, и продолжал держать в поле зрения железнодорожное полотно с силуэтами вздернутых стрелок, словно несущих здесь сторожевую вахту, и одновременно упражнялся, научившись постепенно отрешаться от храпа, причитаний, вскриков, стонов, тяжелых вздохов из соседних комнат, в том, что у него называлось арабским словом «зикр», стараясь растянуть это занятие, насколько это было только возможным. «Зикр» предполагал среди прочего «воспоминание», но для него это означало «поминание», «поминовение». Кажется, религиозный ритуал ограничивается «поминанием Бога»? В его же случае, однако, речь шла о чистом «поминовении», ни к кому и ни к чему не относящемся. «Поминовение» усопших? Ничего, кроме поминовения как такового.

Сегодняшний вечер он проведет в недавно открывшемся ресторане, по ту сторону железнодорожных путей, по диагонали напротив закрытого уже на протяжении десяти лет здания вокзала. Ресторан назывался «Tananarivo» и предлагал, помимо нескольких стандартных французских блюд, в первую очередь блюда мадагаскарской кухни, поскольку хозяин был родом из Мадагаскара, как и его жена, мать, сестры, кузины, кузены, дети, перебравшиеся вместе с ним в Шар с берегов Индийского океана. Плакат, приглашавший посетить сегодня заведение, вывешенный и у конкурентов в «Café de l’Univers», оповещал о том, что ожидается выступление малагасийской музыкальной группы, а также певицы из Мадагаскара, бронирование столиков обязательно, «dîner dansant», ужин с танцами. Старик с утра сходил туда и забронировал столик, «на две персоны», хотя он знал, что будет один, и к тому же самым старым из всех присутствующих, а кроме того, единственным живущим в Шаре, тогда как остальные посетители будут из других мест, некоторые даже специально приедут сюда, и все они родом из Мадагаскара, женщины, украшенные гирляндами, как будто они родились где-то еще дальше, в южной части Тихого океана, на Таити или где еще. Большинство из них расселились в новых городах вокруг Парижа и ехали сюда, во всяком случае, те, кто ехал на машине, не только из ближнего Сержи-Понтуаза, но и из Сен-Кентен-ан-Ивелина или еще дальше, из районов к югу или к востоку от Парижа, из Эври, из Бонди, и всякий раз ему, сидевшему за своим столом, казалось, будто за остальными столами, гораздо большими по размеру, чем его, а в некоторых случаях и гораздо более длинными, за всеми этими столами собрались в полном составе переселившиеся из Мадагаскара в Иль-де-Франс, вон за тем столом – все малагасийцы из Сержи, а за следующим – все из Сен-Кентен-ан-Ивелина. Всякий раз? Но ведь заведение открылось-то совсем недавно, двух месяцев не прошло. Всякий раз. Потому что такого рода ужин, завершающийся танцами, устраивался здесь каждую субботу, и ему хотелось бы – да, у него еще были желания, – чтобы так оно и оставалось, по крайней мере, до зимы, и, может быть, бог даст, до следующей весны. Сегодня как раз была такая суббота, и даже в Шаре жизнь будет бить ключом, хотя нигде не найдется такого светлого теплого зала, где к тому же будут мягко покачиваться гирлянды над головами танцующих, в такт гирляндам, обвивающим их тела. Следя за этими танцующими, самозабвенно кружащимися, скользящими взрослыми, детьми и, может быть, даже одним-другим танцором преклонного возраста, он не окажется в роли зрителя, пришедшего посмотреть на выступление одного из колесящих по всему свету ансамблей, которыми положено восхищаться, за деньги. Нет, этими танцующими ему не нужно будет восхищаться как зрителю, ему не придется дарить их аплодисментами в конце, нет, вместо того чтобы сидеть пленником в зрительном зале, он будет лишь просто смотреть, радоваться, свободно, радоваться танцующим и самому себе, который смотрит и соучаствует. Он начнет играть орехами в кармане брюк, зажмет их в кулаке, не крепко, а потом протянет руку с кучкой орехов в ладони к танцующим, проносящимся мимо него, – предлагая им угоститься – и ничего, что никто не откликнется на его предложение, может быть, у них там, на Мадагаскаре, и не знают о таком угощении, даже в столице, Тананариве. Эти штуки, они вообще съедобные? «Tananarivo»: старика тянуло сюда из-за одного уже названия: звучание подобных мест завораживало его с молодости: Маракайбо и вот теперь Тананариво. На столе, на другом, в «Café de l’Univers», образовалась целая куча из расколотой им скорлупы, груды обломков, «хаос» (как называется в геологии пустыня со скальными обломками ледникового периода), наименование, не слишком совпадающее по благозвучию с названиями городов, или все же совпадающее. Только бы не заснуть! Но он все равно закемарит, потом снова и снова. И в одном из коротких снов увидит себя, старика, катающимся по кругу на детском трехколесном велосипеде.

Еще рано, до вечера далеко. И тем не менее воровке фруктов с ее спутником пора было бы уже выдвигаться в путь. Но они, как видно, все еще в Шаре, причем опять в каком-то заведении, в кебабной напротив «Café de l’Univers». Но почему они там? Из любопытства открывателей. Из одержимости духом исследования. А что там исследовать и открывать в придорожной халупе?

Задумано было иначе. Сначала предполагалось исследовать место, как будто это входило в обязанность, оказавшись в чужом месте, особенно в таком чужом, как Шар, на крайнем севере Иль-де-Франс, перед тем как отправиться неизвестно куда, оказать ему честь и войти хоть куда-нибудь, в какие-нибудь здания. Они попытались сначала попасть в церковь: закрыто, никакой информации о воскресной мессе, следующая только в сентябре, после начала школьных занятий; над запертыми на засов воротами башня, большая и широкая, как дом, как башня мукомольни, над нею вороны, галдящие как галки, словно на дворе октябрь. Булочная? Почтили вниманием. Цветочный магазин? Букеты, выставленные снаружи в гигантских количествах, как в столице: заходить не стали. Здание вокзала: окна заколочены, двери замурованы. «Tananarivo»: пахнет мадагаскарской едой, но никого не принимают, из-за вечернего мероприятия. Береговые пещеры у реки: вход перегорожен цепями. Аптека: что там может быть достопримечательного? Для исследования, равно как и для того, чтобы воздать должное этому месту, остается всего лишь кебабная, расположенная в сарае или бараке с чертами, пластмассовыми, восточного дворца, импортированного в Шар из Курдистана.

И кроме того, Алексия, воровка фруктов, после съеденных закусок, уже успела проголодаться, а когда она об этом сообщила вслух, то ее спутник тоже объявил себя голодным, как она. Но в сущности речь в первую очередь шла о том, чтобы воспользоваться пребыванием в этом чужом и оказавшемся неожиданно таким гостеприимным Шаре и по возможности оттянуть то, что должно было произойти в этот день в их истории, что бы это ни было; а может быть, это было вполне в духе воровки фруктов и ее истории, постоянное отклонение от заданной линии, – с тем чтобы потом история рассказывалась бы как раз очень прямо и стремительно? Прямо? Стремительно? Придется повториться: как знать.

Кебабная была без террасы, но дверь стояла открытой настежь, стеклярусная занавеска отодвинута в сторону, а для Алексии и Вальтера вынесли на улицу стол, занявший половину тротуара. Стол был узенький, они сидели друг против друга на пластмассовых табуретках, не мешая входившим и выходившим клиентам, которые, в отличие от них, забирали еду с собой, для дома или поезда, в дорогу. За спиной у них работал курдистанский эмигрантский канал, звук которого при их появлении был сразу уменьшен, и одновременно был задан вопрос, не хотят ли они вместо курдского французский канал; «нет», сказанное обоими, прозвучало вразнобой; сначала ее, потом молодого человека. Все равно и то, что говорилось по-курдски, невозможно было разобрать, транспортный поток на магистрали перед ними теперь, в конце рабочего дня, грохотал и громыхал беспрестанно, хотя в начале августа можно было ожидать скорее лишь спорадических всплесков. Только когда вдруг опустился находившийся в нескольких шагах шлагбаум, стало возможным различить отдельные слоги и даже целые слова этого чужого языка, среди неожиданной тишины на дороге неслись нежные, заливистые звуки, почти как стрекот кузнечиков, и это впечатление возникало не только из-за резкого перехода от оглушительного грохота, только что неистовствовавшего тут, к этой речи; какой-то голос, на курдском языке, сопровождая серии изображений всех мыслимых и немыслимых товаров, декламировал почти одни только цифры, которые, будучи к тому же вписанными в картинки, не нуждались в переводе: телевизионный канал обслуживал торговлю и вещал из Дюссельдорфа, Люксембурга или бог знает откуда.

Могло ли доставить удовольствие, после прохождения поезда и открытия шлагбаума, снова оказаться среди шума от проносящихся мимо машин? Это доставляло удовольствие и раньше; какая благодать не слышать никаких отдельных звуков, ни голоса, ни шороха, ни откашливания, ни кашля, ни чихания; ни хлопанья дверьми, ни цоканья шпилек, ни скрежета ручного тормоза, ни единого гортанного крика ворон над колокольней. Ничего, кроме одного сплошного громыханья, грохота, гула, стука, и все это на фоне рева, заполняющего собой весь город и уходящего дальше в долину, которая довольно скоро переставала быть долиной, не только долиной Виона, но длиной вообще, как Шар переставал быть конкретным Шаром, и все превращалось в гигантское безымянное подвижное шумовое пространство, которое не желало кончаться? которому и не следовало кончаться.

То, что некоторые грузовики, фуры, в первую очередь с прицепами, и особенно те, которые были невероятно большими и невероятно длинными, в этой дикой, хотя если прислушаться, и не такой уж дикой, гонке подавали сигналы, басившие как гудки океанских пароходов, воспринималось почти как помеха среди общего рева и гула; иллюзия, которая создавалась за счет таких гудков, вдали от моря, грозила разрушить благодатное впечатление от всеобщего грохота, уменьшить удовольствие от него, этого шума, который был шумом, и ничем больше, здесь и сейчас, вне всяких иллюзий. К черту этот шум здесь. К черту иллюзию, по крайней мере, такую. Эта дорога, правда, вела в Дьепп и шла потом по берегу Атлантического океана, но до моря было еще далеко, километров сто на северо-запад, и кроме того: не надо никакого моря, лишь бы не надо было ради моря уезжать отсюда. Все здесь. Все происходит тут, здесь и сейчас, в глубине страны. Правда: дорога на Дьепп, региональная трасса 915, после того, как она выходит за пределы Иль-де-Франс, на том участке, который пролегает через западный краешек Пикардии до перехода в Нормандию, с Дьеппом в качестве конечной точки, имеет негласное название «Дорога блюза», и начинается она прямо на Вексенском плато, почти сразу при выезде из Шара, в одной американской миле и в скольких-то русских верстах от деревни Буконвильр, где перед кафе «Cheval Blanc»[44], на обочине «Дороги блюза», в обеденное время, приблизительно на полпути между Парижем и морем, парковались один за другим грузовики. Вот только среди столпотворения предвыходного дня и оглушительного шума, с одной стороны, забивающего уши, с другой стороны, словно выбивающего из ушей все, что можно, никаких признаков блюза различить было нельзя, даже слабого намека хоть на какой-нибудь скромный жалобный блюзовый звук.

Ничто не мешает воровке фруктов и ее спутнику; между ними ничего не происходит – ни слова, ни взгляда, даже брошенного искоса, как попытался сделать украдкой Вальтер по отношению к Алексии, которая в знак протеста покачала головой и остановила его, – прямое разглядывание, хотя она и не осознавала этого, выбивало ее из ритма. Этим косым взглядам теперь был положен конец. Сидя за пластмассовым столом кебабной, оба они дружно смотрели прямо перед собой, в сторону юга, спиной к своей цели, еще не определенной точно; на среднем плане, за машинами, за листвой, башни мукомольни, над ними синее небо без единого облака. Хотя вот неожиданно влетело в синеву одно, единственное, темное, большое. Или нет: это не облако, скорее отраженный темный образ светло-зеленой листвы какого-то дерева. А вон в том автобусе, который только что промчался среди бесконечной вереницы грузовиков, единственный пассажир, это не может быть мать? Нет, не может. С каких это пор мать, начальница, банковская дама, носит платок на голове и сидит, обмякнув, на сиденье, дряхлой крестьянкой или даже служанкой? С другой стороны: разве мать не относила себя к «услужливым»? И разве улыбка, мелькнувшая за стеклом автобуса, не была несравненной улыбкой матери, в которой не было ничего, кроме чистого желания улыбнуться, и как?!

Потом на другой стороне дороги появилась женская фигура, видимая лишь в промежутках между машинами, да и то частично, – взмах руки, сережка, нижняя часть тела, молодая женщина, которая шла уверенной походкой в нужном ей направлении, явно местная. И эта женщина напомнила воровке фруктов кого-то, кого-то близко знакомого, хотя и в другом смысле, чем та пожилая женщина в автобусе, напомнившая ей мать. Там шла определенно какая-то знакомая, но кто она, воровка фруктов вспомнить не могла. Было только смутное ощущение. И это ощущение говорило: от этого человека добра не жди. Противник! Враг! И тем не менее она вскочила и помахала женщине, а та, бросив беглый взгляд в сторону кебабной, уже через шаг резко остановилась и в ту же секунду замахала в ответ, обеими руками, и собралась перебежать между машинами и грузовиками, мчавшимися тут почти сплошной стеной, и перебраться на другой берег.

Вот одна нога уже на дороге, и тут же приходится отскакивать перед ближайшей фурой – находящемуся поневоле внутри этого конвоя невозможно замедлиться, не говоря уже о том, чтобы притормозить. Еще одна попытка, и еще одна, и так далее: одно и то же действие, полшага вперед, полшага назад. В данный момент пересечь региональную трассу номер девятьсот пятнадцать не представлялось возможным, и у Алексии, которая так же безуспешно пыталась пойти навстречу женщине, образовалось время на размышления: кто она? Откуда мы знаем друг друга?

Вспомнила: они ходили в одну и ту же школу в Париже, в один и тот же класс, и вместе сдавали несколько лет назад выпускные экзамены. Нет, она не относилась к ее врагам, во всяком случае, она не входила в круг тех, кого собрала вокруг себя главная противница воровки фруктов. Это уже было непреложным правилом: каждый учебный год, из класса в класс, у нее появлялась новая врагиня. С тех пор как она окончила школу: ни одной-единственной врагини больше, нигде. Враждебное отношение, причину которого она понять не могла, случалось, но не было нескрываемой, продолжительной, активной вражды, с которой она, которой всякая враждебность была глубоко чужда, сталкивалась напрямую из года в год. Теперь же не было никого, кто был бы, буквально до мозга костей, проникнут желанием, чтобы она сгинула: желание ей неведомое и по сей день нагоняющее ужас. Может быть, ей не хватало этих давних смертельных врагов? Нет-нет. Только не это. Боже упаси!

Нет, эта женщина, которая продолжала размахивать руками и улыбаться, стоя на обочине «Дороги блюза», готовая рвануть в любую секунду, и даже в какие-то моменты, похоже, радостно подпрыгивала на месте, не была из числа ее врагинь. И все же, так казалось Алексии, если от нее и исходило нечто, то это было все то совместное время, проведенное в школе, какое-то злое, именно недоброе равнодушие, и не только по отношению к ней, оказывавшейся иногда ее соседкой по парте и теперь стоявшей напротив: агрессивное отсутствие интереса по отношению ко всем соученикам в классе; нечто вроде непрекращающегося залпового огня, длинных очередей, которые она выпускала из уголков глаз и точно так же из расставленных локтей, из острых коленок. И даже когда она однажды, один-единственный раз, расплакалась, по какой-то причине или вовсе без причины, – сейчас воровка фруктов ясно видела перед собой те слезы, гораздо яснее и ближе, чем тогда в действительности, – ее слезы вылетали из обоих, неизменно неподвижных, излучавших угрозу глазных яблок, становясь частью создаваемого ею нескончаемого глухого заградительного огня и даже усиливая его: отстаньте от меня! Не вздумайте ко мне прикасаться! Отвяжитесь от меня – все! Проваливайте! Убирайтесь с глаз моих долой! Чтобы я вас больше не видела, ни вас, ни ваших сообщничков!

Пришлось дождаться, пока в очередной раз опустится шлагбаум и остановит колонны грузовиков, чтобы бывшие одноклассницы смогли наконец-то соединиться. Во времена, когда каждый божий день все обнимают всех и объятия автоматически входят в состав церемониала, для Алексии это объятие стало событием, какое не случалось с ней «с незапамятных времен» (памятных ей) – нет, какое не случалось с ней никогда. И вместе с тем оно было совершенно естественным, как для нее, так и, может быть, в еще большей степени, для другой. Они не называли друг друга по имени, то ли потому, что не знали, то ли потому, что забыли; в настоящий момент им и не нужны были имена; не нужны были адреса; им даже не хотелось знать, что именно привело их обеих, именно в этот час, в это, незнакомое как ей, так и ей, место, почему именно в Шар, который хотя и находился сравнительно недалеко от Парижа, если смотреть по прямой, но по ощущению, и в реальности, был так далеко-далеко от всего, что вероятность случайно встретиться тут, перед кебабной Шара на (почти никем не осознаваемой) границе между Иль-де-Франс и Пикардией, – была меньше, чем, скажем, в чилийской пустыне Атакама, на каком-нибудь необитаемом норвежском фьорде (если такие бывают) или в какой-нибудь хижине на берегу Меконга. Обнаружить себя здесь, вдвоем, словно упавшими с неба, зная друг друга с давних времен, – ведь они когда-то виделись часто, но еще чаще не видели друг друга, – и ни разу за все эти годы не обменявшись, подчиняясь спонтанному желанию, ни единым словом, это было нечто совершенно особенное. Целое событие, радостное. Встреться они случайно, скажем, на Трафальгарской площади в Лондоне, или перед Кремлем, или, упаси боже, на Таймс-сквер в Манхэттене, они, как всегда без слов, прошли бы мимо. Но это невозможно было здесь, в этом захолустном месте, более захолустное и к тому же совершенно неприспособленное даже для коротких встреч трудно найти, небывалое место: здесь, тут, для таких, как они, оказалось совершенно естественным, не раздумывая, приблизиться друг к другу и впервые в жизни обеих вступить в разговор, какого не было, как и предшествовавшего ему объятия, «с незапамятных времен», и не важно, касался ли этот разговор каких-либо важных, значительных тем или остался на уровне первых маловразумительных восклицаний и отдельных ничтожных слов. То, что малознакомый и, кроме того, неправильно понимавшийся раньше человек мог в таком месте открыться другому: естественно? Естественно и прекрасно; граничит с чудом; что непременно нужно было отметить. Именно так буквально и выразилась потом бывшая одноклассница: «Это нужно отметить!»

Они заняли место вдвоем в уголке кебабной. Дверь, впускавшая уличный грохот, была тут же закрыта, чтобы можно было разговаривать. Вальтер сел для начала за дальний столик, то ли потому, что не хотел мешать, то ли потому, что был расстроен наличием у воровки фруктов, пусть и одной-единственной, знакомой – как будто тем самым нарушилось установленное для нее, которой он вызвался прислуживать, непреложное правило, предписывавшее ей не знать никого, ни одного человека на свете; быть одной, одной-одинешенькой. Теперь же, если смотреть на нее со стороны его стола, получалось, что она всего лишь молодая женщина, похожая на множество других, по выражению лица, по жестам, по всем повадкам, – молодая француженка, какие тысячами ежедневно мелькают в Новом городе перед его скутером. Заметив поданный знак, он сразу переместился за столик к Алексии и, как он считал, ее подруги. Так тесно прижавшись друг к другу могли сидеть только подруги.

Повар кебабной переключил телевизор на спортивный канал, где, теперь совсем без звука, показывали футбольный матч из Африки, Берег Слоновой Кости против Мали. Стадион, занимавший весь экран, казался довольно низеньким, все места заняты, на некоторых сиденьях по двое, и пузырящиеся пестрые одежды, от ветра или от вскакивания, попеременного, то прибрежных жителей, то жителей Мали, обитателей материковой части. А над этим низким африканским стадионом могучее и нежное африканское небо! Вальтер поначалу скорее только делал вид, будто интересуется игрой, чтобы сделаться невидимым для девушек. Но потом он уже не мог оторвать глаз от игры и ярко-синего неба Африки. Слышал ли он при этом хоть что-нибудь из разговора бывших одноклассниц, об этом история воровки фруктов умалчивает. Говорила, кстати, только та, другая, у которой, как казалось прежде, был недобрый взгляд.

Она рассказывала о мужчинах, которые у нее были за шесть-семь лет после окончания лицея. Их было не то чтобы несколько или немного, их было очень много этих мужчин, с которыми она водилась, или, как она выражалась по-французски: «je suis sortie avec…», с которыми она «выходила». Количество мужчин, с которыми она «выходила» за это время, было столь велико, что она давно перестала их считать – или они у нее с самого начала оставались несчитаными. Ни об одном из них она не говорила в отдельности, ни одного не описывала специально, не упоминала ни одной детали. При этом ее голос, в отличие от прежних времен, когда она если и подавала голос, то бубнила что-то оскорбительно беззвучно и безжизненно, теперь звучал так, что в нем отдавалось все, о чем она рассказывала, описывая пережитое с тем или другим. Это был сердечный голос, и ритм, в котором она говорила, был более уверенным, акцент, с которым она преподносила переживание – это были не просто какие-то там переживания, но одно большое переживание, – не имел никакой локальной окраски, а главное, в нем не было той неряшливости и визгливости, свойственной некоторым столичным штучкам. В ее акценте прочитывалась гордость. Ей нечего было стыдиться того несметного количества мужчин, с которыми она «выходила», иначе говоря, у которых она лежала или которые точно так же лежали у нее. Она не испытывала ни капли вины, но буквально сияла от гордости.

Это происходило оттого, что с мужчиной – по ее рассказам получалось, что речь шла не о множестве мужчин, а об одном, единственном, неповторимом, – она переживала вместе то, что можно было пережить только с ним, этим одним, причем еще до того, как произойдет телесное соединение. И ни единого слова о половом акте или как там это еще называется. Судя по интонации, с которой она воспроизводила то, что этому предшествовало, уже одно это само по себе было переживанием, событием, а то, что следовало затем, не было половым актом, а было? – подходящее слово для этого отсутствовало, но это не имело к делу отношения. Главное, что было до того, а до того, как теперь сообщила подруга, был всегда совместный восторг, одинаковый, simili modo, восторг мужчины и ее, женщины. Восторг от чего? Восторг друг от друга, восторг одного от другой, одной от другого? Нет, этот восторг приходил уже позже, часто много позже, под самый конец. Но прежде было общее погружение в состояние восторга и пребывание в нем, причем нередко достаточно было одного-единственного слова, сказанного в нужный момент, – уже одно это звучало благою вестью. А потом совместное пребывание в состоянии восторга в короткой тишине, которая проходит и сменяется долгой тишиной преображения. А потом просто некоторое время, когда эти двое дружно восторгаются ничем не примечательными вещами, окружающими их этой ночью; ночным дождем, что барабанит в окна; тенями от стекающих капель, при выключенном свете внутри, по стенам комнаты; от бульканья и постукивания в тысячах водосточных труб; от пластинки – во времена этой истории кое-где еще слушали пластинки, – которая крутится впустую; от открытого спичечного коробка, в котором лежит единственная спичка, сожженная, верхняя часть вместе с головкой обуглившаяся и изогнувшаяся хрупкой дугой; от репродукции с натюрмортом, на котором не изображено ничего, кроме белой тарелки с куском хлеба и горкой крупной соли рядом; от плавной линии основания ногтя, напоминающей край луны; от торчащего трубой хвоста бродячей кошки; от промежутков между всеми этими ничем не примечательными вещами… И под конец телесность, как неотъемлемая часть происходящего, как полагающаяся по всем правилам главная составляющая. Голод и жажда, и жажда, и голод, и неотъемлемое, положенное падание в объятия, при этом иногда случалось так, что именно мужчина падал ей в объятия.

На этом месте подошел хозяин, поставил перед троицей тарелку с незаказанным десертом, который он только что приготовил из меда и пшена, подсел, не спросясь, к ним и рассказал, точно так же не спросясь, что он, мусульманин, выходец с приграничных территорий между Турцией и Сирией, принадлежит к религиозной общине алавитов, мечети которых и молитвенные места располагаются, как правило, не в построенных зданиях, а там, где человек в данный момент находится, в первую очередь на природе, куда он здесь, живя в долине Виона, и направляется, когда ему нужно, вместе со своим молитвенным ковриком, предпочитая северо-западное направление, район источника реки, где есть почти непроходимые девственные леса. Команда Берега Слоновой Кости тем временем, под сводом постепенно склонившегося к вечеру африканского неба – в европейском Шаре свет только начал немного смягчаться, – обыграла команду Мали (3:1), и Вальтер попросил у хозяина разрешения взглянуть на этот коврик. Хозяин пошел за ним в помещение за кухней. Он принес даже два, небольших, по размеру как прикроватные, орнамент – темное на темном, выполнен искусно, а не кое-как. Светлые крапинки снизу доверху – мелкие ворсинки от вездесущего бородатого мха, который растет на всех прибрежных лугах в долине Виона.

Настало время уходить. Время прощаться с Шаром (навсегда? Нет, так никто не думал); прощаться с бывшей одноклассницей (навсегда?). Когда пришел черед расплачиваться, воровка фруктов вытащила из своей сумочки на поясе сначала рубль.

Другая девушка, после ухода обоих, Вальтера и Алексии, осталась сидеть в кебабной, за тем же столом, в одиночестве, при том что тут и там начали появляться группы людей на ранний ужин, семьи с маленькими детьми, которых нужно укладывать засветло. Можно увидеть, как она уставилась в одну точку. Почему так редко случается, что ты встречаешь человека, которого ты знаешь, как это говорится, вдоль и поперек, в таком месте, где ты его никогда и ни за что не предполагал встретить и где между вами, между всеми нами, всё, абсолютно всё складывается хорошо, причем не только в данный момент, но и на будущее? Почему никто не позаботился, чтобы на земле были такие места, где могли бы пересечься пути заклятых врагов и великое, прочное примирение стало бы событием? Почему, мира ради, на земле не предусмотрено такое на всякий случай, на такие случаи, по крайней мере?! (вопросительный знак, за которым следует восклицательный).

Она все никак не могла остановиться и продолжала, будто в злобе, смотреть в одну точку, хотя она мечтала прекратить это, еще как! Она чуть ли не молила о том, чтобы кто-то открыл ей глаза хоть на что-нибудь, не важно на что, просто открыл. Ничего. Ее молитва осталась неуслышанной. Все было против нее, и что еще хуже, адски плохо, – она была против всего. Как похожи друг на друга все эти люди здесь, до мелочей. Если бы хотя бы лица и головы этого курдского клана, орудовавшего в кухне и в сарае во дворе, обнаруживали отличия, разные линии, разные округлости, разные овалы. Но они были даже гораздо более одинаковыми, чем гости, племянник – вылитый дядя, дочь племянника неотличима от двоюродного дедушки и так далее. А физиономии маленьких детей за столами, это вообще: все в отца или в мать, и через двадцать, самое позднее через тридцать лет эти отпрыски будут совершенно идентичны своим родителям, произведшим их на свет, совпадать с ними полностью, станут такими же, как они теперь, такими же раздавшимися, с такими же унаследованными или подсмотренными у них позами, повадками, жестами, с точно такими же трясущимися ляжками, как сейчас у отца, с точно таким же тыканьем пальцем в мобильный телефон, как сейчас у матери, отключившейся от пространства, даже если, быть может, этот мужчина и не родной отец, а женщина – так, по крайней мере, это выглядело в ее глазах, сидевшей в одиночестве за столом, – лишь изображала мать, изредка отрываясь от игры в телефоне, как через двадцать, тридцать лет будет изображать мамашу эта девочка, а на всем белом свете и за пределами кебабной останутся одни лишь папаши на воскресенье или чужие в роли отцов и фальшивые матери.

Ей нестерпимо хотелось плакать. Но снова: ничего. Вместо слез в глазах адское пламя. Хоть что-то. «Дракон» – так в детстве ее называли другие, и это причиняло ей боль. Но в настоящий момент собственное «драконство» ее вполне устраивало. Дракон: вот и прекрасно. И даже триумф: я не такая, как вы все. Почему человек из Курдистана не подсел к ней снова? Почему он, подав еду на все столы, стоял за своей стойкой, скрестив руки на груди, в бессмысленном поварском колпаке на голове, да еще к тому же бумажном, и смотрел, не замечая ее, куда-то вдаль? И почему же, почему радость от часа, проведенного с бывшей одноклассницей, оказалась такой быстротечной? Какой открытой она себя чувствовала в тот момент. Открытой миру. И как легко ей рассказывалось. Как именно во время рассказывания ей самой открылось, что́ и как она пережила и кем она вообще была и какой. За один этот час она стала другой. Нет, такой, какой она была. И сразу после этого опять одна: все кончилось. Как будто и не было. Но разве это было чем-то новым, «неслыханным» в истории человечества: впечатления, переживания, события, открытия, день за днем, если не каждый час, мгновение за мгновением – а час спустя, мгновение спустя: как не бывало? Главная примета теперешнего времени, настоящего: слабое и все более ослабевающее последействие, а под конец: и вовсе никакого?

Она подняла свой пустой стакан – настоящий стакан в кебабной вместо пластикового стаканчика? здесь, по крайней мере, так было заведено, – и уже замахнулась, чтобы швырнуть его в витрину с тарелками, полными еды, приготовленными для разогрева в микроволновой печке или в чем еще. Это было бы не впервой. Еще в лицее, во время классной поездки на море (неужели в Дьепп по «Дороге блюза»? – а куда еще?), она, изрядно напившись, больше, чем другие, в одном портовом кафе, окончательно притихнув среди болтовни и смеха одноклассниц, неожиданно взяла и швырнула в витрину кафе найденный на пляже Дьеппа камень размером с кулак, подобранный ради дырки посерединке, в которую можно было смотреть, после чего произошло то, что должно было произойти – ее, а вместе с ней и весь класс, выдворили из заведения. Теперь же, в Курдистане, умиротворенная картинкой, прилетевшей из Дьеппа, она поставила стакан обратно, осторожно, бесшумно, и заказала себе еще один напиток. И тут наконец-то хозяин снова подсел к ее столу.

Воровка фруктов и ее спутник тем временем, продолжая свой путь, уже давно двигались на север. Предвечерье, растягивающееся в августе, под синим небом почти без облаков, как на другом, крайнем севере, было теплым, а внизу, в долине Виона, между последними домами Шара, построенными тут и там впритык друг к другу, и вовсе безветренно-жарким. Здесь Алексия взяла у своего носильщика часть поклажи, ту, что побольше и потяжелее, без особого сопротивления со стороны Вальтера, который, обменявшись с ней взглядами, молча согласился. Он не привык ходить пешком, да еще на такие расстояния, и ноги у него налились тяжестью, отчего он то и дело, при отсутствии видимых препятствий, спотыкался. С какой легкостью, напротив, шагала рядом с ним она, старше его по возрасту, словно невесомая, несмотря на груз. Она не делала больших шагов, но шла тут, среди домов, как по пустынным просторам. В отличие от него, она не потела, – сколько он ни присматривался к подмышкам, как это он обычно делал в кино, разглядывая знаменитых актрис: в современных фильмах ему удавалось иногда обнаружить то, что он искал; Алексия же: как из старого фильма. И лицо ее, словно давно уже перекочевавшей через все горы и пригорки, которые тут, в Вексене, отсутствовали, отливало блеском, но не от пота; единственное, что проступило на коже девушки во время перехода, были на одной щеке раньше невидимые веснушки, или это были крошечные точечки родинок, сбившихся в тесный кружок, в форме созвездия, от трех до пяти веснушек или родинок? – он не мог справиться со счетом – на правой щеке или на левой? – чем дольше он шел, спотыкаясь, рядом с ней, тем больше он запутывался, не в силах различить, где право, где лево. Если смотреть от него, где будет право, где лево? Или нужно смотреть от нее?

Последний дом в Шаре был руиной, уже укрывшейся в глубине леса, относящегося к долине Виона, ближе к его истокам. Окна и двери со всех сторон заколочены, внутрь не попасть. Наружные стены сравнительно недавно разрисованы обычными, распространенными во всем мире фигурами, знаками и альтернативными символами, с вариантами между ними, как, наверное, встречаются повсюду, картины, которые заслуживают того, чтобы их рассмотреть поближе. Но здесь было кое-что еще: почти замазанные следы прошлых десятилетий (не столетий, развалина была не такой старой). Когда была война во Вьетнаме? Лет пятьдесят назад? Здесь, на этих стенах, в сохранившихся надписях, написанных ясным почерком, недостающие буквы и обрывки слов легко восстанавливались, Америка все еще сбрасывала напалмовые бомбы на чужую страну и по-прежнему призывалась к тому, чтобы кончить дело миром и оставить весь свет в покое. Выбоины от пуль, в одном месте особенно кучно, относились уже к другой войне, случившейся еще тремя десятилетиями раньше, и представляли собой следы сражения, произошедшего в этих местах, последней битвы в этой части Европы, хотя по этим дыркам невозможно было определить, кто в кого пулял, ни свастики, ни какого-нибудь креста между рисунками или под росписью не обнаруживалось, не говоря уже об обрывке лозунга «Один народ – Один Рейх – Один фюрер», попадавшегося Алексии не раз на глаза во время ее путешествий на Восток, часто в неприкрытом виде.

А вот к какому времени относились остатки плакатов на пристройке к дому, деревянном сарае, от которого остался кусок дощатой стены, выглядывавшей из чащи, определить уже было невозможно. Плакаты были прикреплены к стене кнопками, и там, где они еще остались, – казалось, что они все были на месте, если судить по плотному ряду, сверкавшему на фоне почерневшего дерева, – там, под ними, торчали крошечные обрывки плакатной бумаги. В одной части стены кнопки и обрывки шли особенно густо, но не так, как выбоины на каменной стене дома рядом: выделяясь среди тысяч других кнопок, и даже скрепок, заржавевших, они складывались в отчетливый четырехугольник, скорее вытянутый вверх, чем в ширину, с клочками бумаги, топорщившимися многослойной пачкой по намеченным углам, и совершенно пустым, без всяких кнопок, внутренним пространством, которое на этой деревянной стене сразу бросалось в глаза: «тут раньше вешали киноафиши!», воскликнул Вальтер, но это восклицание с таким же успехом могло исходить и от Алексии. Так оно и оказалось: на некоторых, более крупных, перекрывающих другие, обрывках еще остались буквы, одна, две, или даже кусочки слов, по которым невозможно было, правда, угадать название фильма, но можно было придумать свое, превратив все в игру: «L’e(nface nue)», «Голое детство», история ребенка, которого бросили родители. Вариант, предложенный Вальтером; а что предложила Алексия? «Les v(isiteurs du soir)», «Вечерний визитер». Ни год, ни десятилетие, к которому относились эти тогдашние фильмы, определению не поддавались; достаточно того, что их показывали «тогда»; и этого было действительно достаточно.

Когда они вот так стояли перед деревянной стеной, перелистывая по очереди, то один, то другой, как страницы толстой книги, обрывки и пытаясь разгадать загадки: из замурованной руины донесся неожиданно хлопок, похожий на звук выстрела. Нет, это не мог быть выстрел, звук был слишком глухой. Это явно был удар, но не от падения рухнувшего каменного обломка, он был нанесен изнутри, в замурованную стену, причем намеренно, и не каким-то оказавшимся там запертым животным (как могло показаться сначала), а человеком. В этой закрытой со всех сторон развалине кто-то жил, хотя и непонятно, как он туда попал, через бывшую канализационную шахту? через провалившуюся крышу (хотя она казалась недоступной)? Кто-то изнутри со всей силы ударил по стене, не кулаками, а чем-то твердым, тяжелым, будто говоря: «Эй вы, хватит тут топтаться, убирайтесь!» Удар был произведен со злобной угрозой, быть может, даже с угрозой убийства. Если бы не каменная стена между ними, оба они получили бы молотом или рычагом от бывшей стрелки, без предупреждения, по голове. Странно, что этим одним ударом по стене изнутри руины, предназначавшимся однозначно им и нанесенным к тому же с невероятной силой, все и ограничилось.

За этим последовала тишина, как говорили прежде? прегрозная. Сначала молодой человек стал перед девушкой, потом она перед ним, потом снова он перед ней, и так далее, стараясь не шуметь при этом. Воровке фруктов вспомнился поход с отцом, давным-давно, недалеко от Юкона на Аляске, когда они шли через лес и вдруг услышали приближающийся треск, который мог быть только от какого-нибудь хищника, огромного, медведя, не иначе, и точно так же отец стал перед ней, потом она перед ним, и т.д., пока из темноты леса не вышла на свет худенькая старушка-индианка, с руками, полными грибов, довольно мелкими, но зато с таким блеском, какой бывает у боровичков только под небом на берегах реки Юкон на Аляске. А кто же вышел тут теперь из руины в долине реки Вион к северу от Шара, ровно на границе между Иль-де-Франс и Пикардией, границе, которая представляет собой не просто прочерченную линию, но особую пограничную область, настоящую пограничную землю, пересечь которую им предстоит? Никто не вышел из руины. Никто не проломил им голову. Никто не выцарапал им глаза. Никто не проглотил их со всеми потрохами. Ничего, что последовало бы за ударом в стену. Но потом все же донеслось: бормотание, еле слышное и непонятное, но явно исходящее от человека. Это бормотание, однако, означало нечто совсем другое, чем удар. При этом оно не было его противоположностью: бормотание за стенами было ни враждебным, ни тем более дружелюбным. Оно ни к кому не относилось. Оно ни к кому не было обращено, ни к человеку или кому-то еще, ни к чему.

Прежде чем пересечь пограничную область по бездорожью, им захотелось немного отклониться от курса, выйти из долины реки и совершить вылазку на плато, туда, где безлесые широкие поля Вексена пересекало по диагонали шоссе Юлия Цезаря (так оно называлось, давно или только недавно, и предназначалось для путешествующих пешком; машины по нему не ходили).

Это получилась действительно просто вылазка. Шоссе проходило с легким подъемом, как и положено шоссе, без крутых поворотов и виражей, среди убранных полей ржи, без обычных в других местах ограждающих деревьев по обочинам, во всяком случае, на этом участке. Такое движение, все время по прямой, по широкой, посыпанной песком и гравием дороге, везде одинаковой, не соответствовало замыслу предпринятой экспедиции, хотя здесь, благодаря легкому подъему шоссе Юлия Цезаря над окружающей плоской землей, открывались особенные горизонты, а возможность идти как по дамбе, правда, без реки или моря, среди раскинувшихся у ног безводных просторов, в какие-то моменты действовала на обоих окрыляюще, служила источником вдохновения для дальнейшего, что бы это ни было.

Время от времени им попадались навстречу другие люди, шагавшие по шоссе Юлия Цезаря. В северо-западном направлении, куда они намеревались совершить свою вылазку, никто больше не шел. Один раз их обогнал всадник, первым поприветствовавший их, словно так подобало тому, кто возвышается над всеми, покачиваясь в седле. Те же, кто шел пешком, шли, как правило, большими группами, состоявшими в основном из пожилых людей, единичные молодые люди казались случайно затесавшимися сюда, и все они шагали молча, в отличие от остальных, которые гомонили во всю глотку, в том числе, вероятно, из-за возраста, так что их было слышно за километр, с такою громкостью разговаривают на ходу только группы велосипедистов, которые кричат, чтобы перекрыть стрекот спиц.

В какой-то момент шоссе Юлия Цезаря пересекла другая пешеходная тропа, приблизительно под прямым углом, на месте пересечения указатель с нарисованным известным знаком, похожим на ракушку: одна из многочисленных паломнических троп, ведущих в Сантьяго-де-Компостела и проложенных не только в этой конкретной французской местности, но по всей земле, в юго-западном направлении, от Швейцарских Альп, от немецкого Рейна, от Арденнского леса до спуска к Сен-Жан-Пье-де-Пор – и далее вверх, в Пиренеи, к Ронсельвальесу, и все эти паломнические дороги внесены в кадастры и отмечены с незапамятных времен.

Алексия и Вальтер свернули с шоссе Юлия Цезаря на дорогу Сен-Жака, в сторону, противоположную главной цели паломников в далекой Галисии, и пошли не на юго-запад, а на северо-восток, назад в долину Виона, к ее самой высокой точке, соединяющейся с Вексенским плоскогорьем. Настало время заканчивать вылазку, проститься с просторами под летним небом, которое под прощальными взорами – одним взором тут не обошлось – становилось все больше и больше и на глазах начало круглиться, пока не превратилось в тот самый небесный свод, каким он определенно был издревле. Настало время оставить позади кружение коршунов, королевских коршунов, летающих парами, то распадающимися, то снова сходящимися, и их монотонный свист в вышине, и точно так же переливы жаворонков с их трелями, испускаемыми в момент вертикального взлета с земли, и такие невидимые, но умело возведенные, трель за трелью, звучащие этажи, один над другим, все выше и выше, вместе с давно уже исчезнувшими из поля зрения «строителями», такими крошечными птицами, с такими короткими крыльями, что даже если одну из них удается обнаружить в пустом воздушном пространстве, откуда несутся трели и переливы, то она будет выглядеть всего лишь черной точкой, дрожащей лишь в глазах того, кто специально отыскивает жаворонка там, в вышине, но эта точка будет в мгновение ока уже стерта, и одновременно раздастся новая трель, несколькими воздушными этажами выше, действительно в небесных высях, где певец – можно ли вообще этот далекий писк назвать пением? – не покажется более даже в виде черной точки, при этом глагол «покажется» фигурирует тут в форме так называемого предбудущего, Futurum exactum.

И на этой недавно включенной в реестр тропе Святого Иакова, одной из не меньше чем полутысячи подобных, составляющих разветвленную сеть, им попадались только те, кто шел навстречу, оба путника и тут были единственными двигавшимися в противоположном направлении, удаляясь с каждым шагом от паломнической цели у них за спиной. Все попадавшиеся им на этой дороге, которая на северо-востоке, недалеко от обрыва, ведущего в незаселенное ущелье с источником, сужалась в тропинку, были как один действительно паломниками. Об этом говорила, по крайней мере, их экипировка, более или менее одинаковая у всех: высоченный посох в два пальца толщиной и гигантские, так называемые ракушки Святого Иакова, по две-три болтающиеся на шнурке, привязанном к паломническому рюкзаку или к чему еще, их пощелкивание было слышно издалека, и потом, когда тот или иной паломник, пройдя мимо, скрывался за горизонтом.

Паломники, странствовавшие по дороге Святого Иакова, в отличие от туристических групп на шоссе, названном в честь Цезаря, шли чаще всего по одному, молча. Два паломника: исключение. (Три зараз никогда.) Но и вдвоем они шли молча. Такого рода молчание было не преднамеренным и проистекало не от усталости. Обращало на себя внимание то, что все они, как один, появлялись невероятно быстро и еще быстрее удалялись прочь. Это были, хотя они и молчали, не те паломники из старинного текста, который грезит о Новой Жизни и в котором паломники «медленно» шествуют, «в раздумьях», «и кажутся явившимися издалека». Здешние паломники действительно – в реальности – являлись издалека. Но по ним, ни по одному из них, это было не видно, настолько стремительно они, копируя друг друга, проносились мимо, как в семимильных сапогах. Они, конечно, отзывались на приветствие, если удавалось их поприветствовать, но делали это опять же в спешке и явно к тому же недоумевая, как можно двигаться в противоположном направлении, – они определенно считали таких путников не только неправильным явлением, но и запрещенным. Но ни один из встреченных паломников не призвал к ответу этих двоих, попавшихся им на дороге, на их дороге, дороге бегунов, в лучшем случае они награждались недоверчивой улыбкой, к которой могло добавиться легкое покачивание головой. Однажды, катаясь на лыжах, она по ошибке поехала по лыжне против общего движения, и там на нее смотрели точно так же, как сейчас, правда, без улыбок, зато со словами.

Вскоре они свернули с паломнической тропы, которая шла дальше наверху по краю плато, и спустились по боковой тропинке в ущелье с источником Виона. Адьё, просторы. Тропинка эта была проложена не людьми, не охотниками. Она была дикой и довольно скоро стала непроходимой из-за перегородивших ее зарослей ежевики, которые тут же заключили обоих в свои цепкие объятия. Ну и что, эка невидаль: где продрался зверь, там продерется и она, и он, а дырки на одежде и царапины на руках и ногах не в счет. Двигаться дальше сквозь мрачную чащу, о том, чтобы повернуть назад, не могло быть и речи, это было недопустимо, непозволительно, независимо от того, в ходу ли еще это слово или нет.

Никакого плеска воды, никакого журчания ручейка, которое сопровождало бы их в пути. Ни единого птичьего голоса, даже тончайшего писка. Здесь, посреди ухоженного, гектар за гектаром, плоскогорья, которое, когда они поднимали головы кверху, смотрело на них с высоты далеких небес, заглядывая в дебри переплетенных лиан и колючих веток, были настоящие джунгли, через которые им предстояло пробраться вниз по склону, джунгли, не такие как в Африке или на берегах Амазонки, внутриевропейские джунгли, где, при отсутствии не только ветра, но и воздуха – как будто здешняя растительность поглотила весь имеющийся кислород, – стояла удушливая духота и одновременно пробирающий до мозга костей холод, и одиночный, единственный, короткий звук застрекотавшего кузнечика, подающего знак из расширившегося летнего пространства, не просто умолкает, но становится просто немыслимым – тут – непредставимым.

И тем не менее в этом окружении, которое не было таковым, но являло собой скорее противоположность окружения, было хорошо; на какое-то время оно было самым подходящим. Они не давали себя пленить этой джунглевой клетке, где одна малая клетка тут же сменялась другой. Продвигаться шаг за шагом, держать в поле зрения все возникающие препятствия, – от этого, на некоторое время, теперь, могли пробудиться все чувства, и это наполняло, пусть на мгновения, чем-то вроде жизнерадостности, что не мешало им, среди этой тишины джунглей, именно в такие мгновения, одновременно мечтать о том, чтобы тут, где-нибудь совсем рядом, началась какая-нибудь суматоха – чтобы семейство косуль, устроившееся отдохнуть в кустах, подхватилось в испуге, чтобы наткнуться на выводок кабанов, мамаша которых с грозным урчанием бросится к ним двоим из норы.

Вместо бьющего источника на дне ущелья они обнаружили одни лишь маслянистые, переливающиеся цветами фальшивой радуги лужи, в которых ничего не двигалось, ничего не текло; ничего, кроме застоя. Жужжанье комара как признак хоть какой-то жизни? даже этого нет. Ущелье с источником Виона было не таким уж глубоким. Но оттого, что здесь не было абсолютно никакого движения, ни ветерка, ни стрекозы, ни водомерки, ни даже тени от нее, возникало полное ощущение глубины, представление о том, что это Глубокое Ущелье.

Откуда-то, точное место не поддавалось определению, снова раздалось далекое поддельное мяуканье, которым – голос мужчины выдавал уже полное бессилие – хозяин все еще пытался, добравшись даже до этих мест, приманить убежавшее из Нового города домашнее животное. И вдруг, у самых ног обоих, тут, ответ: что-то хвостатое, четвероногое, старающееся выползти из болотистой жижи, кошка? да, но только судя первому впечатлению; ответ без звука; животное открыло пасть, желая дать ответ, но все напрасно.

И дальше, без передышки, это открывание пасти, совершенно беззвучное, как отклик на раздававшийся вдалеке, непонятно где в этих джунглях, а может быть, уже за их пределами, наверху, на окраине джунглей, словно срывающийся и одновременно настойчивый голос мужчины, зовущего мяуканьем свою кошку. В конце концов ответ поступил – если это, конечно, был ответ, – но не от животного на дне ущелья, а с высоты, от верхушек деревьев, опутанных лианами, раздался звучавший как отклик крик совы, который легко можно было перепутать с кошачьим мяуканьем. Совиный крик среди белого дня? Да.

Невидимый искатель в дальней части леса, или где-то еще, отреагировал на совиный крик, не дав ему отзвучать, и принялся выкрикивать, теперь во всю глотку, имя, которое невозможно было разобрать, но которое, очевидно, принадлежало кошке. Он выкрикнул его несколько раз подряд, а потом, после паузы, снова и снова, при этом его голос не становился более хриплым, но, наоборот, раз от раза звучал все более мощно. Сова продолжала кричать, перелетая с места на место, как будто она хотела поиздеваться над хозяином домашнего животного, а искомое животное цеплялось за ближайшие ветки, еще более истово, чем до того, и так же молча, вместо ответа только распахнутая пасть, больше всей головы. Не в силах последовать зову хозяина, слишком слабая, чтобы сделать хоть шаг, и даже неспособная держаться на четырех лапах, кошка лежала, растянувшись на брюхе среди болотной жижи. Лапы поджаты, морда, с кругами вокруг глаз, усеяна шариками размером с можжевеловые ягоды, но только не темно-синего цвета, а вообще без всякого цвета – раздувшимися до невероятности клещами, высосавшими у нее как будто вместе с кровью и клочки шерсти, так что кошка была похожа на неведомое существо-мутант, никак не относящееся к миру животных.

Ничего не осталось от вертикальных, похожих на стрелку часов, кошачьих зрачков: от рассевшихся клещей черное поле зрачка разъехалось в круг. Единственное, что осталось от кошачьей формы, это челюсть, прежде всего клыки, торчавшие из все так же беззвучно открывавшейся и закрывавшейся пасти. А как же кошачий язык с его ни с чем не сравнимой формой и текстурой, с его неподражаемым высовыванием и неподражаемой шершавостью на ощупь? Он словно исчез из этой пасти, без следа.

Это чужеродное существо производило впечатление едва ли способного к жизни, уже нежизнеспособного? еще способного? еще не мертвое, но уже и не живое по-настоящему; как некая праформа чего-то, что перестало относиться к чисто вегетативному миру, но еще не обрело анималистические черты. И тем не менее оно выжило, проделало значительный путь, десятки километров, под конец по бездорожью – питаясь болотными растениями и утоляя жажду болотной водой? При том, что в дороге, далеко от дома и привычной жизни домашнего животного, оно находилось уже не одну неделю, фотографии на плакатах с его изображением, развешенные по всей округе, давным-давно выцвели, в то время как в этом животном, объявленном в розыск, уже почти ничего не осталось от кошки, превратившейся в не поддающееся определению существо.

На руки животное взяла Алексия. Оно не сопротивлялось. В том, как оно дало себя поднять, не было ничего кошачьего и ничего чужого. Оно было по-звериному теплым и дышало, без урчания; исхудавшее тело, кожа да кости, и все равно: какая тяжесть. И в ту же минуту Вальтер отозвался на зов искателя. Он был худеньким, этот молодой человек, тщедушным. И тем не менее: откуда-то взялся голос. Стоявшая рядом с ним чуть не вздрогнула, настолько он был оглушительным и мощным, словно вырвавшимся из груди великана. «Чуть не вздрогнула» – и всего-то? Да, только почти. Потому что одновременно в этой силе звука не было ничего неожиданного. В том, как он прозвучал, не было ничего пугающего, и к тому же она была знакома с такого рода явлениями и знала, что подобное часто бывает у тщедушных, не очень крупных людей, причем не только у мужчин, правда, знакома она была с этим не столько по жизни («life»), сколько по пению, причем не только рэперов, таких, как Эминем, но и джазовых певцов, исполнителей блюза, в первую очередь их, а среди них опять же не только – Дженис Джоплин, царствие ей небесное.

А вот кто вздрогнул, по-настоящему, так это существо у нее на руках. Прекрасно. Хороший признак. Оно оживало, превращалось постепенно обратно в кошку, и к тому же вопрошающий зов далекого другого стал ответным зовом. Под это перекрикивание они сближались, двигаясь навстречу друг другу через чащобу.

Прошло немало времени, прежде чем Вальтер с Алексией тут и искатель, шедший откуда? встретились. Сколько? Это продолжалось и продолжалось, как этот день и как история этого дня. То и дело они застревали в ежевичных зарослях, сквозь которые невозможно было продраться, разве что изорвав в клочья одежду, запутывались в лианах, из плена которых не сумел бы вырваться даже Джонни Вайсмюллер в роли Тарзана. Конечно, у воровки фруктов, у которой всегда было с собой немало полезных вещей на все случаи жизни, нашлось и на этот раз кое-что подходящее, нечто вроде небольшого мачете для разрубания прутьев этих самодействующих клеток. Факт: в те времена, когда разворачивается эта история, в центре Европы формировались места, занятые джунглями, абсолютно непроходимыми, как никакие другие на всей планете. И при этом спокойствие кошки на руках у воровки фруктов, душевное спокойствие, небывалое, и, вместе с клещами вокруг, большие глаза животного, как у людей.

При взгляде на своего спутника, который постоянно, с некоторыми паузами, посылал призывы, летевшие через все ущелье, ей бросилось в глаза то, что оставалось для нее все это время незамеченным. Или, быть может, она увидела это сразу, но как-то не осознала; толком не заметила. Теперь же, однако, ей вдруг показалось это вполне заслуживающим внимания. У человека рядом с ней, у молодого, был другой цвет кожи, чем у нее. Он не был белым, он был не «белый человек». Его лицо было хотя и не «темным», но все же темнее, значительно темнее, чем ее, очень загорелым, но не от солнца. В Древнем Египте делали такие двойные статуи: мужчина и женщина, он скорее темный, она очень белая. И тем не менее оба они относились к одному народу или племени? Как бы то ни было, тот, кто вместе с ней продирался сквозь европейские джунгли, пробивался вперед, спотыкаясь на каждом шагу, был родом, как это ей стало ясно теперь, после часов, проведенных с ним, если не больше, из другой части земли и относился, говоря полицейским языком, к «неевропейскому типу», «un type non-européen». Обратила ли она на это внимание только потому, что он воспользовался своим голосом по-новому? Или потому, что цвет его кожи только тут, в полумраке джунглей, от всех этих вгоняющих в пот хождений, вниз, вверх, туда, сюда, начал так заметно высвечиваться? Отчего, почему, не важно: она удивлялась ему, как и себе, при том что он, занятый кричанием и прокладыванием дороги, не заметил ее неожиданного удивления по отношению к нему. В любом случае имя «Вальтер» теперь совершенно не подходило. Но какое же имя тогда подойдет? Она попробовала про себя приложить то или другое: ни одно из них никак не совпадало с тем, кто вот тут рядом с ней боролся с колючими ветками. Темное лицо, а ниже светлый летний костюм, кое-где уже с дырками, но маленькими, которые еще можно заштопать.

Руки ее спутника, который всякий раз складывал их рупором, поднося ко рту, когда кричал хозяину кошки, были с тыльной стороны еще более смуглые, чем лицо, но местами на них расползлись бледно-белые пятна, все приблизительно одинакового размера, отчего его ладони казались рябчатыми.

Этот узор она начертила в воздухе пальцем, как чертила, бывало, в детстве, идя по улице, отдельные буквы и целые слова, при этом ей показалось, что прежде, когда она играла в эту игру, в ее распоряжении имелось несравнимо больше воздуха, гораздо более значительное воздушное пространство, и не только потому, что тут ей приходилось постоянно отводить в сторону или прижимать к земле разные ветки, чтобы освободить проход, правой рукой, тогда как левая была занята письменами.

И снова то, чем она занималась, осталось не замеченным ее спутником. А даже если он и заметил, то запретил себе, или ему было запрещено, спрашивать, что означает все это рисование в воздухе. Или он и так понимал значение, но предпочитал ничего не говорить по этому поводу. После тех сюрпризов, которыми молодой человек потчевал ее уже почти целый день, от него можно было ожидать всякого, если не всего.

Есть ли хоть какое-то движение вперед при всех их стараниях пробиться через все преграды в этих джунглях? Крики третьего, включившегося в диалог, прозвучали один раз как будто совсем близко, но почти сразу они услышали его опять со стороны того места, где он находился с самого начала. Было такое ощущение, будто он поджидает их и свое животное, стоя на одном и том же пятачке, словно там, где он был, невозможно проникнуть в джунгли ни на шаг, они же, пытаясь приблизиться к нему, только все больше удалялись от него. Да, странное ущелье, где, как считалось, брала свое начало река: никакого ручейка, следуя течению которого можно было бы выбраться на свободу. Если тут и попадалась вода, то стоячая, редкие болотистые лужи, похожие друг на друга, или вообще одни и те же, мимо которых они только что проходили, или, как казалось все чаще, давно, очень давно. И никакой возможности подняться со дна ущелья по склонам, даже используя мачете, которое успело изрядно затупиться, настолько толстыми тут были лианы.

Нельзя сказать, что они пали духом. Повернуть назад или даже вовсе отказаться от задуманного: немыслимо. Эти дебри нужно было непременно одолеть. Ничто другое даже не обсуждалось. И то, что пробиваться приходилось так долго, очень долго, было вполне естественным. Так думала, по крайней мере, воровка фруктов. Еще ни разу во время своих одиночных походов она не поворачивала назад. Если же это случалось, то только на короткую дистанцию, чтобы найти по соседству более удобное место для прохода. И так оно должно было, обязательно, оставаться и сейчас, во время ее путешествия вдвоем, первого с тех пор, когда она в позднем детстве путешествовала вместе с отцом. А ее спутник? Он был, так она представляла себе, так думала, так чувствовала, одного с ней мнения. К нему не относилась фраза, вычитанная в книге одного альпиниста, у которого были, как он писал, «одни только плохие спутники». И снова она покосилась на него и подумала про себя: «Ты хороший спутник», а он посмотрел на нее в ответ, как будто понял.

Неожиданно то, что длилось и длилось и никак не хотело кончаться, было прервано: тяжелое дыхание, оно становилось все ближе и ближе, дыхание человека. Но не хозяина кошки, который по-прежнему, настойчивым голосом, продолжал кричать, то откуда-то снизу, со дна ущелья, то из какой-то пещеры, то с небесных высот, словно с воздушного шара. Пыхтение было таким сильным, что оно заполняло собой все джунгли с их безжизненной тишиной, и невозможно было определить, с какой стороны оно идет – спереди или сзади.

Через какое-то мгновение к этому прибавилось тело, живой человек. Он промчался мимо них и уже через секунду исчез в недрах чащи. Как это? Мчаться по непроходимым джунглям и запросто пересекать их? Да, ибо так мчаться и с ходу находить единственную лазейку мог только человек, спасающийся бегством. Так пробиваться через все заслоны, непреодолимые для других, мог только тот, кто спасал свою жизнь, или, если выразиться не столь драматично, тот, для кого все, или еще менее драматично, для кого сейчас, пусть только по ощущению, почти все было поставлено на карту.

Человек, спасавшийся бегством, мелькнул только на одно мгновение, даже не посмотрев на обоих путников, которых он, если смотреть со стороны, не без спортивного изящества ловко обогнул. Но этой одной секунды, нет, десятой доли, нет, сотой доли секунды, было достаточно: его преследовали, и если он будет пойман, ему, как ни крути, придет конец. Красный цвет лица, одновременно ярко-красный и темно-красный, происходил не только от сверхчеловеческого, нет, нечеловеческого напряжения всех сил. Пыхтение не было чистым пыхтением, к нему примешивались низкие звуки хрипения, верхние резкие звуки посвистывания, то одно, то другое, снова и снова, то далеко, то близко, заполняя воздушное пространство джунглей даже тогда, когда человек уже давно исчез из виду. Молодой человек? По фигуре, да. Но лицо как у старца. Так выглядели лица на одной старой фотографии, где была изображена группа молодых людей, сбившихся с пути во время путешествия по пустыне и решивших перед смертью, не отдавая себе, впрочем, отчета в том, что скоро умрут, еще разок «увековечить» себя, все как один похожи на старцев.

Теперь жди преследователей? Не сговариваясь, оба они преградили путь этим людям, ее спутник даже расставил ноги, научившись или подсмотрев у военных. Но ничего не произошло: преследователи так и не появились. При этом казалось, будто и еле живая кошка изготовилась защищать беглеца – во всяком случае, она попыталась распушить шерсть дыбом и пошипеть, не в силах по-прежнему издать ни единого звука. С одной стороны: разочарование, очередное отвлечение было бы как нельзя кстати. С другой стороны: и хорошо, на сегодня довольно активности, довольно событий, в том смысле, в каком это прочитывалось на дисплее мобильного телефона воровки фруктов, когда она утром случайно нажала не на ту кнопку и появился раздел «события», «événements», в котором было на удивление мало записей – не следует ли что-нибудь добавить? Нет, больше не нужно событий, по крайней мере таких.

И что потом? Все шло, как и должно было идти? Не совсем: в истории воровки фруктов мало что шло, как и должно было идти. Временами, правда, все шло, как тому, наверное, следовало идти. Но общее правило, впрочем, оставалось прежним: все шло как шло.

Беглец, промчавшийся зигзагом по заросшему ущелью, – сравнение с игроком в регби, который, зажав свой яйцеобразный мяч, бросается в атаку и пробивается сквозь вражеские ряды, – проложил дорогу, по которой они теперь могли выбраться из этих зарослей лиан и колючих кустов. Они пошли следом, повторяя его путь, только медленнее, значительно медленнее, так что их движение зигзагом, в отличие от его, выглядело как снятое на кинопленку, прокручиваемую в замедленном темпе. В какие-то минуты они пускались бежать, на несколько шагов, то он, то она, играя в беглеца. Бегство как игра – невозможно, разве что на несколько шагов.

А потом событие, наконец, после долгого блуждания в потемках зарослей, по интенсивности темноты выходивших за пределы стандартной шкалы тьмы, шагая по дну ущелья, неожиданно, хотя и оставаясь в самой чаще леса, где должен находиться исток речки Вион, выйти на дорогу – не на какую-нибудь лисью или заячью тропу, которая тут же потеряется в непроходимых кустах, – на настоящую, рукотворную, проторенную дорогу, классическую дорогу, как в книге, – событие, «événement».

Наконец, снова оказаться на солнце, под вольным, ставшим вдруг осязаемо большим небом, при том что и то и другое, солнце и небо, на протяжении всего времени, прошедшего в джунглях, казались исчезнувшими навсегда, как будто они никогда и не существовали. Но свет, исходивший от дороги, и без солнечных лучей, падавших на нее, был почти материальным. Дорога сама по себе, с песком, щебенкой, высушенными летним воздухом лужами, излучала снизу яркий свет, который тут же, непосредственно, с первого взгляда, проникал в душу, и внешний свет одновременно становился внутренним. Яркий свет от дороги, – она могла быть и темной, даже черной, усыпанной мелкими кусочками лавы, – после длительного блуждания по бездорожью: особенное световое явление, состоящее из еще не исследованной и не поддающейся исследованию материи, которая к тому же имела еще одну особенность, заключавшуюся в том, что эта дорога, вместо того чтобы идти строго по прямой, как это было в случае с шоссе Юлия Цезаря, еле заметно изгибалась и в дополнение мягко поднималась в направлении возвышенных световых ворот в конце, выводивших за пределы ущельного леса. Так прокладывались, во всяком случае в прежние времена, дороги, которые вели к большим усадьбам, к дворцам или, может быть даже, к королевскому дворцу. Но эти дороги тут, которые вели к королевскому дворцу, остающемуся до последнего поворота невидимым и только тогда предстающему во всем своем королевско-дворцовом величии: разве они не напоминают настоящие улицы, широченные проспекты, как тот, что, плавно петляя, поднимается к эспланаде занимающего весь горизонт Версальского дворца? Но к чему же ведет эта маленькая лесная дорожка? Воровка фруктов могла бы, обратившись к одной из подробных карт, имевшихся у нее с собой, выяснить это. Вот только она не желала этого знать, и ее спутник, как и было задумано, ни о чем таком тоже не думал, как и она. Они хотели, не сговариваясь, чтобы эта безымянная дорога преподнесла им сюрприз, да-да!

И одновременно была потребность, после длительного пребывания в не просто безымянной, но и противившейся всякому имени и всякому названию чащобе, наконец иметь возможность двигаться по местности, где почти все, отраженное на подробных картах, каждый лесок, даже давно уже пересохший ручеек, даже одна-единственная изгородь, разгораживающая поля, имело свое имя, и пусть еле заметное возвышение носило название «Холм висельников», лужайка – «Луг мертвеца», а болотце – «Гадючье гнездо». Потребность, если не сказать страстное желание, оказаться в мире, хотя бы географических, названий. И ничего, что до сих пор еще не показался ни один источник, не говоря уже о том, чтобы порадовать журчанием: здесь, наконец, они стояли, он стоял, на земле, именуемой «Истоки Виона». Вион: название реки, без которого пришлось так долго обходиться и которого так не хватало, при выходе на дорогу, эту дорогу, снова вернулось. И как оно умиротворяло, одно только это имя «Вион». Как оно, вместе с дорогой, озаряло светом дух или, почему бы не сказать, «душу», просветляя ее.

Неужели за всем этим история забыла хозяина кошки и его пропавшее, а потом снова найденное домашнее животное? Нет. Он стоял как раз там, где заканчивалась дорога, перед барьером, перекрывающим, не только для него, проход в джунгли («clos», говорящее слово для этого – закрыто, закрытое место). И он принял, как само собой разумеющееся, свою кошку из рук воровки фруктов, без единого слова, о «спасибо» и речи не шло, засунул животное – по-прежнему беззвучное, – не взглянув на него даже мимоходом, – в приготовленную корзину и тут же исчез за ближайшим поворотом.

Издалека, когда он уже давно скрылся из виду, послышалось потом всхлипывание, рыдающее всхлипывание, гораздо более громкое и пронзительное, чем его зовы и крики за все прошедшее до того время. Он выплескивал таким образом свою благодарность, кому бы она ни адресовалась. Это было всхлипывание, которое одновременно звучало и как крик, и как рев и которое наверняка еще только усилилось и разрослось, когда он, добравшись до плато, где была припаркована его машина, позвонил своим, – наконец-то он снова мог их так называть, – в Новый город коммуны Сержи-Понтуаз и сообщил им радостную весть, запинаясь и всхлипывая, поочередно, и все это заглушило потом и звук запускаемого мотора, и резкий старт, и стремительное ускорение, когда он дал газ – или как это еще называется, – и осталось в воздухе – как отзвук, как эхо, на некоторое время, и больше, чем просто на некоторое время, над всей территорией источников Виона. Только бы доставить пропавшую и снова найденную в целости и сохранности домой. Не ехать быстро. Помнить о том, что всякий пропавший и снова найденный рискует снова исчезнуть! Вытащить всех клещей пинцетом, осторожно, чтобы не выдернуть шерсть! Немедленно к ветеринару! Черт побери: суббота. Выходной, и к тому же самый разгар лета – где ближайшая ветеринарная клиника? – Ничего, найдется! Нет, это я, я ее найду, без проблем. Наконец-то я могу показать себя, я тоже, причем тем, кто важнее всего – так мне сегодня кажется, – моим. Как сказал кто-то? «Меня знает весь мир – в лице моей жены!»

Странное ощущение от пустых рук воровки фруктов после долгой транспортировки животного через джунгли. Странно и то, что оба они, оказавшись, наконец, на свободе, наконец, на дороге, наконец, без всяких препятствий под ногами, попадавшихся при малейшем шаге, все никак не могли сдвинуться с места и довольно долго простояли, повернувшись лицом к чаще. Теперь невозможно было себе представить, как они выбрались из этих дебрей, этого хаоса, настолько совершенного, с его сплетением ежевики, шиповника, акации, боярышника и лиан (последние – единственные без колючек), что в нем, наоборот, прочитывалась уже своя, четкая система, система природного заграждения, несопоставимо более надежно ограждающего, чем любое сделанное человеческими руками. И от одного представления о том, как они там только что двигались вслепую зигзагом, стало немного жутко, но этот ужас, накативший задним числом, пусть совсем ненадолго, был не похож на тот, что испытал знаменитый всадник, перемахнувший, сам того не ведая, через Боденское озеро и умерший от страха, осознав, какой опасности он подвергался. Или все же похож?

Она набрала целую пригоршню зрелой, черной ежевики, висевшей на ветках этого барьера, и ее спутник последовал ее примеру. Удивительно опять же, что более крупные и более спелые ягоды – какая сладость потом во рту – прятались под листьями, в тени, а там, куда попадало яркое солнце, попадались либо кислые, либо гнилые. Среди ежевичных кустов, некоторые совсем низкие, у самой земли, умершие или умирающие кустики малины: как и повсюду, не только здесь, полчища ежевики норовили их задушить, истребить до последнего ростка.

Тронувшись с места, воровка фруктов первые несколько шагов прошла пятясь назад, и снова ее спутник сделал как она, на сей раз почти – синхронно, на одной волне с ней: нечто вроде прощального приветствия неприступности, несмотря ни на что, и одновременно невысказанное «До свидания».

По светлой дороге, виток за витком, в сторону леса с источниками, а за последним мягким поворотом – наверх, чтобы там, наверху, остановиться на пороге залитого предвечерним летним светом плоскогорья, не имевшего на всем обозримом пространстве ни кустов, ни деревьев. Не видеть деревьев, не видеть кустов, а главное – изгороди, слава тебе, здешнее небо, такое огромное, как нигде!

Отсюда, с порога, – после мегаполиса, после Нового города, после лугов в долине реки, после городка на краю Иль-де-Франс, после джунглей ущелья с источником, являвших собой пограничную полосу, – теперь, насколько хватало глаз, видна была одна сплошная земля вокруг – земля – Пикардия. И хотя эта земля на первый взгляд до самых далеких горизонтов – благодаря которым, кстати, эту даль, растянувшуюся на все стороны света, можно было не только представить себе, но и прочувствовать – была пустынной, во всяком случае, безлюдной, и дорога, со все такими же еле заметными извивами, пересекавшая ее насквозь, вернее, в основном поля, представавшие как одно сплошное неучтенное поле, ни к чему особенному не вела, ни к ферме, ни к деревне, ни уж тем более ко дворцу, не говоря уже о «королевском дворце», тем не менее воздушное пространство над плато, «вексенским», входящим частью в состав земли «Пикардия», было заполнено целым роем мельтешащих названий – названия, названия, сплошные названия. Вон там, на западе, гряда холмов: Ля Мольер, у подножия которой, у подножия которых не видные отсюда деревни «Серан» и «Аданкур-ле-О-Клоше» (та, что с высокой колокольней). По правую руку, если смотреть по часовой стрелке, развилка, от которой, как в Средние века, большая дорога, нынешняя «Дорога Блюза», разветвляется на две: одна уходит к морю, к Дьеппу, другая в глубь страны, к «Шомон-ан-Вексен». И дальше бесконечная унылая череда географических названий, по часовой стрелке, на севере, на востоке и на юге, опоясывающих кругом плато: все эти отсюда невидимые деревни и хутора, «Лианкур-Сен-Пьер», «Лавильтертр», «Монвиль», «Маркемон», а потом, замыкая круг, другая гряда холмов, на юге, самая высокая и самая протяженная в здешних краях, «Бют де Рон», а у ее подножия, у подножия отдельных холмов, деревни и хутора, «Нёвиль-Боск», «Тюмбрель», «Шавенсон», «Ле-Ольм» (Шлем), и среди этих «Рон»-холмов место истока, без таких джунглей, как у истоков «Виона», другой небольшой реки на территории «Вексена», речушки под названием «Ля Троен» (Бирючина); и множество ручейков, один под названием «Сосрон», другой под названием «Ревейон» (что можно прочитать как «Новый год»), третий под названием «Ля Кулёвр», гадюка. Названия, названия, роившиеся у них перед глазами, они выпархивали из недр кажущегося пустынным пространства, придавали ему ритм, сообщавшийся и обоим наблюдателям.

Вот еще только что они валились с ног от усталости, а теперь рванули с места, от порога к той раскинувшейся земле, как будто тут незапланированно образовалась линия старта, от которой они помчались наперегонки (при этом сведений о том, кто победил и какова была награда, не сохранилось). Пространство, внутри которого они бежали, было, как оказалось, причем не только после Иль-де-Франс, другой землей, другим регионом внутри государства, именуемого «Ля Франс», «Франция» то есть: оно представилось, – сладкая иллюзия, иллюзия, с ударением на «сладкая», – чем-то бо́льшим, значительно бо́льшим, как другая страна или просто как нечто другое. И при этом казалось – еще более сладкая иллюзия? – что вездесущее государство, французское, или вообще «государство» как таковое, было исключено из этой пустынной и одновременно пронизанной названиями местности. Государство: где хотите, где только вам захочется, но только не здесь, не сейчас, не сегодня, и, дай бог, или кто-еще, не завтра, не до наступления завтрашнего вечера, завтрашней ночи, не до желанного конца и завершения этой истории.

На одном из поворотов дороги, по-прежнему тянувшейся среди пустынного ландшафта, где никого, кроме них двоих, больше не было, воровка фруктов и ее спутник резко перешли от бега к ходьбе и шагали теперь не спеша, рядом, сохраняя дистанцию, – места на дороге хватило бы на дюжину таких, как они. Их бег не был гонкой, и никто из них не запыхался (быть может, только чуть-чуть молодой человек, не привыкший ходить пешком, но не показывавший виду). И хотя уже наступил вечер, а о ночлеге они еще не побеспокоились, они никуда не торопились.

Этот участок пути был промежуточным, между одним местом, где уже нечто произошло, и другим местом, где их ожидало следующее событие. Промежуточный участок обычно означал одно: на нем ничего не случалось, по нему полагалось просто идти. И тем не менее то, как оба они двигались теперь между двумя событийными точками, даже со стороны отнюдь не казалось простым движением вперед. Во время своего перехода они выглядели, повторяя ту старинную историю, «задумчивыми», «словно явившимися издалека». У девушки получались подчеркнуто медленные шаги, которые повторялись и у молодого человека, хотя он не старался подражать ей, но просто безо всякого принуждения усваивал их. Вместе с тем эти шаги были очень большими, необычно большими, не только для нее, для женщины. Это было вышагивание, измерение промежуточного участка движениями геометра, в сочетании с внимательным подмечанием, можно сказать, всех попадающихся на пути и вокруг него деталей. Их нельзя было пропустить ни в коем случае. Именно на таких промежуточных участках подобные детали могли подать знаки, которые помогали подготовиться к тому, что человека ждало в конечной точке путешествия, – открыться предстоящему событию. Более того, уже на этом промежуточном участке, теперь, в процессе подмечания его особенностей, в том числе и звуковых образов, событие, как результат предчувствия, могло произойти, – могло случиться в форме тихого предвосхищения. Действительно ли могло что-то произойти? Действительно ли что-то случиться? Что-то – что бы то ни было. Отсюда вывод: только никакой спешки на промежуточных участках. Горе тому, кто отдается тут чрезмерной спешке. И наоборот: блаженны те, кто осваивает эти промежуточные участки, как и промежуточные пространства, как и промежутки времени, с пользой для себя, плодотворно, что возможно только, если ты замедлишься и вберешь в себя все, что только под силу вобрать в себя человеку.

Единственное дерево у дороги: ореховое, орехи почти не видны за листвой, но проявляются постепенно, с каждым взглядом все больше и больше, и все скорлупки еще без трещин. Придорожный железный крест, черный, на светлом бетонном постаменте, в консервной банке у ног распятого завядшие полевые цветы. Поле ржи, еще не сжатое, перерезанное дорогой, из него неожиданно, с шумом, а потом с толкотней, выкатывается целое многоголовое семейство кабанов, решившее перебраться на другую половину поля, и тут же исчезает там, оставив за собой еще какое-то время колышущиеся колоски, хотя и обнаруживает свое присутствие обращенным к обоим, стоявшим на дороге и отступившим перед ними на несколько шагов, угрожающим урчанием, похожим на урчанье огромной собаки и замолкнувшим только тогда, когда наконец появился отставший кабан, не самый крупный, но и не самый мелкий из них, подросток, и пересек кабаньим галопом дорогу, проскочив перед путниками. Черепаха в траве на обочине, мертвая? нет, живая, бредет вперед, как может брести только черепаха. Вечернее затухание трелей жаворонков. Умолкание посвистов коршунов в вышине, вместо этого свистящий гудок последнего поезда в Париж, откуда-то издалека и снизу, словно из глубины какой-то впадины, не видимой с плато. Ветер летнего дня, сменившийся предвечерним и вечерним, по-прежнему теплые волны воздуха, как будто обрамленные пробивающейся пунктиром прохладой. На песочном покрытии дороги, лежащем кое-где толстым слоем, по щиколотку, видны похожие на оспины отдельные следы от дождевых капель, больших, уже пересохших, оставивших пробоины, похоже, уже много недель тому назад, в период июньских дождей.

Одно следовало за другим, и вместе с тем никаких событий. Бессобытийное измерение и шагание. Шагание в пустоте. Порожняком. Вхолостую. Но холостой ход принципиально отличается от порожнего пробега – отдельные детали, включая друг друга в свой круг, переплетаются между собой: калейдоскопический ход. Калейдоскоп ходьбы. Калейдоскоп промежуточных участков и временных промежутков. А может ли быть такой калейдоскоп еще и времяпрепровождением? Да, – почему бы и нет?

На середине пути им попалась полицейская машина, ехавшая навстречу и возвестившая о своем приближении издалека – облаком пыли, мигалкой на крыше, сиреной. Приблизившись к путникам, она сбросила скорость и стала медленно двигаться на одном уровне с ними. Они проигнорировали взгляды людей в формах. Речь шла о простом сличении с фотороботом, ничего более серьезного быть не могло. И вот уже полицейские, не сказав ни единого слова, с лицами как у манекенов в витрине, покатили дальше.

А позже еще одна встреча на промежуточном участке: пожилая женщина, сельская учительница, которая собиралась воспользоваться каникулами, чтобы написать книгу, детектив, что же еще. Она жила одна; ее мать, которая прежде жила вместе с ней, умерла уже много лет тому назад. Все общение с людьми сводилось у нее к общению со школьниками. В классе, перед ними, между ними и, главное, среди них, она чувствовала себя на своем месте. Она расцветала в толпе учеников, как будто была их соученицей. Мучения начинались на школьном дворе. Независимо от того, нужно ли ей там было присматривать за детьми или просто пройти через двор, она всякий раз не знала, куда себя девать. Даже просто проходя через двор мимо этих, ставших за пределами класса чужими, детей, она могла уже начать спотыкаться. А уж когда она поневоле оказывалась на улице, в роли обычного пешехода, среди всех этих взрослых, то тем более! В пугливости есть своя красота, и она вполне может украсить, прежде всего человека. Но в ее пугливости, проявлявшейся за пределами жилого пространства, – «за пределами стойла», как она говорила про себя, – было что-то, говоря опять же ее словами, «животное», во всяком случае, не человеческое, – это была пугливость головы, которая вместо того, чтобы украшать, обезображивала ее. Стоило кому-нибудь появиться перед ней, не важно кому, голова, помимо ее воли, тут же отворачивалась в сторону, чтобы не видеть другого. А если попавшийся на пути был так или иначе ей знаком, к примеру, по встречам в часы приема родителей, когда она каждому самым естественным образом смотрела прямо в глаза, ее пугливость головы проявлялась еще более резко: при виде идущего ей навстречу голову буквально сносило, хотя она вот только что у себя дома или в школе самым любезным образом пожимала ему руку на прощанье, стоя на пороге.

Случалось, и нередко, что у нее в доме, принадлежавшем раньше ее матери, бывали гости. Друзья у нее, правда, отсутствовали, но она с восторгом принимала визитеров. Гостеприимство – явление скорее редкое в Пикардии – составляло для стареющей учительницы чуть ли не часть религии. Ни один гость не покидал ее дома, не проникнувшись чувством, что время, проведенное у нее, за всеми этими угощениями, как внешнего, так и внутреннего свойства, было чем-то беспримерным, а ее радушие – заразительным. Но если на следующий день их пути пересекались: смотри выше. Каким бы сладкозвучным ни было приветствие, которым она встречала еще вчера столь горячо любимого соседа, ее последующая пугливость головы никуда не девалась.

Правда, к счастью для нее самой и для обитателей деревни, помимо дома и класса, имелось еще третье место, в котором это живое воплощение крайней человеческой пугливости избавлялось от навязчивой зависимости и буквально растворялось в воздухе. И этим местом была церковь, когда там совершалось таинство евхаристии, месса. Там, на протяжении всего времени священнодействия, ее голова оставалась в прямом положении, с большими глазами, удерживавшими в поле зрения всех остальных, находящихся в храме, готовыми молчаливо и радостно поприветствовать каждого легким движением опускающихся век, чтобы потом, уже по выходе из церкви, выразить все то же самое словами и присоединиться к обычной общей оживленной болтовне прихожан после мессы, болтая не меньше других и, более того, стараясь изо всех сил как можно дольше растянуть это удовольствие, – невозможно себе представить, что всю неделю до того она, стоящая сейчас в приподнятом воскресном настроении вместе со всеми этими людьми, мужчинами, женщинами, парами с детьми и прочими, сторонилась и шарахалась от них, где бы ни встречала, как последняя чужачка.

Вот только воскресные мессы служились в этой церкви все реже и реже. А сейчас, в летние месяцы, вообще не будет ни одной – ближайшая в начале учебного года, в сентябре. Школа закрыта, детей нет. И тех, кого она хотела бы пригласить к себе, тоже нет: никого, все, кого можно было бы позвать, уехали, и так будет продолжаться еще не одну неделю.

Детективный роман, который она задумала написать, должен был разворачиваться в здешних краях, знакомых ей с пеленок, с самого детства. В прежние времена эти места были известны на всю Францию своими многочисленными убийствами, и по сей день в специальных парижских книжных магазинах предлагается брошюра, с иллюстрациями, под названием «Meurtres dans l’Oise», «Убийства в департаменте Уаза». Но и ныне, если верить региональной еженедельной газете «Oise-Hebdo», каждую неделю тут умирает не своей смертью не меньше людей, разве что происходит это теперь, в отличие от классических убийств, ненамеренно и без всякого заранее продуманного плана, а в результате сиюминутного порыва, в приступе слепой ярости, неумышленно, в драках со смертельным исходом или еще чаще в результате автокатастроф, как следствие обычного здесь превышения скорости на узких проселочных дорогах.

Настоящие убийства случались в департаменте Уаза, стало быть, не намного чаще, чем прежде. Она же хотела представить убийство, задуманное давным-давно, вынашивавшееся годами. Ее роман должен был рассказать о таком убийстве, какого еще никто не совершал, ни в реальности, ни в книгах. Как должно было выглядеть это неслыханное убийство, она еще не знала, – знала только, что это будет именно неслыханное преступление, – верх всех преступлений на свете, «Мать всех убийств» (такое название она придумала для своего будущего романа). Тот, кто будет читать ее роман, тот непременно в процессе чтения сам превратится в жертву убийства, и если даже он не сольется с ней в неразрывное целое, не взлетит в итоге вместе с нею на воздух, разорванный на тысячи кусков, без остатка, вычеркнутый из жизни, то, по крайней мере, заразится через чтение неизлечимой болезнью и будет влачить жалкое существование до конца дней своих! Единственное, что она определенно знала: место преступления будет где-то в районе истоков Виона, труп жертвы или то, что от нее осталось, находится вон там, в джунглях. А вот где точно, когда и как будет совершено это убийство, она как раз и собирается выяснить, отправившись туда, при полном снаряжении, с фотоаппаратом, фонариком, датчиком движения и прочим, чтобы, как нынче принято говорить, произвести исследование и собрать необходимый материал. Ну а «почему» уже известно? Никакого «почему». И в этом среди прочего будет заключаться неслыханность описанного в книге деяния.

Когда будущей романистке на пути через Вексенское плато встретились эти двое, голова ее снова, как и следовало ожидать, дернулась в сторону, причем, как обычно бывало на открытом, свободном пространстве, с гораздо большей силой, чем в деревне, вблизи домов; еще немного, и ей от такого разворота чуть ли не на сто восемьдесят градусов сломало бы шею (особый вид убийства). Но краем глаза, правда, опять же против ее воли и не так, как при обычном отворачивании, она все же уловила фигуры этих двух молодых людей, заметив их предвечернее движение по ее, старухиной, земле, по которой они шли, шагали, петляли, брели, неспешно, без видимой цели. «О юность, омолаживающая мир!» И, пройдя мимо них, поприветствовавших ее как положено, при том, что она сама оставила их приветствие без ответа, она обернулась – не против своей воли, а непроизвольно, – и посмотрела вслед удалявшимся, послав им вдогонку наконец свой ответ, который получился у нее еле слышным, неуслышанным. Когда-то в далекой молодости она однажды в одиночку, на каникулах, как сейчас, отправилась на поезде на юг Франции и ехала долго, ночь, день и снова ночь, так медленно двигались тогда по железной дороге поезда (а теперь: где оно, это «железо»?). В какой-то момент она заснула и потом, уже у самой цели, в Бордо? в Биаррице? в Латур-де-Кароль на границе с Испанией? очнулась, с головой на плече сидевшего рядом мужчины, незнакомца, солдата. Ни разу в жизни у нее потом не будет такого глубокого сна и такого прекрасного пробуждения. Приняться за историю одного убийства? Злоупотребить тишиной привольного пространства ради кошмара? Заставить его сжаться от ужаса? Не нужно никакой притаившейся жути. Нужно сокровенное вместо притаившегося. Как можно выдать тайну этих мест, этого ландшафта, и не только этого, и запросто продать ее ради какой-то «детективной истории»? Как можно осквернить и изуродовать такие места прокладыванием всех этих «ложных следов»? Бесконечная чушь. Убийца, не важно какой, убийство, не важно как совершенное: какая пошлость. А вот слепая агрессия… история одержимости насилием… беспричинной, беспочвенной… Какая-нибудь одержимая женщина… неслыханная история женщины, одержимой насилием… Боже ты мой, бывает же такое на свете… бывает же такое в жизни!

Дальше можно было видеть, как оба путника вcе идут и идут по петляющей светло-песчаной дороге среди в основном сжатых полей, навстречу темно-желтому, северо-западному небу, на котором только что отыграл закат. Издалека кажется, будто они продолжают сохранять ритм неспешного измерения, разве что чуть ускорившись. Но вблизи нетрудно заметить, что молодой человек выбился из ритма. В какой-то момент он вдруг заcпешил и стал идти торопливо. Сделав несколько медленных шагов, он переходил на более быстрые, почти на бег, чтобы потом снова ненадолго вернуться к старательно замедленному шагу. И подобранные ржаные колоски, которые он несет перед собой и которые, в количестве трех, повторяются на эмблемах этого края, размещенных на дорожных указателях, – даже они не помогают ему снова встроиться в прежний ритм.

На молодого человека вдруг накатил, как гром из недр ясного неба, страх, великий страх, огромный. Он боялся, что придет слишком поздно, что они оба придут слишком поздно. Слишком поздно для чего? Слишком поздно. Слишком поздно куда? Где будет это слишком поздно? Слишком поздно. Катастрофу уже было не предотвратить. Что за катастрофа? Катастрофа. Он, они вдвоем могли бы ее предотвратить. Но теперь уже слишком поздно. Или, быть может, все же еще оставался шанс, минимальный, справиться с ситуацией и отвратить надвигающуюся беду, спасти в последнюю минуту, в самую последнюю секунду, в самую последнюю сотую долю секунды. Спасти кого? Себя самих? Кого-то другого, определенного? Спасти, спасти. Бога ради, спасти! И от этой мысли о такой крошечной возможности все же спасти себя и кого-то еще другого, других, страх молодого человека разросся до невероятных размеров. Страх-великан, вытеснявший с каждым шагом его самого изнутри; теперь по дороге шел не спотыкающийся молодой человек, а один только страх-великан.

Все чаще и чаще вот только что запинавшийся молодой человек переходил на бег и мчался что было духу, срезая повороты, прямо по жнивью. Там, где это было только возможно, воровка фруктов, двигавшаяся гораздо более проворно, чем он, обгоняла его и начинала идти размеренным шагом, в надежде, что ритм передастся и ему и что ей удастся заразить его спокойствием: все было напрасно. Уже давно онемев от страха, он попытался теперь избавиться от него через крик, зайдясь в рыдании, какое бывает у человека от безутешного горя или от мысли о том, что исчезает последняя, крошечная надежда; выл, стонал, скулил, продолжая идти, спотыкаясь, прямо по полям, без единой остановки. Отчего, кто его поймет.

Она его понимала, помня, наверное, о тех временах, когда сама плутала по полям, хотя в других местах, и мчалась, не разбирая дороги. Это и был один из сюрпризов, которых она ожидала от молодого человека? Вовсе нет. Но вечер, их общий совместный вечер, был еще впереди, и, слушая завывания своего спутника, глядя на его сопли, стекавшие потоками, как будто у него был не один нос, а несколько, она, Алексия-Из-Под-Лестницы, была исполнена уверенности – такая странная уверенность посещала ее не раз, – что сумеет заставить этого пропащего человека, словно потерявшегося на веки вечные, еще сегодня удивиться и от удивления рассмеяться. Пока же она пыталась отхлестать его по щекам, чтобы вернуть к реальности этого дня и часа.

От страха перед катастрофой его спасла неожиданно надвинувшаяся гроза, с темной грядой туч, которые в одночасье, в одно мгновение, возникли из-за гряды холмов Ля Мольер, появившись как в замедленной съемке. А там внутри уже проблески первых молний, за которыми через паузу следует пока еще слабый короткий раскат грома. Гроза была еще далеко. Утром они еще мечтали о ней, и теперь их желание исполнилось и обрело смысл: сверкнула молния, прогремел гром, и вот уже только что пребывавший в панике снова обрел равновесие. Одним махом, не прилагая к тому никаких усилий, он избавился от страха и вернулся в спокойное состояние. Он буквально излучал спокойствие. Любезный гром, милые молнии: существует ли такое на свете? Это зависит от того, кто слушает и смотрит, как и в какой момент.

Теперь они рванули с места и помчались что было духу. Грозовой фронт, продвигавшийся западным ветром, с каждым взглядом на небо становился все ближе. Интервалы между молниями и ударами грома становятся все меньше и меньше, знакомая картина, какое-то время двое наблюдают за происходящим, прислушиваясь к звукам, как будто перед ними разыгрывается увлекательное приключение. И тем не менее нужно бежать. Прочь от этого плоскогорья без единого ствола дерева, на стволы похожи только силуэты срывающихся вниз молний. Хорошо, что, по крайней мере, пока еще нет дождя, только редкие крупные капли, попадающие на лоб, на руки, после долгой ходьбы под летним солнцем – почти как любовная ласка. Ливень разразился, только когда дорога наконец слегка повернула в сторону и вышла к шоссе. В одно мгновение оба «промокли до нитки», как говорилось еще недавно. И почти одновременно опустилась темнота, глубокая, как будто уже была глубокая ночь. Изредка проедет мимо какая-нибудь машина, все с включенными фарами. Шум дождя и шарканье «дворников» по стеклу. Кто-то остановился и предложил подвезти. Они отказались, в этот день поездки исключались, и тем не менее поблагодарили водителя, пожав ему по очереди руку через открытое окно, чтобы он, не дай бог, не обиделся и притормозил, когда увидит других путников.

Под конец эти двое обнаруживаются, почти в полных потемках, перед отдельно стоящим большим домом, с единственным освещенным окном на верхнем этаже, над которым, возможно, – в ночи не разглядеть, – имеется еще один. Молнии и гром: уже не такие драматичные, почти угаснувшие и умолкнувшие среди усилившегося проливного дождя. На совершенно мокрые лица обоих все чаще падают отсветы машин, несущихся по автостраде, или, может быть, судя по шуму, их тут целых две? Воровка фруктов и ее спутник, они стоят у порога дома, по-прежнему ничем не защищенные от дождя: у этого дома, как у всех старых домов на Вексенском плато, имеется солидная каменная крыша, но у этой крыши нет никакого выступа, она упирается прямо в стены, встык, и не может служить защитой стоящим снаружи, не говоря уже о том, чтобы дать «кров».

Она нажимает, сначала коротко, потом подольше, на звонок при входе, звук от которого, как слышно, разносится по всему дому, как будто пустому, с открытыми настежь дверями во всех комнатах. Одновременно с этим молодой человек стучит, потом колотит кулаком по двери. Никакого ответа. Воровка фруктов нажимает на ручку, сначала осторожно, затем более решительно. И одновременно кто-то нажал на ручку изнутри, так что она, когда дверь неожиданно распахнулась, чуть не упала с порога в объятия какого-то мужчины.

Человек не перегораживал им специально проход, который был достаточно широким, чтобы через него могли пройти не только эти двое. Но он и не подал им никакого знака, приглашавшего войти. Молча переводил он взгляд с одного на другого, глядя, как стекают с них струи дождя, настолько сильного, что им, и ей, и ему, приходилось слизывать его с губ. Казалось, будто этот человек еще не отошел от своего сна, который снился ему, в одиночестве, на протяжении уже длительного времени и который он теперь досматривал в присутствии этих двух незнакомых людей. Одет он был не в пижаму, хотя в эти первые минуты было полное ощущение, что на нем пижама.

Он не делал никаких поползновений, чтобы впустить обоих. В слабом свете, падавшем откуда-то с верхних этажей, – первый этаж за его спиной почти терялся в темноте, – он смотрел на них, не моргая, застывшим взглядом и весь как будто был оцепеневшим, так что казалось, будто он стоит тут в дверях недвижимый уже довольно давно.

В некоторых европейских уголках о женщинах, которые за всю жизнь не нашли себе мужа или вообще себе никого не нашли, говорили, что от них исходит «вековечная смурнота». Разве не производил похожее впечатление и хозяин дома в этот момент? Только к его смурноте добавлялась еще неприязненность.

Его неприязненность оказалась видимостью. Когда воровка фруктов, подхватив своего спутника, решительно ступила через порог, оцепенение хозяина, оцепенение одиночества, в котором он пребывал уже с середины этого бесконечного, унылого летнего дня, тут же растворилось, и он, сделав широкий шаг в сторону, словно исполнив изящное танцевальное па, и склонившись в безупречном поклоне, радушно впустил поздних гостей. И хотя он пока еще не произнес ни слова, внутри его, впервые за много дней, за много недель, наконец-то снова зазвучала человеческая речь.

«Вы пришли, дорогие гости, долгожданные. Вы не оставили меня в беде, – вы нет! Вы ступили через порог, через порог моего дома, почтив меня, лично меня, оказав честь доисторическим раковинам, окаменелостям, сложившимся в узор тут у меня на пороге. Вы пришли, чтобы найти здесь ужин и ночлег, и для меня большая честь быть к вашим услугам. Вы пришли издалека и заслужили того, чтобы я всесторонне, со всех сторон! обслужил вас. Наконец-то я могу снова побыть хозяином заведения! Радость, преврати мне в кристаллы известняк моего порога!» И он бросился c ловкостью опытного служителя, всю жизнь занимавшегося постояльцами, за полотенцами, чтобы гости могли обсушиться.

Его дом до недавнего времени был гостиницей и, с точки зрения хозяина, продолжал оставаться гостиницей. При дневном свете на фасаде, повернутом к трассе, еще можно было прочитать написанное большими буквами, каждая буковка в полном порядке, название: «AUBERGE DE DIEPPE», а на трассе, пересекавшейся тут с другой, два щита-указателя: один, помощнее, сообщал «Дьепп 100 км», второй, в месте, от которого расходятся ножницами обе дороги, направлял в сторону «Шомон-ан-Вексен». Гостиница «Auberge de Dieppe» стояла на перекрестке этих двух дорог в одиночестве, без соседей. Осенью ее собираются сносить, отсутствие гостей объяснялось не только не прекращающимся и по ночам постоянным шумом от транспорта, были и другие причины, которые делали заведение нерентабельным и о которых можно прочитать в интернете: Auberge de Dieppe com., или как-то так.

И тем не менее это заведение, на перекрестке двух региональных дорог и без указания на часы работы, продолжало тайно оставаться вполне «дееспособным», по-прежнему открытым для посетителей и, по мысли хозяина, будет оставаться таковым вплоть до того самого утра, когда тут появятся металлические шары-бабы для сноса здания. Подвал, кухня, комнаты – все было готово принять кого угодно, и дверь в гостиницу не запиралась ни днем ни ночью. Эти двое промокших под дождем странника были у него, признаться, первыми с…, кто появился у него в доме и кто, как и положено гостям, нуждался в его услугах. Хотя нет: был еще кто-то, один, на одну ночь, вчера? позавчера? неделю назад? Может быть, хозяин уже потерял чувство времени? Или жил теперь уже в другом времени?

Так или иначе: в безвременье или в другом времени: весь первый этаж осветился ярким, при этом теплым светом ламп, над столами, небольшими и длинными, и превратился в зал, не слишком большой, и не слишком маленький, в самый раз, и не слишком сверкающий, с подобающими сумеречными уголками и затененными нишами. А в дополнение к этому полыхал, потрескивал, похрустывал, пощелкивал и гудел уже давно приготовленный огонь в опять же не слишком маленьком и не слишком большом, вполне подходящем по своим размерам камине (летом? камин? ну и что?), и стол, хотя и не из черного дерева и не из мрамора, но и не из фанеры и не из пластмассы, был накрыт, хотя на нем красовался не лиможский фарфор и не хрусталь из…, но и не…: все, как бывает только в старых, очень старых историях. «Только»? Означает ли это: в отличие от жизни? от реальности? Нет! И в жизни случалось, бывало, нечто подобное, время от времени, и как раз в самый нужный момент, и в реальности, и только так жизнь стала в дополнение ко всему прочему происшествием, событием, и действительность происходила в действительности и была самой действительной действительностью. По крайней мере, у меня, пытающегося здесь не столько пересказать историю, сколько предсказать ее, для тех, кого это касается, такие события, как те, что происходили в «Auberge de Dieppe», на протяжении моей жизни, правда, не слишком часто, хотя и не слишком редко – в не такие уж редкие благословенные времена – случались и/или преподносились мне снова и снова, вместе с относящимся к этому, предшествовавшим бедственным эпизодом, без грозы и бури, и точно так же они случались, как я определенно читал, у достаточно многих других предсказывателей, со времен Вольфрама фон Эшенбаха до моего, теперешнего времени, от Мигеля де Сервантеса Сааведры до Льва Толстого и, почему бы и нет, Карла Мая, от Рэймонда Чандлера и Жоржа Сименона до, почему бы и нет, Исабель Альенде, Зейна Грейя и Джерри Коттона.

Никто, ни один прохожий, не прошел той дождливой ночью мимо бывшей гостиницы, пристроившейся на треугольном пятачке, к пересечению двух больших магистралей. Но если бы кто-нибудь, какой-нибудь полузаблудившийся человек или просто ночной путник, очутился бы перед этим вытянутым домом, то при виде того, что открылось бы его взору за ярко освещенными окнами, сверкавшими снизу доверху и со всех сторон, у него тут же возникло бы желание зайти сюда.

Оба гостя помогли хозяину приготовить еду, открыть вино и подать все на стол; но поскольку мужчина то и дело, часто на полдороге, посреди коридора, на пути в кухню или обратно в зал, снова впадал в оцепенение, они взяли все в свои руки и заставили его, – не особо церемонясь, но он с удовольствием подчинился, – сесть вместе с ними; а под конец уже не он обслуживал их, а они его. Для них это было, кстати говоря, делом привычным, и он, и она умели справляться с этим, и им доставляло удовольствие обслуживать других. Относительно ужина скажем только: приятным дополнением к нему было то, что́ воровка фруктов и овощей походя насобирала в деревенских садах, хотя ее спутник даже не заметил этого; на некоторых полях обычные для Вексена зерновые, испокон века разводившиеся тут, уступили место появившимся здесь несколько лет тому назад бесконечным рядам зеленой фасоли, гороха и турнепса, в соответствии с директивами или чем-то таким, поступившими от неведомой далекой инстанции фермерам, сажавшим прежде рожь и овес; на гигантской площади, на бороздах, где раньше росли колосья, теперь круглились светлые луковицы, распространяя соответствующий запах, стоявший и над магистралями, а редкие, в основном средневековые фермы, каждая как отдельная деревня, маленькая боевая крепость, не связанная с обычными пикардийскими деревнями, были окружены морем петрушки – мириадами и мириадами пучков петрушки, хотя это только по виду была петрушка – в действительности целые моря кориандра. Для каких таких рынков предназначался этот лук и этот кориандр? Почитать в еженедельной сельскохозяйственной газете.

Остатки ужина унесены. Посуда помыта, вручную. Ночной путник мог бы остановиться теперь перед одним из окон первого этажа и увидеть двух молодых людей, в углу зала, рядом с барной стойкой, играющих в настольный футбол в присутствии хозяина, окончательно вышедшего из состояния оцепенения и наблюдавшего за игрой в качестве зрителя. Несмотря на грохот машин, тут снаружи можно было бы явственно услышать щелканье мячика и крики ликования при попадании в ворота, главным образом ликования, исходившего от девушки. Причин для ликования у нее было больше, чем у ее противника. Она играла не просто несравнимо лучше молодого человека, который не успевал охватить взглядом происходящее на поле, не говоря о том, чтобы отреагировать. Она не оставляла ему никакого шанса, ни малейшего. Может быть, она даст ему забить хотя бы один гол для спасения чести? Нет, даже это было совершенно исключено. И с хозяином, который на следующей игре пришел на помощь молодому человеку и взял на себя оборону, было то же самое. Один гол следовал за другим – легкое, еле заметное движение руки, и мячик уже в воротах противника, из глубины которых доносится звук удара, эхом разлетающийся во все стороны и вырывающийся наружу, к дорогам, и дальше, продолжая звучать среди шума ночного дождя.

А позже, в другом конце зала, запускается музыкальный автомат, переливающийся цветами электрической радуги. На сей раз ни один звук не проникает наружу; там один сплошной гул, по вертикали – от водопада, низвергающегося из небесной черноты, по горизонтали – от легковых автомобилей и грузовиков. Но внутри помещения можно увидеть танцующих перед музыкальным автоматом, сначала двоих, двигавшихся на расстоянии друг от друга, потом троих, при этом женщина, неожиданно совсем молоденькая, втянув в круг мужчину, того, что был постарше, держит теперь его за локти и показывает, как танцевать. Это явно не блюз, под который они потом танцуют, старик, постепенно уловивший ритм, молодой человек, просто переминающийся с ноги на ногу, в роли тихого наблюдателя. Хотя в данном месте это выглядит как продолжение «Дороги Блюза», так сказать, как ее узловая точка. Но ведь блюз, с его, с одной стороны, подчеркнутой, с другой стороны, ненавязчивой, еле проступающей и уж тем более не возвещающей о себе громким топотом, – блюз с его монотонностью ни к кому не обращенных жалоб не годится для танцев, даже если это «Summertime Blues», «Летний Блюз». Или все же годится? Танец из глубины тяжелого сердца, тяжеловесный. А может быть, вообще сидячий танец, танец в положении сидя, сообразно блюзовому пению, которое звучит особенно страстно, когда певец просто сидит, на каком-нибудь колченогом стуле или даже и вовсе на трехногом стуле? Сидячий певец, исполняющий блюз, и соответствующий ему сидячий танцор?

Если судить по молодому человеку, который отошел в сторону, сел на табурет возле барной стойки и сидел там почти неподвижно, только слегка раскачиваясь, вперед-назад, вперед-назад, музыкальный автомат действительно мог играть блюз. А вот девушка, девочка, и мужчина, положив руки на плечи друг другу, танцевали под такую музыку, в такт такой музыке, которая определенно не могла быть жалобно-печальной, определенно не могла быть блюзом. Они танцевали с воодушевлением, в танце этих двоих, свободно перемещавшихся по всему залу, было что-то такое от хоровода, хоровода, в который как будто включены и другие, множество похожих пар, и кажется, будто ты чувствуешь их присутствие, выписывающих такие же круги, спирали, сферы. Но этот парный танец выглядит не только вдохновенным, но и драматичным, и ни один певец не задает этим двоим ни тона, ни ритма, только инструменты, или нет, только один-единственный инструмент, маленький, быстро играющий, – скрипка?

Так и есть: они танцуют под скрипку, потому что они, два члена одной большой семьи, находятся в опасности, а вместе с ними и все семейство, весь клан. Они танцуют под скрипку из фильма Джона Форда «Гроздья гнева», в котором мать и сын, оказавшись в кольце смертельных врагов, точно так же танцуют, чтобы защитить друг друга. И за мать тут танцует девушка? А за сына, – в фильме Генри Фонда, – старый хозяин? Именно так. А девушка тут, которая в этом танце ведет (и как!), защищает, не важно от каких врагов, этого мужчину? Этих мужчин? Так и есть. Так было. Так, наверное, было.

Угрожавшая опасность исходила не извне. Она исходила от молодого человека, который вот только что еще исполнял свой сидячий танец, раскачиваясь на месте, вперед-назад, под музыку своего блюза. Но постепенно он перестал раскачиваться, резко выпрямил спину и начал озираться, всякий раз вертя головой с неподвижными глазами, как вертят головой, озираясь, совы. С чего он начнет? В каком направлении, на кого или на что он бросится, готовый к насилию? На что он накинется в следующую секунду, чтобы уничтожить?

Воровка фруктов знала, что происходит с молодым человеком. Откуда она это знала? Из своих снов, и вообще. Он давно уже хотел расквитаться с миром, с этим миром. И вот теперь настал момент исчезнуть из него навсегда. Удалить себя. Пора мне убираться отсюда. В рай или хотя бы в то светлое место, где Евфрат и Тигр вытекают из рая? Никакого светлого места, ничего, кроме черноты перед глазами и внутри них, – убраться отсюда в вечность, и поскорее, аминь.

А вот чего она еще пока не знала: попытается ли он погубить вместе с собой кого-нибудь еще? Уничтожив себя, уничтожить и ее? ее партнера по хороводу? Всех троих, одним махом? И вот она уже исподволь оглядывает зал в поисках какого-нибудь оружия: на стенах ни сабель, ни мечей, ничего похожего, разве что тени от них в воображении или призраки, угадываемые как в бреду в мерцающих очертаниях языков пламени в камине.

Но потом она поняла: он хотел уйти из этого мира один. Она и хозяин, «гостиничный патрон», они, быть может, еще и существовали где-то, как-то, но не для него. Никто другой больше в счет не шел. Или так: ни на кого другого молодой человек больше рассчитывать не мог. Не было никого, кто был бы за него или против него. Для меня, рядом со мной, у меня под рукой больше никого нет и никогда не было. Где же они все, мне подобные?! так кричал я про себя с давних пор. Куда они подевались, мерзавцы, канальи, трусы, свиньи, висельники, – все мои? Мне скоро исполнится двадцать один – или уже исполнилось? забыл свой собственный возраст… а до меня только сейчас дошло: этих моих, мне подобных, не существует, нигде, – и здесь их нет, даже здесь. Какой я был дурак. Глупый как ночь. Дурак дураком.

И тут она поняла еще кое-что: он медлит. На протяжении еще нескольких взглядов он будет медлить. Он, несомненно, вот-вот совершит задуманное по отношению к себе, после чего навсегда останется лежать тут на полу. Но пока еще он пребывал в нерешительности. В любом случае он не хотел, чтобы все произошло незаметно, где-то в стороне, где-то на улице, под покровом дождливой ночи, ему нужно было, чтобы эта сцена разыгралась здесь, при свете, у всех на глазах, под барабанный бой и звуки труб. И пусть у него будет всего лишь два зрителя: смертоубийство должно было быть явлено миру. Зал «Auberge de Dieppe» тянулся вглубь и упирался в неоштукатуренную стену из крупных каменных глыб – достаточно места для разбега, чтобы проломить себе череп. Или вот еще огонь, полыхающий в камине, можно взять со стола оставленную бутылку с оливковым маслом и облить себя…

И вот уже воровка фруктов сдернула молодого человека с табурета и вовлекла его в танец. Он сам не знал, как это произошло, но когда он заглянул в глаза другим, он все понял. Ему хотелось плакать. Наконец-то ему захотелось именно этого, только этого. Он не заплакал. Ему хватило того, что у него возникло такое желание. Ему захотелось поцеловать даме руку, обе руки. Он не стал целовать эти руки. Ему хватило того, что у него возникло такое желание. Они танцевали теперь втроем, обхватившись, и забыли о том, что только что было, забыли и о промоченных во время прогулки под проливным дождем ногах в башмаках, которые все еще были сырыми.

Хозяин разрешил обоим самостоятельно выбрать себе комнаты на верхних этажах, а сам удалился. До того он подбросил еще пару полешек в камин. Его постояльцы еще долго сидели у огня, от тепла которого обувь сохла быстрее. Молодой человек спросил воровку фруктов, как она узнала, что с ним было. Она ответила: «Я знала». Он удивился, но не полученному ответу, а тому, как он сейчас осознал, что за все время совместного путешествия у них впервые получилось нечто вроде диалога. Ему нестерпимо хотелось присоединить к своей следующей фразе ее имя, имя, которое она дала себе на прошедший день, но он так устал, что оговорился и вместо «Алексия» сказал «Алисия», она же на это ответила, что если ей понадобится на следующее утро и следующий день имя, то лучшего не найти, оно будто создано для того, чтобы выкрикивать его на просторах.

Ей не стоило особого труда догадаться, что он сирота. Она не просто догадалась, она знала это; поняла с первого взгляда, когда увидела его на скутере, на повороте улицы в Новом городе коммуны Сержи-Понтуаз, с металлическим или алюминиевым ящиком на багажнике, казавшимся по сравнению с ним гигантским и гораздо более тяжелым, чем он сам, будто нависавшим над ним, со всеми этими пиццами, суши или чем там еще, что он развозил. Лишь бы этот чудовищный ящик или сундук не вылетел когда-нибудь из креплений при резком торможении и не ударил бы его со всего размаху в затылок, и не сломал бы ему шею!

То, что он не знал ни матери, ни отца, было для него до недавнего времени его главной бедой. Только во сне он встречался с родителями. Вернее, он и во сне не встречался с ними: он всякий раз только ждал встречи с ними, сон за сном, ночь за ночью. И всегда он стоял на поляне посреди огромного леса, и к нему приходила, неведомым образом, не через слух и совершенно беззвучно, весть, прямо из воздуха, принесенная ветром, весть о том, что вот прямо сейчас из леса выйдут к нему отец и мать, именно к нему, их ребенку. И всякий раз даже указывалось точное место, откуда они выйдут на поляну, из темного пространства между двумя особенно высокими, особенно прямыми, вытянутыми к небу деревьями (по правилам сна это всегда были сосны). Вот так он и стоял, во сне уже давно не ребенок или подросток, но человек без возраста, среди травы по пояс на поляне, воплощенное ожидание. И внутри у него было одно сплошное неслыханное ликование. Сердце готово было выпрыгнуть из груди от радости. Наконец-то они придут и будут тут, вот сейчас, сейчас, сейчас… И по сей день, когда он рассказывает об этом, внутри у него вздымается волной тот образ – образ пространства между соснами, которое всякий раз оставалось пустым.

Впоследствии он постепенно перестал так горевать по родителям. Со временем они перестали существовать и в его снах. Он перестал испытывать горькую жалость, не по отношению к ним, но к себе. Поначалу это доставляло ему страдание. Он чувствовал свою вину за то, что прекратил свои поиски отца и матери, и днем, и ночью, во сне. Потом настал период, когда он чуть ли не гордился тем, что у него нет родителей. Эта гордость превратилась со временем в высокомерие и заносчивость. Не имея родных, молодой человек считал себя избранным, особенным, отличающимся от всех этих миллионов людей, связанных со своими семействами тесными узами, которые душат их как удавки. Разве это может сравниться со свободой, нас, оставшихся без отца и матери, наслаждающихся небывалым ветром свободы, который подхватывает нас под руки, под крылья! Да: он был один на свете, но думал о себе всегда во множественном числе – «мы»: мы, оставшиеся без родителей, еще покажем вам, погодите. Мы, мы составляем мир. Мы будущие короли мира. И там, где сегодня царит несчастье, завтра, благодаря нам, избавленным от отцов и матерей, будет счастье. Мы спасители. Мы призваны – да, у нас есть предназначение – спасти мир, сегодняшний, от загнивания и краха. А вы, другие, мнимые властители мира, уже давно превратившиеся в действительности в рабов: освободите место нам, оставшимся без родителей, единственным еще свободным людям на земле! Дорогу оставшимся без родителей!

Но вот он опять стоял в ожидании на поляне посреди сумрачного леса, не столько во сне, сколько наяву, и те, кого он ждал, столь же страстно как в свое время в детстве, были не его родители, а родные, да, родные, но родные не по крови. Подобно тому, как истощились его детские сны, так истощилось и его более позднее высокомерие. Куда бы оно его завело? Наверное, не туда, где он оказался, начав на своем скутере, на «Vespe», на мопеде марки «Piaggio» (ит.), развозить по всему Новому городу заказанную по телефону еду, хотя и эта работа кое-что стала ему приносить (деньги? эту тему сейчас лучше опустим), прежде всего, как это ни странно, по ночам и зимой, в три этапа, сначала загрузка металлического ящика в ресторане и подготовка его к отправке, потом нередко очень длинные, темные, страшно холодные переезды от одной точки к другой, в специальной шерстяной шапочке, подсмотренной на миниатюре с изображением Людовика Святого, короля, а затем часто совершенно невероятный адрес клиента, причем невероятным оказывался не только адрес. Как назывался его рабочий скутер? «Aujourd’hui», «Сегодня».

А на следующее утро каждый из них пойдет своей дорогой. Так было задумано. Неужели они в последний раз сидят вот так друг против друга? Этот вопрос задавал себе и один, и другой, не испытывая никакой потребности говорить об этом вслух. Нет, они еще увидятся, в не столь отдаленном будущем, может быть, даже скоро, и не в последний раз. Хотя, с другой стороны: как знать, как знать. Какое-то время они еще сидели молча за убранным столом, каждый на своем конце, и слушали, на одной волне, как снаружи идет ночной дождь, шуршание которого с постепенно увеличивавшимися интервалами все больше грубело и одновременно усиливалось от шума транспорта на дороге, и как внутри, в гостинице, наверху, в своих личных покоях, разговаривает хозяин, очень громко, так громко, как некоторые люди разговаривают по телефону? нет, по-другому громко, и только много позже те двое, сидевшие внизу, догадались, что он разговаривал во сне, и этот разговор, во сне, он вел не с кем иным, как с собой.

Этот голос гремел на весь дом, ясный и отчетливый, но разобрать, что говорил спящий, было невозможно. И тем не менее это звучало как совершенно необыкновенная речь, не чужая, не чужеземная, а старая, издавна знакомая речь, если не сказать издревле знакомая. Непонятная? Да. Без смысла? Бессмысленная? Нет. От этого голоса, гремевшего с верхних этажей, безо всякого нажима и напряжения, без специального повышения громкости, исходила авторитетность, принципиально отличная от той, c какой делаются заявления на какой-нибудь центральной площади, и не такой, как звучит в призывах к молитве. Такого рода авторитетность проистекала от того, что казалось, будто на этом языке, звучащем тут теперь среди ночи, разговаривали задолго до появления всех других языков. Вместе с тем в голосе, говорившем на нем, не было никакой властности. Ни этот отдельный голос, ни язык, им водивший, не притязали на то, чтобы властвовать. Не слышно было никаких приказов, никаких предписаний, никаких распоряжений. Смысл, который можно было уловить, складывался скорее из сменявших друг друга деловитости и услужливости: дело в том-то и в том-то, положение такое-то и такое-то, и в соответствии с этим, насколько это будет в моих силах, будут производиться конкретные действия, причем с радостью. Откуда же тогда, звучавший в промежутках, как будто из совсем другого, несравнимо более глубокого и одновременно словно разворачивавшегося параллельно сна, и перебивавший голоса деловитости и услужливости третий голос, порывистый, совершенно невнятный, ни с каким языком не связанный, бормотанье, сквозь которое слышался то лающий смех, то скулеж, то младенческое хныканье, хныканье, которое ничем не унять и которое никогда уже невозможно будет унять?

Они проводили друг друга до дверей своих комнат, сначала он довел ее, потом она его, потом снова он. Тут настало время прощаться. Да: хотя воровка фруктов и развозчик пиццы или чего там еще сошлись только поздним утром этого дня, у каждого из них было одинаковое ощущение, что настало настоящее прощание. И каждый из них испытывал настоятельную потребность подарить что-нибудь другому на прощание. Что-то личное, от меня тебе и от тебя мне! Так ли это было нужно? Нужно! И так опять прошло какое-то время, в течение которого они ничего не делали, кроме того, что стояли друг перед другом в коридоре гостиницы, смотрели друг на друга и каждый, так или иначе, обдумывал про себя возможный подарок. Чего только не выгреб молодой человек из своих карманов: ничего не подходило, ни перочинный ножик, ни шариковая ручка с логотипом ресторана, и т.д., пока она сама не взяла у него из рук обрывок шнурка, бельевую прищепку, штопор, жестяной футлярчик. А что же она? Она попросила его дать ей пиджак, на котором была дырка от колючек из джунглей, и пообещала, что сейчас заштопает ее, а потом повесит пиджак снаружи на ручку двери.

Справившись с этим, Алексия/Алисия еще долго лежала без сна в комнатушке, которую она сама себе выбрала на эту ночь. Выбрала она ее из-за одной особенности: из-за того, что она находилась под лестницей, но не под внутренней лестницей гостиницы, а под внешней, пристроенной снаружи к старому зданию, не из дерева – из камня. Помещение под каменной внешней лестницей использовалось, наверное, когда-то как хлев, но потом было переоборудовано под гостиничный номер, с входом изнутри, запасное помещение на случай, если все прочие номера окажутся занятыми. И вот теперь, когда вся гостиница была практически пуста, она выбрала себе для ночевки именно эту каморку под лестницей. Она уже давно мечтала о том, чтобы провести какое-то время в таком помещении, хотя бы ночь. И вот такая возможность представилась. Теперь или никогда. Чего же она ожидала от этой возможности лежать в тесноте, где почти не повернуться, в комнате с одним окошком не больше крепостной бойницы? Она хотела хотя бы ночь прожить так, как, по легенде, жил Алексий, ее патрон, которому она обязана своим именем и который на протяжении долгих лет обитал в чулане под лестницей в родительском доме, не узнанный родными.

Ее комнатка не была чуланом. Она была, конечно, тесной, но она давала ощущение уюта и защищенности. Пребывание в таком невероятно крошечном помещении, в котором ты, однако, мог ворочаться, как тебе угодно, только усиливало чувство свободы и независимости, и узенькая койка подкрепляла это чувство. Комнатушка излучала чистоту, даже при отсутствии душевой.

Когда она, стоя там перед зеркалом, разглядывала себя – просто долго смотрела себе в глаза, – она осознала, что вопреки обыкновению за целый день ни разу не вспомнила ни о матери, ни об отце, ни о своем брате-подростке, который иногда ей был ближе всех остальных. Она не просто забыла думать о них в течение дня, – эти трое, даже мельком, не возникали у нее в голове. Было такое ощущение, как будто она забыла своих целиком и полностью. Как будто их никогда и не было. Мать, брат, отец выпали у нее из памяти.

И, продолжая смотреть себе в глаза, она подумала: вот и хорошо! Забыв о своих ближних, она сделала им доброе дело, благодаря этому они все почувствуют приток свежего воздуха; и все трое, мать, отец и любимый брат, самый уязвимый, наверное, из них троих, окажутся как по волшебству замкнутыми в более или менее надежный круг, по крайней мере на день, временно. В этом она была уверена. Мысль о том, что она на целый день совершенно избавилась от своих, подействовала на нее успокаивающе и, кроме того, укрепила ее в том, что касалось ее самой. Забыть семью – идея? А что такое идея? Нечто, что действовало и должно было действовать и за пределами одного дня. «Ты еще увидишь! – сказала она вполголоса своему отражению в зеркале. – Мы увидим!»

Тем не менее она не смогла удержаться от того, чтобы не посмотреть, какие новые сообщения поступили на ее мобильный, на ее «portable». Два сообщения, одно от брата, одно от отца. Брат: «Приезжай! Я должен тебе кое-что рассказать!» Отец писал, что уже поехал вперед, в Пикардию, и ожидает ее, брата и, бог или кто еще даст, их мать вечером следующего дня, он пока еще не знает точно где, потому что место, о котором он думал, уже больше не существует, или он его просто не нашел, как часто бывает с дорогими сердцу местами, или он, настоящий энтузиаст-искатель, на пути туда просто заблудился, как и положено «географу, не ориентирующемуся в пространстве», определение, которое могло бы относиться ко всей его жизни. От матери: ничего. И от подруги с берегов сибирской реки тоже ничего. Какое-нибудь послание от нее, хотя бы одно слово, сейчас было бы очень кстати, но и то, что пришло утром, еще не утратило своей силы, к тому же у нее там на далеком востоке наступил новый день.

На крючке для одежды, единственном на стене комнатушки, что-то висело, что-то из одежды, явно забытое, шарф? Нет, платок, шелковый платок. И по нему было видно, что висит он тут с недавних пор. По чему было видно? Вспомнились разные забытые предметы одежды, висящие на вешалках в барах, отелях, гостиницах: все они, как правило, висели там уже давно, очень давно. Но этот шарф, этот платок: только что забытый, день-два тому назад: забытый? Специально оставленный?

При выключенном ночнике в комнате под лестницей пахнуло вдруг знакомым запахом. Тонкий аромат проникал в ноздри, и шел он не снаружи, не от дождя или пропитанных дождем полей и не от дороги. Духи ее матери, – еле уловимый шлейф, единственный, мимолетный, коснулся ее, поднявшись откуда-то снизу, пахнуло не от кровати, от пола, с широченными половицами, уместными в каком-нибудь просторном салоне, но тут с разбегу сразу упиравшимися в плинтус. Стало быть, мать была здесь. Но не осталась на ночь, ночевала она где-то в другом месте. Для такого человека, как она, такая комнатушка под лестницей не годилась. (Или все же годилась?) И к тому же такая койка для банковской дамы, очень рослой, была явно коротковата. Или, как знать, на один-единственный раз, на одну ночь, особенную, «una notte speciale», в самый раз? Нет. Она только бегло осмотрела помещение во время своего отпуска, устроенного по собственному распоряжению – так велика была материнская власть – и официально объявленного ею «bank holidays»[45] для того, чтобы отправиться в экспедицию по всей стране с целью обследовать все обозначенные в гугле или где еще номера гостиниц и гостевые комнаты, «chambres d’hôtes», под лестницей, «sous un escalier».

Экспедиция по всем помещениям под лестницей – но с какой целью, для чего, для какой такой надобности? Что там изучать в этих каморках, бывших «углах», чуланах, потаенных «схронах» для дезертиров и бойцов Сопротивления, в «арестантских», предназначавшихся для непослушных детей, в камерах смертников, которых на рассвете отправят на казнь? Изучать, что бы то ни было. Изучать, перед лицом всех этих убогих пристанищ под лестницами, исследовать в первую очередь себя.

Вот тут она стояла, высокая, в ее детстве, ночами, казавшаяся огромной, мать, на пороге комнатушки, одна нога в коридоре, снаружи, другая тут, внутри, согнувшись в три погибели, – такая низенькая здесь дверь, – и, окидывая взглядом внутреннее пространство, «el interior de la morada» (что в переводах с испанского текстов Терезы Авильской чаще всего передается как «покои»), одновременно погружается в исследование своего собственного внутреннего пространства, как самого маленького, самого темного, самого укромного и самого потаенного «покоя» из всех «покоев», «moradas», в «castillo», в «замке», который весь целиком образовывал здание ее, и не только ее, души, «el alma». Интересно, предстал ли перед матерью этот «покой» или этот особый уголок ее души во время ее экспедиции в таком же ослепительном лилейно-белом свете, какой, если верить ей, сверкал во всем замке ее души? Ее ребенок, воровка фруктов, ответила на это из глубины темной каморки детским смехом.

При закрытых глазах, за веками, снова потянулась, неспешно, с растяжкой, запись, все еще рукописная, размеренная, неразборчивая, разве что отдельные буквы вспыхивали по временам. У нее было ощущение, что эта запись тянулась так и в течение дня, без перерывов, невидимая при открытых глазах, и воровка фруктов, суеверная, восприняла это как добрый знак для следующего дня. Вот она тут, эта запись, идет, разворачивается, мерцает и вспыхивает, не поддающаяся прочтению, но наличествующая, здесь, совсем рядом, под рукой.

Уже когда она почти заснула, ей показалось, что грохот и гул транспорта на магистралях теперь отдалился. И все равно он был довлеющим в этой каморке, проникая сквозь каменные стены, которые были все в трещинах. Но она, в полусне, улавливала на первом плане нечто другое, несравненно более отчетливо, и у нее было ощущение, что все это гудение моторов составляет лишь звуковой фон, подчеркивающий это. Звук? Да, звук.

Другие шумы, другие звуки, они были потаенными, домашними, это были шумы и звуки сокровенности. И они, подобно возникшим рукописным строчкам за веками, явились в первозданной свежести, сверкая среди этого грохота свежестью как никогда. Они давали о себе знать, раздаваясь в непосредственной близости, только тут, в этой каморке, возле ног засыпающей, где-то сбоку, у головы. Удивительно, а может быть, и нет, что именно те звуки, на которые обычно никто не обращает внимания, равно как и те, которые кажутся ненавистными, обрели теперь особую значимость. Но это ведь не может быть жужжащий у самого уха комар? Нет, не комар. Барабанящий дождь, стекающий по трубам? В этом нет ничего сокровенного. Сокровенными воспринимались в гораздо большей степени те звуки, которые заставляли ее вспомнить свое полудремотное состояние, к примеру, лихое шуршание нитки, которую она вдевала в игольное ушко, когда собралась штопать дырку на пиджаке молодого человека час назад, или когда это было? И такими же сокровенными были для нее обычно оставляемые без внимания и, в сущности, неслышные звуки, производимые древесным жучком, который скребся где-то у самого уха, внутри досок кровати, с равномерными, мелодичными интервалами. Мелодия в поскребывании древесного жучка? Той ночью – да, сокровенная. В дополнение к этому нарастающее и стихающее жужжание новорожденной или умирающей мухи. В дополнение к этому шумное колыхание на ночном ветру шторы, слишком большой для крошечного окошка, а к этому еще потрескивание остывающего походного утюга, которым она полчаса назад, тут, в Пикардии? или полмесяца тому назад в Сибири, как говорили прежде, «утюжила» себе платье на следующий день… а к этому еще… Сокровенности, они раздвигали пространство каморки, и не только его, они разыгрывались перед ней, засыпающей, и своей музыкой погружали ее в сон. Еще и это: то, что сокровенное снова обнаружило себя, зазвучав на исходе дня, она, суеверная, даже находясь на пороге сна, восприняла как еще один добрый знак на следующий день. Ну что же, посмотрим. Посмотрим? Мы? Кто такие эти мы? – Мы.

Она спала, и ей снились сны, всю ночь ей снилось только одно, только она и он. Кто – он? Он. И всю ночь они шли к единению друг с другом. И происходящее между ними было исполнено мощного и в то же время мягкого драматизма. Это был драматизм, внутри которого не происходило ничего резкого или внезапного, равномерный драматизм, постоянное нарастание, развитие, перебрасывание, от одного на другого, от другого обратно. Тут не было не только ничего резкого или внезапного, тут вообще ничего не происходило, ни одного отдельного события, ничего, ровным счетом ничего, абсолютно ничего. Ни она не прикасалась к нему, ни он к ней. Они не шли навстречу друг к другу и не бежали, они не падали вместе на колени, они не бросались друг другу на шею, не ласкались, не ложились рядом или, упаси боже, один на другого. Единственное, что о них можно было сказать: что они – не стояли, не сидели, а были друг против друга, просто были, друг против друга, вместе, и ничего больше. Они были, конечно, предназначены друг для друга, они хотели друг друга, при том, что предназначенность одновременно была желанием, а желание – предназначенностью, но всякое действие, активность, акт совершенно исключались. Нет, неправильно: соединение не требовалось. Или еще более загадочно: обычное соитие между двумя особями разных полов не рассматривалось. Половое соитие любого рода, в том числе, если такое бывает, телепатическое, находилось в данный момент за пределами пространства этих двух.

У них, этих двоих, имелось, стало быть, свое, сугубо личное пространство. Но что такого особенного было в этом пространстве? Это было пространство, в котором она, женщина, и он, мужчина, избавленные от своих таких разных тел, – освобожденные от своих столь различных тел, сохраняли одновременно телесность, растворяясь в чистой телесности, в одной сплошной телесности. Тела их обоих, охваченные желанием, вместе с тем обратились в существо, в одно единое, единственное чистое существо, и это единое существо парило ночь напролет, без конца, бесконечно, перемещаясь туда и сюда, томилось желанием и удовлетворяло его, исполняло желание и снова томилось. Их пространство было вне времени и места, вне понятий «мужчина» и «женщина», но было тем не менее обязано своей силой тому реальному факту, что в нем пребывали мужчина и женщина, тела которых, без каких бы то ни было усилий с их стороны, всю ночь соединялись в одно, дополнительное тело, третье тело, делавшее присутствие двух других ненужным. Как это было нужно двоим, как это было нужно тому единому существу. Бесконечная нужда. Бесконечная сладость. Бесконечно сладостная нужда. Аллилуйя! Богатая ночь, драгоценная ночь. И такое возможно только между мужчиной и женщиной? Только между мужчиной и женщиной! И только во сне? Нет, так быть не должно.

А утром мягкое пробуждение, как в воскресенье. И в самом деле было воскресенье, даже в каморке под лестницей. Можно остаться в постели и растянуть впечатления сна. Такие сны стали большой редкостью. Или это относилось только к ней? И вот уже сон развеялся, утратил то, что составляло его силу, – лежавшее в его основе чувство.

Никогда в ее жизни, даже приблизительно, не будет того, что было между ним и ней, между ней и ним, вот только что во сне, никогда не бывать тому, чем они были друг другу, и не только друг для друга, но и для всего человечества. Для нее, для такой, как она, не было на земле ни одного подходящего, подходящего ей. Или это она, воровка фруктов, не подходила ни одному мужчине, ни одному подходящему мужчине. Она была обречена оставаться наедине со своим сном до последнего смертного часа, аминь.

Но нет, никакого «аминь», никакого «да будет так, да будет так со мной». Никакой молитвы, скрепляющей согласие с мнимой судьбой. Вместо этого ударить кулаком по каменной стене. И ей вспомнилась одна фраза из проповеди одного священника, стоявшего высоко на кафедре, в одной далекой стране, – такие проповеди, читавшиеся с высот, были там еще в ходу: «Бесконечное парение любви между душой и Богом, вот что такое небо!» – Кто сказал, что он, ее мужчина, реальный, из плоти и крови, не отправился к ней уже давным-давно? Кто сказал, что он, ее мужчина, не существует и никогда не будет существовать? Она сама, только она говорила это. Но ведь в то, что она говорила сама себе, про себя, она не обязана верить? Нет, никакого монастыря! Никакого небесного жениха. Будет только земной!

Аллилуйя. Утренний свет сквозь щель в каменной стене бил ей в глаза, светло-серый. Дождь уже прекратился, но солнце еще оставалось за облаками. Отодвинуть в сторону длинную, доходящую до самого пола, штору, закрывающую окно-бойницу. На железной решетке оконных ставней поблескивание капель дождя. Распахнуть ставень. Солнечный луч скользнул по полу: она хотела его поднять как пыль. В оконной нише оставленное там с ночи яблоко, черенком вверх, углубление вокруг черенка заполнено дождевой водой. В водосточном желобе на крыше шорканье муравья, ищущего себе материал для муравейника. Утренний блеск, воскресный, на боках яблока – нечто еще не исследованное, нужно немедленно исследовать. Ах, сколько еще можно сделать открытий, вне так называемых мировых открытий. Ах, нарядиться в воскресное платье, только что выглаженное ночью. Украсить себя по случаю этого дня атабаскскими сережками с берегов Юкона на Аляске. Какой прочный по ощущению пол под ногами в этой тесной комнатушке, невероятно, даже при том, что приходится стоять согнувшись, или именно потому. Звон церковных колоколов, неизвестно откуда, хотя уже давно там не услышишь никакой благой вести и, быть может, уже никогда не услышишь. Нет, ничего подобного: это никакие не церковные колокола, призывающие на торжественную мессу. Это башенные часы. Нормальное время. Реальное время. Реальное? Пора спуститься к дороге, к магистрали. Действовать! Действовать! – Дела в воскресный день? – Делать! – Вот только что? – Как бы то ни было: серое небо, с низкими облаками, пробудило в ней желание действовать. И пусть эта серь остается!

Занятие для нее нашлось сразу внизу, в обеденном зале гостиницы. Хозяин, бывший, а по его собственным представлениям и будущий, сидел за столом, она же, гостья, обслуживала его, без лишних вопросов, он же, безо всякого сопротивления, дал себя обслуживать этой молодой незнакомке. Она умела управляться с кофейной машиной, она легко ориентировалась в кухне, как будто проработала там целую вечность, и ей не нужно было спрашивать, где лежат салфетки, где ложечки для яиц, где подставки, где оливковое масло, перечница, солонка (полная свежей соли крупного помола прямо из солеварни). Побрякивание ее сережек во время ее перемещений между кухней и залом, без видимой спешки: еще один уютный сокровенный звук среди гула воскресного движения на дороге, особенно на дороге в направлении Дьеппа, к побережью Атлантики.

Как и прошедшей ночью, когда из комнат наверху раздавался голос хозяина, теперь, в обеденном зале, сидя за длинным столом, хозяин продолжал разговаривать, тише, отчетливее, и, в отличие от ночи, достаточно ясно, внятно произнося слово за словом, фразу за фразой. Только непонятно, с кем он разговаривал, с самим собой? с незнакомкой? Он смотрел при этом прямо перед собой, сидя с прямой спиной, вытянув шею, словно для того, чтобы держать в поле зрения происходящее вдали и одновременно в самом укромном уголке весьма просторной, даже для ресторана, кухни. Против обыкновения, как бывает, когда кто-то сидящий в зале обращается к тому, кто находится в кухне и гремит там посудой, ей не нужно было всякий раз выбегать и переспрашивать; она и так, даже среди грохота тарелок и металлических сковородок, прекрасно слышала каждое слово долетавшей из зала пространной речи.

Хозяин начал с того, что поведал, какой это изнурительный труд – застегивать поутру пуговицы на его специальной воскресной рубашке. Чего стоит только определиться, с какой из трех пуговиц на рукавах, на левом и на правом, начать: с ближней, средней или дальней, последняя при этом обладала тем преимуществом, что именно благодаря ей рукава рубашки как следует натягивались и манжеты плотно прилегали к запястью, прямо как вторая кожа, только более красивая и привлекательная. А потом, когда с этим все решено, следующая проблема: втиснуть выбранную пуговицу в петлю. Да, именно втиснуть, потому что в очередной раз пуговица оказывалась слишком большой для этой петли, или – после стирки в горячей воде рубашка из специальной воскресной материи села – это петля была слишком маленькой? Битых восемь минут – несчастливое число восемь – и несметное количество секунд бился он, в поте лица, над застегиванием рукавов, и всякий раз пуговица выскальзывала, выпрыгивала, вышмыгивала из дырки именно в тот момент, когда он думал, что протолкнул ее. Это точное указание времени относилось, правда, только к более легкой части данной процедуры, к застегиванию правого манжета правого рукава левой рукой. Другая сторона: в два раза больше времени, в два раза больше пота. Или, наоборот, другая сторона была более простой, а первая как раз сущая мука? Он точно уже не мог сказать. А потом открывание всех этих «вакуумных» упаковок, покупаемых на оптовых рынках, масла, в ресторанных порциях, ветчины, сыра. На всех написано: «Ouverture facile» (легко открывается), а потом: сломанный ноготь на большом пальце и что открыл? ничего, ни масло, ни ветчину, ни сыр. У него сразу руки опускаются, и он заранее готов сдаться, причем это не только сейчас, как только он видит, не важно на каком продукте, надпись: «Ouverture facile», или на каком-нибудь устройстве, которое нужно собрать: «Installation facile», «Легкая сборка», или «Montage facile», «Легкий монтаж»; его прямо травматизируют, пардон за это слово, все эти якобы легко открывающиеся и легко монтирующиеся штуки.

Он помолчал какое-то время, а потом снова подал голос: «Я не сдамся, сохраню свое заведение. И первым делом я дам “Auberge de Dieppe” новое название, я его перекрещу, торжественно, устрою по такому случаю праздник для всех, приглашу гостей с разных концов, – устроитель праздника приглашает приходить всех в большом количестве, – переименую в “Auberge de l’Interieur du pays”, “Гостиница в глубине страны”. Уже было название: “Дали у моря”. Но в глубине страны: другие дали. И вот отсюда, возле моей перестроенной гостиницы в глубине страны, она и должна начаться, эта даль, отсюда она должна развернуться, здесь будет ее исходная точка. Как я прикипел душой к этому месту, где когда-то хозяйничал мой отец, а до него мой дед. Слава ему, и слава обеим трассам, ведущим и к океану, и в глубь страны. Как я люблю шум от этих машин, едущих и туда, и туда. И как мне не хватает того, чтобы вы сворачивали оттуда – сюда, к моему караван-сараю. Если бы они знали, какими красивыми они мне все кажутся в своих машинах на пересекающихся дорогах, все до единого, все эти разные профили, лбы, носы, лысины, подбородки, даже совсем скошенные: услышь они, какие они все прекрасные, они бы все, все до единого, стали бы хорошими людьми, настолько хорошими к тому же, что съезжали бы с трассы ко мне, на парковку, и дали бы мне их всех обслужить, этих типов, этих бездельников, этих никчемушников. Пока же довольно и того, что они, сидя в своих машинах, поднимают руку, чтобы поприветствовать меня. Приветствующие силуэты! Да, вот здесь у меня она и начнется, новая даль, и для вас, невнимательные, для вас, неверные, для вас, канальи, для вас, жулики, для вас, неплательщики, для вас, скверные клиенты. Но все, довольно, больше ни слова о вас, вернемся к месту: вон там дрожит на воскресном ветру дождевая лужа. А вон там квитанция по сделанным ставкам ипподрома в Ангене, как она дрожит над мыском между двумя дорогами. А там в придорожной канаве камыш, от которого во все стороны разлетаются споры. А там бывший стенд для осеменения коров, как бык все время сползает с коровьей задницы! Презерватив в кустах. Развалившаяся туалетная будка. Собака, которую выводят по большой нужде на поле, но у нее ничего не получается – как она корчится. Плакат с позапозапрошлой весны, приглашающий в дискотеку «Jules César». Покосившийся крест на могиле американских солдат, погибших в 1944 году, скоро совсем повалится. А теперь: человек в машине, закуривающий сигарету. Женщина, распускающая волосы. Водитель, кричащий вслед другому: “Мудак”. Водитель, сигналящий другому, чтобы тот убирался с дороги. Водитель, подрезающий другого. Ребенок на заднем сиденье, который машет рукой – только вот кому? – ах, как давно я не видел детей… Но вернемся к делу, прошу вас приходить в больших количествах. Нет, я не уйду отсюда. Я не отдам этот треугольный пятачок. Я не сдамся. Я не дам умереть своей гостинице. Я люблю этот треугольный пятачок возле перекрестка больше всего на свете. Здесь, на этом месте, начинается даль, – она здесь, перед моими глазами, на расстоянии вытянутой руки, да что я говорю, на расстоянии локтя, да что я говорю – рукой достать. Этот треугольник тут: он всегда был пристанищем для не имеющих крова. И он снова должен стать таковым и таким остаться».

Только теперь хозяин, смотревший все это время прямо перед собой, повернул голову к ней, стоявшей в дверях кухни, и она впервые увидела его лицо или он впервые показал ей свое лицо: совсем не такое старое, как ей представлялось, почти молодое, нет, детское, в первую очередь глаза. И одновременно это было лицо, на котором играла, как, наверное, может неожиданно заиграть на лице только старого человека, добродушная ярость, яростное добродушие.

Он дал ей знак, и она, последовав его молчаливому приглашению, подсела к нему. «Как мило вы подсели ко мне!» – хотел он воскликнуть, точно такое же восклицание буквально он однажды услышал от одного посетителя, давным-давно, сказавшего это его, хозяина, молодой официантке, подсевшей к нему в порядке любезности, как давно это было, и сделавшей то же самое, что сделала теперь эта красивая молодая чужачка. Он оставил восклицание при себе, как будто говорить такое было чем-то неприличным. Зато последовавшее чуть позже начиналось с восклика. Восклик! Восклицание: только разве что во сне, в глубоком сне, он был в состоянии издать его, то самое восклицание, в котором он был уверен, которое уже давно захватило его целиком, а не только сегодня, и которое было, по его убеждению, наряду с почтительным содроганием лучшей частью человека вообще. Тихое содрогание и громкий восклик.

И вот теперь этот восклик прозвучал – громко, но без нажима, без особой яркости. Едва ли тут было что-то необычное: обширное тело «типичного трактирщика», широкая грудь, толстая шея, большой, круглый череп и жирные щеки, как на старых рекламных щитах, – и одновременно голос, издающий этот восклик теперь, тонкий, тонюсенький, как будто насмехающийся над тем, что он сам восклицает; это я, мол, так, не всерьез: хотел попробовать преподнести совсем другое, прямо противоположное тому, что так необходимо было, судя по всему, выкрикнуть.

Восклицание, которое пропищал голосом первоклассника, в первый раз идущего в школу, старик-хозяин, обитавший на треугольном пятачке у пересечения региональных дорог, звучало так: «Как не хватает мне тут, на этом месте, соседей!» Сколько соседских праздников, и ни одного настоящего, ни одного надежного соседа.

В продолжение его дальнейшей речи, без восклицаний, стало ясно, что он имеет в виду не столько реальных соседей, во плоти, сколько образ соседей, сохранившийся у него со времен детства, из старых книг или еще откуда. Вот были когда-то соседние дома, ни дверей, ни окон, впрочем, было почти не видно, не говоря уже о людях или хотя бы о силуэтах, видны были почти исключительно крыши, а на крышах могла попасться одна черепица из стекла, как украшение, специальное или случайное, а потом линия конька, идущая наверх, одна черепица верхом на другой, впереди идущей или ведущей, и так все черепицы конька друг за дружкой как собранная невидимой упряжью кавалькада, направляющаяся в безымянную сторону света, независимо от флюгера, который показывает на север, юг, восток и запад. Именно благодаря крышам создавались или были созданы уже давно образ и чувство соседства, образ, подобный чувству, образ как чувство, а над крышами, еще более выразительное, чем все остальное, трубы, дымоходы, «les cheminées», или нет, дым, ни с чем не сравнимый настоящий дым из настоящих дымоходов.

Чувство общности и одновременно представление о ней совершенно особого свойства, когда ты стоишь у окна в своем доме и видишь во всей округе – которая только так и складывается в круг – при тихой погоде все эти вертикальные, параллельные столбы дыма, при ветре – такие же параллельные, но ложащиеся уже по диагонали, в бурю – параллельные, но вытягивающиеся по горизонтали, с дымом, вываливающимся повсюду из труб, из «cheminées», и норовящим чуть ли не вихрем разлететься во все стороны, но самое сильное ощущение соседства возникает при ясной, спокойной погоде, когда ты смотришь на эти все почти невидимые столбы дыма и скорее угадываешь их очертания по легким завихрениям воздуха над крышами, при этом чувство общности при виде дыма, хоть поднимающегося столбом, хоть разлетающегося клочками, из небольших труб в сравнении с более крупными, массивными, высокими трубами, было обратно пропорционально внешним параметрам вместительности трубы, объемам ее «содержимого». Порою чуть ли не чувство нежности по отношению к соседней крыше, или даже ко всему дому и, почему бы и нет, к его – неизвестным и остающимся неизвестными обитателям, – возникавшее, стоило обнаружить, что случалось не так уж редко, такую мелкую трубу, узенькую, как печная, и при этом не больше цветочного горшка, – и уж точно не выше какого-нибудь поварского колпака. «Нередко»? Да, часто, очень часто.

И под конец хозяин, помолчав некоторое время, снова издал восклицание все тем же тонким голоском, причем так неожиданно, что сидевшая рядом с ним незнакомая девушка вздрогнула, будто слова его громыхнули громом: «Но в действительности как часто, более чем часто, я, особенно когда видел перед собой поднимающийся к небу, прямой, как свечка, столб дыма, представлял себе того невидимого, находящегося в доме под крышей, Авелем, а себя самого, находящегося здесь, его злым братом, Каином!» Выкрикнув это, он тут же обратился к начатому судоку и начал быстро водить карандашом по полю, как будто перед ним был ткацкий станок. Было такое впечатление, что он готовится написать кому-то письмо! Вот только у него не было никого, кому бы он мог написать.

Воровка фруктов, прежде чем выдвинуться в путь, уединилась на некоторое время в каморке под каменной лестницей. Казалось, будто она может там, именно там, где больше трех шагов не сделаешь и где почти не повернуться, набраться сил для предстоящего. Эта комнатушка, этот укромный уголок, так она считала, так она решила, так требовала история, ее и других, должна была служить ей местом собирания сил. Здесь не понадобятся никакие спортивные снаряды или приспособления, ни гантели, ни беговые дорожки, ни эспандер. И без обычных утренних упражнений ей тоже придется обойтись – никакого замахивания палкой, заменяющей собой воображаемое копье, без последующего броска, никакого ритмичного протягивания и закругления пальцев, тянущихся к воображаемому фрукту на воображаемом дереве. Если в комнате и был специальный снаряд, укрепляющий силы без особых усилий, так это только книга. Укрепляющее силы и, почему бы и нет, дающее новые силы чтение. Как это? Книга как спортивный тренажер? Да, та, которую она теперь читала и читала, определенно да. Эта книга читалась сама по себе, как это бывает со многими книгами? Нет, она не читалась сама по себе; ее читала воровка фруктов. Предстояло принять решение, и это решение должно было быть принято еще сегодня. – Но что такого сегодня должно решиться? – Нет ответа. – И вот разглажена загнутая страница, «закладка»: у нее было ощущение, что страницу загнул кто-то другой.

Она сидела на койке, продолжая читать историю мальчика, почти ребенка, который провел день, ночь и еще один день в другой стране, а когда вернулся домой, то выяснилось, что родные даже его не хватились, и эта история перешла у читательницы в другую, трансформировалась в момент, когда она ненадолго оторвалась от чтения, в новый вариант, которого не было в книге, но который без этой книги не сложился бы. Она читала стоя, как бегунья на старте, выставив вперед одну ногу.

Для начала история превратилась в историю ее брата, который был младше ее на десять лет и который теперь, когда она читала тут, в Вексене, там же, в Пикардии, бросив, несмотря на хорошие отметки, учебу в Лицее имени Анри IV в Париже, осваивал, с конца зимы, ремесло «charpentier», плотника. В том эпизоде, который у нее сам собой придумался во время чтения, брат, находившийся в другой, чужой стране, в отличие от книги, оказался ночью в будке при канатной дороге, которую он взломал, не один. Среди ночи к нему присоединился еще один человек, якобы горный турист, который, по его утверждению, заблудился в альпийских горах и случайно вышел к подъемнику. Растянувшись на голом полу, поскольку в будке не было даже скамеек, не говоря уже о матрацах, эти два незнакомых человека, в темноте, болтали некоторое время, как это обычно бывает в горных приютах, словно старые знакомые.

В какой-то момент незнакомец резко прервал свою болтовню, посреди рассуждений о прогнозе погоды на завтра или о чем-то другом. Может быть, он заснул? Но нет, никакого мерного дыхания, вообще никакого дыхания. Тишина в темной хижине не была мертвой тишиной, скорее такой, какая наступает, когда кто-то задерживает дыхание, собираясь совершить некое действие, определенно недоброе. Герой этого рассказа, ее дорогой любимый брат, почти ребенок, находился в опасности, угрожавшей его жизни. Под рукой никакого оружия, только маленький перочинный ножик, который он пытался раскрыть в кармане брюк – но лезвие застревало.

Прямо рядом в темноте теперь раздалось шуршание, постепенно нараставшее и одновременно неотвратимо приближавшееся, будто откуда-то сверху, к лежащему на полу. Временами шуршание затихало, замирало, полностью исчезало, пока не возобновлялось снова, сильнее, чем до того, значительно ближе, почти уже над самой головой, родной головой, а в недрах шуршания, словно в самой его сердцевине, все более явственный, только что локализованный, грохот, громыхание, который вот-вот вырвется наружу и навалится на него – о чем ребенок в горной хижине без света там, в чужой стране, уже чуть ли не мечтал: такими устрашающе таинственными были все эти предшествующие перерывы, с угрожающими паузами в тишине, настолько пугающими, что от них разрывалось сердце.

Как ее могло занести так далеко от книги в сторону какой-то мистической истории, если не сказать триллера, с собственным братом в роли потерянного, покинутого всеми ребенка? Значит, эта каморка, в которой она сидела и читала, никакой особой, только ей предназначенной, защитной силой не обладала, как это представлялось в воображении?

Назад к книге, к чтению, слово за словом. Там такое же шуршание в темноте, предвестники грохота, оглушительный грохот. Но только то, что свалилось, обрушилось на лежащего мальчика в книге, оказалось при свете фонарика всего-навсего походным рюкзаком, который все это время стоял у него в изголовье на полу, а потом, по неведомой причине, медленно, очень медленно, принял наклонное положение и начал съезжать, пока совсем не свалился с грохотом. Хватит привидений. Довольно ужасов. Мальчик остался цел и невредим и на следующий день благополучно добрался до дома, и целой и невредимой осталась его тайна, которая с этого момента будет сопровождать его всю жизнь. Каморка все же оказалась правильным местом для чтения. Книга и каморка. Главное, что она занялась тут чтением в нужный момент. Получается, что чтение из всех разновидностей ее суеверия самое надежное? Разновидность, которой она больше всего доверяет? Которая кажется ей способной на многое? Разновидность, превосходящая все остальные, выходящая за пределы всех привычных, укоренившихся, слишком укоренившихся разновидностей?

То, что в процессе чтения, через него, погружаясь в него, в силу него и благодаря ему можно было и действительно удавалось защитить его, его, столь важного для нее, – вот в чем заключалась ее вера. Это была ее вера и одновременно уверенность, «уверенность веры», как это называлось когда-то.

Пребывая в такой уверенности, что она своим чтением обеспечила ему, брату, надежную защиту, она тут же позвонила ему. Не поприветствовав его, не пожелав ему доброго утра в этот прекрасный воскресный денек и т.д., а главное – не спросив о его самочувствии, сестра, воровка фруктов, запинаясь, сообщила, что она сейчас собирается к нему. Она не оставила ему времени на то, чтобы вставить хотя бы слово, ведь и так было ясно: у него все прекрасно и иначе быть не могло, ему значительно лучше, чем ночью, а самое прекрасное ждет его еще впереди. Только уже потом, после звонка, она спросила себя, почему он не ответил ей таким же запинающимся лепетом, зайдясь от восторга. Что означало это его шумное дыхание, пробивавшееся сквозь ее лепетание, дыхание, похожее почти на стон? Может быть, он хотел ей что-то рассказать? Рассказ и стон? – Темно-желтое мерцание вместо серого света от дождя сквозь трещины в стене: солнце вернулось. Удивительно, хотя, может быть, и нет: она хотела избавиться от солнца на этот день. Лишь бы не видеть сегодня ни единого солнечного луча. Но солнце осталось, оно светило и светило. Жаль светлой сери.

На прощание, прежде чем уйти из гостиницы между двумя магистралями, – опять прощание – взгляд в комнату, которую покинул на заре ее спутник, сопровождавший ее накануне, вернувшийся в Новый город, чтобы развозить на своем скутере еду, по воскресеньям довольно выгодное дело, некоторые клиенты чуть ли не до вечера встречают заказ в пижаме или в халате. Комната чисто убрана, стол и стул стоят почти в геометрическом порядке, одеяло и белье на кровати без единой складочки: так заправляют постели в армии, в интернате, в детском доме. В одном из уголков, на явно недавно выметенном полу – она была экспертом по этой части – что-то лежало, топорщилось, что-то очень мелкое, кисточка, которая, вероятно, оторвалась от шерстяной шапочки Вальтера (так его снова будут звать в эту минуту). Она бережно подняла кисточку и еще бережнее убрала ее к себе, а потом коснулась пальцем собственного лба и стала жать с такой силой и так долго, что там, посередине, образовалось, продержавшееся до самого вечера, а может быть, и дольше, круглое красное пятно, какое можно увидеть на лбу у женщин из Индии.

Она уже собралась уходить из «Auberge de Dieppe», из будущей «Гостиницы в глубине страны», но хозяин перегораживал ей дорогу на каждом этаже, на каждой лестничной площадке, у каждой колонны в обеденном зале. Это делалось без специального намерения, непроизвольно, по неловкости, которая временно образовалась у него, она же, знакомая по собственному опыту с такими состояниями, приняла это как должное и с преувеличенной осторожностью обходила его, превращая все в игру.

Старик не играл. Он даже не сознавал, что все время стоит на пути этой молодой незнакомки. Недавнее яростное добродушие на его лице с невероятно большими для его возраста глазами сменилось сплошной серьезностью. Горькой? Горестной, умоляющей.

Помимо этого, поскольку она один раз уже поработала у него официанткой или служанкой, он придумывал ей все новые поручения, исполнение которых оттягивало ее уход. Фильтры от кофейной машины нужно не просто отмыть до последней зернинки, но еще и вытереть насухо тряпкой, «нет не той, та оставляет царапины, вон той!» На плите в кухне она не заметила крошку от тоста. А в своей спальне оставила незакрытым окошко, только прикрыла, и штору толком не задернула. И вот еще: воск от свечи на столе в обеденном зале, и провод музыкального автомата не вытащен из розетки!

Когда же дело дошло до расчетов, он надолго исчез в своей бывшей «конторе», чтобы принести ручку и бумагу. Как? он возьмет с нее деньги за эту одну ночевку? Да, она сама ему это предложила, каморка под лестницей оказалась для нее дороже денег, а для хозяина – предприниматель всегда остается предпринимателем – это ее «пожелание» показалось совершенно естественным, или, быть может, он просто делал вид, чтобы выиграть время. А процедуру составления счета он вообще растянул до бесконечности. Он прорисовывал цифры и буквы, буквально рисовал их, каждую цифру расписывал словами, в скобках, даже те, которые относились к дате, день, к которому он добавил «dimanche», воскресенье, потом месяц и год.

Ему понадобилось столько времени на это, что она, в конце концов, подсела к нему, сбоку, и стала наблюдать, как он пишет и рисует, пока он не прорисовал последнее: «Auberge de l’interieur du pays», «Гостиница в глубине страны». После чего он, получив от молодой незнакомки – как ее зовут, он знать не желал, – банкноту (небольшую сумму, но деньги есть деньги), отправился за сдачей и снова долго не появлялся, раза в три дольше, чем до того. И как медленно он плелся обратно, возвращаясь в последний раз, все с той же, вполне возможно, намеренной, сопровождавшей все его предшествующие распоряжения и действия, серьезностью, нисколько не наигранной.

Но вот действительно настало время выбраться из этой старой гостиницы на волю, выйти на просторы, на воздух, и как ей вдруг показалось – самое время. Иначе будет слишком поздно. Что будет слишком поздно? Все. Все будет слишком поздно.

Едва она только, после растянувшегося молчаливого прощания, собралась уже было переступить через порог – высокий, широкий, из другого времени, как он вдруг потемнел. Владелец гостиницы, хозяин, стоял с другой стороны, словно намереваясь помешать ей, его гостье, выйти, точно так же, как он накануне не хотел, как показалось на первый взгляд, впускать ни ее саму, ни ее спутника. Не хватало еще, чтобы он расставил руки, загородив выход. Но нет, его руки висели, как обычно висят руки, что старые, что молодые, что детские (быть может, только у совсем маленьких детей это иначе), и уже в следующее мгновение он отступил в сторону, пропуская ее.

Он предложил взять ее багаж и подержать его у себя хотя бы до вечера. Ведь по свободным просторам лучше ходить со свободными руками. Разве бывает что-нибудь лучше такой свободы, такой неотягощенности, полезной для души? – он, по крайней мере, в своей жизни старался по возможности передвигаться вообще без всякого багажа, максимум с зубной щеткой в кармане. Она ответила, что прекрасно себя чувствует, когда странствует с грузом на плечах. Без приличного груза ей как будто чего-то не хватает. В долгом путешествии, как правило, день для нее начинает считаться, начинает что-то значить, обретать ценность, только с того момента, когда она берет на плечи свою отнюдь не легкую поклажу – только тогда день для нее становится днем, даже если это происходит к вечеру или вовсе на закате. Особенно в походах по чужим землям такому наступлению ее личного дня, при первом шаге с грузом на плечах, предшествует появление дополнительного, особого света. Она ощущает себя тогда надежно вписанной в координаты чужой земли, чего не происходит, когда она перемещается по знакомой, родной земле. Он спросил в связи с этим, является ли Вексенское плато, Пикардия, и в частности департамент Уаза, для нее чужой землей, она ответила: «Да». Он сказал, что заметил у ее спутника, «à la peau matte»[46] (перевести как «с темной кожей» было бы неправильно), и у нее, при всех принципиальных отличиях, одну общую черту, нет, две общих черты: во-первых, кривой пробор, две абсолютно кривые линии, даже не линии, а какие-то дикие зигзаги, которые как две капли воды похожи друг на друга, и во-вторых, точно так же похожие, один в один, венки на висках, у нее на правом виске, и у молодого человека на правом, или наоборот, извилистые, много-много, одна над другой, вплотную, вздувшиеся, хотя, говорят, вздувается только жила на лбу, «артерия гнева», но у вас обоих такие вздувшиеся изначально, и в спокойном состоянии, может быть, от общей усталости, хотя вот и сейчас у нее на виске извивается такая вздувшаяся вена, почти объемная, как встречается обычно на висках у скульптур, да и то только если это мужская голова. Она спросила, что это может значить, он же, оставив ее вопрос без ответа, дал ей на прощание полосатое перо канюка и к этому еще зуб кабана, клык длиной почти с палец, острый и твердый как гранит.

Он проводил ее до тропинки, которая вела в сторону от перекрестка и которую знал только он, местный житель. Она дала себя проводить, как будто это было неотъемлемой частью воскресного похода, и даже разрешила ему, у каменной стенки, отделявшей тропинку от территории, примыкавшей к магистралям, подсадить себя, сделав «лесенку», «как в старые времена», сказали они одновременно, в один голос. При этом вполне можно было обойтись и без всякой «лесенки», стена едва доставала до плеч и вся уже осыпалась. На той стороне, уже одна, она опять некоторое время шла, пятясь назад, даже не разобравшись еще, где она находится и куда ведет эта дорога, ее взгляд целиком и полностью был поглощен этой местностью, которая приютила ее на ночь и потом, до настоящего момента. Местность? Место? Да, там все это и было. Там все это разыгрывалось. Там проглядывает она, бойница в стене каморки под каменной наружной лестницей. Игра продолжается!

Неожиданное острое желание вскочить на лошадь и помчаться вдаль по полям, невзирая на это сугубо личное, «наше» воскресенье; при этом она, считай, никогда и не сидела на лошади. Вместо этого она для начала просто пошла вперед, не поднимая головы, с опущенным взглядом, но смотрела она не на носы ботинок, как советовал ей отец, а скорее целенаправленно на землю, стараясь не видеть ничего, кроме земли под ногами. Сзади и со стороны, издалека, совсем издалека она выглядела тяжеловесно, неуклюже, почти горбуньей со своим мешком на плечах, напоминающим военное снаряжение, и двигалась она, покачиваясь, неуверенной рысцой – невозможно поверить, что это то же самое существо, которое вот только что, в роли служанки, вдохновенно кружилось по всей гостинице.

И снова речь шла о силе: удерживая в поле зрения исключительно землю во время своего движения по тропинке, она надеялась таким образом набраться сил или пополнить снова запас, добыв их из подземелья. И это ей удавалось. Только не сводить взгляд, по крайней мере пока, со светло-песчаной дороги, по которой она шагала буквально походным шагом. Глаза должны фиксировать исключительно землю. Ни в коем случае не поднимать головы, чтобы осмотреться или посмотреть на что-нибудь, не важно на что. И самое главное: избегать взглядов на небо, равно как и взглядов, ищущих горизонт, – иначе сила покинет ее тут же и сразу. Ей было на руку, что на тропе не осталось ни одной лужи от ночного дождя, в которой могли бы отражаться какие-нибудь дали или, не дай бог, небо, высокое летнее небо, и тем самым выбивать ее из ритма собирания силы во время ходьбы. Вексенское плато здесь, в Пикардии, состояло ведь в своей основе из пористой извести и водопоглощающего гипса, и потому весь дождь еще до рассвета утек в подземное царство.

Укрепляло силы и то, что здесь приходилось двигаться, по-прежнему не поднимая глаз, по такой почве, которая в глубинах была вся пронизана бесчисленными пересекающимися и сливающимися ручейками, которые потом, где-то далеко-далеко, у подножия плато, в одной из его частей, выходили на поверхность в виде источников. В какие-то мгновения ей казалось, будто она определенно слышит пробивающийся к ней из-под поверхности земли многотысячный ток, вливающийся в воскресную сельскую тишину, среди которой она продвигалась, шаг за шагом, не сводя глаз с дороги, в своих мыслях, один сплошной, одинаковый шум, журчание из недр плато. А может быть, журчание и бурление исходят скорее от, как говорят об этом желтые треугольники на обочине тропинки, проложенных тут труб, по которым поступает газ из России или еще откуда? Или это журчала нефть в подземном нефтепроводе (не в том, что начинается на краю Арктики, у мыса Барроу, Аляска, – ах, Аляска, ах, Россия)? Даже если вместо журчащей воды журчание газа и нефти: это тоже прибавляло силы; ощущение, как от пружинящих футбольных мячей. Поговорить с сибирской подругой, поприветствовать ее по-воскресному? Сейчас в этом не было никакой нужды; она и так ее как будто приветствовала тем, что шагала, погруженная в мысли, по пикардийскому плоскогорью.

По прошествии некоторого времени она позволила себе остановиться, поднять голову, оторвать взгляд от тропинки, которая, кстати сказать, успела уже расшириться и превратиться в дорогу, помеченную тут и там конским навозом (интересно, в ходу ли еще словосочетание «конские яблоки»?). Первое впечатление от ландшафта, безлесого, с виду ровного – чувствуется плато: ощущение, будто ты находишься в некоей части целой земли, при том что эта часть одновременно символизировала собой целое, являясь его центром. Не может ли подобное ощущение обнаруживаться или, как это сказать, выводиться наружу повсеместно, в определенный, не поддающийся определению момент, при известных или неизвестных обстоятельствах? Не повсеместно, но точно то тут, то там, как, например, здесь и сейчас.

Вся местность, а вместе с ней и вся земля, простиралась до горизонтов словно диск, но не совсем плоский, а, если смотреть с той точки, на которой сейчас находилась воровка фруктов, маркируя собой его центр, немного выпуклый, слегка скругляющийся по краям вдалеке, и у воровки фруктов в следующий момент возникло впечатление, будто она стоит на спине, на самом горбу, кита, вполне определенного, того самого кита, который, по преданию, проглотил докучливого глашатая несчастий, пророка Иону, брошенного в море на съедение рыбам, и в чреве которого, до того как кит его выплюнул на землю, тот провел немало дней и ночей, имея достаточно времени, чтобы подготовить свои грозные пророчества, сулящие беды Ниневии или какому другому древнему городу мира. Вместо журчания и бурления из подземелья, теперь, из чрева кита, бурчливое, мелочное ворчание и сердитые проклятья, посылаемые Ионой ввиду приближающегося конца света.

Но история воровки фруктов и ее ближних не место для всяких разных космических аллюзий. Убирайтесь прочь из этой истории, библейские образы, особенно из Ветхого Завета, те, которые допускают соотнесение с теми или иными актуальными событиями, вроде того возвещающего беды пророка, вроде конца света. Следует избегать любого соприкосновения с древними «историями», которые, как утверждается, якобы «не утратили своей актуальности и по сей день», бежать от них как от чумы или холеры. Если в истории воровки фруктов и могут появляться библейские образы, то в лучшем случае такие, которые ни тогда, ни сейчас не являются актуальными, как, например, картина, проникновенно и вместе с тем монументально изображенная Никола Пуссеном (родом из небольшого городка Лез-Андели, в Нормандии, недалеко от пикардийского Вексена), – встреча на поле во время летней жатвы Руфи и Вооза, ставших впоследствии супругами. До этой картины в данной истории еще дело не дошло и не дойдет до самого конца.

Она шла, обратив лицо к солнцу, дальше на восток, утренним часом, который уже приближался к полудню. Ветер, мягкий после дождя, дул на плоскогорье с запада, с вечерней стороны, где, впрочем, до вечера еще должен пройти целый летний день. Дорога, опять настоящая, плавно изгибалась и на сей раз вела действительно ко дворцу, к одному из многочисленных дворцов тут, в Вексене. В каждой деревне имелся свой дворец, часто спрятавшийся между хозяйственными постройками, такой еще нужно было найти. Этот же дворец стоял в гордом одиночестве, на том же месте возвышался когда-то другой дворец, возведенный Вильгельмом Завоевателем. Но и тут: прочь от истории. И тут должно было действовать правило: касаться всего исторического только издалека. Вот почему воровка фруктов обошла замок Завоевателя стороной, справа или слева, и свернула к уже убранным полям, к бездорожью, к кривящемуся пространству. В отличие от своей матери, она не слишком интересовалась дворцами, разве что только потаенными. Целый год она прожила недалеко от Версальского дворца, не испытывая ни малейшего желания посетить его. Ее отец, который в молодости, как он утверждал, «все» читал, высказался как-то по поводу дворцов и замков, заметив, что до сих пор не понимает, почему землемеру, или кем он там был, в романе Кафки так нужно было проникнуть в замок на горе и почему он вместо этого не остался внизу, в деревенском трактире. Что же касается лично ее, дворцы не привлекали воровку фруктов уже хотя бы потому, что при них, как правило, не было фруктовых садов.

Считается, что История, так называемая, та, которая пишется с прописной буквы, с «И», не может избежать маленьких историй, тех, что пишутся со строчной, с «и», в том смысле, в каком говорит жирный мясник-насильник, обращаясь к невинной девушке в одной знаменитой пьесе: «Тебе не избежать моей любви!»[47] Неужели так и есть? Неужели так было? Неужели так будет вечно? Или нет? Или все же да? Как бы то ни было: первый, кто попался воровке фруктов на воскресном пути через поля, был человек, который буквально искал своего предка, пропавшего без вести тут, в Вексене, в последние дни Второй мировой войны, более чем семь десятилетий тому назад.

Она как раз собиралась пересечь одно из кукурузных полей, которые здесь, на возвышенности, еще оставались неубранными, чуть ли не единственные из всех; убирать их будут только осенью. Кукурузные листья бешено шуршали на ветру, это неистовое шуршание, похожее чуть ли не на рев бури, ни с чем не перепутаешь. Но среди этого буйства можно было уловить другое шуршанье, отдельное, меняющее свое местоположение внутри поля, то приближающееся, то удаляющееся, то перемещающееся в одну сторону, то в другую, то вперед, то назад. Она остановилась на границе поля и приготовилась к встрече с каким-нибудь крупным животным, как тогда с отцом, перед чащей, ожидая увидеть зверя не меньше оленя, такого, каким его рисуют на дорожных знаках на обочинах в сельской местности, в прыжке. Было такое ощущение, что там, сквозь плотный строй кукурузных стеблей, выше человеческого роста, продирается тот же самый человек, вышедший из чащи в свое время, только этот, вместо лесных плодов, держал в руках аккуратно сложенные по порядку кости, берцовые или какие другие, которые он называл как-то иначе.

Но не кости в руках удивляли в этом человеке. Обращал на себя внимание свет, исходивший от него в тот момент, когда он вышел из глубины кукурузного поля, темного внутри, почти по-ночному черного, несмотря на вездесущее солнце вокруг. Эта светлая личность не несла в себе никакой опасности и продолжала излучать свет и тогда, когда мужчина, коротко поприветствовав воровку фруктов, безо всякого перехода, как будто это было совершенно естественно, принялся рассказывать о своих многолетних поисках своего пропавшего без вести отца.

Сын, военный ребенок, уже успел состариться. Но до сих пор отец являлся ему во сне. Раньше, до недавнего времени, сын искал его среди живых. Если верить снам, отец пребывал в добром здравии, вот только жил он где-то в стороне от всего, где точно – неизвестно, но определенно в здешних краях, где его видели таким же августом, как сейчас, более чем семьдесят лет тому назад. С недавних пор, правда, когда отец является во снах, он одновременно предстает другим человеком и указывает вместо конкретной могилы в конкретном месте на всю эту область, Вексен, Пикардию. Сыну казалось, будто он слышал во сне, как отец или тот другой поет низким голосом Джонни Кэша: «Нет такой могилы, которая может сковать мое тело!»

И действительно – как знать: кто возьмется утверждать, что его отца нет в живых? Разве не становится в наши времена все больше и больше тех, кто доживает до ста лет? И разве не он, его сын, которому уже перевалило за семьдесят, опубликовал в местной вексенской газете, оставляющей, перед страницами с сообщениями о забитых насмерть и сгоревших в машинах, отдельную страницу для стихотворного творчества местных жителей, свою поэму, в которой была строчка, в вольном переводе звучащая так: «Невероятное, вставай и оживись!» («Invraisemblable, mets-toi en route et deviens mobile!»[48])?

И в соответствии с этим, после того как он побросал все кости обратно, стоя спиной к кукурузному полю, одну за другой, то через правое плечо, то через левое, словно исполняя какой-то ритуал, он живо вытащил, как делал обыкновенно на протяжении десятилетий, фотографию своего отца, совсем молодого, и сунул ей под нос, в полной уверенности, что уж она-то, – «randonneuse», странница, непременно узнает пропавшего и так. Именно она, и никто другой, поможет ему найти отца. Это непременно нужно сделать. Нельзя допустить, чтобы пропавший без вести до скончания века оставался пропавшим без вести. Нет боли больнее и нет безутешнее безутешности, чем те, которые постигают тебя, горюющего о пропавшем. Горюя о пропавшем, он горевал не об отце, а о его ребенке. И ничто не взывает к небесам так громко, как взывает боль по пропавшему ребенку.

Он видел это по глазам незнакомки: она была его союзницей. Образ его отца по-настоящему запечатлелся в ее памяти. И если сейчас у него польются слезы, у нее они тоже польются. Но он не плакал. Он, правда, тяжело дышал, но это происходило от твердой уверенности (отличной от презираемой им надежды, которую он считал пустышкой). Уже почти развернувшись, чтобы продолжить свои поиски, он обнимает ее, и она принимает его объятия, без обычных в таких случаях, как он не раз с этим сталкивался на собственном опыте и как это можно увидеть по телевидению, когда показывают объятия, похлопывания по плечам, похожие на простукивание, предпринимаемое для того, чтобы выявить что-нибудь, какое-нибудь движение чувства, готового заявить о себе, как в музыкальном зачине, и «отвести» его в сторону.

Какое-то время она потом шла, двигаясь не только на восток, навстречу солнцу, но и отклоняясь в сторону, то вправо, то влево, просто пересекая местность, как получалось, и ничего особенного не происходило, о чем можно было бы рассказать, или, как гласила формула старых историй, «не случалось ничего, достойного отдельного рассказа». И вместе с тем было ясно, что и от этого бессобытийного движения вперед, когда глаз ни за что не цепляется и ничто не привлекает особого внимания, останутся картины и образы, которые отложатся где-то внутри; картины и образы, не имеющие ничего общего с обычными фотографическими снимками или зарисовками, не говоря уже о библейских историях. Это были самые обыкновенные картины местности и мест, которые просто попадались по пути, мест, которые даже толком не воспринимались, а просто проплывали мимо, походя. И то, что относилось к остаточным изображениям, которые не образовывались, если глаз специально фиксировался на ком-то или на чем-то или если что-то становилось предметом специального наблюдения, то же относилось и к образам тех мест на земле, мимо которых ты проходишь, не отмечая никаких особенностей, никаких бросающихся в глаза деталей, никаких «достойных рассказа событий». Образами они становились только потому, что человек не осознал их в текущий момент. Они возникали лишь позже, но, в отличие от остаточных изображений, не сразу, но значительно позже, много-много позже, часто по прошествии нескольких лет или десятилетий, причем не в глазах, за веками, а скорее во всем теле. Идущая сейчас по просторам, не обращающая внимания ни на что вокруг, однажды утром или вечером, скажем, лет через восемь, находясь в какой-то комнате, не важно где, согнет руку в локте и только в этот момент увидит тот железный придорожный крест, мимо которого она как раз проходит в настоящее время, образ из прошлого, настоящего и будущего одновременно. Да, как это ни странно, и образ из будущего. Она выйдет из комнаты на балкон, в доме возле «Порт-д’Орлеан», а из локтевой впадины выпорхнет и заполнит все ее существо образ водонапорной башни в Жипсёй, мимо которой она как раз проходит мимо, мыслями где-то совершенно в другом месте. Стоя на балконе, она сделает шаг вправо, и вот уже та светлая волна, с пенистыми пузырьками на поверхности ручья под названием Ревейон, сразу за деревней Рейи, не доходя деревни Делинкур, увиденная ею только что здесь и сейчас, заискрится потом, захватывая целиком и полностью, в виде образа, явившегося из-под пяток той самой женщины, стоящей там на балконе, или откуда еще. Она опустит голову и увидит уже давно пустой крольчатник в деревушке Тюмбрель, осленка, который топчется в полном одиночестве под каким-то деревом, недалеко от местечка Валангужар, ласточкино гнездо под крышей церкви в Монжаву. Она раскинет руки и увидит бывшую усадьбу Сары Бернар на «Бют де Рон», самой высокой точке Вексенского плато, а через окошко – книжные полки, где среди прочего впоследствии обнаружится томик стихов Антонио Мочадо под названием «Soledades», «Одиночества». Она встанет на цыпочки и заметит прачечную на окраине Шомон-ан-Вексена, все стиральные машины с открытыми дверцами и пустые, кроме одной, в барабане которой бултыхается, слева направо и справа налево, синий ком, явно рабочая одежда, – вращается, вращался, будет вращаться. И подобные образы, остаточные изображения, давних лет и десятилетий, допусти она их только к себе, всякий раз, в отличие от ежечасных и ежедневных остаточных изображений, означали бы: «Продолжать играть дальше. Игра не окончена. Ты в игре, моя дорогая, все еще».

Она шагала по плато не просто наобум, но двигаясь по спирали, кольца которой все расширялись и расширялись, словно повторяли тут на земле круги, которые прочерчивали в небе облетавшие друг друга, одновременно постоянно то удаляясь, то сближаясь, находившиеся в непрерывном движении коршуны. На одной из этих ее спиралей, совпавшей с полевой тропинкой, ее обогнал какой-то велосипедист на желтом велосипеде, который она приняла сначала за почтовый. Но какие могут быть почтовые велосипеды в воскресенье? Оказывается, могут – на велосипеде ехала почтальонша в форменной одежде и фуражке с большим козырьком.

Путница посторонилась и поприветствовала женщину, та же сошла с велосипеда и, отвечая на немой вопрос, рассказала, что ее муж, настоящий «facteur», почтальон, уже неделю как болеет, – ничего серьезного, обычный летний грипп, – и она его замещает, только вот раньше никак собраться не могла, не было времени, так что приходится работать в воскреcенье. Все эти официальные ведомственные послания и формуляры налоговых деклараций, которыми были битком набитые ее две почтовые сумки, висевшие по бокам тяжелым грузом, из-за чего было трудно крутить педали, тем более по колдобистым сельским дорогам, а если еще учесть большие расстояния между деревнями, то и вовсе мука, – можно ли было назвать эти бумаги «письмами» или скорее просто «почтой»? Правда, открытки тоже имелись, немногочисленные, несколько штук, отправлены все здешними, немногочисленными, теми, кто – лето, пора урожая, – могли позволить себе поехать куда-нибудь в отпуск, большинство в таких местах, которые на открытках не встретишь, на открытки ведь попадают все больше туристические места, где-нибудь подальше, а то так просто парижские картинки – Сакре-Кёр, Нотр-Дам, Эйфелева башня, художественные приветы, можно ничего не писать. Почти все открытки были изнутри страны, что огорчало помощницу-почтальоншу, они с мужем собирали марки, исключительно заграничные. С другой стороны, внутрифранцузские открытки часто приходили без штемпелей, так что марки можно было отклеить и снова пустить в ход. Только в три вексенские деревни поступила почта из других стран и даже из других частей света, и во всех трех случаях на открытках яркие марки, не сравнить с французскими, и к тому же раза в три больше, особенно из тех стран, о которых она в жизни не слышала (она обязательно попросит получателей, и от имени своего мужа, отклеить эти марки, осторожно, желательно над паром). Одна, из «Королевства Лесото», была отправлена в Монвиль, вторая, из «Республики Косово», каковая, судя по марке – однотонной, ярко-красной, имевшей форму государственного флага с двуглавым орлом – только что отметила первый год своего существования («с…»), пойдет на хутор Монтерлан, недалеко от замка под названием «Мариво», а третья, с маркой, на которой изображены две схлестнувшиеся команды регбистов, послана с одного из островов Фиджи, недавно обретшего независимость, название написано непонятными буквами (если это вообще буквы), и адресована завсегдатаям бара «Chez Pepone» в Лавильтертре; «Pepone» с одним «p».

Почтальонша продолжила затем свой путь и, обогнав путешественницу, двигалась от деревни к деревне по таким же спиралям, словно показывая незнакомке дорогу. Всякий раз, когда она останавливалась перед каким-нибудь домом, казалось, будто она поджидает путницу; будто она прокладывает для нее маршрут, по кусочкам, один фрагмент спирали за другим. Это впечатление, впрочем, было обманчивым, потому что «factrice», «почтарша», останавливалась лишь для того, чтобы бросить отправления в почтовый ящик, преимущественно ведомственные формуляры, требования, угрозы, предупреждения, – и тут вездесущее государство, отсутствие которого здесь, в сельской местности, столь радовавшее сердце, оказалось иллюзией, – при этом ей меньше всего хотелось столкнуться нос к носу с кем-нибудь из обитателей дома или хутора, кому предназначалась эта почта, доставленная к тому же в воскресенье.

На протяжении всего пути случалось, что чужеземная странница, шедшая пешком, обгоняла здешнюю почтаршу, велосипед который был виден прислоненным то у одного дома, то у другого, потом велосипедистка обгоняла путницу, потом опять путница ее… и так далее, и так далее, от одной деревни, от одной епархии, как говорилось когда-то, к другой. Обе они не обменялись за это время ни словом, ни взглядом. И тем не менее было ясно, что они как-то сплотились в дороге и между ними образовалось некое единство, неведомое доселе ни той ни другой, в каком-то отношении уникальное. Такая общность поднимала настроение, хотя почтальонша, порой с трудом крутившая педали, изрядно злилась на это обманчивое плоскогорье с его многочисленными, еле заметными глазу подъемами, эту «faux plat», «псевдоравнину», которой страшились велосипедисты, даже те, кто участвовал в «Тур де Франс». И тем не менее: она и молодая путница, спираль за спиралью, сплачивались все больше, образуя дуэт. И почтальонше вспомнилось, как она, давным-давно, в молодости, путешествовала автостопом по Шотландии и очутилась однажды ночью в одной из привокзальных гостиниц, – ах, эти привокзальные гостиницы, внедренные в вокзалы! – в Глазго или в каком-то другом месте, где из окон ее комнатушки под крышей было видно станционное почтовое отделение – ах, все эти вокзальные почтовые отделения в больших городах! – и как она много часов подряд наблюдала за происходившим в ярко освещенном среди ночи зале, где целая армия мужчин, пожилых, – она видела, как поблескивают лысины, – в длинных серых халатах, сортировала почту, которая, в этом она была уверена, была совсем не такой, как ее теперешняя почта. А путнице, обогнавшей как раз почтальоншу или, наоборот, отставшей от нее, вспомнился, в свою очередь, тот велосипед, такой же желтый, почтовый велосипед, который уже не меньше года день и ночь стоял притороченным к металлическому ограждению возле входа в метро «Порт-д’Орлеан» и который она видела там еще три дня назад, неужели с тех пор прошло так мало времени? после ее возвращения из Сибири, желтый велосипед, почтовый велосипед, только без заднего колеса, или переднего? – и как он там стоял, этот одноколесный почтово-желтый велосипед, стоял и стоял, со своей красно-зелено-серо-сине-черной проржавевшей цепью, распоротым седлом и заблокированными педалями. Но почему при этом он своим видом так укреплял, сообщая надежную уверенность? Только из-за своего цвета? Из-за неизбывной желтизны?

На прощание – опять очередное прощание – помощница-почтарша спросила незнакомку, нет ли у нее какого письма или хотя бы открытки на отправку; завтра же почта пойдет из Шомон-ан-Вексена. Это прозвучало скорее как просьба, а не как вопрос. И надо же, у путницы оказалось готовое письмо, написанное на ходу, – в минуты остановок, – по ходу дела, с адресом, написанным латиницей и кириллицей, с наклеенной маркой и этикеткой «авиапочта». Провожая взглядом почтаршу, которая в действительности была уже почти старушкой, седоволосой, она представила ее себе в окружении ее детей, все как один малыши, почти новорожденные.

Затем участок пути, на котором в истории воровки фруктов не происходило – как звучала старая формула? – ничего «достойного рассказа» или, во всяком случае, ничего такого, что, происходя, само собой складывалось в рассказ. Но разве до сих пор события рассказывались сами по себе? Нет. А следующие далее события, они будут рассказываться сами по себе? Нет, нет и нет. События, о которых рассказывается здесь в этой истории, становятся таковыми только благодаря рассказчику. Без него не обойтись. Я, читатель, как-нибудь переживу без историй, которые рассказываются сами по себе.

Вот так, двигаясь по расширяющейся спирали, воровка фруктов приблизилась неспешно к северо-восточной окраине плато, у подножия которого, возле крутого склона, располагался Шомон, единственный город в пикардийской части Вексена. На узкой дороге, шедшей по кромке плато, очень мало машин, но зато все они неслись на бешеной скорости, как будто они преследовали кого-то или, наоборот, сами спасались от преследования. Они производили впечатление гораздо более быстрых, чем самолеты в небе, которых при этом было значительно больше и которые стартовали один за другим из находившегося поблизости, если смотреть по прямой, аэропорта в Бове, специализировавшегося на полетах в туристические места и в дальние страны, не охваченные крупными аэропортами и большими авиакомпаниями. На протяжении какого-то времени, между деревней Лианкур-Сен-Пьер и хутором Ле Вивре, взгляду открывалась панорама, к северо-востоку от кромки плато, далеко за пределами Бове с его собором и аэропортом. Она остановилась на обочине, и ей представилось, будто она, через все границы Европы, видит совсем другое пространство, и перед ее взором потом действительно предстал Урал, а за ним вся Сибирь; и ни единого самолета не было там теперь в вышине, только сибирский орел, орлан-белохвост. Никаких металлических крыльев, направляющих корпус вниз или вверх над горизонтом земли, но гигантский размах совсем других крыльев, не сопоставимый ни с каким другим. Приблизившись, орел, однако, снова превратился в самолет, скорее мелкий по своим размерам, но зато пилот, там наверху, явно приметил ее и теперь смотрел на нее, исключительно на нее, молодую женщину, стоявшую внизу и не сводившую глаз с его машины: он помахал ей крыльями, сначала левым, потом правым, и пусть это было опять только в ее воображении.

Какой покатой была эта дорога, шедшая по кромке плато, как и вообще все здешние мелкие дороги. Если не было машин, она шагала посередине, по самому «хребту» покатости, и это напоминало балансирование при ходьбе, если не по канату, то по спортивному буму. Она непроизвольно подумала о старике-отце и представила себе, как он в то же самое время, – недалеко от того места, где находилась она, так ей, по крайней мере, представлялось, – плутает, при этом весьма довольный, по ниве, – любая местность была для него нивой, – спотыкаясь, запинаясь, оступаясь (так ей это виделось). С давних пор она в своем воображении становилась свидетельницей жизни своих ближних, в момент их отсутствия, наблюдая за тем, как они спят, идут или чистят зубы, завязывают шнурки на ботинках, крутят ручку радиоприемника, и чем дальше от нее были мать, отец и брат, чем более недосягаемыми, недоступными для связи по телефону или какой-то иной связи, тем более осязаемым было их присутствие в ее, удаленном от них, представлении, – такая вот непроизвольная игра, которая, впрочем, могла смениться страхами и тревогами за них.

Представляя себе отца, как он идет сейчас по похожей покатой дороге, быть может, даже с еще более крутым «горбом», она увидела, что у него неожиданно закружилась голова, он потерял равновесие, держать которое он и так не особо умел, рухнул и сломал себе шею. Падение вниз на ровной проселочной дороге со смертельным исходом, разве такое возможно? В ее представлении – да, как и многое другое.

Сигнал автомобиля: он повторялся, с большими интервалами, все время с разных сторон, и от этого звучал как мелодия. Сигнал был адресован не ей, но она все равно посчитала, что ей, и тут до нее дошло, что нечто подобное она уже слышала, еще вчера, – хлебовозка на окраине Нового города. И вот она уже мчится на сигнал, который успел удалиться, будто свернул на какую-то боковую дорогу. Она должна, просто обязана, догнать машину, должна увидеть ее в воскресенье, должна купить хлеб или что-то другое. К тому же она снова проголодалась, ведь сегодня утром, занятая исполнением бесчисленных хозяйственных поручений в гостинице, она забыла поесть (опять одна из ее забывчивостей).

Несмотря на то что на этом участке не было никаких домов, машина сигналила и сигналила, как будто булочник приехал сюда только ради нее. И он, – рядом с ним в кабине ребенок, – действительно сразу же остановился и дал ей рассмотреть товар, выложенный на прилавке, устроенном сзади в открытом кузове. Нет нужды расписывать все эти буханки, круглые, овальные, от четырехугольных до восьмиугольных, все эти «палки», толстые, тонкие, совсем тонюсенькие, и превозносить до небес их свежесть, их аромат: достаточно было одного того, что это был просто хлеб как таковой, вещь, вещи, оказавшиеся тут в таком необычном месте, на проселочной дороге среди необитаемой степи с ее степными ветрами: казалось, будто видишь такой хлеб и такие хлеба впервые, хлеб – «хлеб», вещь, образ и имя в одном. И все это, вместе взятое, вызвало к жизни в итоге какой-никакой аромат, хотя сам хлеб, отдельные его сорта не были испечены каким-то непревзойденным мастером-пекарем и вовсе не обязательно вышли из печи лучшего производителя багетов в кантоне Шомон, лучшего производителя «ficelle», тонких багетов, во всем департаменте, лучшего производителя традиционного хлеба во всей Пикардии.

И тем не менее и у этого пекаря было что предложить своего. Другие выпекали хлеб с изюмом, инжиром, киви или просто с грецкими или лесными орехами, он же придумал хлеб, пшеничный, начиненный буковыми орешками. Буковые орешки, а как они выглядят? Обычные орешки, только значительно меньше, чем грецкие или лесные орехи, и отличающиеся от них по форме, не круглые, как яйцо, а ребристые, с несколькими гранями и заостренным одним концом, крошечные пирамидки в тонкой скорлупе, заключенные, в свою очередь, в материнскую оболочку со множеством шипов; прочие детали и фотографии – в интернете. Его буковый хлеб, как сообщил булочник на проселочной дороге в степи, – это абсолютная новинка мирового уровня, хотя еще и не представленная на рынке. Проблема в том, что для изготовления одной буханки требуются сотни, во всяком случае, множество горстей орешков. Только тогда этот хлеб, начиненный сначала отмоченными, а потом обжаренными орешками, приобретает ни с чем не сравнимый вкус, который, – небывалое дело для хлеба, – потом еще несколько дней сохраняется во рту, чего не случается ни с одним видом так называемого «фруктового» хлеба, такое послевкусие дают разве что зерна лучших сортов кофе. Только вот собирать буковые орешки большая работа, многие плоды оказываются пустыми, и пока добудешь сотни орешков, необходимых для изготовления одного-единственного хлеба… Но он уверен в успехе. «Такой хлеб нужно вывести на рынок. Рынок просто плачет без него. Такого хлеба никогда еще не было! Вот, попробуйте сами!» И она попробовала, молча, потом еще разок, и согласилась с пекарем, которому она собралась сообщить об этом, но тот уже давно укатил, и сигналы его машины доносились теперь откуда-то совсем издалека.

Только потом она увидела, что руль в машине пекаря был весь в муке. И точно так же только позже она осознала, что и на руках пекаря была мука, когда он прощался с ней (опять прощание), только теперь она ощутила эту муку на собственных пальцах, «мучнистое» ощущение; значит, пекарь сразу, закончив работу, сел в машину? А руки вымыть? ни к чему. Как много всего передается от одного к другому уже задним числом, но зато какой яркий след оставляют эти неожиданно налетающие роем воодушевляющие впечатления.

Одновременно с тем, однако, она сказала себе: «Какие доверчивые все эти незнакомые люди, которые повстречались мне за те три дня, что я нахожусь в пути! Каждый из них прямо с ходу доверяется мне и распоряжается мной, как будто я олицетворенная доступность, и ничего больше. И ничего, кроме этого, других не интересует – никто от меня ничего не хочет узнать. Никто меня ни о чем не спрашивает, не говоря уже о том, чтобы спросить лично обо мне, – о том, как я живу-поживаю. Откуда я и зачем я шатаюсь по здешним краям с тяжеленным грузом на плечах: ни одного человека это, похоже, не занимает. При этом мне все больше и больше, все сильнее и острее, не хватает вопросов, касающихся меня, и пусть это будет хотя бы один-единственный, касающийся, к примеру, моих серег. А где я их купила. Или мне их кто-то подарил. И, почему бы и нет, во что они обошлись. Обычно, где бы я ни была, меня спрашивали о моем «акценте», в любом регионе, в любой стране, даже в собственной, все сразу обращали внимание на мой, как говорили, «легкий акцент» и интересовались, откуда я родом, потому что этот акцент никогда и никем не воспринимался как местный. Здесь же никто не осведомляется о моем акценте, как будто местным жителям и свой-то акцент кажется чудовищным. Что же, я за три дня, проведенных здесь, превратилась в призрак, хотя и милый, вполне приятный, иначе они бы мне так не доверялись с ходу, но тем не менее призрак, который я уже и сама воспринимаю как фантом? Правда: из поездов, из автобусов во время моего странствия мне нередко приветливо махали, гораздо чаще, чем когда бы то ни было, вспомнить хотя бы того пилота, который мне вот только что помахал из своей кабины, и у меня было такое чувство, что со мной разговаривают, меня признают, меня, вполне определенную, конкретную. Но почему со мной не происходит того же самого, когда я оказываюсь лицом к лицу с другими, а если и происходит, то за прошедшие три дня все реже и реже? Что же, я для других всего лишь “медиум”?»

У подножия Вексенского плато, посреди шомонской степи, по которой течет река Троен, воровка фруктов попала на воскресную литургию под открытым небом. Брату придется подождать ее в своем общежитии. Она знала, или, по крайней мере, думала, что знала, – ожидание, во всяком случае некоторое, не составляет для него большой проблемы, определенное ожидание ему даже в радость. Когда он был маленьким и сестра должна была забирать его из школы, она всегда специально приходила с опозданием, иногда с таким значительным, что он оставался единственным ребенком в классе или на школьном дворе. И тем не менее бывало, что он, с блестящими глазами, спрашивал ее, если не сказать набрасывался на нее с вопросом, почему она «уже» пришла.

Она могла бы обойти стороной богослужение. Но при виде сверху, с кромки плато, собравшихся вокруг праздничного стола и священника, там, у реки, и услышав к тому же, словно откуда-то из глубины, начальное песнопение, она испытала то же самое, что при звуке сигналов хлебной машины: непреодолимое желание присоединиться. Ей нужно было непременно принять участие в таинстве евхаристии. Оно взывало к ней, и внутри у нее откликался ответный зов. Это был зов жаждущей и алчущей, зов радостного желания. Бежать вниз, по склону, сломя голову, к собравшимся там, к стоящим неровным широким полукругом возле стола, чтобы не пропустить ни одного этапа, ни одного слова, главное из Ветхого, Нового и Вечного Завета. В спешке она кинулась вниз по откосу, зацепилась за корень, как-то выпуталась и помчалась дальше. Ничего дурного с ней не произошло, вернее, как гласил ее девиз, ничего дурного с ней и не могло произойти. Или все же могло? Она уже давно начала сомневаться. Не напоминал ли ее девиз скорее лозунг в какой-нибудь предвыборной кампании?

Ни священник, ни присутствовавшие не посмотрели на нее, когда она подошла, но молча расступились, чтобы дать ей место в полукруге, хотя в этом, кстати сказать, не было никакой необходимости – народу было совсем немного. Сегодня было то самое воскресенье, единственное в году, когда богослужение проводилось под открытым небом. Эта традиция, уходящая в глубь веков, постепенно уже умирала. (Какое воскресенье по счету после Троицы? Не считать!) Но все еще сюда приходили люди со всей округи, в том числе и из-за пределов департамента. Их можно было, впрочем, пересчитать по пальцам, или, фантазировала она, по ступенькам не такой уж высокой стремянки, используемой для сбора фруктов с деревьев, – и к тому же в большинстве своем они были старыми, очень старыми, древними, и потому при каждой смене положения, прежде всего при опускании на колени и вставании с колен, им требовалась помощь, которую им оказывали почти такие же старики, только не такие дряхлые. Временами казалось, что все они, сидящие на своих складных стульчиках, обхватив свои палки, заснули, но, когда дело доходило до того, что нужно было подняться и опуститься на колени, они тут же снова приходили в чувство. Самой молодой из всех в этом кругу была она. Как во сне наяву, который был особенно ясным благодаря ритму мессы, чтению Евангелия, гимну «Возвысьтесь сердцем!», претворению хлеба и вина в плоть и кровь Христовы, а может быть, только благодаря всему этому только и стало возможным, что она увидела себя претворенной в этих изнуренных и придавленных тяжким грузом, окружавших ее, такой же дряхлой, как они, если не больше, готовой чуть ли не рассыпаться на части. Разбейся, сердце мое! А уже в следующем сне она увидела себя опять в Сибири, на православном богослужении, в платке на голове, как все женщины в этой тесной церкви без окон, а под конец – попа, который начертал ей на лбу елеем знак креста. Вот и теперь настало время для знака креста. Действительно настало? У нее под ногами колышущаяся на ветру трава. Поля за рекой Троен, в самой глубинке страны, белые от чаек, длинноногих, длинноклювых, а в самой их гуще гораздо более крупный и еще более длинноногий баклан. Или там стоял альбатрос? Разве бывают черные альбатросы?

После мессы она еще недолго побыла со всеми. Никто с ней не пытался заговорить. Никто не собирался поверить ей что-нибудь свое, никто не спрашивал, откуда она и куда направляется. Но и между собой они особо не разговаривали, а если разговаривали, то о разных банальностях: о погоде, о том, что съесть на обед и где. Никаких разговоров, вопросов, проявления интереса друг к другу, рассказов больше не требовалось. После чтения текстов и состоявшегося обряда между ними, которые, быть может, завтра или даже сегодня умрут, царило пока чистое настоящее – живая, приподнятая, общая непринужденность, которая, если угодно будет небу или чему еще, сохранит свою живость еще некоторое время, до следующей праздничной мессы под открытым небом, если ты, мы до этого доживем. Столетняя дама хлопнула девяностодевятилетнего старца по заднице. Другая пара старцев прилепилась друг к другу и целовалась до тех пор, пока их пары губ не зацвели новыми яркими красками и щеки не раскраснелись. Парализованный рывком поднялся со своего инвалидного кресла и тут же снова осел, но хоть что-то. Немой обрел дар речи, хватило на одно-единственное слово, но хоть что-то. Ручеек, приток Троена, прожурчал на какую-то долю дрожащей секунды протекающим мимо Иорданом – если, конечно, эта река когда-нибудь журчала.

Здесь можно было обойтись без особого прощания, ограничившись в равной степени формальным, как и бесформенным, но искренним «До свидания!». И пусть это сообщество других по-настоящему не приняло тебя, но все равно оставалось чувство причастности к нему, причем не только на короткое время.

«Достаточно ли мне такого сообщества?» – спрашивала она себя, когда уже ушла довольно далеко и теперь стояла на деревянных мостках, без всяких перил, перекинутых над степной рекой, довольно узкой, но зато очень глубокой, рекой по имени Троен. Ответ: «Подобное сообщество может принести радость, чистую радость. Но этого мне недостаточно».

С этого началось то, что она много позже, когда ей наконец пришло в голову подходящее словосочетание, назвала «часом порчи». Спокойно и быстро несла свои воды у нее под ногами река Троен, в глубине спутанные водоросли, поблескивающие зеленью и равномерно покачивающиеся. Выдра плыла вверх по течению, выставив голову с маленькими черными глазками и взъерошенной макушкой и работая хвостом как рулем, от которого по воде шли еле заметные волны. Когда воровка фруктов перенесла одну ногу вперед, чтобы продвинуться по мосткам, выдра тут же нырнула в глубину, и меньше чем через мгновение на поверхности не осталось и следа от этого крупного животного размером с бобра, которое только что бороздило просторы. Отец, наставлявший ее в дорогу, предостерегал ее от того, чтобы переходить Троен вброд: он сам однажды, когда шел тут по илистому дну, провалился по грудь и только благодаря свисавшей толстой ветке сумел, «если не в последний момент, то в предпоследний», выбраться как-то на берег и снова оказаться в спасительной прерии. Как только обнаруживалось какое-нибудь место, таящее в себе опасность, у воровки фруктов появлялось искушение проверить свои силы.

Нечто похожее на страх она испытывала только за других. Теперь же, хотя она стояла на прочных и относительно широких мостках, ей вдруг стало страшно за себя, и она буквально бегом рванула на противоположный берег, успев спастись, как ей показалось, действительно «в последний момент».

Вперед к тварям земным и небесным, к чайкам, к баклану (или там стояла «héron», цапля?). На пути туда, повсюду среди степной травы, неожиданно много разных животных, как будто здесь, на этом берегу Троена, собрались все роды и виды, не только зайцы, лисы, косули, кабаны, фазаны, – ни одного золотого фазана, увы, – перепела, рябчики, дикие кошки, дикие собаки (на пути к обратному превращению – через одно-два поколения? – в волков), но и одна (1) рысь, два (2) барсука, пара енотов, и в дополнение к этому там и сям сменившие сады на вольную природу растения, так сказать, «садовые беженцы», один сбежавший индюк, один улетевший попугайчик – «домашний беженец», а вон там наверху, в кроне этой гигантской ивы (такие деревья стоят поодиночке посреди троенской прерии), надо же, павлин с короной на голове и многоцветным хвостом, раскрытым веером. И все эти животные разных видов лежали, развалившись, свернувшись в клубок, стояли, вышагивали в траве, то рассыпавшись по всей территории, то чуть ли не сбившись в кучу, самые разные представители животного мира, они составляли сообщество, по крайней мере, днем, – как знать, не набросятся ли друг на друга с наступлением сумерек вон та лисица и лежащая рядом с ней, свернувшись кольцами, змея. Охотников, причем не только тех, которые явятся когда-нибудь по осени, но и тех, которые являлись тут по осени в прошлые годы, столетия, тысячелетия, не было и в помине.

Вот только она помешала этому сообществу – незваная гостья, чужачка, враг. При этом она двигалась по степи с бесконечной осторожностью. Только никаких резких движений и по возможности никаких звуков, разве что неслышное приветствие, на выдохе, и незаметный знак рукой к нему в придачу. И тем не менее: всеобщее рассредоточение, стоило ей сделать один-единственный лишний крошечный шаг, внедрившись в это сообщество там. Прочь кинулась даже змея, исчезнув стремительно в невидимом пространстве, прочь кинулся барсук, в свою степную нору, поднимая столбы пыли, прочь кинулись все звери, кроме лисы, которая пока еще не торопилась исчезать и замерла на ходу, повернув голову назад, к ней, прилипале, возомнившей, будто ее тут кто-то ждет, и вперив в нее пристальный взгляд; прочь кинулись зайцы, фазаны, с лающими криками, прочь кинулся вопящий попугай, прочь кинулись грузным галопом кабаны, прочь кинулась под конец сова, сопровождавшая ее недавно в глубь страны, а тут устроившаяся спать в степной траве в ожидании ночи, и, потревоженная, теперь расправила крылья, тяжело взлетев, бесшумно, как только умеют летать совы, но и этот полет был отступлением, бегством от нее, посторонней, от нарушительницы границ, вечно внедряющейся в чужое пространство нелегально. «Постойте! – крикнула она. – Остановитесь, сволочи!» – рявкнула она, что только ускорило всеобщее бегство, и вот уже тут, в саванне, как будто не осталось ни одного животного, исчезли все, даже павлин, устроившийся в кроне гигантской ивы. Или она обманулась и приняла за павлина длинную пышную ветку, напоминавшую по очертаниям хвостатую птицу? А чайки вместе с бакланом, а цапля, альбатрос? Тоже видения из очередного ее сна наяву? Единственное оставшееся существо из животного мира – муха у нее на руке, которая перебирала в воздухе крошечными передними лапками или чем там еще, словно выводя на весу какие-то письмена, ей в насмешку. Она отливала золотом, эта муха, как отливают золотом, по общему мнению, только навозные, и воровке фруктов, которая не отрываясь смотрела на нее, она представилась в этот момент «королевой животных». Прекрасной золотой королевой. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не прибить эту королеву животных. «Но я бы все равно промахнулась».

После смерти Будды, – кажется, была такая картинка, – все звери во всех концах земли оплакивали махатму, проливая реки слез, и слоны, и львы, и тигры, и орлы, вплоть до мышей и дождевых червей, включая, может быть, жуков-навозников, равно как и майских и июньских жуков: но как все эти звери обходились с Просветленным при его жизни? Изображения: отсутствуют. Слезы, рыдания, повышенное внимание – только после смерти?

Прочь из этого царства животных. Назад к цивилизации, послушно следуя упорядоченному течению реки, ведущей в город. Как называлась та песня из другого века, которую пела Петула Кларк для Америки и помимо этого для всего мира? «Downtown». Интересно, в Шомон-ан-Вексене тоже имелось нечто вроде «Downtown’а»? Но ей, воровке фруктов, было не место в «Downtown’е», она никогда не чувствовала себя там на месте и, главное, никогда не чувствовала себя там желанной. А как ей было необходимо, как она нуждалась в том, чтобы хоть где-то быть желанной, как она тосковала по этому. И кстати – как переводится «downtown»? «Центр города»? Нет. «Downtown» перевести невозможно. (Еще одна непереводимость.)

Какое-то время она отвлекала себя тем, что на ходу перемещала свою поклажу – с плеч на голову, и несла ее так, поддерживая сначала двумя руками, потом одной, а потом обходясь и вовсе без рук, сохраняя равновесие во время своего движения по саванне, примыкающей непосредственно к городку. Какому-нибудь благосклонному наблюдателю эта ее ходьба, с небольшими отклонениями в сторону, как в танце, показалась бы прекрасной и полной изящества; кто-нибудь менее благосклонный воспринял бы это как бессмысленное коловращение пьяницы или даже сумасшедшей; а совсем уже злыдень усмотрел бы в этих движениях воинственность, воинственность врага, человека, ступившего на тропу войны, лично с ним, соглядатаем, – войны не на жизнь, а на смерть.

И все трое были бы по-своему правы. Но главный импульс к ее наступательному маршу исходил от войны внутри ее, не от войны, направленной против какого-то конкретного другого лица, скорее от глубинной ярости против мира, каким он представал перед ней, по крайней мере в этот «час порчи», мира, который она, молодая женщина, молодой человек, считала сугубо своим личным и претендовала на него как на свою собственность, правда, не в том смысле, какой обычно вкладывается в понятие «собственность».

Как же это получилось, спрашивала она себя, продолжая свое затейливое движение, что ей и ей подобным закрыт доступ к миру, теперь и, похоже, навсегда, окончательно и бесповоротно? Ее отец одно время любил попотчевать ее рассказом из собственного детства о том, что его родители, будучи беженцами, оказавшимися в чужой стране, долгие годы имели статус «лиц без определенного гражданства», который распространялся и на него, так что во всех школьных документах стояла отметка «Гражданство: не имеет», а ему было стыдно перед соучениками за это отсутствие гражданства.

Она же не хотела принадлежать ни к какому государству; не хотела иметь ничего общего ни с одним государством мира; она не возлагала никаких надежд ни на одно государство и точно так же не возлагала никаких, решительно никаких надежд ни на какую землю обетованную, даже осеняемую по сей день благословением небес. Ей хотелось исключительно одного – взаимодействовать в данный момент с другими в этом мире. «Мир»? – Определение, пожалуйста. – Мир был миром был мир. Или, может быть, другое определение: мир – это треугольник отношений, в который включены ты сам, природа и другой. О, эти другие! Божественные другие. И она посчитала себя, испытанную воровку фруктов, она считала себя уже давно, причем не только в том, что касается ее воровства, ее путешествий, ее способности включаться и вмешиваться во все, экспертом мира, одним из экспертов, которые задают тон миру, звучащий, надо сказать, по-разному. «Эксперт» по какой части? – Эксперт. Она, сегодняшний молодой человек, сколько всего она могла бы дать, утренние приношения, полуденные приношения, вечерние приношения, из всех приношений самые богатые – утренние. Вот только ее приношения, до настоящего момента, оставались невостребованными и особой любви не вызывали. Мир, ее мир, даже не подозревал о ее приношениях и не желал о них ничего знать до скончания века. Или, быть может, все же ее и их когда-нибудь обнаружат? – Обнаружат? Как какую-нибудь катаракту? – Обнаружат, наконец, обнаружат, и все. Как она всегда про себя мечтала об успехе. – Об успехе? Чтобы оказаться в центре общественного внимания? – Боже сохрани, не надо никакой «общественности» и ее «внимания». Просто успех, и ничего больше. Давать то, что я могу дать. Какие я могла бы явить дорогому моему миру танцы. Сколько всего я могла бы ему пропеть, рассказать, сколько вкусного приготовить, дать попробовать, сколько всего стащить, увести. Я тоже главное действующее лицо. А теперь: экспедиция провалилась. Возвращаться назад? Невозможно. Слишком многие мне доверились. И никто не верил, что я хоть на что-то способна.

Ее продвижение вдоль выпрямленного русла Троена было одновременно движением почти вслепую по прерии в речной ложбине, словно превратившейся в лабиринт. Она недавно боялась за себя? Теперь она испытывала страх перед собой. «Прольется кровь»: тот самый член семьи, дальний предок, которого считали убийцей и который обычно в этой роли врывался только в сны, явился теперь, во сне наяву, среди белого дня, и сказал эти слова ее собственным голосом, голосом чревовещателя. В какие-то мгновения она видела его даже прямо перед собой, в этом удушливом безветренном пространстве низины: глаза человека, совершившего не одно убийство, стеклянные глаза.

Она собрала волосы на затылке и подняла их кверху, подергав несколько раз, в последний раз так сильно, что ей стало больно, и она от боли, вместо того чтобы вскрикнуть, рассмеялась. Ей хотелось, вот так, схватив себя за волосы, перенестись куда-нибудь в другое место, на паром, который ходит по Енисею в Сибири, где она работала бы паромщицей и всю жизнь чувствовала бы себя в безопасности, или просто куда-нибудь на юг, к Уазе, например, к шлюзу в Л’Иль-Адам, за пределы этой земли, Вексена, Пикардии: и там она была бы спасена от себя самой, обслуживая шлюз, работая в застекленном со всех сторон машинном отделении, где она трудилась бы день и ночь, нажимая на рычаги – что она уже делала однажды летом, устроившись помощницей, – надежно защищенная по праву беженки от здешней потомицы злодея-убийцы.

Идти вслепую, чтобы выбраться из лабиринта. Закрыть глаза: будут ли там, под веками, по-прежнему тянуться строчки, всегда служившие надеждой и опорой? И там действительно замерцали письмена, вот только все строчки сбились в безнадежный сумбур, не разобрать ни одной буквы, все в куче, будто сложенной для костра. Лечь на траву, как это часто ей помогало вернуться к формам и краскам дня. Сон сразу сморил ее, вот только она успела вырвать травинку, словно собираясь, потянув за нее, выдернуть с корнем всю степь: а к этому в ушах стрекот кузнечиков по всей степи, неистовое стрекотание, в котором не осталось ничего потаенного.

Какие-то обрывки отцовских рассказов мелькнули огоньками у нее в голове: молодой человек, который, проникнув в клетку со львами, разделся там догола и принялся поливать львов водой до тех пор, пока – Никаких львов под рукой, разве что несколько быков, за колючей проволокой, да и то не быки, а скорее бычки, совсем молодые. Единственно, кто был в пределах доступности, это стадо коров, из которого отделилась одна, подошла к ней, полизала шершавым языком руку и хотя бы подцепила отданный ей охотно на растерзание платок, который она тут же и зажевала. Никакой молнии, которая, как ей страстно того хотелось, обрушилась бы ей на голову среди ясного неба. Но хотя бы вон там: огромное темное облако в форме акулы – мгновение, и оно уже рассосалось. Она ощущала себя диким зверем, который кружит по степи, причем таким, который – черт побери! – жаждет того, чтобы его затравили. Увидев мертвого зайца, которого несло течением Троена, она подумала: «Это я!» Предстояло Великое Падение или оно уже совершилось? И она только для видимости перемещалась по земле? – И она, которая, если нужно, умела петь так нежно и попадала в тон, как никто другой на свете, запела, отчаянно фальшивя, усиливая фальшь что было мочи, приближаясь к оглушительному гомону мужских голосов, вплетая редкие стоны. Она шагала в ритме воинственного походного марша и всю дорогу орала и стонала.

Но разве не было такого правила на случай подобной необратимой внутренней порчи, что нужно пользоваться крупными и мелкими внешними неприятностями, чем они хуже, тем лучше, чтобы противопоставить что-то этой порче, а если повезет, и вовсе истребить ее посредством собственного волшебного противоядия, весьма эффективного? Вполне возможно: но на воровку фруктов это правило больше не распространялось; какие бы неприятности ни случались вовне, пусть просто мелкие досадные недоразумения, все они, напротив, только усиливали ее внутреннюю сумятицу. Так, она ступила в осиное гнездо и попыталась убежать, но в одно мгновение неприятельский отряд нагнал ее и всю искусал, на удивление точно попадая в цель, словно профессиональные снайперы, которым ничего не стоит в один миг прорешетить картонный силуэт. А потом на окраине города в каждом саду кидающиеся на нее из-за заборов собаки, щебенка, стреляющая с грохотом по воротам изнутри, беспрерывное неистовство и рычание, готовность тут же разорвать ее на куски (так ей нередко казалось, чему ее мать находила объяснение в том, что на нее саму, когда она была глубоко беременна, однажды напала гигантская собака). Но разве не складывались все эти звуки животных, постукивание клювами аистов, куриное квохтанье, гусиное покрякивание, в единый звуковой ряд, если не сказать в мелодию, – за исключением рычанья и урчанья вот этих собак, отличавшихся к тому же от молчаливых диких собак в саванне? С другой стороны, разве лай собаки, или даже нескольких, ночью, в сельской местности, издалека, то где-то в долине, то где-то еще, не служит успокоительным сигналом заблудившемуся путнику? Это верно. Но тот час прошел без единой паузы, без единой возможности заметить хоть что-нибудь вокруг, хоть что-то осознать, без того, что помогло бы ей, в ее паническом бегстве (только вперед!), сделать столь необходимую для осознания происходящего остановку. Но послушай, дорогая, вот из того дома сейчас, и вот еще из другого, где-то далеко-далеко, доносится нежная музыка, далекий звук! – Конечно, она воспринимала эти звуки, и те, и другие, и третьи, раздавшиеся секунду назад, и все эти нежные отдаленные мелодии проникали в нее, в самую глубь, и продолжали там разливаться дальше, вот только даже слыша их, она думала про себя: «Никогда мне не вернуться домой!»

Степной лабиринт перешел в городской, но не такой, как был в Новом городе: если там спирали новостроечных поселков все время сжимались, не выпуская никого на свободу, к природе, то здесь все улицы шли более или менее прямо насквозь. И откуда ни посмотришь, отовсюду в перспективе виден центр городка Шомон; но тем не менее и тут у нее было ощущение, будто ей приходится, как до того в саванне, пробиваться вперед, шаг за шагом, чуть ли не на ощупь.

При этом никаких препятствий на пути не было. Никакой улочки, которая упиралась бы в стену. Никого, кто стоял бы поперек дороги. Был разгар летнего дня, и ни одного человека, ни одной кошки. По крайней мере, хоть воробей, и на том спасибо. Хоть бы какие птичьи какашки свалились с ясного августовского неба, желательно шматок покрупнее, желательно прямо в лоб! Разве нет на свете людей, которые надежно притягивают к себе такого рода вещи? Почему же ей не дано такое, в этот час?

Никого, с кем она могла бы поздороваться и кто поприветствовал бы ее в ответ. В дополнение к произошедшей неисцелимой порче, которая никуда не делась, на нее напала теперь еще та дурацкая неуклюжая растяпистость, которая, хотя и неизвестно, от рождения или нет, была свойственна ей и которая не проявлялась, лишь если речь шла о воровстве фруктов и сходных делах. Она запиналась о собственные ноги, сшибала зеркало заднего вида у припаркованной машины, поскальзывалась на ровном месте, там, где ничего скользкого не было, обшаривала все свои карманы в поисках того, что сама же держала в руках. Смотреть на это было бы забавно только издалека. Вблизи же: безнадежно искаженное лицо. Говорят, «дуракам всегда везет». Ей решительно не везло, то, что с ней происходило, было полной противоположностью везенья.

Середина летнего дня, а в этом богом забытом Шомоне в отдельных домах – все они, в том числе и те, что стояли в центре города впритык друг к дружке, казались отдельными – уже начали запирать ставни: оглушительное хлопанье ставен тут, оглушительное хлопанье ставен там, и тут, и там, на короткое мгновение мелькает запирающая их рука. Главный супермаркет: закрыт, вместо света только «дежурное освещение». Из имеющихся в наличии двух баров: один по воскресеньям так и так не работает, а во втором, где среди прочего продавали всякие табачные изделия, как раз начали опускать железные ролл-жалюзи: гулкое эхо по всему в целом беззвучному городу; в обычной ситуации, только ради того, чтобы хоть куда-нибудь зайти, она бы еще забежала купить каких-нибудь сигарет, не для себя, для кого-нибудь. Единственный ресторан не обслуживает, причем уже год. Киоск, где продают пиццу: откроется только вечером. Заграждения перед входом в благородную ренессансную церковь перед подъемом на плато. Сверху, со стороны железной дороги, свисток поезда, один-единственный, но такой протяжный, как будто это уже последний поезд, причем не только на сегодня.

Прочь! Прочь от даунтауана этого Шомон-ан-Вексена, все равно куда. Почему бы не отправиться сразу к брату в его бараки, на окраине города? Нет, в таком безнадежно смятенном состоянии она не могла показаться ему на глаза.

Для начала идти на север, в ее любимом, сто раз оправдывавшем себя направлении, – одно только плохо, что краем глаза она видела свою тень, укороченную и раздавшуюся вширь. Еще не хватало в придачу ко всем радостям пялиться на собственную тень. Но что это там? За забором дерево, полное вишен. И вот она уже свернула с дороги или, скорее, завернула, со свойственной ей грацией, в лазейку между забором и деревом, – и как она ее только высмотрела, – и, не успев туда зайти, уже вернулась с целой пригоршней вишен, еле умещавшихся у нее в руке. Как это? Вишни – в августе, а не в июне? Речь шла о том сорте, который называется кислая вишня, она более светлая по цвету и с более плотной, блестящей кожурой. Секунда, и первая вишня уже сунута в рот, на ходу, и еще одна, в надежде, что вся кислота, сконцентрированная в этих ягодах, как-то поможет ей.

И снова ничего не произошло: было, конечно, понятно, что эти вишни – кислые, раз они такого сорта. Но у нее во рту никакой кислоты от них не чувствовалось; у них вообще отсутствовал какой бы то ни было вкус, сколько она их ни съела. Было такое ощущение, будто за один этот про́клятый час порчи, который все никак не кончался, она утратила всякий вкус. Она решила проверить на кресс-салате, который рос на берегу одного из двух, разветвлявшихся тут и протекавших через Шомон рукавов Троена: то же самое безвкусие и у этой, обычно такой ядреной травы, и то же самое повторилось c известными своей горечью можжевеловыми ягодами. И даже когда она принялась объедать самые гнилые места у паданцев, попадавшихся ей во множестве в городских предместьях, – набивала себе полный рот этой гнилью и высасывала сок подпорченной мякоти, чтобы потом ее проглотить: ничего, кроме бесконечного всеохватного безвкусия, как внутри, так и снаружи. Ей даже не стало плохо. Хоть бы она заболела от этой дряни! Но никакой реакции: физически воровка фруктов чувствовала себя здоровой, несокрушимо здоровой, пребывающей в полном и, можно сказать, злокачественном здравии.

Дорога в город шла по прямой, но воровка фруктов шагала, так ей казалось, как-то криво, склоняясь все время вбок, все больше и больше, и в город вошла совсем уже скособоченной. Но нет, она не упадет, на сей раз нет, сегодня нет. Дойдя до поросшей травой круглой площади, которая одновременно имела вид тихой захолустной гавани, она стала посередине и выпрямилась, вместе со своим тяжелым грузом. Никогда еще в жизни она не стояла так прямо.

При этом она не имела ни малейшего представления, куда двигаться дальше, и не могла сойти с места. Она окончательно запуталась, и это подействовало на нее в данный момент благотворно. Перед глазами деревья на площади, некоторые обклеенные плакатами, в основном поблекшими, с информацией о праздниках, концертах и в первую очередь – типично для Вексена – блошиных рынках, «braderies», «vide-greniers», которые состоялись уже много месяцев и даже много лет тому назад. И только один плакат анонсировал будущий концерт Эминема, который должен был состояться летом следующего года, далеко от Шомона, по ту сторону французской границы, в Брюсселе. На одной из скамеек на площади забытый или оставленный намеренно чемодан: вот сейчас он взорвется и разлетятся во все стороны мелкие и крупные гвозди, – ее это вполне устраивало. Черные мухи мельтешили у нее перед глазами, и чем решительнее она пыталась их разогнать, тем больше их становилось. Краем глаза она увидела мотоцикл, пересекающий с грохотом площадь, тяжелый, внушительных размеров, не «Харлей Дэвидсон», конечно, но все же «Мицубиси», а на нем «Вальтер» или кто-то с его профилем, и если бы у нее было хоть немного сил, она рванула бы за ним и запрыгнула бы к нему на сиденье сзади, чтобы отправиться вместе через Балканы на Пелопоннес. Безнадежно, безнадежно, безнадежно.

На том месте, где она стояла без движения с прямой спиной, посреди площади на окраине города, в траве виднелся землистый круг, тускло-серого цвета, выцветший, как и большинство плакатов на деревьях. Здесь был расставлен когда-то, уже много лет тому назад, цирковой шатер, совсем небольшой, похоже. И вот на этом самом месте, так было задумано в истории воровки фруктов или так складывалось во сне наяву, должна была пролиться кровь. Там должна была произойти схватка, пусть не такая, когда битва идет не на жизнь, а на смерть, но почти. Так распорядилась ее история.

Какая-то женщина, приблизительно того же возраста, что и воровка фруктов, выбегает из закоулка между последними домами предместья (или прямо из дома?) и, устремившись к воровке фруктов, набрасывается на нее с кулаками. Нанося первые удары, она что-то такое говорит, но непонятно что. Это скорее какое-то бормотание, из которого, при желании, можно понять, что избиваемая увела у нее мужа или что-то в таком духе. Важную роль в этой сцене играет, как всегда, боковое зрение. Уже с первого удара жертва нападения улавливает краем глаза, что знает нападающую. Это один из ее двойников, которые видятся ей, если немного переиначить слова Анны Ахматовой, на всех углах с пятилетнего возраста «забравшимися в переулок силуэтами»[49], и это не пригрезилось воровке фруктов: это действительно так. Как ни странно, но на протяжении всей ее жизни все эти двойники, все эти девочки, девушки, а потом и женщины, после начального периода борьбы за ее внимание, почти неистовой, страстной, безоглядной, – словно им, двоим, избранным, было назначено стать подругами, самыми близкими, до скончания века, – резко переходили к неожиданно прорывавшейся ненависти, направленной на нее, воровку фруктов. И всякий раз у нее было ощущение, что она заслужила эту ненависть – не поддающуюся объяснению и никогда никем открыто не объяснявшуюся. Она испытывала смутное чувство вины. Она что-то обещала своим двойникам, но не смогла сдержать обещания. Она ввела их в заблуждение. Они разочаровались в ней окончательно и бесповоротно. В их глазах она мошенница. Обманщица, лживая насквозь, до мозга костей. Она заслуживает со стороны обманутых только ненависти.

И вот теперь, на этой обычно безлюдной площади предместья, ненависть впервые обрела зримые формы. Ненависть одного из двойников вылилась в физическое насилие. Но почему именно здесь, хотя ведь по правилам, действующим и за пределами этой истории, даже если двое уже давно разошлись и не общаются, живя в своей привычной обстановке, то, встретившись по воле случая в чужих краях, они, по крайней мере непроизвольно, здороваются друг с другом, при том что в своей обычной жизни уже сто лет не делали этого, или вовсе мирятся, причем – и это тоже входит в правила – надолго? Или, быть может, подобная ненависть двойника является такой ненавистью, которую уже ничем не смягчить и которая именно в момент неожиданного столкновения в незнакомом разошедшимся подругам месте, наоборот, как раз выплескивается наружу, сразу, с ходу, с места в карьер, выливаясь в насильственные действия без всякого предупреждения? Неужели это так? Да, так. Так было.

Впервые в жизни воровке фруктов пришлось столкнуться с прямым насилием. Бокс, бывший некоторое время в лицее весьма популярным среди девочек, не в счет: то было благое дело, укреплявшее дух и учившее быть начеку, глаза в глаза с противницей. Но тут не было никаких глаз, не было даже лица. Оно, это лицо нападавшей, буквально потерялось, утратив какое бы то ни было сходство с ней, избиваемой.

В какой-то момент она нанесла ответный удар. Она ударила – и как! – и это тоже впервые в жизни. Схватка между ней и двойником продолжалась какое-то время. В рассказе же: все разворачивалось стремительно. Кровь из носа впитывалась в стружки на пожухшем круглом пятачке: ни с чем не сравнимые пятна от крови из носа. Растущая кровожадность той, от которой исходило насилие, – и ярость, подталкивающая к нанесению смертельного удара, у другой, вынужденной отбиваться, ярость, вспыхнувшая всего лишь на одно мгновение, но это мгновение она запомнит на всю жизнь. Впоследствии воровка фруктов будет убеждена, что она ни разу не прикоснулась к той напавшей на нее, но скорее превратилась в свалившийся нежданно-негаданно с неба вращающийся на лету метеорит, который врезался в землю и по инерции все продолжал бешено вращаться, пугая ее противницу своими острыми краями и выступами, от которых она в конце концов с ревом и скрежетом зубовным в страхе убежала прочь.

Потом наедине с каплями крови, одна-две совсем еще свежие, другие подсохшие, как будто очень давние; и, кстати сказать, их не так уже и много, и не такие они большие, как ей казалось, пока шел поединок. Чья это кровь, кого из двух сражавшихся? Не важно. Неужели она плачет? Она не плакала, но готова была расплакаться, и это тоже впервые в жизни, нет, не в жизни, а впервые за эту поездку. Хоть что-то. Чего еще хотеть для начала? Впервые даже в мыслях о своем двойнике, являвшемся «на всех углах», у нее не было чувства вины. Нет, она никого из них не обманывала, никому не втирала очки. Она была честной в том, какой она была, и она останется тем, чем была, воровкой фруктов. «Это место нужно запомнить, вместе с названием!» – подумала она. Но ведь названия и имена не имеют никакого значения в ее истории? – Это – имеет. Это название имеет прямое отношение к делу. – И как оно звучит? – «Derrière les jardins», «За садами». И одновременно: «Иди по жизни, только ни от кого не защищаясь, и ничего не бойся»? Она защищалась, и она боялась.

По ту сторону объездной дороги, посреди продолжающейся за окраинами Шомона степи, разделенной на полосы рукавами Троена и превратившейся в реку-степь, барачный поселок для рабочих. Тоже новый город, тоже Ville Nouvelle, в процессе становления? Возможно. В нашей истории мы можем на этом не останавливаться. Достаточно тут и так всяких Новых городов, Villes Nouvelles.

Пешеходный переход через многополосную, широкую, как настоящая автострада, объездную дорогу, движение на которой регулируется светофорами. Времени достаточно, чтобы теперь, летним днем, транспорта почти нет, перейти через нее, по зебре, неспешно, широким шагом, повторяя шаги вслед за Джоном Ленноном, Полом Маккартни, Джорджем Харрисоном и Ринго Старром, когда они, уж больше полувека тому назад, переходили по зебре Эбби-Роуд для фотографии на обложку своего альбома.

Но воровка фруктов задержалась у перехода. Перед ним был выставлен частокол из металлических столбиков, призванных помешать машинам из центра города без долгих размышлений вывернуть на большую дорогу или для чего-то еще. На столбиках, разной высоты, – одни на уровне человеческих бедер, другие на уровне груди, – были насажены шарики, тоже из металла, покрытые белым лаком; лак на многих из них частично, а на каких-то и полностью был снят, соскоблен, счищен, стерт, руками, ногтями или чем еще всех тех пешеходов, которые годами стояли тут и ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти через объездную дорогу.

Какой-то мужчина прохаживался возле частокола, в малярном халате. Он фотографировал и зарисовывал, попеременно, следы, оставленные на поверхности белых шаров руками и явно чем-то еще, явно не руками пешеходов, остановившихся у светофора. Фотограф-неудачник? Художник-неудачник? Он не производил впечатления ни того ни другого. Графические композиции, сложившиеся на поверхности этих шаров, которые, кстати говоря, как будто были созданы для того, чтобы опереться на них рукой во время вынужденного ожидания на обочине большой дороги, как будто были созданы для ладоней, имели, как и повсюду в мире, при всех отличиях отдельных шаров, общий ритм и последовательность чередующихся элементов. Он давно уже перемещался между континентами, позавчера в Пекине, вчера в Абу-Даби, сегодня в Шомон-ан-Вексене, чтобы документировать и архивировать подобные объекты. Особенно важно ему было сделать это в Шомоне, в его родном городе: эти отпечатки и насечки, это бессознательное стирание, сцарапывание, соскабливание, производимое прохожими, застрявшими у светофора, так думал он, было единственным, что соединяло Шомон, – который в остальном был в его глазах совершенно отсталым захолустьем, оторванным от всего, как будто находящимся на Луне, или на Марсе, или на Нептуне, и в любом случае отстоящим от Парижа значительно дальше, чем Владивосток и Ушуая, – со всем миром, с земным шаром. И к этому как нельзя лучше подходило то, что эти шары имели форму глобуса, детского глобуса, а царапки и потертости, оставленные пешеходами, напоминали на всех глобусах очертания морей и континентов, на каждом разные очертания, мировые моря, части света. А кроме того, была еще одна особенность: верхушка глобуса, изображавшая полюс, во многих случаях была соскоблена и там зияла чернота вместо преобладающей у всех шаров белизны покрытия – как будто полюс, Северный полюс, растаял, а вся планета покрылась вечным льдом и снегами. Какая серия фотографий и рисунков могла бы из этого получиться, не сегодня, не завтра, но через десять-двадцать лет, если бы он составил антологию образцов рукодельного творчества пешеходов, разукрасивших urbi et orbi[50] придорожные шарики! Время от времени он прикладывался к бутылке, стоявшей возле его ног, удлиняя тем самым перспективу. И на каждом шаре или глобусе земли свой особый вариант – как, например, на чисто белом Малом Глобусе Шомон-ан Вексена, которого как будто еще не касалась ни одна рука человеческая.

Она все еще не торопилась переходить через дорогу и наблюдала за ним, пока он наконец не взглянул на нее. Ей это было очень нужно. Она нуждалась в ком-то, кто мог бы сказать или дать понять ей намеком, что́ с ней происходит и что́ ее еще ждет: ей нужен был оракул. Что будет со мной дальше? хотела она спросить оракула, не произнося своего вопроса вслух, но просто молча предъявив его, приблизившись. И для этого тут было самое подходящее место, и собиратель глобусов, попавшийся ей здесь, был самым подходящим для этой цели. После битвы «За садами» то самое приключение, которое привело ее в глубь страны, снова очнулось, пробудившись ото сна. Ведь невозможно было себе представить, чтобы ее история закончилась про́клятым часом порчи. Так она не могла и не должна была закончиться. Речь шла о приключенческой истории, и приключение до конца истории должно было оставаться при ней. И, разумеется, не только до конца истории, но и дальше, – иное развитие противоречило бы природе подобных приключенческих историй.

Окраинный художник, заметив ее, выпрямился и для начала рассмотрел ее как следует, сосредоточившись исключительно на лице или даже только на глазах. Оторвавшись от своей работы, он даже не мигнул, взгляд на незнакомку не требовал смены фокуса. Потом он сказал: «Укусы осы в первый момент кажутся очень болезненными, гораздо более болезненными, чем укусы пчелы, но боль быстро проходит, и к тому же, если только укус не пришелся в губы, ничего не распухает. – Но вот что действительно видно: ты только что побывала в бою, ты только что побывала на войне, причем на войне двоякого рода: реальной, на которой ты прекрасно сражалась, и другой, на которой невозможно сражаться ни хорошо, ни плохо, эта другая есть классическая великая война, подлинная: война с самим собой. Но ты, как мне кажется, пока что выжила и на этой войне, и от всего этого, вместе взятого, от реального боя и схватки с собой, ты буквально расцвела. Какие глаза! Какой цвет! Бывает же, как пишут, “чистота глаз после молитвы” – или правильнее “в молитве”?: почему же не может быть чистоты глаз после сражения? – Ты вернешься, ты не умрешь на войне; но вернешься неизвестно куда. – Как часто за словами скрывается злость, когда один человек говорит другому: “Я знаю тебя. Я узнал тебя”. Это не просто злая фраза. Проклятье. Проклинание. Но когда я говорю тебе: “Я узнал тебя, я знаю тебя”, это совсем другое. “Никто меня не узнаёт”: отставить навсегда такие жалобы. Тебя узнали и будут узнавать в будущем, еще как, причем не только такие пьяницы, как я. Блажен тот, кто тебя узнает. Он сможет бесконечно радоваться тебе как ребенок. И гордиться тобой, как Людовик Святой гордился своей королевой, как ее там звали? Но надо быть готовым ко всякому. Для собственного же блага. – Почему имя “Reine”, “Рен”, “королева”, встречается только на старинных надгробиях или где-нибудь на краю света, в Канаде? В Эдмонтоне у меня была одна знакомая, ее звали Рен. Накладывать тени на веки тебе совершенно ни к чему. – У тебя на носу я насчитал шесть веснушек. Или у меня двоится в глазах? – Волосы после мытья ополаскивать выжимкой из ореховой скорлупы, это придает каштановым волосам, как у тебя, совершенно особенный блеск. – Мою мать в детстве укусил шершень, в переносицу, между глаз, и она на несколько дней ослепла. Она говорила мне, что трех-четырех шершней достаточно, чтобы свалить лошадь наповал, хотя откуда ей это было известно?»

Не брату пришлось ее ждать, сидя в общем зале рабочего общежития, а скорее, наоборот, ей, его сестре. Он пошел ей навстречу, сообщил один из его коллег. Но откуда ему было знать, с какой стороны она придет? По воспоминаниям это могло объясняться так: с давних пор ее брат, поджидая кого-то, в какой-то момент испытывал потребность пойти навстречу, не важно кому.

На время ожидания ей был предложен стул, с которого один из рабочих смахнул рукою пыль. Она сидела недалеко от двери, где было постоянное хождение туда-сюда. После времени, проведенного в по-летнему безлюдном городке, она наслаждалась этим коловращением, не связанным с исполнением какого бы то ни было поручения или задания. И хотя постоянно кто-то входил и выходил, ни у кого из этих рабочих не было каких-то особых дел, во всяком случае никаких конкретных поручений или приказов, которые им нужно было исполнять, при этом, несмотря на то что кто-то двигался быстрее, чем другие, никто из них не торопился и не выглядел загнанным. Слово «праздность» подходило к ним как нельзя лучше, в смысле ничегонеделанья, воодушевленного, не такого, как бывает, когда человек «отсиживается на больничном», а вполне здорового. Удивительно было и то, что все рабочие, без своего рабочего облачения, в повседневной одежде, выглядевшей на них особенно празднично, казались ей очень красивыми, излучающими элегантность, отличающуюся от элегантности любых манекенщиков на подиуме. Это впечатление усиливалось еще и от того, что она, держа в поле зрения дверь в ожидании совершенно конкретного человека, своего брата, всякий раз, когда появлялся не тот, кого она ждала, воспринимала это альтернативное явление с особой физической остротой, видя в каждом нечто совершенно необыкновенное, обладающее своим уникальным обликом, своим индивидуальным светом, своим излучением.

Единственный, кто буквально ввалился в барак, был ее брат. Сразу было видно, что он в тревоге, в тревоге за свою сестру, и почти одновременно с этим – злость на то, что он должен тревожиться за нее.

Семейная болезнь – тревожиться друг за друга? И желание отправиться навстречу, когда радостное ожидание ближнего резко сменяется жуткой тревогой? И желание позвать, выкрикнуть, из глубины души, имя будто пропавшего на веки вечные – брата, сестры, матери или даже отца, – при том что «пропавший» в действительности просто на какое-то мгновение исчез из вида, зашел куда-то поблизости, всего-навсего в соседнюю комнату?

Впечатление, будто он сердится на сестру, оказалось обманчивым. Оно возникло из-за изменившегося лица брата, которого она не видела больше года. У него не только появились усы, но еще и брови стали как будто гуще и срослись на переносице. Он тут же без слов подхватил ее и увел к себе в барак, где они потом сидели за столом друг против друга.

При этом и его голос, – когда он наконец открыл рот, – показался поначалу каким-то резким, хотя в нем не было неприветливости: как и с утра, по телефону, в нем была незнакомая скрипучесть, – пока до нее не дошло, что это у него просто ломается голос; в нем почти ничего не осталось от того родного детского голоска, который пока еще и взрослым не стал.

До того он долго молча смотрел на нее, с неподвижным лицом, будто ожидая от нее какого-нибудь слова, одного-единственного, того, от которого все зависело. Подбирая такое слово, – она обязана была его найти! – она, как завороженная, смотрела на рыжеватые волосинки в его пока еще редких усах, их было две-три, не больше, и такие же волоски, в том же количестве, на бровях, – рыжеватые волоски, какие она видела ребенком у отца – уже успевшие давно поседеть – и какие были якобы и у отца отца, и так далее по нисходящей в глубь веков, теряющейся в ночи?

«Как у тебя дела?» – спросила она тем тоном, каким способна была задавать подобные вопросы только она, воровка фруктов. «Comment vas-tu?» На что брат сначала ничего не ответил, а просто cлегка улыбнулся, улыбкой, которая сначала проступила в двух сведенных судорогой точках на щеках, слева и справа, но потом засветилась на всем лице, и она увидела перед собой ту маску индейцев с берегов Юкона на Аляске, на щеках которой висели, дергая лапами, две мыши, которые, по преданию, «грызли человеческую душу». Если у брата когда-то и болтались на щеках такие мыши, сейчас они бесследно исчезли.

Все истории Вольфрама фон Эшенбаха разворачиваются, как и эта история, во Франции, но написаны они, строка за строкой, рифма за рифмой, по-немецки, украшенные кое-где, в подходящих местах, французскими вкраплениями, и мне, пишущему на немецком во французской Ничейной бухте, «la baie de personne» (когда-то бывшей уникальным местом притяжения бесчисленного множества эмигрантов), приходит, при виде света, / исходящего сейчас от лица / брата, брата героини / на ум одно такое слово Вольфрама, / редчайшее и для него, / и слово это: «fleuri». / И снова: перевести невозможно.

Брат, как рассказал он потом, запинаясь, своим новым голосом, который ему самому был чужим, за время долгого отсутствия сестры уже решил, что его все предали, даже она, его старшая сестра. То, что в «нынешние времена», как он выразился, родители могут стать предателями по отношению к своим детям, уже давно превратилось у него в уверенность, – хотя она успела раствориться в воздухе с тех пор, как он живет далеко от отца и матери, среди тысяч таких же ремесленников, как он сам, в деревне. «Пропади она пропадом, эта уверенность и все прочие, вместе взятые!» Но тогда он считал родителей совершенно особенными, особенно закоренелыми преступными предателями, буквально «бандой предателей», «непревзойденной парочкой предателей», предательство которых заключалось в том, что они не верили в своего ребенка, считая его ни на что, абсолютно ни на что не способным, – они считали его не приспособленным для «современного мира», поглядывая на него сначала с жалостью, на расстоянии, которое потом все увеличивалось, выходя за пределы обеденного стола, за пределы письменного стола и становясь раз от раза все более беспредельным, – этот жалостливый взгляд, он всегда бросался лишь вскользь, пока не превратился в безжалостный, без всякой пощады, почти презрительный по отношению к нему, родному ребенку, приговоренному к погибели, взгляд предателей, которые еще помогают привести приговор в исполнение или, во всяком случае, не чувствуя за собой вины, умывают руки и спокойно, с каменным сердцем дают привести его в исполнение другим. «Предательство родителей по отношению к собственным детям, и это в двадцать первом веке!» За своих детей, так говорил дальше брат, он, как и положено отцу, готов будет умереть, принеся себя в жертву. Какими бы они ни были, он будет верить в них до конца и точно так же верить в необходимость подобного рода жертв. В двадцать втором веке: предательства не останется, или оно станет другим. «Но до этого времени еще далеко». А мать его детей будет владеть тем же ремеслом, «un artisanat», что и он. «У нас на стройке работает немало женщин каменщиками, кровельщиками, электриками, плотниками, все молодые, более или менее, все более или менее привлекательные, «désirables». Вот только как их называть? Электрик – электрица? Плотник – плотница?»

* * *

Отец тут, кстати сказать, сподобился написать письмо. Пишет, что гордится им и очень жалеет, что сам в юности не выучился никакому ремеслу; он, конечно, всю жизнь был «touche-à-tout», то есть «хватался за все», но никакой настоящей «хватки» по части физической работы у него не было, одно сплошное недоразумение и жульничество. А вчера у них тут, «chez nous»[51], сказал брат, в общежитии, появилась мать и спала здесь, на его кровати, а сам он на ночь переселился в другой барак, где нашлась свободная койка.

Он как раз по-субботне-воскресному чистил во дворе свои инструменты, когда пришел один его товарищ-плотник и сказал: «Там твоя мать». И действительно, она стояла возле окна барака, прислонившись спиной к стене. Она выглядела усталой, смертельно усталой, как после длинного путешествия по всем континентам, и одновременно хихикала «как девчонка». И «как бездомная», как «бомж», «sans domicile fixe», она, банковская дама, попросила его – это первое, что она сказала, – пустить ее поспать. Не только из-за платка на голове она напоминала какую-нибудь балканскую женщину. Может быть, она специально так вырядилась, чтобы ее никто не узнал? Ничего подобного: перед сыном она представала со всеми своими обычными повадками и манерами. А потом, за совместным ужином вместе с другими из барака, мать снова изображала из себя верховную правительницу, распределяла роли, места, в установленном ею порядке, и каждому, без особого спроса, давала советы (которые ровным счетом не имели никакого отношения к финансовому рынку). Под конец мать и сын сидели ночью на сделанной им скамейке перед бараком, и она сообщила ему, что всю эту игру с поисками своей собственной персоны она затеяла для того, чтобы здесь, в этих краях, здесь, среди природы, в пикардийском Вексене, свести вместе мужа, и дочь, и сына и устроить семейный праздник, поскольку такой праздник возмутительно давно не устраивался, – а все они, каждый из них, живет так тоскливо и позорно, – и потому он должен быть непременно устроен, сейчас или никогда; летний шатер от ресторана уже заказан; начало праздника – завтра (считай: сегодня), в воскресенье, на закате; место: всем известное. – После этого мать и сын еще долго сидели молча на скамейке. Всполохи зарниц на западе, потом молнии, без грома, там, где проходит «Дорога блюза». Вокруг всего барачного городка на все просторы ночи стрекот цикад. В степной траве, низко-низко, несколько светлячков, кружащихся друг вокруг друга и не пытающихся взлететь. Несмотря на то что скамейка находилась в речной низине, было ощущение, будто они сидят на верхушке холма. Мать и сын одинаково держат руки на коленях, чуть развернув ладони, как на старых фотографиях делают крестьяне, сидящие на лавке перед своим домом вечером после работы.

Брат, перед тем как приступить к рассказу об их общей матери, долго мялся. В самом начале он сразу сбился. Почти казалось, что необходимость рассказывать сердит его, настолько беззвучными у него получались первые фразы, которые он вымучивал словно по нужде. Но по мере рассказа: «Попутный ветер надул паруса». Его ломающийся голос стал почти как у взрослого, причем как будто теперь навсегда: с этой секунды, с этого мгновения, когда он поймал ритм, со всякими звуковыми свечками и подростковым писком будет покончено, окончательно и бесповоротно. И вот когда он так рассказывал, внутри его одновременно происходило нечто, на что он в сам момент переживания не обратил внимания. В процессе своего рассказа он делал новые и новые открытия. И то, что он открыл, пусть даже это было что-то причиняющее боль, даже раздирающее душу, радовало его и приводило в восторг. И болезненное, и радостное, все так или иначе имело свою ценность (слово вполне могло быть из лексикона матери-банкирши).

Пока брат рассказывал, у его слушательницы будто обострилось зрение – прямая связь, – и ее глаза внимательно изучали внутреннее устройство барака, его «систему разделения жилого и спального пространства». Самым интересным были в основном инструменты, аккуратно разложенные в уголке у двери, приготовленные к тому, чтобы их подхватить и в одну секунду доставить в мастерскую. Вот они, классические инструменты плотника. Вот уровень, с воздушным пузырем посерединке, показывающим правильную горизонталь. Вот толстый плотницкий карандаш с особым красным грифелем, вот особая красная плотницкая банка с краской вместе с отвесом, чтобы метить деревянные балки и рейки. Вот плотницкий топорик с короткой рукоятью. Вот дюймовая линейка, или дюймовка. Вот… и вот… и вот… А над этим, на стенном крючке, висели плотницкие брюки, «рабочие брюки», синие, надеваются поверх обычных. Это тоже всё мотив со старых фотографий? Нет. Потому что главное тут цвет, красный и синий. Черно-белое изображение не в состоянии такое «передать». Ах, интернациональная синева рабочих брюк, интерконтинентальная. Побольше бы такой интернациональности!

Эти плотницкие инструменты хотя и не были как со старых фотографий, но они были как из старых времен. А как оживали от случая к случаю эти старые времена, как могли оживать, именно они. Слушательница закрыла глаза и увидела вернувшуюся к ней картинку торжественной мессы под открытым небом, а среди стоявших там, в платке на голове, свою мать. Или это была картинка православного богослужения на Енисее в Сибири? Неужели у нее уже перепутались все места и все времена? Ну и ладно.

Под конец брат еще сказал: он радуется предстоящей рабочей неделе. Ну а как выглядит эта его радость? Натянуть рабочие брюки. А что такого хорошего в его работе? По каким доказательствам он судил, что его работа хорошая? Что это «хороший труд»? – «По тому, что я, не желая того, то и дело отрываю глаза от нее, оглядываюсь, прислушиваюсь, обращая внимание на всякую ерунду. На то, что, во всяком случае, не имеет к работе ни малейшего отношения. А еще по тому, что я могу делать паузы, не устраивая перерыва. По тому, что я думаю о работе и параллельно о чем-то совсем другом, благодаря работе».

До заката солнца было еще далеко, и брат с сестрой отправились, как они в прежние годы делали хотя бы раз в месяц, по воскресеньям, на футбол. Площадка находилась за пределами Шомона, недалеко от больницы и кладбища, среди полей. Издалека много шума, который, как оказалось, когда они добрались до цели, производили пять-семь зрителей, сидевших на некотором расстоянии друг от друга на маленькой открытой трибуне, и в еще большей степени двадцать два игрока. Это был товарищеский матч, к которому, однако, все, и игроки, и зрители, и судья, относились всерьез и который вызывал бурю эмоций. Громче всех голосил какой-то ребенок, который сидел рядом со своей матерью, вязавшей детские вещички; один из игроков, почти лысый и даже для нападающего (как это говорили прежде?) слишком уж дородный, был его отец, и его маленький сын без устали подогревал папашу, чтобы тот забил гол в ворота. То, что он выкрикивал, были единственными понятными словами за всю игру; а так один сплошной рев и резкие трели судейского свистка, который заливался почти без остановки, как и малыш, подбадривавший отца на поле голоском, становившимся все тоньше и тоньше. Кричал же он с высоты трибуны все время одно и то же: «Allez, papa! Allez, papa!»[52] (И как перевести эти четыре слога?)

Еще один зритель наблюдал за игрой из верхнего окна городской больницы. Это был пациент с канюлями в ноздрях; он опирался на инвалидную коляску. Его то и дело оттягивали от окна, после чего окно закрывалось, хотя кто это делал, было не видно. И каждый раз он снова возвращался на свое место и смотрел на игру. Кончилось тем, что он начал по-настоящему сопротивляться, он хотел во что бы то ни стало продолжать следить за игрой из окна. Чтобы оттащить его, понадобилось больше, чем две руки. И это уже было не просто оттягивание, а отрывание, не за один раз, рывком, а постепенно, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром, настолько велико было сопротивление больного, который отбивался из последних сил, зато каких. Понадобились все санитары больницы, чтобы справиться с ним, судя по многочисленным пальцам, которые вцепились в него сзади, от головы до ног. И вот его уже окончательно оторвали, лишив навсегда возможности быть зрителем, исключив из игры. Никогда в жизни он больше не увидит одиннадцатиметрового, никогда не увидит удара головой, отправляющего мяч в угол ворот, длинной передачи через все поле или просто хотя бы выбрасывания мяча от центральной линии. На какую-то десятую, сотую долю секунды его лицо еще мелькнуло в проеме, прежде чем исчезнуть в сумраке палаты, окно закрылось и больше уже не открывалось. И что же выражало это лицо? И эти широко распахнутые глаза? Чистый ужас. Смертельный страх.

В перерыве между таймами брат рассказал сестре об одном футболисте, при виде которого, даже просто по телевизору, в столовой, у него душа начинает петь. Игрока этого звали Хавьер Пасторе, в настоящее время выступал за «Париж Сен-Жермен», ПСЖ. Брат был влюблен в его игру, потому что Пасторе на поле был само изящество, соединенное с некоторой неловкостью, проявлявшейся порой, и все это в одном лице. Притом он не был мастером-кудесником, сознательно пускающим в ход волшебные приемы. Демонстрируя свое изящество или совершая какую-то оплошность, он всякий раз не знал, как это у него вышло. Всякий раз, как это было, к примеру, когда он забил легендарный гол в ворота «Челси», лихо обойдя, пританцовывая, пятерых противников, или когда он, как это часто с ним случалось, словно пребывал в полной уверенности, что он тут один с мячом на поле, а мяч у него ни с того ни с сего отбирался, причем противникам даже не нужно было его атаковать, они просто откатывали у него мяч прямо из-под ног, отбирали как у последнего дурака: и всякий раз он только взирал с удивлением на то, что с ним вот только что приключилось, без каких бы то усилий с его стороны. К этому нужно добавить, что никто не делал таких точных подач, как он, передавая партнерам мяч для удара по воротам прямо под ноги, бьющему с левой ноги – под левую, бьющему с правой – под правую, любителям бить головой из нападающих – прямо к виску, к левому или правому, в зависимости от обстоятельств. Вот только эти партнеры по команде, даже хорошо знавшие Пасторе и его манеру, огорошенные такой подачей и не веря, что такое вообще возможно, как правило, промахивались, совершая удар по воротам, ногой или головой, или вовсе не реагировали на прилетевший к ногам или к голове мяч. Другие игроки редко понимали Хавьера Пасторе. При этом он никогда не играл за себя, но всегда за команду, правда, за ту, которой не существовало, – пока не существовало? Больше не существовало? Но если он в виде исключения действительно брал на себя роль капитана, то неизменно производил впечатление оказавшегося не на своем месте; он вел совсем неправильную игру. И вот именно это и привлекало в нем брата. Творить чудеса, одновременно быть как будто не в себе и к тому же лишь в виде исключения встречать понимание других, даже со стороны тех, кто ближе всего: мощно.

В стороне от спортивной площадки, возле стены, огораживающей кладбище Шомона, стояло одно-единственное дерево, которое брат с сестрой приметили во время игры и которое они все время держали в поле зрения. Это была яблоня из той уже ставшей редкостью породы, которая давала ранние плоды, – при том, что Франция была в свое время пионером по разведению плодовых деревьев в Европе, – а на ее ветвях было полным-полно по-летнему зрелых яблок, напоминавших белые бильярдные шары. Такое дерево с яблоками-скороспелками являлось воровке фруктов в другом постоянно повторявшемся сне, в противовес тому сну о предке-убийце, зачинателе рода. Ей снилось все семейство, не только они вчетвером, сидящее под этим деревом за накрытым столом, на солнышке, под безоблачным, космически синим небом, а под ногами у них сверкающее снежное поле, уходящее за горизонт чистейшим нетронутым полотном, больше в этом сне ничего не происходило, но продолжался он дольше, чем ночь. И вот теперь, среди белого дня, настоящая, реальная, существующая здесь и сейчас, яблоня с такими яблоками-скороспелками, которые можно потрогать руками: брат и сестра, даже не обменявшись взглядами, не сказав друг другу ни слова, твердо знали, чем они займутся после матча. А подсаживать на дерево на сей раз будет она, его сестра, чертовски любящая фрукты.

После этого они расстались до начала праздника. Расставаясь, они пожали друг другу руки; обе мозолистые – чья рука мозолистее? В этой игре не было победителей.

Известное место, предназначенное для праздника, находилось на Вексенском плато. Значит, назад, обратно к плато, а там наверху – на запад, обратив лицо к летнему предвечернему солнцу. При подъеме долгое время полное безветрие. Зато на высоте, над самой макушкой, вихрящееся гудение, с каждым ее шагом только набиравшее силу, как будто там, в небесах, шла дикая охота, которая никак не затрагивала землю внизу. Ни дерева, ни куста, ни травинки не шевелилось тут на крутом склоне, пока она поднималась по нему, дойдя до середины. Но потом, когда она дошла до кромки плато: настоящий вихрь, который все дул и дул прямо в нее. А до того, когда осталось сделать последний шаг, чтобы выбраться на плато: самолет, который, казалось, взмыл в воздух совершенно вертикально, прямо к зениту, словно стартовавший с плоскогорья космический корабль. Но что значит «космос», «вселенная»? Где это?

А потом детский воздушный шарик, занесенный ветром в кусты, – с надписью: «Frère et sœur pour toujours», брат и сестра навсегда. Знак? Удивительно, хотя, может быть, и нет, что так много «знаков» появляется, когда они тебе совсем не нужны. – А вот Владимиру Маяковскому они были нужны, «Дай мне знак!», обращался он перед тем, как расстаться с миром, к своей горячо любимой Лиличке: но ответа так и не дождался.

После воздушного шарика появились и относящиеся к нему дети. Давно пора бы. За все время ее путешествия в глубь страны ей не попался на глаза (из-за каникул?) ни один ребенок (кроме одного, во сне, – снова сон…), и только сейчас она осознала, как ей не хватало во время поездки – свои пешие перемещения она воспринимала тоже как поездку – детского лица, детской фигурки, болтающихся рук. При этом появившихся детей, шагавших против света по горбатому плоскогорью, она приняла издалека за взрослых, огромных гигантов. Вблизи же они оказались сущими крохами, следопыты, так сказать, самой нижней ступени, которые, быть может, вообще впервые в жизни выдвинулись в путь, в скаутской форме и непременных галстуках. Где они угодили в грозу, заляпавшую их грязью с головы до ног при этом сияющем небе тут? Еще почти малыши, а уже ищут чего-то, эти начинающие следопыты, стреляющие глазами во все стороны в поисках спрятанных подсказок, как двигаться дальше. Для воровки же фруктов с этим было покончено: никаких больше поисков. Никаких больше дурачеств. Все было как было. Ветка, качающаяся туда-сюда, это всего-навсего ветка, колышущаяся на горном ветру. Тряпка, кружащаяся, подхваченная ветром над сжатыми полями, к ней не имеет никакого отношения. Башмак в придорожной канаве был просто башмаком в придорожной канаве. И все сейчашнее – это просто сейчашнее, а следующее сейчашнее тоже просто сейчашнее и так далее.

По мере того как солнце опускалось, стихал и ветер, который теперь лишь мягко овевал как ветер с моря, дувший на другом плато, на Карсте, к северу от Триеста. Чем дальше она шла, передвигаясь от деревни к деревне, тем больше ей попадалось людей, которые, как и она, находились в пути, но только не поодиночке, а группами, шагавшими по проселочным дорогам, полевым тропам, через поля, иногда целыми толпами, как будто возродился обычай воскресных прогулок, – променад в чистом поле, только не вечерний, а предвечерний, на склоне дня: даже бегуны, казавшиеся поначалу чужеродными элементами в деревенском ландшафте, появлялись по нескольку сразу, и обходились, в отличие от участников групповых забегов, без всяких криков, а то, что они говорили друг другу, относилось не только к разряду обычных банальностей: «Когда мой отец умирал…», – услышала она, как сказал один, а другой: «Какой вкус был раньше у простокваши, я просто не могу забыть, так хочется опять попробовать…» Кто-то, на бегу, читал книгу. Другая, на бегу, неотрывно смотрела на небо. И немало кто, на бегу, вместо того чтобы пыхтеть, испускал вздохи. И вообще эти голоса: независимо от того, принадлежали ли они стоявшим, шедшим или бежавшим, они наливались громким звуком, без каких бы то ни было усилий с их стороны, особенно внутри деревень, которые задерживали ветер, и не просто разносили сказанное по округе, но как будто управляли ими, задавая направление, – а главное, преобразовывали и то, что́ было сказано и как, в каких словах и выражениях; такое непринужденное повышение голоса, обретавшего громкость, казалось, сначала перенастраивало слова, а затем на их место выпускало другие, из которых складывалось уже и другое общение. Мощное миролюбие исходило от этих голосов и постепенно обретало все большую внятность, благодаря которой было слышно каждое слово. Или эти голоса просто занимались очковтирательством? Внушали, будто никогда больше не будет войны, причем не только здесь? Благословенно такое очковтирательство. Мирные голоса и слово, сеющее мир, обманывайте дальше, без остановки.

И все же не обошлось без враждебности: пронеслась какая-то машина, на бешеной скорости, словно готовая всех поубивать, за рулем древний старик – не тот ли, что присутствовал на воскресной мессе под открытым небом, поддерживаемый со всех сторон? Похоже, с ним случилось чудо? Чудо, которое и обрекло его, кстати, на то, чтобы сделаться лихачом-убийцей, горе-водителем, который попадет на первую полосу «Oise-Hebdo»?

И еще одно воинственное действие: с неба буквально свалился дрон и прожужжал прямо над ее головой, так что у нее от воздушной волны спутались все волосы. Или это было мирное послание?

Она ни с кем не здоровалась, и с ней тоже никто не здоровался. Может быть, она снова стала невидимой? Как бы не так: из групп, сквозь которые она проходила, постоянно доносилось «О!», сказанное часто хором. Она то и дело шла, пятясь назад, бежала таким же образом, неслась таким же образом, и кто-то, увидевший ее за этим занятием, заметил, обращаясь к своим спутникам, что еще немного, и такой бег задом наперед станет олимпийским видом спорта или, по крайней мере, имеет все шансы войти в моду; бег задом наперед позволяет накопить силы для следующего затем рывка вперед, для спринта; в самом стремительном переходе от обратного хода к ходу вперед заключается невероятная сила, еще никем не исследованная (рассуждал эксперт).

Ее видели, когда она появилась со стороны огражденного участка леса, полные руки винограда, который хотя и совершенно вывелся в Вексене со времен Средневековья, – о нем напоминали разве что «rue des vignes», Виноградные улицы, имевшиеся в каждой деревне, – но все же выжил кое-где, забившись в глубь лесных кустов. Второй раз ее видели уже в лесу, посреди перекрестка, от которого отходили дорожки в шести разных направлениях, – простояв там довольно долго, она выбрала седьмое. И в последний раз она была замечена в чистом поле (к винограду прибавилась черника, собранная на «Бют де Рон», и дикая спаржа, росшая вдоль проселочной дороги между Маркмоном и Монвилем), где она взяла и вытряхнула все содержимое своего походного мешка в кусты, предварительно отобрав самое необходимое и сунув все под рубаху, хотя в другой версии ее истории она, кажется, сделала это уже давным-давно, в самом начале? Так или иначе все это барахло было чистым балластом, во время ее путешествия, ее пеших переходов и поездок, конечно, необходимым, но сейчас абсолютно ненужным.

Значит, не будет никакого переодевания по случаю праздника? Никакого нарядного платья? – Вот: она как раз подвязывает волосы лентой, с ее точки зрения, для праздника вполне годится. – А что за лента? – Я стою слишком далеко, вижу только, что она желтая. – Желтая лента? – Да, именно так: «a yellow ribbon. She wore a yellow ribbon»[53].

Времени еще было достаточно, много времени, и она оттягивала свое прибытие, все оттягивала и оттягивала. Казалось, будто и закат оттягивается, как в ветхозаветной истории, но в данном случае не для того, чтобы выиграть сражение. Тишина, которая звучала как хлопающие на ветру паруса. – Шмель или шершень начал жужжать, будто обозначив начальный аккорд, вступление к блюзу. Голубь гнался за соколом, тот пронзительно кричал от страха.

В одной деревне, на солнышке, лежала собака и заразила ее, когда она проходила мимо, своим зеванием. В следующей деревне с яблони свисала ветка, полная яблок, перевешиваясь через кладбищенскую ограду и заглядывая на кладбище. Все проселочные дороги тут в обрамлении сельскохозяйственных культур (она никогда не воровала сельскохозяйственные культуры, а фрукты почти всегда таскала в единственном числе и только если до них было трудно добраться, даже толком не увидеть, где-нибудь поближе к верхушке дерева). На следующем хуторе какой-то незнакомец поцеловал ей руку, а затем, возле отдельно стоящей усадьбы, какой-то господин, в парадном черном костюме и белой рубашке, его брюки хлопали по ногам на вечернем ветру, склонился перед ней в глубоком поклоне. Вспомнив «Бют де Рон», где она, лежа среди мха, собирала черные ягоды, они же черника, в качестве приношения на праздник, она подумала, что смотреть на ягоды снизу – это совсем не то, что смотреть… на облака, на свежевычищенную овчину, дрейфующую в синеве. Целое полотно облаков в форме пчелиных сот. Флотилия облаков, уверенно направляющаяся к нам в глубь страны. А потом ничего, кроме чистой синевы над нашими головами, а в синеве караван, который все тянулся и тянулся – караван птиц? – сама собой тянулась синева. Ветер в листве: последовательное перебирание веток. Два дрозда, или какие другие птицы, перекликаются друг с другом, пока одна птица не начинает перебивать другую: так можно, оказывается? Да. А потом птичий крик, такой истошный и пронзительный, как будто он предназначался не сородичам, а нам, людям. На каком-то участке пути вместе с охотниками заблудившийся кабаненок, пристроившийся к ней, воровке фруктов, с подветренной стороны, и трусивший, петляя, под ее защитой. Занесенные ветром на проселочные дороги листья все выглядели как «перистые», имеющие обыкновенно по несколько симметрично расположенных листьев на стебле, даже дубовые, и даже кукурузные, и даже разодранные пластиковые пакеты на песчаной дороге выглядели «перистыми». И под конец мы остановились и стали вглядываться в единственное айвовое дерево, с виду без всяких плодов, на окраине одной из вексенских деревушек, в надежде найти хоть что-то, и вот он нашелся, он обнаружил себя, круглясь среди листвы всем телом, плодовое тело, тот самый плод, отдельный, единственный.

В шатре, раскинутом в известном месте, ее уже поджидали родители. Мать она не видела целый год, отца в последний раз – три дня назад. Но все равно казалось, что она обоих уже не видела давно; очень-очень давно; больше, чем только один год. И точно так же прошло бесконечно много времени с тех пор, как мать с отцом показывались вместе. Здесь же, хотя места в шатре было достаточно, они сидели, притиснувшись друг к другу, и не меняли положения. Брат тоже уже был тут, в сопровождении своих друзей-плотников и еще одного маляра и одного кровельщика, всех их пригласила мать накануне, во время своего визита в барачный лагерь. Брат вместо праздничного наряда украсил себя широкополой плотницкой шляпой с низкой тульей, а за ухо засунул плотницкий карандаш.

Праздник задумывался не как чисто семейное торжество. За шатром, у березы, стоял, к примеру, скутер, явился старик из Шара в нарядной рубашке канареечного цвета и кошка, бесшумно бродившая тут, на поводке, длиннее какой-нибудь лианы.

Все гости, следуя распоряжению банкирши, вышли из шатра для созерцания заката солнца. Смотреть можно было даже не прищуриваясь. Солнце, готовое вот-вот исчезнуть за кромкой плато, было наполовину скрыто далеким кружевом деревьев. Мы, зрители, могли спокойно держать глаза открытыми, и даже широко открытыми, и даже смотреть не мигая. При этом именно благодаря такому фильтру из листьев деревьев круглость солнечного шара проявлялась еще более очевидно. Сплетенье веток, листьев дробило свет уходящего солнца на мерцающие огоньки. Этот сначала темно-желтый, потом оранжевый, потом красный солнечный свет так и мелькал за листвой, с таким сверканием, то вспыхивая, то затухая, то тут, то там, что казалось, будто это отблески каких-то далеких вод. На обратном пути и внутри шатра у нас у всех еще некоторое время плясали, кружась перед глазами, эти огоньки, а запечатлевшееся солнце казалось больше, чем то, которое мы только что видели вживую.

Зазвучала музыка. Она шла из устройства, работавшего на батарейках, – название не сохранилось в памяти, что-то такое ругательное, что-то такое с «Ghetto» или как-то так, – и в ее звучании было больше дребезжания, чем музыки. Но музыка была именно тем, чего так все это время не хватало. Какая именно играла музыка, к делу отношения не имеет. Всякий, кто сейчас это читает, может придумать сюда ту, которая ему по душе. Музыка, в том виде, в каком она сейчас звучала, вместе с металлическим дребезжанием, подчеркивавшимся громкостью, шла от неосознанного воздержания и одновременно от страстного желания, которое с самого первого такта, а со следующими тактами уже в полной мере, было удовлетворено; сплошное исполнение желаний, как будто преподнесенное в подарок временем, подлейшим, подлость прочувствована только сейчас, без нее, без музыки. Материальной стала она, эта музыка, в тот момент, материальнее не бывает, и ее материальность утоляла нежданный, невиданный голод, который она сама же и пробуждала, всеохватный, элементарный голод. Музыка, утоляющая голод? Да, она утоляла. Мать запела под нее, с тем самым вибрато, от которого брату с сестрой в свое время всегда хотелось заткнуть уши. В этот вечер им это совершенно не мешало, как и отцу, который прежде, при первых вибрирующих звуках, сразу выходил из комнаты.

Не кто иной, как мать, позаботилась о том, чтобы утолить голод гостей, и наняла порядочного повара. Тот, полный банкрот, пустившийся в бега от властей, которые в здешних краях, в отличие от столицы, частенько пускают все на самотек, устроился жить в шалаше неподалеку от известного места. Она как-то его там нашла и, пообещав ему, что поможет выпутаться из сложного положения, устроив беспроцентный кредит – в «Crédit du Nord», – побудила его взяться за приготовление праздничного ужина. Что и было осуществлено и продолжало осуществляться у нас на глазах, за рабочим столом, также организованным банковской дамой. Повар, без колпака, в чистой одежде, не белой, темной, как в Азии? в Японии? Ни одного-единственного раза он не оторвал взгляда от еды. Все, что он резал, он резал длиннющим широким ножом, а нарезанное бросал то куда-то в сторону, то куда-то себе за спину, словно из озорства. И всякий раз он попадал куда надо. Он много чего претерпел, по собственной вине или нет, но никто из нас этим вечером не имел ни малейшего желания обсуждать такие вещи, как «вина» или, чего доброго, «раскаяние», – включая месяцы, которые он провел, скрываясь, в шалаше, не спасающем от дождей, в обществе примуса. Но с этим, начиная с сегодняшнего дня, было покончено. Он снова объявился в мире, и вообще впервые, если учесть его временное пребывание в состоянии отверженности, стал его частью, как блудный сын, благополучно вернувшийся домой. Как блестели его скулы. Как топорщился колоколом у него на бедрах поварской фартук. Не отрывая взгляда от стола, он держал в поле зрения весь шатер, как будто за него смотрели его работающие руки. Относительно поданных блюд и их последовательности скажем лишь, что тут не было никаких гарниров, а были исключительно основные блюда, к числу которых были отнесены и наши мелкие приношения.

Дневной свет снаружи все не исчезал. Но нам хотелось, чтобы он оставался еще дольше, намного дольше, растянулся надолго, хотя и не для того, как об этом рассказывается в Ветхом Завете, чтобы выиграть битву народов. Ласточки не должны были уступить место летучим мышам. И одновременно, при том, что это может показаться странным, или нет? да, это было странно, очень странно, но мы страстно мечтали о наступлении ночи, о том, чтобы взошла луна и появились звезды, которые на Вексенском плато светят совершенно не так, как в Париже; как будто там, ясными летними ночами, как эта, только звезды с их светом могут отбрасывать тени. И кроме того: август – время комет. Не говоря уже о ночном ветре! В ночном шуршании, шелестении, гудении деревьев был целый мир, другого было и не нужно.

Настала ночь, и пришло время, чтобы кто-нибудь из нас поднялся и произнес речь – торжественную застольно-шатровую речь, не важно, чем навеянную. И кто же поднялся для произнесения речи по случаю семейного праздника? Не кто иной, как отец, который на протяжении всей своей жизни о семье и всяком таком особо никогда не думал. Он, одиночка, единоличник, закоренелый холостяк, сразу начал с «мы», избегая употреблять такие слова, как «семья» или «род», и за этим первым «мы» последовала целая гирлянда таких «мы». По всему было видно, что старик, исследователь земли, каким он себя числил, весь день, а может быть, и всю прошлую ночь, где-то плутал, хотя он с давних пор прекрасно знал здешние места, и произошло это с ним не впервые. Вместе с тем эти блуждания, включая оторванные пуговицы и потерянный шнурок от ботинок, сказались на нем благотворно: его физиономия была физиономией довольного человека, которому блуждания доставили радость. Зато его голос, после всех плутаний, заметно дрожал. Но это делало его более ясным. Как обычно, с ним между делом происходили разные мелкие досадные неприятности. Но против обыкновения, вместо того чтобы ругаться на коварные предметы, которые он, как правило, обзывал «сволочью» или «гадинами», он всякий раз теперь извинялся перед ними и говорил «О, пардон!» столу, об угол которого только что ударился, и дружески похлопывал по опрокинутому стулу. Каким посеревшим выглядел отец, со всеми своими старческими завитками на бровях, на фоне ярких красок лета.

Его торжественная речь звучала приблизительно так: «Мы, лица без определенной государственной принадлежности, обходящиеся здесь и сейчас без государства, недосягаемые для государства. Все превратилось в секты, государства и церкви, и… и… А мы? Сбежавшие от времени, герои бегства. У нас нет никакой роли, в то время как государственные люди, непоколебимо, остаются в своей роли. Мы, неустрашимые в своей вечной робости. Вечно нерешительные и вечно все затягивающие. Нетерпеливые от Бога. Прокладывающие обходные пути. Идущие по кругам и спиралям. Мы, смотрящие через плечо в пустоту. Носители потомственной вины. Любители горького. Мы, услужливые, династия угодливых, потомственное дворянство прислужников. Мы, сомнительные, потомственные графы и маркизы “сомнительности” (выкрик с места: “Да здравствует сомнительность! Да здравствуют периферийные явления!”). Мы нелегалы, отчаявшиеся. У которых, однако, есть свой закон. У кого же есть закон, у того есть судьба. Мы, остающиеся на посту до последнего, когда все уже потеряно». (Выкрик с места: «Да здравствует остающийся на своем посту до последнего!»)

На этом месте отец сбился, потеряв нить рассуждения, если у него таковая вообще имелась. Он, правда, продолжал говорить дальше, но все более сбивчиво, и даже начал запинаться, – старик, который запинается, – что-то такое лепетать, и в голосе его стал слышаться чужеземный акцент, как и у всего семейства, даже у такой чистейшей француженки, какой была банкирша-мать, которая говорила с не поддающимся определению акцентом:

«Избавились от государства? Избавились от текущего времени? Никогда мы не были вне опасности, и сейчас тоже. Мы живем на острие ножа, с давних пор. На острие ножа, и мы сами тот нож. Уже грудными младенцами вы, дети, пребывая в тихой панике, смотрели по сторонам в надежде на помощь. Ах, эти следы от высохшего предсмертного пота, в основном на ногах. Конечно, очень хотелось бы любить судьбу, но что она такое, наша судьба, и где она? Вы чертили буквы в воздухе, еще не научившись толком писать. А где они нынче, дети, пишущие в воздухе? Вдевать серебряный след от улитки в игольное ушко. Да здравствует бессмысленность – только ее нужно активно практиковать. Делать бессмысленные вещи и смотреть, что из этого выйдет». (Выкрик с места: «Вытанцуется!») «Да, мы с женой два инвалида, так или иначе, и это нас свело когда-то вместе. Мы мухи-подёнки. Но как они прекрасны, эти мухи-подёнки. Ах, эти филигранные крылышки, а лапки, лапки, тончайшие, все ощупывающие». (Выкрик с места: «Да здравствуют мухи-подёнки!») «Ах, выброшенная на берег лодка-однодерёвка, никакого руля, вообще без руля! Мы сумасшедшие, которые мнят, будто могут на малом пространстве воспроизвести вселенную. Стояние на цыпочках нельзя считать стоянием? Иногда можно. То, что я считал потерянным, все время находилось у меня здесь, в руке, но когда я, озадаченный поисками, раскрыл ладонь, тут-то потерянное и проскользнуло сквозь пальцы, потерявшись теперь окончательно и бесповоротно. Как вы детьми в чужих местах всегда сидели на краешке стула – но никогда прямо! Слава кривым проборам! Без гомеровского источника никакой истории. Вольфрам, очисти от ржавчины стило повествователя, займись официальными версиями истории, чтобы противопоставить им свои, кривые, и протолкни свое сомнительное дело! Брак как таинство – почему я только сейчас, когда уже поздно, в состоянии отнестись к этому серьезно». (Выкрик с места? Тишина.) «В городе я принимаю сирену “Скорой помощи” за совиные крики, а здесь, в сельской местности, совиные крики за сирену “Скорой помощи”. Быть в чужих краях: временами ничего лучше этого нет. А может быть, и на протяжении всей жизни… Какая разница между “За мной наблюдают” и “Я чувствую, что меня видят”. Моя любимая игра: где хвостик нитки на катушке? Полицейский говорит вору: “Не уйдешь от меня!”, но есть еще другое “Не уйдешь от меня!”. Небо, которое ты видишь через перышко птицы. Какими беззащитными вы были, дети, с вашими болтающимися ручками – невероятно беззащитными, безоружными. Мы, беззащитные, безоружные. Какой фрукт съедается вместе с сердцевиной и черешком?» (Выкрик с места: «Груши!») «Каков химический состав темно-синей кожуры черного винограда и слив?» (С места выкрикивается химическая формула.) «Эта формула когда-нибудь спасет мир – или нет. Приключение ждет. Все любители и любительницы мнимых приключений. Серьезные приключения! Отстраненное присутствие, вот что нужно. Только никаких семейных историй, так думал я всегда. Но теперь, против моей воли – сколько я их всяких знал и знаю до сих пор. Ничего я больше не желаю знать! Промежутки пространства и времени: единственный пригодный материал. Горе, и еще раз горе. На самом дне горя, тревоги и заботы: средство передвижения – свет. Какой давний этот наш шрам, но он все тянет и тянет, и как! Тянет и тянет. Безнадежность, ты наша сила, наше оружие, наше крепкое снаряжение». (Выкрик с места: «Наш капитал!») «Мать отвечает за средства, а отец? За места. А если места впадают в темноту, рассеиваются? Продолжать оставаться там, не отступаться. Кому принадлежит эта фраза: “Какие мы богатые! – Пусть богатство принесет свои плоды!”?» (Выкрик с места: «Моя фраза!») «Ни к чему не принадлежать – только так что-то получится. Тянет на Балканы. Тянет к арабской вязи, справа налево. Россия? Сегодня Россия, сегодня Пушкин, Толстой, Тургенев и Чехов присутствуют здесь у нас в Вексене, в самой французской части страны, в Пикардии, хотя ни у кого больше нет времени для историй в том виде, как они рассказывались в России в девятнадцатом веке, но есть пока еще время хотя бы для их интонации. И точно так же сегодня, в Пикардии, присутствует Америка, в песнях пропавших, тех, что бывают исключительно американскими, в гимнах, да в гимнах пропавших, благодаря которым Америка сохранится. И победит? Нет-нет: сохранится и всех переживет – Америка? Мир. Почему нет русских песен одного, одного-единственного пропавшего? Почему нет русского блюза? Слава киллеру-предку, живущему в нас. Никуда не изгонять его. Какими шумными, однако, стали нынче народы. Давайте сегодня побудем одним народом, другим, бессильным, перед циферблатом Другого Времени. Кто посеет ветер, тот пожнет бурю? Нет: кто посеет ветер, тот пожнет ветер. Ни одна книга не оставляет у человека такого ощущения брошенности на произвол судьбы, как оставляют священные книги. И пусть вернется стыд. Соколы, пишет император Фридрих II в своей “Соколиной книге”, к вечеру становятся беспокойными и пугливыми, – самый большой ужас на них тогда нагоняет человеческое лицо. Так было уже в тринадцатом веке. Ах, как преисполнен я этим местом, этой землей, словно захвачен книгой! Сладостный ужас любви. Мы нелегалы. Но лучше быть нелегалами, чем бандитами по всему свету. Секты повсюду. Пустующее птичье гнездо становится павлиньим троном. Преисполниться благодарности. От преисполненности благодарностью забыть поблагодарить. С благодарностью потрогать обеими руками предметы, даже самые мелкие. Или постучать пальцем тебе и тебе по запястью. Чтобы узнать время? Да, но не текущее время. Стоит сбиться, оно тут как тут. Существуют ли еще стимуляторы хождения вприпрыжку? (Выкрик с места: “Да, существуют!”) За праздник, за день вашего рождения, дети, нежные демоны, добрые. Без демонизма ничего не будет. Без демонов не будет подлинной истории. В переводе с греческого, хотя и непереводимо, но все равно: ведь дети – душа человека. Карандашные спирали в паучьей сети. Что только не превращается в сокровище. Sueño y trabajo. Сон и труд. Одна из распахивающихся дверей, ведущая на волю: идти по проселочной дороге под начинающимся снегопадом – но до зимы, к сожалению, еще далеко. (Выкрик с места: “Глупости!”) А священная книга Апокалипсиса, после этого града проклятий и осуждения, извергающегося на каждой странице со всех черных небес, разве не заканчивается она мирным “Благодать со всеми вами, meta pántōn!”?»

Ну а что на это ответила мать? Она, которая все это тут затеяла, молчала, молчала и молчала. Впервые к ней, банковской даме, можно было приложить старинное слово «по-матерински». Она молчала по-матерински.

Музыка. Танец. Двое, круживших друг вокруг друга в танце, предстали как трое. Кто-то запел, оставаясь среди других, но понять, кто запел, невозможно. Все губы сомкнуты. Определенно пела женщина. Это был женский голос или голос ребенка?

Позже, около полуночи, воровка фруктов стояла одна перед праздничным шатром в известном месте. (Где оно находилось или находится, кстати? Название? Название к делу отношения не имеет.) Со стороны далекой автострады, или «Дороги блюза», тихое шуршание. И это теперь тоже стало родным, сокровенным. В ночном небе над плато, совсем близко, треск вертолета, который по звуку напоминал вертящийся барабан стиральной машины, свет прожекторов направлен вниз, на землю. Поисковый вертолет? Кого же тут ищут? Кто же пропал? Откуда-то совсем издалека дребезжащие звуки сибирского варгана: обман слуха?

Она обхватила себя руками; прижала себя к себе. При закрытых глазах рукописные строчки снова вернулись как ни в чем не бывало, светлые буквы на темном фоне, повторение Млечного Пути при открытых глазах. Потом светлые буквы превратились в черные, а фон стал белым: много свободного места в виде светлых бухт вокруг слов, которые невозможно разобрать. И хотя в этот момент нечего было больше загадывать, она, суеверная, медленно развязала и снова завязала свою желтую ленту. Суеверное действие вдогонку? Способ, форма выражения признательности?

Ей не хватало привычного воровства фруктов, или скорее заворачивания к чужим садам; привычных движений – свернуть в сторону, налететь роем, прихватить добычу. Но разве это возможно: разве может отдельный человек летать роем? Это было возможно. Уже когда она станет матерью, а потом и бабушкой, ей будет сниться то время, когда она была воровкой фруктов. Основать, что ли, партию? Партию воров, промышляющих кражей фруктов? Но, кажется, уже такая есть?

* * *

Сколько всего она пережила за эти три дня своей поездки в глубь страны, каким драматизмом был наполнен каждый час, хотя ничего не происходило, и что ей только не приходилось ставить на карту каждое мгновение, и после этих неполных трех дней всего одна выгоревшая на солнце светлая прядка в темных волосах: странно. Или не странно? Нет, странно. Неизбывно странно. Бесконечно странно.

Примечания

1

Чего вам не хватает, месье? Вы о чем-то тревожитесь? (фр.)

2

Что поделываешь? (фр.)

3

Юная вышивальщица (фр.).

4

Подобным образом (лат.).

5

Добрый день, балканские! (хорват.)

6

Счастливого пути (хорват.).

7

Всего доброго (хорват.).

8

Айва (фр., хорват.).

9

Магистраль (исп., нем., арабск.).

10

И. В. Гёте. Фауст. Ч. 2 («Мрачная галерея»), перевод Н. А. Холодковского. Здесь и далее примеч. переводчика.

11

Сын пребывает вечно (греч.). – Полный текст: «Но раб не пребывает в доме вечно; сын пребывает вечно» (Ин. 8:35).

12

Тоски по дому (хорват., фр.).

13

В действительности (фр.).

14

«Надежда» (фр.).

15

«Провидение» (фр.).

16

Арабское выражение в значении «Если Аллах того пожелает», «По воле Аллаха».

17

В миниатюре (фр.).

18

Никогда больше (фр.).

19

«Я голоден!» (фр.)

20

«Три вокзала» (фр.).

21

«И тогда…» (англ.)

22

Это так (лат.).

23

Здесь: купе (фр.).

24

Букв.: слияние (фр.).

25

Название города Понтуаз (Pontoise) переводится буквально: мост через Уазу (фр.).

26

«Сегодня никакого молока, моя любовь ушла» (англ.) – строчка из песни Грэма Гоулдмана (Grahm Gouldman, род. 1946), исполненной впервые в 1963 г. британской рок-группой «Herman’s Hermits».

27

Воссоединение матери и ребенка (англ.).

28

Контролеры (фр.).

29

Букв.: огороженный участок (фр.).

30

«Если бы ты знала, как я люблю тебя, ты бы тоже меня обязательно полюбила» (фр.).

31

Искаж. нем.: Markthalle – рыночный павильон; Auspuff – выхлоп, выхлопная труба; Schraubenzieher – отвертка.

32

Здесь: совсем (фр.).

33

Благодаря укусу (фр.).

34

Букв.: женщина опасных попыток (англ.).

35

Букв.: женщина опасных испытаний (англ.).

36

«Время от времени» (англ.) – песня американской певицы Синди Лопер (Cyndi Loper, род. 1953), входившая в состав ее дебютного альбома «She’s So Unusual» (1983).

37

Последний выход (ит.).

38

Просто-напросто (фр.).

39

Время истекло (фр.).

40

В самом деле (фр.).

41

Городу и миру (лат.).

42

Для нас, для нашего брата (фр., исп.).

43

Орехи (фр.).

44

«Белая лошадь» (фр.).

45

Букв.: банковскими каникулами (англ.).

46

Букв.: матовой кожей (фр.).

47

Реплика из пьесы «Истории Венского леса» (1931) австрийского писателя Эдёна фон Хорвата (Ödön von Horvát, 1901–1938).

48

Букв.: Невероятное, собирайся в путь и пошевеливайся! (фр.).

49

Неточная цитата из поэмы А. Ахматовой «Путем всея земли».

50

Городу и миру (лат.).

51

У нас (фр.).

52

Давай, папа! (фр.)

53

Она носила желтую ленту (англ.). – Последняя фраза – название фильма Джона Форда (John Ford, 1894–1983), вышедшего на экраны в 1949 г.

Content

Петер Хандке
Воровка фруктов

Примечания