Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том II

Авторы: Лещенко Александр, Букова Алдана, Горислав Алиса, Каминский Андрей, Куприн Андрей, Лакро Андрей, Темхагин Антон, Сидоров Артём, Толмачёв Артём, Вербицкий Вадим, Громов Вадим, Волков Влад, Негагарин Геннадий, Домовникова Гера, Шендеров Герман, Богданов Гриборий, Лукьянченко Даниил, Равина Дарья, Белугина Екатерина, Вьюков Илья, Берендеев Кирилл, Мельникова Марина, Румянцева Марина, Краплак Ольга, Романов Станислав

Редактор-составитель Александр Лещенко

Соредактор Антон Филипович

Иллюстратор Ольга Краплак

Дизайнеры обложки Ольга Краплак, Александр Лещенко

Вёрстка Александр Лещенко

© Александр Лещенко, 2022

© Алдана Букова, 2022

© Алиса Горислав, 2022

© Андрей Каминский, 2022

© Андрей Куприн, 2022

© Андрей Лакро, 2022

© Антон Темхагин, 2022

© Артём Сидоров, 2022

© Артём Толмачёв, 2022

© Вадим Вербицкий, 2022

© Вадим Громов, 2022

© Влад Волков, 2022

© Геннадий Негагарин, 2022

© Гера Домовникова, 2022

© Герман Шендеров, 2022

© Гриборий Богданов, 2022

© Даниил Лукьянченко, 2022

© Дарья Равина, 2022

© Екатерина Белугина, 2022

© Илья Вьюков, 2022

© Кирилл Берендеев, 2022

© Марина Мельникова, 2022

© Марина Румянцева, 2022

© Ольга Краплак, 2022

© Станислав Романов, 2022

© Ольга Краплак, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0056-5755-8 (т. 2)

ISBN 978-5-0056-5756-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Увидеть

Вадим Громов

– Ты, ур-р-рода кусок! Хрен ли тут свою колымагу раскорячил? Люди через тебя перелетать должны, что ли?! Газуй отсюда, кому сказал!

Слышимость, благодаря открытой форточке, была отличнейшая, добавляя ощущениям прильнувшей к окну Раисы Ильиничны дополнительную остроту. С обзором тоже имелся полный порядок: второй этаж, ясный день, никаких черёмух-рябин или кустов сирени в палисаднике…

«16.05». «П629ЛА». Женщина быстро и разборчиво вписала шариковой ручкой сегодняшнее число и номер стоящего у подъезда «Шевроле» в «Журнал наблюдений» – толстую тетрадь в клетку. Добавила в скобках: «такси». Привычно мазнула взглядом по стоящему на подоконнике будильнику, проставила рядом с номером время: «11—21».

Сглотнула слюну, поморщилась. Поспешно сделала глоток начинающего остывать чая с мёдом. Непонятно с какого недуга припухшее горло беспокоило с самого утра. Полоскание и чай принесли некоторое облегчение, и Раиса Ильинична надеялась, что обойдётся без визита в поликлинику.

Опять вернулась к записи. Следующими в строчке появились имя-фамилия.

«Антон Бигачёв».

– Э-э, дятел! – сосед Раисы Ильиничны, чьё имя только что появилось в «журнале наблюдений», покачнулся, но удержал равновесие и звучно приложил ладонью по капоту серого хэтчбека с жёлтым фонарём на крыше. Движение вышло размашисто-нечётким, пьяным. – Чё ты там рыло кривожопишь? А-а?!

Дверь с водительской стороны резко открылась, из салона поспешно выбрался светловолосый, невысокий и плечистый парень в чёрном спортивном костюме. Таксист был чуть моложе Бигачёва, лет двадцати пяти. Раиса Ильинична поправила очки и напряжённо сощурилась, предчувствуя – добром это всё не кончится.

– От машины убрался, синюга… – светловолосый набычился и замер в двух шагах от худого высоченного Антона. – Вали по-хорошему. Ну?

Бигачёв картинно всплеснул руками:

– Ёптынский прыщ! Ты меня бить принюхиваешься? Драндулетом своим всё перегородил, никому не пройти. А мне по морде?! А-а-абалдеть, три дня пердеть… Сам не ссышь огрести? Я таких, как ты, на зоне…

– Считаю до трёх, – перебил его таксист. – Раз…

С точки зрения Раисы Ильиничны, Бигачёв был неправ. Стоящая метрах в десяти от подъезда машина никому не мешала. Антон, как пить дать искал, к кому бы прицепиться и помахать кулаками. Паскудной личностью был соседушка, чего уж там… Годичный срок за «хулиганку», закончившийся около трёх месяцев назад, любовь к спиртному и патологическое неумение жить без «приключений». Вроде того, что назревало сейчас под окном Раисы Ильиничны.

– Да хоть десять! – ощерился Бигачёв и снова покачнулся. – Хренов тебе, не побегу… Кстати, колымага у тебя грязная, помыть бы. И я заодно облегчусь, гы-гы…

Он расставил ноги пошире, заелозил пятернёй в области ширинки. Таксист лаконично выматерился и пружинисто прыгнул на Антона.

«Ой, что творят! – женщина следила за происходящим с жадным интересом. – Антоха, подлец, неймётся ему…»

«Бац! Бух!»

Кулаки таксиста поочерёдно влипли в скулу и живот Бигачёва. Сосед утробно взгмыкнул, согнулся в поясе. Светловолосый толкнул его в плечо, и Антон упал на пятую точку, болезненно взвыл.

Но почти сразу же встал на четвереньки и начал подниматься, явно не желая быть проигравшим. С неприкрытой злостью костеря таксиста:

– Каз-з-зёл, падла…

Светловолосый досадливо мотнул головой, шагнул к Бигачёву.

– Да заткнись ты, урод!

Кулак снова мелькнул в воздухе, на этот раз – припечатав длинный с горбинкой нос Антона. Щедро брызнула кровь.

Раиса Ильинична невольно вскрикнула, прижала ладони к лицу, словно досталось ей, а не соседу. Второй удар пришёлся в ухо, и стоящий на коленях Бигачёв повалился набок.

– Уыаыы… – жалобно замычал он, в точности скопировав движение Раисы Ильиничны. – Эыуэа, уыа…

– Лежи, гондон, – таксист угрожающе навис над Антоном. – Встанешь – пожалеешь.

– Аауо…

Женщина хорошо видела, как кровь сочится меж пальцев соседа, пятнает манжеты серой ветровки, капает на асфальт.

Странное существо, появившееся метрах в трёх от лежащего, Раиса Ильинична заметила несколько секунд спустя. Полное впечатление, что оно взялось из ниоткуда. Из воздуха, из-под асфальта…

«Ёжик, что ли? – озадачилась она, пытаясь понять, что это за зверёк. – Нет, вроде. Что за живность, не пойму…».

Больше всего оно походило на «колобка» размером с крупный грейпфрут, только из желтовато-серой, небрежно скомканной ветоши. Существо вдруг вздрогнуло и быстро выпустило из боков с дюжину коротких суставчатых паучьих ножек. Качнулось на них, словно проверяя устойчивость: проворно побежало к Антону.

Замерло рядом с головой Бигачёва, нетерпеливо подрагивая всем тельцем, словно к чему-то принюхиваясь, привыкая. Ещё через несколько секунд растерявшаяся Раиса Ильинична даже не поняла, скорее – почувствовала, что в происходящем, помимо появления помеси тряпичного комка с пауком, что-то не так. Что в нём есть серьёзная, пугающая несообразность.

И тут же осознала, какая именно.

Бигачёв с таксистом никак не отреагировали на появление существа. Ни движением, ни голосом, никак. Словно они его не видели, а ведь его невозможно было не увидеть, маячит перед самыми глазами… Нереально не заметить.

Раисе Ильиничне стало не по себе.

«Колобок» приник к асфальту, мелко, пружинисто заелозил туда-сюда, словно слизывая или размазывая кровь по брюшку. Бигачёв всё так же подвывал в ладони, светловолосый нависал над ним. Ни один, ни другой не обращали внимания на суетящуюся поблизости «живность». Мистика, бред…

Раисе Ильиничне показалось, что существо вот-вот переключится на руки Бигачёва, и тогда случится что-то страшное…

Никто из мужчин не услышал её тонкий, отчаянный вскрик. А вот «колобок» мгновенно замер, потом расторопно крутнулся вокруг своей оси, как будто пытаясь понять, откуда кричали. Женщина поспешно закрыла рот ладонью, испуганно попятилась от окна. Ноги тотчас же напомнили о себе, неприятно заныли…

Сделала три шажка, замерла. Мысли были беспорядочными и торопливыми: «Что? Откуда? Как быть?»

– Мя-я-я-я… – раздалось за спиной.

Раиса Ильинична крупно вздрогнула от неожиданности, чувствуя, как гулко и отчаянно задёргалось ошпаренное испугом сердце. Как можно быстрее развернулась к источнику звука.

– Тьфу ты! Палитра…

Пёстрая толстая кошка, прозвище которой дал живущий этажом выше художник (Раиса Ильинична, она у вас цветастая, как палитра!), стояла у входа в комнату и требовательно смотрела на хозяйку.

– У, зараза! – испуг немедленно прошёл. – Чего орёшь?!

Палитра неожиданно оскалилась, громко зашипела.

– Я тебе сейчас!.. – морщась, начала Раиса Ильинична и вдруг осеклась.

Страх стиснул дыхание, стремительно расплескался по всему телу.

Кошка смотрела не на неё.

Мимо и выше.

Примерно туда, где находилась открытая форточка.

Женщина осторожно переступила на месте, заставляя непослушное тело сделать хоть пол-оборота.

Повернула голову.

– А-а-а-а! – крик опередил сознание. – А-а-а-а-а!!!

Существо торчало в форточке, чуть заметно раскачиваясь из стороны в сторону, словно решая – лезть ли дальше…

Раиса Ильинична отшатнулась, выставив перед собой ладони, продолжая голосить, насколько это позволяло больное горло. Это движение будто послужило для «колобка» сигналом, существо подалось вперёд, но не спрыгнуло в комнату, а пошло вниз, по стеклу. Так же уверенно и шустро, словно ему не было никакой разницы – вертикаль или горизонталь, гладкое или более подходящее для спуска…

В считанные секунды оказалось на подоконнике. Едва не задело будильник, размеренно поспешило дальше.

– А-а-а-а!

Раиса Ильинична задом просеменила до конца небольшой комнаты, наткнулась на диван. Не удержала равновесие, повалилась спиной вперёд, замерла в нелепой позе. Крик угасал, вырождался в сипенье. Кошка осталась на прежнем месте, не переставая шипеть и скалиться.

Существо выбежало на середину комнаты.

Замерло.

– Сгинь, мерзопакость… – женщина махнула рукой, прогоняя «колобка». – Брысь, проклятая…

Существо не двинулось с места. Раиса Ильинична видела, что складки «колобка» слегка расширяются, словно пробуя расправиться, и опять принимают прежний вид.

– Помогите! – хрипло крикнула Раиса Ильинична. – Убивают!

Она вслепую пошарила рукой по дивану, пальцы наткнулись на пульт от телевизора. Женщина, не раздумывая, запустила им в существо.

Промахнулась на добрый десяток сантиметров, но «колобок» шустро прянул в сторону и назад. Это немного ободрило Раису Ильиничну.

– Не нравится?! А вот я сейчас палку…

Договорить она не успела. Палитра внезапно замолчала и метнулась к нежданному гостю. Лапа с выпущенными когтями не достала до ножек «колобка» совсем чуть-чуть. Кошка атаковала опять, без паузы. Снова…

Существо в основном увёртывалось, напало всего два раза, неудачно. Раиса Ильинична окончательно воспрянула духом и азартно подбадривала свою защитницу:

– Палитра, так её! Гони, гони!

«Колобок» в очередной раз ушёл от нападения, а потом побежал обратно к окну. Добрался до форточки и прыгнул.

Но не в пустоту.

Проступившие за стеклом очертания были нечёткими, почти бесцветными. Увиденное больше всего походило на фрагмент гигантской и уродливой, совершенно несимметричной паутины. Сотканной из чего-то наподобие кишок – человека или животного.

«Колобок» зацепился за неё, тут же скользнул вниз, быстро, почти как упал, скрылся из вида.

Жуткое видение продержалось всего пару-тройку секунд и бесследно растаяло в воздухе прежде, чем Раиса Ильинична успела закричать.

– Мерзопакость какая, – женщина поёжилась, со страхом глядя туда, где только что маячил кусок кошмарной паутины. – Откуда ж ты, на мою голову, спаси и сохрани… Палитра, иди сюда, спасительница ты моя. Кис-кис-кис…

Кошка послушно запрыгнула на диван, сунулась мордочкой в подставленную ладонь. Раиса Ильинична машинально гладила питомицу, раздумывая, что делать дальше.

«В полицию позвонить? И что я им скажу? Какая-то мерзопакость на паучьих ножках в форточку забралась, а потом её кошка выгнала? Так они и приедут, прилетят прямо. А может, в эту… в газету? Или в телевидение? На местный канал! Не-е-ет, этим тоже лучше не надо… Ещё подумают, что свихнулась на старости лет. Скажут, сдурела вместе со своей кошкой. И Михайловна – то, как назло, к своим уехала…».

Покинуть диван Раиса Ильинична отважилась минут через пять. Дошла до окна, взяла стоящую у подоконника трость. Посмотрела на улицу, сомневаясь, не стоит ли потыкать тростью в форточку, вдруг что…

Не стала. За окном был насквозь знакомый пейзаж, без какой-либо примеси чертовщины. Честно говоря, женщина уже сомневалась, что «паутина» вообще была. Со страху любая дребедень может померещиться. Что до самого «колобка»… то в какое время живём? На природу всем наплевать, загадили до невозможности природу-матушку, она и родит таких вот – помесь осьминожика, ёжика и консервного ножика… А может, сбежал откуда. Да-да, кстати, висела же недавно у супермаркета афиша про выставку экзотических животных, как раз в эти дни.

«Ну и ладно… – успокоилась Раиса Ильинична, но на всякий случай закрыла форточку. – Нет – и хорошо».

Подобрала пульт, бросила его обратно на диван, опять присела к окну. Ни машины, ни соседа на улице уже не было. Женщина почувствовала досаду, пусть и ощутимо приглушённую свежими переживаниями. Но, тем не менее, ей в самом деле стало жаль, что эпизод с Бигачёвым и таксистом не был отсмотрен до конца…

Месяц назад Раисе Ильиничне исполнилось семьдесят три года, шесть из которых она жила одна. Спутник жизни, неторопливый и рассудительный Остап Васильевич, не дотянул до сапфировой свадьбы всего неделю. Детей в семье не было. Своих Господь не дал, про приёмных Остап Васильевич не хотел и слышать. А потом бытие без лишних хлопот – приручило-затянуло, вошло в колею, нашёптывая: «Живут же другие без детей, и ничего…» – аргумент, с которым не очень-то и хотелось спорить…

Тем более, что Раиса Ильинична с супругом были приезжими, и рядом не обреталась родня, способная как-то повлиять на их семейные устои. А, может, и не повлияла бы. «Из дома или в дом – а всё своим умом, – любил приговаривать Остап Васильевич, когда кто-нибудь пытался навязать ему другую точку зрения. – От чужого ума чаще лишь кутерьма».

Спустя несколько месяцев после смерти супруга у Раисы Ильиничны появилось увлечение, быстро переросшее если не в смысл жизни, то что-то не слишком отдалённое…

Наблюдать.

Проводить большую часть времени у окна (не обходя вниманием и дверной глазок), с болезненным нетерпением выглядывая всё мало-мальски интересное. Это было сродни подкидыванию пряных приправ в пресное блюдо своего существования, чтобы сделать его относительно сносным. Разношёрстные обрывки чужих жизней прочно вплетались в её собственную и копились, копились…

Больные ноги и тучность вносили в это увлечение свою весомую лепту, отбивая желание ходить дальше супермаркета, располагающегося в трёхстах метрах от дома. Почта, где Раиса Ильинична получала пенсию и филиал «Сбербанка» – для оплаты коммуналки – были ещё ближе.

Большинство знакомых её возраста проводили свободное время у телевизора. Раиса Ильинична же включала его лишь тогда, когда на улице окончательно темнело. Сериалы и ток-шоу не могли заменить того, что происходило за пределами её однушки. По одной единственной причине: заоконная суета была настоящей, без искусственности и фальши красочной картинки на экране «Самсунга».

Первый «Журнал наблюдений» Раиса Ильинична завела четыре с половиной года назад, после случая с пьяной дракой и убийством в их подъезде, которое она видела в глазок. Её рассказ помог сыскарям повязать виновных уже через несколько часов. Тетрадь легла на подоконник спустя сутки после полученной благодарности. Та, в которую Раиса Ильинична вписала историю соседа и светловолосого, была одиннадцатой по счёту.

Из близких подруг у Раисы Ильиничны осталась всего одна – Настасья Михайловна из соседнего подъезда. Со здоровьем у неё обстояло получше, и разок-другой в неделю она обязательно захаживала попить чаю, принося к нему немного сладостей и ворох свежих сплетен. Ещё недавно подруг было три, но две умерли в прошлом году, с разрывом в месяц. Раису Ильиничну это, конечно же, опечалило, но, признаться, не сильно. Они являлись частичками её жизни, но никак не смыслом. Смысл никуда не делся, он терпеливо поджидал за окном…

Раиса Ильинична просидела возле окна ещё около получаса. На улице была тишь да гладь. Впрочем, женщину это скорее огорчало.

«Охохонюшки… – Раиса Ильинична проводила взглядом двух молоденьких мамочек с колясками. Опрятный вид, мирная беседа, спящие дети: ничего, заслуживающего внимания. Впрочем, не каждый выходной что-то интересное случается, а что уж говорить про будни. – Чайку горячего свежего надо бы попить».

Она проковыляла на кухню, с любопытством гадая, что сейчас делает Антоха-подлец. Вариантов было раз-два и обчёлся… Или пьёт, или пошёл искать новые неприятности.

«И что вот неймётся-то, а? – Раиса Ильинична полезла в шкафчик за свежей заваркой, одним глазом поглядывая на улицу. – Работал бы, женился… Дождётся когда-нибудь, опять посадят. Или, тьфу-тьфу-тьфу – пристукнут, дурачка».

Из комнаты донеслось короткое, негромкое потрескивание, завершившееся протяжным, противным хлюпаньем… Женщина тревожно дёрнулась, едва не выронив баночку с чаем. Потом опомнилась, хлопнула свободной рукой по бедру, облегчённо прикрикнула:

– Палитра! Уберу я этот пульт с глаз долой…

Ещё миг, и стало понятно, что это не телевизор, случайно включённый кошачьей лапой с лежащего на диване пульта.

Палитра заорала. Жутко, как кричат от непереносимой боли. Раиса Ильинична всё-таки выронила красивую рельефную баночку с величавым слоном на боку. Чёрные червячки заварки разлетелись по столу, по полу…

Страх развалил сознание надвое. Одна половина требовала бежать в комнату, вторая – замереть и ждать. В надежде, что всё вот-вот пройдёт, и кошка появится на кухне, целая и невредимая.

Пальцы всё-таки сжали рукоять трости. Раиса Ильинична схватила со стола волнистый хлеборезный нож с деревянной ручкой, и заспешила на мучительный крик питомицы. Насколько бы ужасным ни представлялось то, что ждало в комнате, остаться на кухне и не увидеть это, почему-то было ещё страшнее. Да и бросить Палитру в непонятной неприятности она не могла…

– А ну, брысь…

Неуверенный приказ Раисы Ильиничны не перебил истошный кошачий ор. Это было сказано, скорее, для самой себя, чтобы приободриться и вспомнить, кто тут хозяйка.

Чуть-чуть помогло. Женщина сделала ещё шаг, после которого должен был показаться дверной проём, прибавила ещё увереннее:

– А я с ножом! Вот как сейчас…

И – осеклась. Хрипло охнула, боком привалилась к дверному косяку, чувствуя, как бесследно испаряются скудные крохи храбрости, и у липкого обжигающего страха почти не остаётся преград.

Окна не было. И всё пространство от пола до потолка теперь выглядело гигантским, рыхлым, синюшно-багровым куском кожи, под которой просматривался густой чёрный узор вен.

В центре куска торчало что-то, больше всего похожее на глаз. Желтоватый, огромный – с крышку канализационного люка, выпуклый, без радужки, но с двумя тёмно-серыми зрачками, напоминающими репей размером с кулак взрослого мужчины.

«Глаз» делила пополам горизонтальная черта. С мизинец шириной, частые «ворсинки» в обе стороны, ярко-алая, словно сосуд лопнул. Разделённые ею зрачки суетливо ползали влево-вправо, то сходясь, то разбегаясь, но не пересекая «границу».

Кожа вокруг «глаза» выглядела сухой, обильно потрескавшейся, веки отсутствовали напрочь. А вот «ресницы» были: полторы-две дюжины, толщиной со спичечную головку, алые, как разделяющая глаз черта. Они росли только снизу, длинным неровным рядком, и пять из них – крепко удерживающие Палитру в воздухе – были длиной с трость. Четыре «ресницы» оплели лапы, а пятая как раз обивалась вокруг кошачьей шеи, глуша крик.

«Ресницы» коротко, гибко качнулись, и распятая Палитра повисла брюхом вниз, в полутора метрах от пола. Ещё две, до этого момента казавшиеся не длиннее карандаша, резво скользнули-потянулись вперёд, к беззащитному кошачьему брюху.

Раиса Ильинична видела жуткий, предсмертный оскал питомицы, но не могла сделать и шага. «Ресницы» зависли совсем рядом с животом Палитры. Подрагивающие кончики были нацелены вверх.

Удар, удар! Удар, ещё…

«Ресницы» попеременно, быстро протыкали кошачье брюхо, в их проворстве и слаженности было что-то от швейной машинки. Спустя несколько секунд Палитра стала напоминать пёструю тучку, из которой сочится красный дождь.

Женщина машинально проследила полёт капель и вздрогнула. На ковре, под кровавой капелью, местами переходящей в струйки, самозабвенно копошились сразу два «колобка». Отталкивая друг друга, стараясь поймать шевелящимися складками как можно больше летящей сверху жидкости. «Глаз» не просто убивал кошку – он кормил их.

– Ах-х-хрр… – вместо крика из горла Раисы Ильиничны натужно выкарабкался хрип.

Ноги перестали слушаться, и женщина тяжело сползла по косяку, опустилась на колени. Беспамятство не пришло, Раиса Ильинична неотрывно, оцепенело смотрела на творящийся в комнате кошмар. Не в силах отвести взгляда, хотя бы зажмуриться…

Она подсознательно ждала, что «ресницы» будут дырявить брюхо до тех пор, пока не выпадут внутренности.

Но ошиблась.

Довольно скоро они замерли и сразу же стали укорачиваться. Те, что держали Палитру, тоже пришли в движение.

«Ресницы» натянули кошку струной, медленно повернули лапы в разные стороны. Скручивая тушку, отжимая как мочалку, тряпку… Раздался отчётливый хруст.

Оборот, ещё немного…

Зрачки внезапно начали отдаляться друг от друга. «Глаз» раскрывался – ровно пополам, по алой черте. Огромная пасть была абсолютно беззубой, но в буром провале глотки всё ходило ходуном, перекручивалось, напоминая мясорубку.

Раиса Ильинична подняла нож. Хотя полное впечатление – её никто не замечал, внимание монстров было поглощено другой жертвой…

«Глаз» раскрылся градусов на девяносто, «ресницы» согнули мёртвую Палитру калачиком и сноровисто затолкали в глотку.

«Челюсти» начали медленно смыкаться. В комнату выплеснулся новый звук – тошнотворное чавканье, приправленное новой порцией хруста. Кончик кошачьего хвоста, торчащий из пасти, дёрнулся и втянулся внутрь, исчез окончательно…

«Глаз» принял прежний вид. Зрачки на несколько секунд замерли, а потом одновременно съехали вбок – в направлении Раисы Ильиничны.

– Сгинь, мерзость! – заверещала женщина, суматошно полосуя воздух ножом, после первых слов в горло словно сыпанули толчёного стекла. – Не подходи-и-и… Не подходи, гадина…

Монстр отреагировал лишь несильным расширением зрачков. Зато подстёгнутые истерикой «колобки» слаженно посеменили в сторону дверного проёма.

Раиса Ильинична бестолково швырнула в них нож, схватила трость обеими руками.

– Брысь, на, на… Брысь, на, брысь…

Раиса Ильинична хрипела это как заведённая, не обращая внимания на саднящее горло, суматошно лупя тростью по полу. Даже не пытаясь прибить тварей, скорее – не подпуская их к себе.

– На, на, брысь…

«Колобки» почему-то не пробовали разделиться и зайти с разных сторон. Отскакивали от палки и снова лезли вперёд. Отскакивали, лезли…

Решимости тварей хватило где-то на полминуты. После очередной неудачи они одновременно побежали в сторону «глаза».

– Брысь… – Раиса Ильинична стукнула тростью ещё раз.

Замерла, держа её наготове, напряжённо следя за «глазом».

«Ресницы» дрогнули и неспешно зазмеились в сторону Раисы Ильиничны, кончики притягивались друг к другу. Она хотела отстраниться, отползти в коридор, но ноги сковала необоримая, чугунная тяжесть. «Ресницы» начали поворачиваться по часовой стрелке, свиваясь в слегка разлохмаченный на конце жгут.

Раиса Ильинична с ужасом смотрела, как тает разделяющее их расстояние, как лениво шевелятся кончики «ресниц». «Жгут» плавно проплыл по воздуху метр, полтора, почти два…

И остановился, сантиметров двадцать не достав до резинового наконечника трости. Вытянулся в идеально прямую линию, даже похожий на хризантему конец выпрямился и еле заметно подрагивал, застыв в воздухе.

Женщине понадобилось не меньше полуминуты, чтобы осознать – «жгут» не может добраться до неё. Это было видно по сильному напряжению твари: уродливо взбугрившимся под кожей венам, изрядно потемневшим зрачкам и заметно вылезшему из орбиты глазу. «Ресницам» просто-напросто не хватило длины…

– Брысь… – прошептала Раиса Ильинична, на всякий случай – махнув тростью. – Пошёл…

«Жгут» оказался настырней «колобков». Прошло минуты две, прежде чем он потянулся обратно, расплетаясь на ходу. Раиса Ильинична не отпустила своё оружие даже тогда, когда «ресницы» приняли прежний вид и сквозь медленно тающих в воздухе тварей начали проступать знакомые очертания стеклопакета и батареи.

В голове забарахталась расплывчатая, не дающая ухватить себя мысль. Но женщина чувствовала – она заключает в себе что-то важное, напрямую связанное с уходящим кошмаром. Её надо было вытащить на свет как можно быстрее, прямо сейчас…

Вытащила.

«Почему „глаз“ очутился именно в её квартире?»

Нет, помимо этого вопроса имелись ещё: что это за тварь, каким образом она растаяла в воздухе, откуда опять взялись «колобки», при закрытой-то форточке… Но «почему» – было важнее.

Худо-бедно внятный и логичный, несмотря на отменную бредовость происходящего, ответ был только один.

«Глаз» появился здесь из-за «колобка». В этом было что-то от повадок мелкой шпаны, сбегавшей за более сильным приятелем, чтобы поквитаться с обидчиком.

С Палитрой.

А значит…

Монстр почти исчез, и Раиса Ильинична отчаянно застонала, пытаясь встать на ноги. Надо было звать на помощь, а ещё лучше – уходить из квартиры. Потому что сюда в любой момент могла нагрянуть ещё какая-нибудь тварь, которая способна доделать то, что не вышло у «глаза»: справиться с ней, Раисой Ильиничной…

«Да за какие грехи мне всё это?!».

Женщина смутно чувствовала, что знает ответ. Что-то, когда-то и где-то прочитанное расставляло всё на свои места, но пока она не могла вспомнить…

– Помогите…

Крик, больше похожий на громкий шёпот, умер в стенах квартиры, как и все предыдущие. Двойная, запертая на все замки дверь, стеклопакеты и больное горло сделали своё дело.

Раиса Ильинична с трудом оттолкнулась рукой от косяка, встала на четвереньки. Выбор был невелик – или ползти к двери, или – к лежащему на подоконнике мобильному, чтобы вызвать хоть бы ту же «скорую». «Плохо с сердцем, приезжайте скорее». А дальше… дальше видно будет. Ей упорно казалось, что главное сейчас – не оставаться одной.

Она выбрала телефон и даже успела преодолеть половину пути.

А потом комната начала меняться.

Ламинат под ладонями стал податливым, влажным. Его сплошь покрыл налёт – буро-красный, похожий на цветущую плесень. Он проворно полз дальше, забираясь на стены, мебель… Ладони утонули в нём почти до запястья, «плесень» жадно липла к коже, как будто собираясь проникнуть под неё.

Следом пришёл запах: смесь гниющего мяса и чего-то резкого, вроде нашатыря. Пока ещё слабый, терпимый, но Раиса Ильинична мгновенно закашлялась. Подобные «ароматы» она переносила плохо, а если он вдруг начнёт усиливаться…

Налёт добрался до окна, и в комнате начало темнеть. Раиса Ильинична хотела развернуться и ползти к двери, но «плесень» не дала даже оторвать руку от пола, словно склеившись с кожей.

С потолка донёсся звук: как будто кто-то огромный сглотнул слюну, неторопливо, предвкушающе.

Женщина не стала поворачивать голову, пытаясь увидеть, что там происходит. Она судорожно дёргала правой рукой, безуспешно пытаясь высвободить ладонь.

«Плесень» затянула последний кусочек стеклопакета, и комнату сожрала темнота. Света не осталось даже в дверном проёме: значит, на кухне было то же самое.

Спустя несколько секунд Раиса Ильинична почувствовала быстрое прикосновение к спине. Робкое, изучающее. За ним – второе, третье…

Четвёртое пришлось на воротник халата, краешком попало на шею. Что-то шершавое, стылое, крохотное как младенческая ладошка, помедлило, целиком переползло на кожу, тронуло волосы, скользнуло на ухо, щёку…

Кашель душил, не давая закричать. Раиса Ильинична в ужасе тряхнула головой, пытаясь избавиться от шарящей по лицу конечности, и та проворно отпрянула.

Передышка была крохотной, а потом спина ощутила сразу несколько «ладошек». От прежней робости не осталось и следа, они действовали быстро, жёстко, бесцеремонно.

Две рванули ворот ситцевого халата, ещё две нырнули в короткие рукава. Остальные вцепились кто куда, яростно разрывая одежду. Раиса Ильинична чувствовала себя конфетой, спешно избавляемой от фантика изголодавшимся по сладостям карапузом.

«Ладошки» управились быстро, потом содрали нижнее бельё. Что-то гибкое оплело лодыжки и рывком вздёрнуло женщину вверх ногами. «Плесень» отпустила Раису Ильиничну легко, как будто ждала этого момента…

Колени словно стиснул толстый, влажный, тёплый, живой обруч. Помедлил и с отвратительным сосущим звуком втянул в себя Раису Ильиничну до середины бёдер. Полное впечатление – её заглатывали живьём, как питон кролика.

Она отчаянно колыхнулась всем телом, надеясь, что «обруч» не удержит, выпустит…

Бёдра сдавило так, что Раиса Ильинична всё-таки сумела закричать. Ещё секунда, и скрытая тьмой тварь заглотила её до поясницы. Глотка была плотной и слизистой, кожу понемногу начинало жечь, как от кислоты, боль росла.

Спустя полминуты на свободе осталась лишь голова. Рассудок Раисы Ильиничны не выдержал и соскользнул в трясину безумия, ища в нём укрытия от того, что будет впереди. Но за миг до этого память внезапно подсказала ответ на последний вопрос…

«…тот, кто часто, жадно и подолгу смотрит в чужие судьбы, в неизвестность, желая увидеть там что-нибудь, способное оживить и раскрасить его собственное бытие, может увидеть скрытое от человеческих глаз. Что-нибудь, обитающее в соседних слоях мироздания. Но никому не дано узнать, что оно принесёт увидевшему. Радость, испуг, удовольствие, страдание или гибель…».

Тварь сглотнула последний раз.

Крысы в гараже

Станислав Романов

Крысы продолжали бесчинствовать, их было слышно так отчетливо, что я, в конце концов, уловил, в каком направлении они перемещались. Эти существа в неисчислимых, по всей видимости, количествах совершали чудовищную миграцию с непостижимой высоты вниз, на какую-то достижимую или недостижимую глубину.

Г. Ф. Лавкрафт

Тридцать первого октября, вечером, накануне дня своего рождения, Алексей Перовский пришёл в гараж. Завёл двигатель чёрного «шевроле-тахо», но из гаража так и не выехал. Потому что никуда ехать и не собирался. Просто сидел за рулём, слепо таращился в обшитую вагонкой стену, время от времени прикладывался к горлышку «Столичной». Пил, как воду, не закусывая.

В салоне машины гремел блэк-металл, динамики рвались от сатанинского рыка вокалиста. Но даже инфернальные песнопения «Slaughtercult» не могли заглушить тонкий омерзительный писк и слабый, пробирающий до дрожи, шорох, несмолкаемое шуршание острых коготочков, скребущихся где-то там, внутри черепа…

На следующий день Алексею должно было исполниться сорок; дома его никто не ждал. Только призраки.

Призраки и кошмары.

О смерти брата я узнал от Эдика Розина, его друга детства и армейского товарища. Он где-то раздобыл мой номер, позвонил мне, рассказал, что Алексей отравился выхлопными газами в гараже. Без подробностей, разумеется, он и сам их не знал. Это я самостоятельно домыслил, уже потом, много позже. Я всегда отличался богатым воображением, не то, что конкретные парни Алексей с Эдиком.

На похороны я не поехал, тогда мне было просто не до этого: как раз в те дни у меня разразился свой собственный персональный кризис. Одна из моих студенток стала жертвой маньяка, а её подруга, наверное от сильного расстройства (других причин я не вижу), бездоказательно обвинила меня в домогательствах. Эти облыжные обвинения немедленно подхватили мои недоброжелатели, которых я имел немало, и раздули скандал, уничтоживший мою репутацию.

В тот момент я ещё пытался противостоять нападкам и никуда отлучиться не мог. Да и не хотел, если честно: мы с Алексеем не поддерживали особенно тёплых отношений. Мы были сводные братья, то есть, братья как бы только наполовину.

Полгода спустя я не без удивления узнал, что брат завещал мне свою квартиру в Зареченске и прочую собственность. Мать Алексея эмигрировала в Канаду ещё в конце девяностых, отец умер несколько лет назад. Других близких родственников, кто бы мог оспорить мои права наследования, не нашлось. И я вернулся в Зареченск, в надежде избавиться от непреходящего чувства тревоги, что угнетало меня последние месяцы. Может быть, мне удалось бы заново собрать свою жизнь из тех жалких обломков, что у меня оставались. Я подумал, что судьба сжалилась надо мной и подарила ещё один шанс. Я ошибся, жестоко…

Впрочем, стоит вести историю по порядку, как полагается – с предков. Это значит, надо начинать с отца, потому что матери у нас с Алексеем были разные. В общем-то, не такая уж редкая жизненная коллизия: люди порой разводятся, женятся по новой… Моя мать в конце концов тоже развелась с отцом. В третий раз он так и не женился.

Отец зарабатывал тем, что копал могилы на кладбище. Не знаю, как правильно называется эта профессия. Могильщик? Нет, не представляю такую запись в советской трудовой книжке. Наверное, просто землекоп. А ведь прежде он работал в милиции. Как и дед.

Но в год смерти Андропова дед, который к тому времени уже был на пенсии, погиб во время пожара на даче. Говорили, что он сильно пил. Говорили, что это был несчастный случай. Отец же был уверен, что дачу подожгли. Бабушка рассказала, будто незадолго до пожара к деду наведывались какие-то незнакомые, странные люди – то ли татары, то ли цыгане… Не пойми кто, короче.

Однако бабушка к тому времени уже часто заговаривалась, а иногда видела чужих людей прямо на собственной кухне, так что никто, кроме отца, не стал вникать в её россказни. Расследования толком не было. Отец сперва тоже запил, потом вдруг уволился из милиции, пошёл работать на кладбище. Лёгкостью нрава он никогда не славился…

Долгое время мы с братом практически не общались. Виделись раз или два, по инициативе отца. Он отчего-то был уверен, что мы подружимся. С чего он так решил, ума не приложу. Помню, что было жутко неловко, словно меня заставляли помириться с главным забиякой в классе, только что расквасившим мне нос.

В школе мне часто доставалось – и от одноклассников, и от ребят постарше. В конце концов, родители перевели меня в другую школу – как раз в ту, где учился Алексей. Тогда-то я и узнал, что, оказывается, весьма неплохо иметь старшего брата. Особенно такого, как Алексей: он был на два года старше, учился в восьмом классе и ходил в секцию по самбо, где уверенно борол всех соперников. Кроме Эдика Розина, неоспоримого городского чемпиона среди юниоров.

Спортивная карьера приятелей закончилась внезапно, три года спустя, после жестокой драки в одном из развлекательных клубов, где под раздачу попали не только дерзкие джигиты с Северного Кавказа, но и наряд милиции, прибывший для наведения порядка. И Алексею, и Эдику уже было по восемнадцать; обоим светил взрослый срок.

Они предпочли военкомат, как раз шёл весенний призыв. Через неделю оба оказались под Рязанью, в учебке ВДВ, а срочную закончили в Приштине, имея за плечами реальный боевой опыт. Потом был контракт и вереница горячих точек в далёких жарких странах. Йемен, Эритрея, Уганда… Повидали всякого.

Где-то в экваториальной Африке Эдик подцепил неведомую тропическую болезнь, что едва его не прикончила. Потерял почти двадцать килограммов веса, домой возвратился чуть живой, даже родная мать его не сразу признала. Алексея же родной отец и вовсе не узнал, он к тому времени уже вообще никого не узнавал, доживал последние недели в специализированном доме-интернате. С утра до вечера сидя перед бубнящим телевизором, он тряс головой и бормотал путаные истории про людей, приходящих из-под земли.

Алексей две недели пил по-чёрному, потом продлил контракт и отправился в Сирию. Пробыл там год, приехал обратно совсем другим человеком. Словно с того света вернулся, сказал мне Эдик. Он, наверное, и не догадывался, насколько был прав…

Переезд мой был спешным, до крайности похожим на бегство. В квартиру, что раньше принадлежала брату, я вселился шестнадцатого июля. Даже ремонт не сделал, как собирался поначалу.

В принципе, жилье и так было вполне хорошее – по местным стандартам, разумеется. С моей прежней, питерской квартирой, эта не шла ни в какое сравнение. В любом случае, о перемене я не жалел, к прошлой жизни мне уже невозможно было вернуться. Квартира располагалась на верхнем этаже кирпичной пятиэтажки, всего две комнаты, не обременённые лишней мебелью.

Я с удивлением обнаружил в одной из комнат книжные полки; Алексей никогда не представлялся мне книголюбом. Моё удивление стало только сильнее, когда я внимательнее рассмотрел стоявшие на полках книги. Там не нашлось ни детективов, ни фантастики, вообще никакого бульварного чтива. Только солидные тома по древней истории, мифологии и оккультизму, причём большая часть на иностранных языках: английском, немецком, даже арабском… Я предполагал, конечно, что не очень хорошо знаю своего брата. Однако, судя по всему, знал его даже меньше, чем мне казалось.

Дом стоял в конце улицы, на окраине. Из окон, выходящих на южную сторону, открывался вид на поросшие редколесьем пологие курганы, что были насыпаны в незапамятные времена, в годы монгольского нашествия, если не раньше. Дикие степные воины пировали там после успешного набега, водрузив помост на тела поверженных врагов, черепа побеждённых служили им пиршественными чашами.

С тех пор минули века, но и поныне среди зареченских место пользовалось дурной славой, причём без особых на то причин. Просто ходили невнятные слухи, что в тёмное время суток на курганах лучше не появляться. Якобы там иногда пропадали люди. Помню, мальчишками, мы пересказывали друг другу всякие леденящие душу истории о пронизывающих древние курганы потаённых подземных ходах, где бродят полчища прожорливых крыс, а в смертоносных ловушках гниют останки незадачливых кладоискателей. Такие наивные детские страшилки…

Свои собственные вещи я отправил контейнером, но он заплутал где-то в пути. Вполне возможно, что на небезызвестной станции Дно. Хорошо, что всё самое нужное я взял с собой. «Самсонит» с документами и ноутбуком, на котором хранились наброски будущей книги, посвящённой конфликту Наполеона с Лафайетом и другими масонами. И, конечно, я не оставил своего верного пса – ягдтерьера по кличке Черныш.

С самого первого вечера мой пёс чувствовал себя беспокойно на новом месте, но тогда я не придал этому особого значения. Признаться честно, я просто слишком устал. Сказалось напряжение последних месяцев, связанная с переездом суета, да и сама поездка выдалась нелёгкой. Я лёг спать засветло, не разбирая постели, и буквально провалился в сон без сновидений, словно в тёмную полынью.

Кажется, я слышал какой-то шум, происходивший в соседней комнате, но был не в силах пошевелиться. Причину ночного беспорядка я выяснил утром, когда нашёл на полу комнаты изгрызенную и разодранную в клочья книгу. Это было репринтное издание «Die Namenlosen Kulte» некоего фон Юнцта, усилиями Черныша приведённое в совершенно негодный вид. Я не мог взять в толк, как пёс добрался до книги, ему пришлось бы прыгнуть довольно высоко и выхватить том зубами прямо с полки. Раньше за Чернышом не водилось страсти к подобной акробатике.

Я строго отчитал его, а пёс при этом смотрел на меня с таким обиженным видом, что я сам почувствовал себя виноватым. Книга и в самом деле была гадкая; даже короткий взгляд на обрывки страниц вызывал внезапное отвращение и тошноту, чудилось, что полчища готических букв ползают по бумаге, как мерзкие насекомые. И как будто даже слышался едва различимый шорох.

Пересилив себя, я сгрёб обрывки в пакет и убрал на антресоли. Мне подумалось, что выбрасывать их в мусор не следует, их непременно нужно сжечь. Потом, при случае, в каком-нибудь укромном месте.

Прибравшись, я взял Черныша на поводок и отправился на прогулку по окрестностям.

Странная штука, в большом городе я чувствовал себя спокойнее. По крайней мере, так было до недавнего времени. Среди толпы абсолютных незнакомцев никому ни до кого нет дела. Здесь же было совсем не так.

Как только я вышел во двор, то оказался под любопытствующими взорами новообретённых соседей: старушек, сидевших на лавочке и молодых мамаш, катавших коляски. Все они прервали свои пустые разговоры и смотрели, как мы с Чернышом идём по асфальтовой дорожке вдоль дома. Я не мог отделаться от тревожного ощущения, что даже дети наблюдают за мной из теремка, стоявшего посреди игровой площадки. Я был уверен, что расслышал произнесённые громким шёпотом слова про «ту самую квартиру».

По другую сторону дома, через дорогу, располагался обширный пустырь, занятый под автостоянку. А дальше, за пустырём и заброшенной стройкой, был гаражный кооператив. Тот самый, где в крайнем боксе до сих пор стоял чёрный «шевроле-тахо», за рулём которого Алексей свёл счёты с жизнью.

Гараж и автомобиль теперь тоже принадлежали мне. Я пока не решил, как лучше ими распорядиться. С одной стороны, это была наиболее зловещая часть полученного мной наследства. К тому же у меня не было прав, водить машину я не умел, и гараж мне был вроде как без надобности.

Но с другой стороны, некогда этим самым гаражом владел мой отец. Он сам возвёл эти стены и крышу, подрабатывая на строительстве каменщиком. Двадцать лет держал здесь свой «жигуль-копейку». Когда стало сдавать здоровье, оформил дарственную на Алексея. «Копейку» Алексей сбагрил за гроши, он мог себе позволить машину получше отцовской. Ну а я привык обходиться общественным транспортом и такси.

Погрузившись в воспоминания об отцовском гараже, я направился именно в ту сторону. Такое со мной случалось и раньше: порой я уходил в свои мысли так глубоко, что не осознавал, куда несут меня ноги. Забредал в такие места, что потом и сам не мог понять, зачем там оказался.

Спохватившись на полпути, я повернул обратно к дому. В гараж я всё равно не смог бы попасть, у меня не было с собой ключей. Собственно, я их даже ещё не нашёл, потому что пока не разбирался толком в вещах Алексея, что хранились в квартире. Именно этим я надумал заняться по возвращении, посвятив упоительному, как настоящий детектив, процессу весь остаток дня. Прерывался лишь затем, чтобы покормить Черныша и перекусить самому.

Обнаружил несколько примечательных вещиц, вроде плетёных амулетов, коллекции жутковатых резных фигурок из тёмного дерева и прочих безделушек самого экзотического вида. Самым любопытным предметом был кривой арабский кинжал. Судя по внешнему виду, очень старый: костяную рукоять покрывала сеточка трещин, потёртые кожаные ножны были в тёмных пятнах. Но обоюдоострый клинок был бритвенной остроты.

В старинном оружии я не разбирался. Как и в современном, впрочем. Однако стоило мне взяться за рукоять, в ушах прозвучало арабское слово, произнесённое голосом Алексея.

Джамбия.

Ключей от гаража я так и не нашёл.

Ночью я видел сон, значение которого смог истолковать не сразу. Мне снилось, что на вершине кургана, под призрачным светом Луны, виднеется фигура в длинном тёмном плаще и широкополой шляпе. Крысолов из старой, мрачной сказки. Он медленно кружился на месте и наигрывал на губной гармонике тревожную мелодию Эннио Морриконе. Никто не пришёл на его зов, только я. Он обратил ко мне лицо мертвеца, посмотрел чёрными ямами глаз. Я узнал в нём своего брата. И проснулся от собственного крика.

Была глубокая ночь. Луна, похожая на череп древнего бога, умершего миллиард лет назад, сардонически скалилась с мрачных небес. Но на вершине кургана не было никого. Или я просто не мог никого увидеть.

В коридоре тихонько повизгивал Черныш, скрёб лапами закрытую дверь комнаты, где хранились книги. Он был чем-то взбудоражен, как будто чуял кого-то – там, внутри. Я встал с постели, подошёл к нему, присел рядом, погладил по голове, чтобы успокоить. Пёс умолк, повернул ко мне морду и посмотрел в глаза, словно спрашивая: неужели ты не слышишь?

И тут я услышал.

Мерзкий крысиный писк. Тонкое скрежетание маленьких коготков, от которого мороз шёл по коже. Шуршание и возню стаи грызунов, мечущихся по полкам и стенам. Я сидел на корточках перед закрытой дверью, обнимая Черныша за шею, и чувствовал, как волосы шевелятся у меня на голове.

А крысы бесновались. Что-то звучно шлёпнулось на пол, какой-то увесистый предмет. Наверное, одна из книг, опрокинутая с полки.

Черныш утробно зарычал, он был прирождённым охотником на крыс. Я решился. Поднялся, распахнул дверь в комнату и хлопнул ладонью по выключателю, зажигая свет.

В комнате не было никого. Ни единой отвратительной твари.

Лишь одинокая книга лежала на полу подле стены.

Черныш рванулся вперёд и яростно вцепился в книгу зубами. Мне пришлось приложить изрядные усилия, чтобы её отобрать. «Observations on the several parts of Africa» не заслужила настолько сурового обхождения. Держа в руках пострадавший фолиант, я недоумённо озирался по сторонам. Обычная комната, стены оклеены обоями, рисунок на которых имитировал каменную кладку, пол застелен ковролином песочного оттенка. Никаких щелей, где могли бы скрываться крысы. Голова у меня шла кругом. В квартире явно творилась какая-то чертовщина, с которой следовало справиться тем или иным способом.

Я сунул книгу на ближайшую полку, не разбираясь, там ли было отведённое ей место, и отправился в другую комнату за своим ноутбуком. Как большинство современных людей, я привык черпать сокровенные знания из Интернета.

В ответ на первый запрос о том, как справиться с нашествием крыс, я получил тонну рекламы крысиных ядов и услуг дератизаторов. Такой очевидный и совершенно нерелевантный результат. Я стал уточнять критерии поиска, варьируя ключевые слова. В итоге дошёл до крыс-призраков. Так и завершил ночные бдения на сайте «YourGhostStories», где люди, столкнувшиеся с паранормальным, делились личным опытом. Чтение было весьма увлекательное, но совершенно бесполезное.

Днём позвонил Эдик Розин. Долго что-то мямлил, зачем-то расспрашивая, как я устроился на новом месте. Я отвечал уклончиво, не понимая, к чему он ведёт. А он вдруг принялся рассказывать мне свой сон, привидевшийся прошлой ночью. Когда он сказал, что ему приснился Алексей, я затаил дыхание. Однако у Эдика был другой сон, не тот, что у меня. Он снова выносил из гаража тело Алексея; всё было точно так же, как в тот проклятый день прошлой осенью. Он бормотал и всхлипывал, и я, наконец, сообразил, отчего у него заплетается язык: Эдик был нетрезв.

И всё же я спросил, не знает ли он, где Алексей мог хранить ключи от гаража. Эдик ответил, что ключи, скорее всего, до сих пор хранятся в полиции. Было же какое-никакое расследование, даже дознаватель в гараж наведывался.

Связываться с полицией, чтобы истребовать ключи, мне не хотелось категорически. Эдик как будто догадался, о чём я задумался. Помедлив, он прибавил, что у него есть запасной комплект ключей. Алексей ему дал, руководствуясь какими-то своими соображениями. Это было недели за две до того, как…

Я сказал, что зайду к нему через полчаса. Эдик снова замялся, потом, отчего-то понизив голос до шёпота, предложил встретиться через час, где-нибудь на улице. Я немного удивился этой его странности, но возражать не стал. Мне нужно было лишь заполучить ключи от гаража, напрашиваться к Эдику в гости я не собирался.

Мы встретились возле автостоянки. Эдик был небрит, под глазами набрякли мешки; одежда его имела весьма непрезентабельный вид, словно пару прошлых ночей он спал не раздеваясь. Черныш, обнюхав его облезлые кроссовки, презрительно фыркнул и помотал головой. Без лишних разговоров Эдик протянул мне ключи. Длинный стальной ключ от ригельного замка выглядел в точности как тот, которым пользовался ещё мой отец. А может, это и был тот самый ключ.

Я поблагодарил Эдика ещё раз и даже извинился за причинённое беспокойство. Он в ответ только махнул рукой, затем спросил, когда я собираюсь осматривать гараж. Я сказал, что прямо сейчас. Эдик предложил составить мне компанию. Я согласился, подумав, что если у меня возникнут вопросы, связанные с автомобилем или гаражом, можно будет тут же их и задать.

У меня были некоторые нехорошие предчувствия насчёт гаража. Я опасался дурного запаха, связанного с разложением и смертью. Но, как оказалось впоследствии, бояться следовало совсем другого.

Когда мы пришли, я принялся возиться с замком, пытаясь отпереть его одной рукой, а другой придерживая на поводке Черныша, который тянул меня прочь. Эдик, посмотрев на мои мучения, забрал у меня ключи, сам отпер гараж и первым вошёл внутрь, чтобы зажечь свет.

Большую часть гаража занимал чёрный внедорожник, припорошённый тонким слоем пыли. А пахло здесь как во всех гаражах и автомастерских. Правда, к привычному коктейлю из ароматов бензина, моторного масла и резины примешивался ещё один, посторонний запах, который я не мог распознать. Черныш, принюхавшись, негромко заскулил. Эдик недовольно скривился. Я шикнул на пса, и он послушно сел, замолчал, но продолжил беспокойно вертеть головой, как будто к чему-то прислушиваясь.

Я обошёл автомобиль кругом, открыл водительскую дверцу, заглянул в салон. Странно, в замке зажигания так и торчал ключ, хоть сейчас садись и поезжай. Я озадаченно посмотрел на Эдика. Он истолковал мой взгляд по-своему и предложил прокатиться по окрестностям. Мой ответ, что я не умею водить машину, изрядно его удивил, он не мог поверить, что такое возможно.

А Черныш, между тем, стал проявлять всё более заметное беспокойство. Даже Эдик обратил на это внимание. И теперь я понимал, что тревожит моего пса – я слышал то же, что слышал он.

Крысы. Целая орда гнусных отродий, визжа и царапаясь, бесновалась за деревянной обшивкой стен. Они как будто прибывали из неведомой дыры где-то под потолком и всей оравой низвергались в бездну под полом.

Я почувствовал дурноту, хотелось зажать уши руками, но я подозревал, что это мне не поможет. Это было какое-то безумие. Однако меня поразило, что Эдик словно и не слышал этого крысиного шабаша. И всё же, должно быть, он что-то понял по выражению моего лица. Он спросил, что со мной. Ответить я не успел.

Черныш не выдержал, пронзительно залаял и метнулся под машину. Эдик от неожиданности выдал нецензурную тираду. Я наклонился, чтобы посмотреть, куда делся пёс. Разглядел только какой-то тёмный провал, откуда доносился злой лай. Кажется, это была смотровая яма или что-то вроде того. Вряд ли Черныш смог бы самостоятельно оттуда выбраться.

Эдик предложил выкатить машину из гаража, чтобы можно было беспрепятственно спуститься в яму. Мы раскрыли обе створки ворот, затем Эдик сел за руль и вывел автомобиль наружу. Я подошёл к краю ямы и посмотрел вниз. Черныш скрёб лапами деревянный настил на дне, показывая мне, что нашёл нечто, заслуживающее моего внимания. Спустившись по приставной лестнице, я подошёл к Чернышу и присел рядом.

В крайнюю доску настила была вбита стальная скоба, так, что получилось подобие ручки. Это был люк, закрывавший вход. Куда? Я не знал, и не был уверен, что хочу знать. Я подозревал, что тайны, скрывающиеся внизу, меня не обрадуют. И ещё я боялся встретиться с крысами, теми злобными тварями с красными глазами и острыми зубами, поджидающими меня в темноте. Я медлил, в странном оцепенении сидя на корточках возле люка; из щелей между досками сквозило сырым холодом.

А потом в яму спустился Эдик, тоже увидел люк и немедленно предложил его открыть. Мне бы следовало отказаться, но я был не в силах сопротивляться одолевшему Эдика любопытству.

Я намотал на кулак поводок нервничающего Черныша; Эдик поднял крышку люка. Перед нами открылся мрачный зев уходящего вглубь подземного хода. Неужели его прокопал мой отец, в одиночку? В это невозможно было поверить.

Эдик достал из кармана маленький светодиодный фонарик, посветил в тоннель. Ступени, вырезанные в глинистой почве, терялись в непроглядной тьме. Насколько можно было понять, подземный ход вёл в сторону курганов. Разумеется, куда же ещё?..

Эдик, похоже, совершенно протрезвел. Он сказал, что глупо лезть в тоннель прямо сейчас, никак не подготовившись. Я вздохнул с облегчением. Но Эдик, конечно, уже не мог просто забыть увиденное, им овладела идея исследовать подземелье. Он сделался буквально одержим, ведь он, как и я, в детстве тоже слышал истории про спрятанные под курганами клады. Я сразу понял, что Эдик не отступится. Мы договорились продолжить на следующий день.

Этой ночью я снова увидел Алексея. Он сидел в кресле возле окна и в пепельном лунном свете был почти как живой. Я лежал в постели, неподвижный, сам едва живой от сковавшего меня ужаса. А мой брат рассказывал мне истории всю ночь напролёт, в коридоре подвывал Черныш, проклятые крысы бесновались в соседней комнате за закрытой дверью, и тяжёлые книги падали с полок…

Утром я подобрал с пола «De Vermis Mysteriis» и «Cults of Ghouls» в английских переложениях Роберта Блоха, а также анонимный русский извод «Книги Эйбона» с лиловым штампом спецхрана НКВД на обложке. Каждый том был раскрыт на иллюстрациях, изображавших наиболее ужасные и отвратительные древние ритуалы. Я расставил книги по местам и стал готовиться к предстоящей экспедиции.

Меня угнетали предчувствия самого мрачного характера. Я взял с собой большой аккумуляторный фонарь и старый арабский кинжал. Затем кликнул Черныша, и мы отправились навстречу ожидавшей нас страшной тайне. Меня как будто направляла неведомая сила, и она была неодолима. Я был уверен, что финал нашей семейной драмы близок, и я должен до конца отыграть роль, отведённую мне судьбой.

Эдик Розин приехал к гаражу в компании ещё одного ветерана горячих точек. Его фамилия была Баталов. Оба были одеты в одинаковые комбинезоны серо-стального цвета с эмблемой местной охранной фирмы на рукаве. Баталова Эдик взял для подстраховки: условились, что он останется в гараже и будет поддерживать с нами связь по рации. Как теперь мне было известно, Эдик имел некоторый опыт исследования старых подземелий: в Йемене он побывал в катакомбах Безымянного города. Тогда он был вместе с Алексеем…

Далее мне придётся тщательно подбирать слова, которые не вполне способны отразить произошедшее. Потому что далеко не всё из того, что я увидел и пережил, возможно описать словами. Их попросту не существует в человеческом языке.

Итак, мы снова отворили люк, закрывавший вход в неведомую преисподнюю. Тоннель, прорытый в сырой глинистой почве, был узкий, здесь едва можно было развести локти. Эдик пробирался первым, подсвечивая себе путь мощным светодиодным фонарём.

Я тащился следом, увлекаемый вперёд своим псом, в котором проснулся охотничий азарт предков, лазавших по лисьим норам. Я смотрел только себе под ноги, стараясь не споткнуться на неровных ступенях. Каждый шаг давался мне с огромным трудом, я словно погружался во тьму, похожую на холодную чёрную воду. Наконец я погрузился во тьму с головой, она захлестнула меня, залилась в нос и горло, я захлебнулся ею…

Видимо, на некоторое время разум мой помрачился. Память не сохранила, как мы выбрались в другой, более широкий, горизонтальный тоннель. Вне всяких сомнений, он был проложен очень давно – десятки, быть может, сотни лет назад. Крепи, укрепляющие свод, обросли отвратительными наростами склизких грибов, тлеющих в темноте гнилым зеленоватым светом. Не исключено, что воздух, насыщенный тяжёлыми испарениями, вызвал у меня подобие галлюцинаций, так что я не вполне уверен в реальности своих видений и не могу поручиться за абсолютную достоверность дальнейшего рассказа.

Внезапно Черныш рванулся вперёд сильнее обычного, и я не удержался на ногах. Свалившись на пол, усыпанный крысиным помётом и прочей дрянью, я выронил из рук фонарь и выпустил поводок. Черныш в ту же секунду умчался дальше по коридору; я слышал его заливистый лай, затихающий во мраке. Мой спутник обругал меня грубыми словами и резко велел подниматься. Прежде он не говорил со мной настолько непреклонным тоном. Я подобрал фонарь, встал и кое-как отряхнулся. Мы отправились дальше.

Вскоре тоннель повернул и сделался шире. Мой спутник остановился, поводил лучом фонаря из стороны в сторону, и вновь разразился самыми чёрными ругательствами. Однако дрожь в его голосе выдавала едва сдерживаемый страх. Я встал рядом и тоже огляделся, подсвечивая себе фонарём. От увиденного меня тоже пробрала сильнейшая дрожь, я всецело проникся охватившим моего спутника трепетом.

По обе стороны коридора, на равных расстояниях друг от друга, в стенах были проделаны неглубокие ниши высотой приблизительно в человеческий рост. И в каждое из углублений были помещены мумифицированные останки неких существ, которые, при определённой схожести с человеком, совершенно точно не являлись людьми. Их длинные руки, больше похожие на когтистые лапы, их уродливые приплюснутые черепа, их выпирающие челюсти с торчащими клыками не могли принадлежать представителям человеческой расы.

Монструозные мертвецы стояли в этих нишах, выставленные напоказ, подобно экспонатам палеонтологического музея. И я понял, что вижу могилы. Мы проникли на чужое кладбище.

Мангасы.

Это было одно единственное слово, которое повторял мой спутник, трясущимися пальцами нажимая кнопки рации. Ответа не было, в динамике слышалось только змеиное шипение. Ничего не добившись, он с фанатическим жаром схватил меня за рукав и потащил за собой – всё дальше, вперёд. Несмотря ни на что, возвращаться обратно он явно не собирался. Я сунул свободную руку под куртку и нащупал рукоять кинжала. Я не сомневался, что оружие скоро мне понадобится, хотя и не был уверен, что оно мне поможет.

Наконец мы оказались в подземном помещении настолько огромном, что лучи фонарей не достигали противоположного края. Гирлянды светящихся грибов свисали с потолка, и всё вокруг виделось призрачным, словно во сне. Я мог различить пологое возвышение посередине, к которому вели широкие ступени. Вокруг алтаря стояли чёрные столбы, на которых были высечены лики существ настолько отвратительных и ужасных, что при одном взгляде на них слабели ноги, и появлялось желание пасть на колени. Пасть и ползти, вымаливая пощаду…

Где твоя честь, капитан Розин? Посмеешь ли ты подойти к алтарю и заглянуть в бездонный колодец в его центре? Колодец полный ужаса и стигийской тьмы…

Не стоило тебе сюда приходить. Здесь, под землёй обретаются хтонические существа, чей возраст больше всей человеческой истории. Их называют Древними. Также бок о бок с ними живут такие жуткие твари, один взгляд на которых может свести с ума. Годами и десятилетиями они дремлют во мраке. А если их побеспокоить, они просыпаются очень злыми и очень голодными. Горе тому, кто их разбудит. Но вдесятеро хуже тому, кто их не накормит.

Крысы – предвестники их появления. Чу! Ты слышишь? Устрашающий стремительный бег демонической орды, что повергает в трепет даже героев и сводит с ума скептических знатоков. Все они будут повергнуты в бездну, где их ждёт безликое вечное зло…

Dia ad aghaidh’s ad aodann… agus bas dunach ort! Dhonas’s dholas ort, agus leat-sa!.. Ungl… ungl… rrrlh… chchch…

Они утверждают, что именно эти слова я выкрикивал снова и снова, когда три часа спустя майор Баталов нашёл меня, склонившегося над телом Эдуарда Розина с окровавленным кинжалом в руках. У погибшего отсутствовали глаза, язык и некоторые внутренние органы. Я слышал, что один из тех, кто спускался в подземелье вместе с Баталовым, сошёл с ума от увиденного. Несчастного держат в соседней палате. Мне нисколько его не жалко.

Я скорблю по своему верному псу, которого они убили. Он защищал меня до последнего, стараясь никого ко мне не подпускать. Его убили, а потом вскрыли ему желудок, чтобы исследовать содержимое. Подлые глупцы, они так и не поняли, какую страждущую тварь я хотел накормить.

Туманный мост

Алдана Букова

Скорость. Ноги крутят педали все быстрей и быстрей. Впереди только белый непроглядный туман и неясные серые тени. Тросы моста проносятся мимо, острыми спицами пронзая небеса. Стук сердца. Серые тени начинают сгущаться и обретать очертания – так проступают в проявителе контуры будущей фотографии на фотобумаге…

Артем открыл глаза – черно-белая графика комнаты в бледном утреннем свете. Сердце билось учащенно, будто он и впрямь только что крутил педали и мчался на бешеной скорости… Куда? Хотелось бы знать! Уже больше года ему почти каждую ночь снился один и тот же сон. И каждый раз казалось, что там, за туманом, ждало что-то очень важное. Что-то способное изменить жизнь раз и навсегда. Но сон всегда обрывался, оставляя в душе смутную тоску.

Артем нащупал мобильник рядом с подушкой, потер глаза и посмотрел на экран – до сигнала будильника оставалось пятнадцать минут. Не было смысла пытаться уснуть снова. Он поднялся, сунул ноги в тапки и поплелся в ванную.

***

В салоне мобильной связи, как назло, был вал посетителей. Они бесили. Все эти тупые тетки, неспособные разобраться в нескольких кнопках на экране; понтующиеся идиоты – «Эй парень выбери мне модель покруче! Че? Ты офигел что ли, за такую цену!»; въедливые типчики с дотошными вопросами (само собой, ничего не купят) и прочие представители рода человеческого, зовущиеся клиентами (которые всегда правы, между прочим).

Артем ненавидел свою работу. Но другую в их провинциальном городке не найти. После школы он поступил в областной институт и бросил учебу после первой же сессии. Надоело. От армии удалось «откосить». Можно бы уехать в Москву, но там ползарплаты будет уходить на жилье и транспорт.

Тридцать лет уже не за горами, а ни работы приличной, ни денег, ни цели в жизни. С девушками тоже не ладилось, хотя Артем их привлекал – непьющий парень и внешне не урод, живет отдельно от родителей (квартира досталась в наследство от бабушки). Однако после нескольких экспериментов он убедился, что не создан для семейной жизни. С переездом в его квартиру очередной подруги многое начинало раздражать – бесчисленные баночки с кремами, надолго занятая ванна, разбросанная по комнате одежда, вечерние передачи по «зомбоящику». В итоге все кончалось скандалом и выдворением «любимой» из квартиры.

Он никогда не был компанейским парнем, а с тех пор, как начались эти странные сны, и вовсе замкнулся. Артем стал ценить уединение, люди все больше и больше нервировали его. Теперь общение с родителями ограничивалось лишь праздничными поздравлениями и звонками пару раз в месяц, а с друзьями – перепиской в мессенджерах и соцсетях. Одиночество не тяготило, но иногда возникало ощущение пустоты, которую заполняли, в основном, компьютерные игры.

Наконец рабочий день завершился, и можно было отправиться домой. Витрины магазинов мигали разноцветными огоньками гирлянд в темноте ноябрьских улиц. Скоро Новый год. Когда-то Артем любил предновогоднюю суету, когда еще верил, что этот праздник предвещает новые надежды и новую жизнь.

***

Он засыпал пачку пельменей в кипящую воду. Пиликнул сигнал вотсапа.

Пришло сообщение от Ивана:

«Видел победителей GG?»

Далее шла ссылка на сайт «Global Geography»[1].

Иван был давним приятелем по фотоклубу, еще с тех времен, когда Артем всерьез увлекался фотографией. Даже печатал черно-белые снимки в рубиново-красном свете лабораторного фонаря, как в доцифровую эпоху. Журнал «Global Geography» проводил ежегодный конкурс фоторабот.

«Что-то достойное?» – набрал Артем.

«Не, фигня. Только одна работа понравилась», – Иван кинул еще одну ссылку.

«Ок, гляну. Спс»

Положив пельмени в тарелку, Артем отправился в комнату, сел за комп и погрузился в «Warcraft». И только поздно ночью вспомнил про фотоконкурс. Чисто из праздного любопытства он открыл вторую ссылку и… Его словно ударило током. Подвесной мост на экране уходил в густой туман. Симметричная геометрия тросов и темная фигурка человека на велосипеде в самом начале пути. Мост из снов! Туман! И даже велосипедист, которым вполне мог быть сам Артем. Но как? Как фотограф проник в его сны?! Или, наоборот, это Артему снилось реальное место?

Работа называлась «Путешествие на небеса». В описании говорилось, что снимок сделан в Индии. Артем никогда не бывал в Индии. Он вообще мало куда выбирался из своего городка. Фотограф также указал время съемки – январь 2018. Странно, ведь на дворе был все еще 2017-й. Наверное, просто опечатка.

Фотография магнитом притягивала взгляд и будто дразнила тайной за сумрачной завесой.

Той ночью Артему снова снился туманный мост. На этот раз ему показалось, что очертания серых теней стали немного четче, чем обычно. Однако так и не удалось разглядеть, на что они похожи.

Проснувшись, он какое-то время лежал в постели и размышлял. Ощущение, что за туманом ждет новый лучший мир, не пропадало. Артем не знал, почему был так в этом уверен. В реальности наверняка место совершенно обычное. За подобными кадрами фотографы охотятся порой месяцами. Нужно дождаться тумана и встать до рассвета, пока все еще спят. Но если мост существовал на самом деле, тогда и сны были не просто так. Возможно, и фотография попалась на глаза не случайно. Вдруг сама судьба давала ему возможность круто изменить жизнь?

Нет, пожалуй, не стоило думать об этом всерьез. Так и с ума сойти недолго.

Он начал собираться на работу.

***

День прошел как в тумане. Мысли роились в голове и не давали покоя, словно назойливые мухи. Напарник несколько раз окликал Артема, когда тот впадал в задумчивость и не обращал внимания на покупателей.

Вечером пошел дождь со снегом, тащиться домой пешком не хотелось. Лучше проехать пару остановок почти до самого дома.

В полупустом салоне автобуса неожиданно кто-то отчетливо произнес прямо над ухом: «Туманный мост». Артем огляделся – рядом, уткнувшись в книжку, сидела девушка, за ней – две бабули и парень примерно его возраста. Непохоже, что говорил кто-нибудь из них. Голос был полностью лишен интонаций, будто вообще не принадлежал человеку.

Артем похолодел. Неужели он сходит с ума? Сейчас окажется, что и фотографии никакой не было. Но нет, стоило ему нажать ссылку в вотсапе, как на экране мобильника высветилась знакомая картинка.

***

Январским утром Артем выбрался из автобуса и с облегчением вдохнул прохладный воздух.

Позади бессонная ночь в поезде, шумные аэропорты, шестичасовой перелет и долгая поездка на местном автобусе по тряским индийским дорогам.

Повезло, что бывший одноклассник увлекался путешествиями. Он помог разобраться с билетами, отелями и прочими туристическими премудростями. Пришлось влезть в кредит, взять срочный отпуск на работе, наврать родителям про выигранный в лотерее тур. Однако все это не имело значения, если будет туман, если по ту сторону моста откроется портал в другой мир, если… Не хотелось думать, что мечты могли оказаться просто безумным бредом.

Артем надел на плечи рюкзак и по навигатору двинулся в отель, где заранее забронировал номер. Обочина дороги была усеяна мусором, в нем копошились черные свиньи.

Старая часть города раскинулась на берегах священной реки, в окружении поросших лесом гор. Гостиница находилась рядом с мостом. Конечно, на ярком утреннем солнце он выглядел совсем не так, как на фотографии. Узкое пространство между ограждениями заполнял людской поток. Местные жители в ярких одеждах торопились по своим делам – кто-то пешком, кто-то на мопеде. Среди толпы затесалась даже парочка рыжих коров.

У моста сидел старый индус, завернутый в оранжевые тряпки. Голову венчал такого же цвета тюрбан. Темные глаза злобно уставились на Артема. Старик вдруг что-то громко закричал на своем наречии и замахал руками, словно пытался прогнать чужеземца. Артем уловил несколько раз повторенное слово «бхута»[2]. В одной из игр так назывались индийские духи. Что-то вроде вечно странствующих душ. Взгляд сумасшедшего старика, казалось, прожигал насквозь. Артем поежился и пошел прочь.

В отеле за стойкой регистрации его встретил усатый индус лет сорока, одетый в белую рубашку и черные брюки.

– Добро пожаловать, мистер… – индус заглянул в листок бронирования и произнес по слогам русскую фамилию. – Вы планируете остановиться у нас на семь дней?

Служащий отеля говорил медленно и отчетливо – видимо, привык общаться с иностранцами. Артем прекрасно понимал его, не зря закончил английскую спецшколу.

– Да, – он надеялся, что недели хватит: в январе туманы здесь бывают довольно часто, как пишут в Интернете. – И мне нужен велосипед в аренду.

– Хорошо. Вы можете взять за дополнительную плату.

– Не знаете, будет ли туман в ближайшие дни?

– Наверное, скоро будет, – индус пожал плечами. – Хотите сделать фотографии? Очень красиво. Но не ходите на мост, когда туман.

– Почему? – Артем напрягся.

Почему все гонят его прочь от моста? Сначала этот сумасшедший старик, а теперь служащий отеля.

Лицо индуса помрачнело.

– Это очень опасно.

Артему показалось, что в карих глазах промелькнул страх.

***

Он проснулся до рассвета, как делал уже третий день подряд, и посмотрел в узкое окошко. Сердце подпрыгнуло и часто забилось – улицу скрывала плотная пелена тумана. Наконец-то!

Ноги вдруг стали ватными, накатила волна тягучего страха, к горлу подступила тошнота. С трудом преодолев слабость, он наскоро оделся и вышел на улицу. Рядом со входом стоял арендованный велосипед. Артем дрожащими руками снял замок с колеса, уселся в седло и отправился в путь.

Езда успокаивала, страх отступил, и снова появилась уверенность в том, что все будет хорошо. Вдоль набережной двигался чей-то темный силуэт. Кому-то тоже не спалось. Кажется, у прохожего на шее висел массивный фотоаппарат, но в туманных предрассветных сумерках трудно было разобрать.

Через пару минут перед глазами появилась знакомая картина – тонкие спицы тросов и узкая дорога между ними, ведущая в непроглядный туман. Артем остановился, одна нога на педали, другая на полотне моста, и надвинул на лоб трикотажную шапку. Наверное, сейчас со стороны все выглядело в точности, как на фотографии. Черная фигурка велосипедиста застыла перед стартом в неизвестность. «Путешествие на небеса», так назывался снимок.

На секунду показалось, что невидимая холодная рука прикоснулась к плечу. Артем вздрогнул, тряхнул головой, отогнав наваждение, и поставил вторую ногу на педаль…

Сначала он ехал медленно, оглядываясь по сторонам. Вокруг не было ничего, кроме узкой дороги, металлических оград и белой туманной пелены. Артем ускорился. Хотелось поскорее миновать вязкую полумглу и прорваться вперед. Туда, где ждала мечта.

Он мчался все быстрей и быстрей, но мост не кончался. На белесом полотне тумана выступили серые тени. Они приближались, оставаясь бесформенными сгустками, издавая шелестящий звук – многочисленные голоса что-то шептали на незнакомом языке. В сердце заполз липкий страх. Артем попытался притормозить, но ноги словно приросли к педалям и продолжали двигаться сами собой.

Серые тени обступили со всех сторон. Ужас заполнил каждую клеточку тела. Стало невыносимо холодно, тысячи невидимых ледяных иголок вонзились под кожу. Артем перестал чувствовать влажный запах реки, освежающий ветер на лице, напряжение мышц. Только этот абсолютный холод. Казалось, будто кто-то капля по капле высасывал из окоченевшего тела эмоции, чувства и саму жизнь.

***

Однажды – какое бессмысленное слово, ведь время больше не имеет значения – он видит впереди, в тумане, темную фигуру велосипедиста – одна нога на педали, другая на полотне моста. Фигура поправляет трикотажную шапку и как будто застывает перед стартом.

Проезжая мимо, он касается призрачной рукой плеча велосипедиста – то ли пытается предостеречь, то ли ободрить. На самом деле, ему все равно. Чувства тоже полностью утратили смысл. Велосипедист вздрагивает, трясет головой, словно отгоняя наваждение, и ставит вторую ногу на педаль.

Отверстия

Герман Шендеров

Одинокая ворона боролась с размокшей в луже коркой черного хлеба – та разваливалась и никак не желала оставаться в клюве. Прошло много лет, а во дворе моего детства ничего так и не изменилось. Вот качели, на которых мы всей компанией семилеток учились делать «солнышко», вот мусорные контейнеры, из которых мы доставали картон, чтобы жечь высокие, как нам тогда казалось, до второго этажа костры. Как-то раз Илюха, мелкий и белобрысый, кинул в огонь какой-то баллон. Тот взорвался, кусок отлетел ему в голову, и с тех пор бедняга заикался.

Весенней слякотью зачавкала под ногами тропинка, что вела к гаражному кооперативу – всё, как и много лет назад. Вот узкий проход между домами, в котором мы с Мишкой, моим лучшим другом, как-то раз нашли порнографическую карточку. Находку мы бережно передавали друг другу, перепрятывали все в новых, более заковыристых местах как, самое настоящее сокровище, пока не спрятали так хорошо, что сами не смогли найти.

Вот и отцовский гараж, самый дальний в линии. Из-под серой краски проглядывает ржавчина, на замке обрезанная пластиковая бутылка – чтобы не заржавел. До боли знакомо скрипит длинный, похожий на гвоздь-сотку, ключ в замке, будто бы открывая некое хранилище детских воспоминаний.

***

Произошло это за пару месяцев до моего десятилетия, почти двадцать лет назад. Вот уже три с лишним месяца я не ходил в школу – отлеживался после тяжелой болезни. Заболел я глупо. Отец – антрополог по профессии – решил провести со мной день «по-мужски» и позвал меня на зимнюю рыбалку. Ему, наверное, в силу неопытности, показалось, что к началу декабря лед будет достаточно крепким. Он ошибся. Дотопал до середины озера, помахал мне рукой – безопасно, мол. Я только и успел пройти несколько метров, как услышал ужасающий треск, а потом меня накрыла темная ледяная вода.

Не знаю, как отец успел меня достать – очнулся я уже дома, чуть ли не через неделю, истощенный и едва способный говорить. Мать все плакала и кормила меня с ложечки, а отец трогал за плечо, будто проверяя что-то, приговаривал: «Живой! Живой!»

Из-за постоянного кашля – я выкашливал озерную воду еще добрые месяца два – и общей слабости организма родители наказали мне сидеть дома. По вечерам мать занималась со мной по школьной программе, чтобы я не отстал, а днем родители уходили на работу, и я оставался один.

Чтобы я не умер со скуки, отец, скрепя сердце, торжественно выдал мне пульт от громоздкого видеомагнитофона «Грюндиг» – семейной гордости. Вдобавок, отец, видимо, под давлением чувства вины, принес с рынка целую стопку кассет. Чего там только не было – «Том и Джерри», диснеевская «Белоснежка», мультфильмы Тэкса Эйвери, почему-то без перевода, и – совершенно неожиданно – невыносимо жуткий «Восставший из ада», который я так ни разу и не набрался смелости досмотреть до конца.

Так, упакованный учебниками и видеокассетами, я, по плану родителей, должен был провести дома безвылазно добрые… не знаю, сколько. Каждый день они приходили домой, наскоро осматривали меня, пихали мне градусник подмышку и говорили: «Ты еще слишком слаб. О школе не может быть и речи!» Какой мальчишка не обрадовался бы таким каникулам! Но друзей родители приглашать тоже не разрешали – опасались, что те меня могут чем-нибудь заразить, и я не выкарабкаюсь.

Но на то и нужны лучшие друзья, чтобы поддержать в трудную минуту. Как-то раз у меня зазвонил домофон. Дома, кроме меня, никого не было, я взял трубку, и это оказался Мишка Горлов. Он страшно обрадовался, услышав мой голос и, несмотря на мои увещевания – касаемо запретов отец был очень строг – все же напросился в гости.

Первые пару раз я жутко нервничал, но с какого-то момента это стало традицией. Мишка частенько прогуливал школу, и поэтому, выйдя из дома, прятался где-нибудь во дворе – в ракете или за мусорными контейнерами – и высматривал моих родителей. Увидев, что те вышли из подъезда, он пулей бежал к домофону, и я его впускал, чтобы смотреть вместе «Тома и Джерри», «Белоснежку» и пытаться сквозь пальцы посмотреть хотя бы пять минут «Восставшего из ада».

Так было и в тот день. Влетев ко мне домой, он был необычно возбужден. Спросил с порога:

– Слушай, а ты у своих предков когда-нибудь малинку находил?

– Где, в огороде? – удивленно спросил я.

– В каком огороде? Ну, клубничку? Порево? Находил, нет?

– Да не-е-е… – с сомнением протянул я. Я сомневался в значении этого слова, знал лишь, что это что-то неприличное. – Откуда у них?

– Ага, все они не такие… Прикинь, я у Шибаевых дома был…

– Брешешь! Как они тебя пустили?

– Да я с их мелким математикой занимаюсь.

– Ты? – я едва не покатился со смеху. – Да ты таблицу умножения до сих пор не знаешь!

– Какая разница? Причем здесь таблица? Что ты привязался? Не хочешь – не слушай!

– Да слушаю-слушаю! – что Мишка попал в репетиторы Шибаевым, меня и правда не удивляло – этот куда хочешь без мыла влезет. – Ну и?

– Ну, я ему понаписал примеров, а сам пошел посмотреть, что дома лежит… – по лицу Мишки пробежала тень. – Ну я так, из интереса чисто!

– Ох, Мишка, попадешься ты однажды…

– Да я не взял даже ничего! Ты дослушай! Нашел кассету. Не подписанная, без названия. Включил – а там… Блин, даже не знаю, можно ли тебе говорить вообще.

– Слышь! Сказал «А», говори «Б»…

– Ну, короче, там как на той карточке, помнишь? Только по-настоящему все! В движении! Прямо… все видно, прикинь! Там баба такая, в чулках, и негр…

– Фильм какой-то что ли? – не понял я тогда.

– Да какой фильм на хрен! Там этот негр ее прямо на свой кочедык насаживает!

– Да ладно? – протянул я с сомнением. – Такое… наверное, не снимают.

– Ты дурак, что ли? – с какой-то даже жалостью спросил Мишка.

На секунду я представил себе эту сцену – получилось весьма смутно. Какая-то баба в чулках – мне представилась тетя Ната из гастронома, а негр почему-то был дикарем с костью в носу и держал в руках огромную корягу – так мое воображение в тот день истолковало слово «кочедык». Я не удержался и прыснул.

– Чего ржешь? Дурак совсем?

– Да так… О своем. А с чего ты решил, что этот фильм у моих родителей тоже есть?

– Он у всех предков есть. Ну, не он, а какой-нибудь навроде…

– Я все кассеты пересмотрел, – кивнул я на полку. – Если бы такой был, я бы его уже нашел.

– Ага. Наивный чукотский мальчик. Думаешь, они его на виду хранят? Такое обычно прячут.

И Мишка, наглый от природы, не дожидаясь моего разрешения, принялся распахивать шкафы в гостиной.

– Эй, это мамины вещи! – вмешался я, когда он по плечо залез рукой под стопку одежды.

– Она должна быть где-то… Может, здесь? – Горлов, невзирая на мое возмущение, продолжал копошиться в родительских пожитках. Вдруг оторвался, оглянулся на меня, спросил: – А что тебе сегодня мамка оставила?

– Котлеты и пюре.

– Айда перекусим?

От пюре Мишка благородно отказался. Отрезал нам по два куска черного хлеба и сделал два бутерброда с котлетами. Он такие называл «чизбургеры». Макдональдса в нашем городе тогда еще не было, так что ему было невдомек, что в чизбургеры обязательно кладется сыр.

Подкрепившись, Горлов с новыми силами бросился на поиски «малинки». Взобравшись на рискованную конструкцию из двух стульев, он принялся шарить по антресолям, сбрасывая на ковер целые комья пыли. Наконец воскликнул:

– Есть! – и едва не полетел на пол, благо я придержал.

В руках у Мишки действительно оказалась кассета без подписи. Более того – таких кассет мы оба, оказывается, никогда не видели. Толще обычной, она имела сбоку небольшое окошечко, а внутри виднелась еще одна кассета, только раза в четыре меньше – точно одна кассета была беременна второй.

– Ну что, смотрим?

– А может, не надо? – при взгляде на эту кассету на меня тогда нахлынула необъяснимая паника.

Почему-то мне казалось, что или магнитофон зажует эту странную кассету, или родители как-то прознают о том, что я брал чужое.

– Да не ссы ты! Главное, момент запомнить, с которого началось, чтобы на него отмотать обратно, а то спалят.

«Грюндиг» с приятным скрежетом проглотил кассету, а Мишка уже колдовал с пультом.

– У тебя видик на нулевом? – уточнил он с видом знатока и тут же переключил на нужный канал.

Пузатый «Филлипс» зашипел на нас рассерженной кошкой. Экран пестрил белым шумом.

– Пустая, – с каким-то облегчением и странной гордостью за родителей выдохнул я.

Почему-то тогда мне казалось, что найди я у них «малинку», мое отношение к ним изменилось бы навсегда.

– Погоди, ща промотаем! – с уверенностью сказал Горлов, нажимая на кнопку «FWD». Магнитофон действительно издал звук, похожий на «фвыд», и пленка закрутилась быстрее. Вдруг белый шум разошелся, превратился в полоски, а на их фоне темнела какая-то картинка. – Йес-с-с!

Мишка отпустил кнопку перемотки, изображение замедлилось.

– Говорил же, твои тоже смотрят…

Зернистое изображение показывало женщину, совершенно голую. От смущения я на секунду отвернулся, тут же почувствовав, как вспыхнули щеки. Но что-то мне подсказало, что перед нами никакое не порно. Женщина на экране не была похожа на ту памятную «даму червей», что раздвигала какие-то розовые складки между ног и сладострастно облизывалась на камеру. Вместо чулков и пояска на женщине были наручники, державшие ее руки высоко над головой, а ноги были прибиты к полу гвоздями!

– Я не хочу это смотреть! – с замирающим сердцем сказал я, отворачиваясь, а Мишка, наоборот, не мог оторваться от экрана.

– Нифига себе, смотри! Она же вся…

Горлов почти прильнул носом к экрану, рассматривая пленницу. Рот у нее был завязан какой-то тряпкой, на ляжках с внутренней стороны запеклась неаппетитная корка. Интерес подзуживал, я не смог удержаться и обернулся. С женщиной действительно было что-то не так. Вся она была покрыта какими-то дырками, разных форм и размеров. Частые отверстия на плечах и коленях, крупные, с яблоко, воронки на бедрах и грудях. Посреди живота вертикально висело что-то похожее на крышку от кастрюли. Я почувствовал, как холод наполняет кишки, скручивает их, выдавливая наружу писклявое, испуганное:

– Это же все не по-настоящему?

– Не… – Мишка, завороженный, не мог оторваться от экрана. – Это ж кино.

Вдруг тихое шуршание видеоряда прорезал громкий, до боли знакомый скрежет. Неверно его истолковав, я в страхе взглянул на входную дверь – не вернулись ли родители раньше времени? Но нет, звук шел из телевизора. На прикованную к стене женщину упал прямоугольник света, в кадре мелькнула какая-то дверь, и в помещение вошел…

– Это ж твой батя! – выдохнул Мишка, констатируя очевидное.

Отца я действительно узнал сразу. Высокий, в своем брезентовом рыбацком комбинезоне, он уверенно зашел в помещение с полным ведром воды. «Набрал на колонке», – подумалось мне тогда. Женщина при виде его задергалась, заметалась. Из-под прибитых к полу стоп потекли красные струйки.

– У него типа… любовница? – туповато спросил Горлов, глядя на телевизор. Я не смог из себя выдавить ни слова, а отец взял тряпку, окунул в ведро и принялся смывать со своей пленницы кровоподтеки. – Что это, а?

Я не отвечал. Лишь вглядывался до боли за глазницами в спокойные, уверенные движения отца, будто тот мыл машину – зимой она стояла во дворе, чтобы меньше бегать по холоду. Теперь я понимал, что у этого есть еще и другая причина: в нашем гараже, в том самом, в котором отец показывал мне, как менять масло, как выглядит карбюратор, учил пользоваться молотком и дрелью – в этом навсегда оскверненном клочке моего детства поселилась чужая женщина.

Да, стены теперь покрывали старые матрасы, с потолка свисали цепи и крюки, но все еще можно было разглядеть заваленный каким-то хламом верстак, тускло светила «лампочка Ильича», а знакомый скрежет издавал гаражный замок.

Закончив с водными процедурами, папа… нет, «отец». Увидев его таким, я не мог больше произносить это детское, невинное слово. Теперь это был «Отец» – тот самый мрачный Бог-Отец, о котором нам рассказывали на уроках «Этики христианства», жестокий, мстительный, без лишних сантиментов решающий, кому жить, а кому умереть. Прошло уже двадцать лет, но этот холод, поселившийся в тот день в моем сердце, не растаял до сих пор.

То, что произошло дальше, придало всему происходящему какое-то странное ощущение нереальности. Помню, появилось чувство, будто летишь на карусели – какая-то странная неестественная легкость. Все происходящее перестало быть настоящим, превратилось в фильм. Ведь не мог же мой отец по-настоящему открыть живот той женщины? Наружу вываливались кишки, а отец их поддерживал крышкой кастрюли, а из дыры набухало, лезло что-то белое, круглое… Меня затошнило, я побежал в ванную, а в спину мне раздался омерзительно-влажный визг дрели, сопровождаемый натужным мычанием.

– Ни хера себе! – выругался запретными словами Мишка, после чего послышался скрежет извлекаемой кассеты. – Он ей плечо просверлил! И там черви! Прикинь!

Котлета все же не выдержала пребывания в плену желудка и выплеснулась на дно унитаза. В голове, тем временем, завязывалась, росла жуткая в своей простоте и ясности мысль:

«Мой отец – маньяк».

Когда я почувствовал, наконец, как жгучая смесь ужаса и непонимания окончательно покинула мой желудок в виде не переваривавшихся хлеба и котлет, мне удалось оторваться от фаянса. Вернувшись в комнату, я увидел бледного, с большими испуганными глазами Мишку. На губах у него дрожало что-то невысказанное. Наконец, он спросил:

– Ты как?

– Хреново. Сам как думаешь?

– Ну и… – после непродолжительной паузы, сдерживаемая мысль все же оформилась в слова. – Что делать будем?

– В смысле?

– Ну… блин. По ходу твой батя… ну, из этих.

– Из каких еще «этих»? – спросил я со слезами, хотя ответ на вопрос знал.

– Ну, помнишь, в «Молчании ягнят» был такой… Баб в яме держал, потом срезал кожу.

Меня снова затошнило. В голове крутилась жутковатая карусель из мельтешащих образов – дрель, прикованная женщина, негр с корягой в руках, смешное слово «кочедык». Защипало глаза.

– Ну ты чё как девчонка-то? – смущенно спросил Мишка. – Ща порешаем…

– Что порешаем? – взвизгнул я истерично. – Что мы порешаем? В милицию пойдем, да? Чтобы моего отца посадили?

– Погоди ты… Дай подумаю, – Горлов действительно упер остекленевший взгляд в причудливые узоры ковра, задумался, даже высунул язык от усердия. – Слушай. А что, если мы ее освободим?

– Кого?

– Ну, бабу ту.

– Как мы ее освободим? Ключ от гаража у отца!

– Не дрейфь. Там же замок навесной?

– Ну?

– Баранки гну! Я его в два счета…

– А потом что? Вдруг он поймет, что это мы?

– Как он поймет? Отпечатки, что ли, будет сверять? Мы по-быстрому откроем, выпустим, и пускай бежит на все четыре стороны! Может, твой батя это… ну, нечаянно? А потом не смог остановиться.

– А если выпустим – думаешь, сможет?

– Не знаю, – серьезно сказал Мишка. – Но если бы ты был на ее месте – тебе было бы плевать.

Представив себя в цепях, с прибитыми к полу ногами, в ожидании хищного жужжания дрели и новой боли, я сглотнул. Такого действительно не пожелаешь никому, даже злейшему врагу.

– Ну что? Ты со мной?

Я замялся.

– Если родители узнают, что я выходил… – я замолк, почувствовав себя глупо – там, в гараже заперта несчастная женщина с дырой в животе, а я думаю о том, чтобы не получить нагоняй. – Если отец узнает…

– Когда он возвращается?

– Обычно часов в шесть, вместе с мамой. Он заканчивает раньше, но встречает ее с работы…

– Тю-ю-ю… – присвистнул Мишка. – У нас еще гора времени! Так, дома у тебя инструменты какие-нибудь есть? Болторез там, может, ключи гаечные?

– Все в гараже… – растерянно проронил я.

– Эх ты, а еще пацан… Так, жди здесь, я сейчас!

Выбежав за дверь, Горлов оставил меня наедине с моим кошмаром. Зайдя в гостиную, я застыл на пороге. Телевизор нервно шуршал белым шумом. Злополучная кассета лежала посреди ковра – черная с белыми «глазами», она будто чудовище, просочившееся откуда-то из подпространства, призывно поглядывала на меня – подойди, мол, ближе, дотронься.

Вдруг в голову непрошеным гостем ворвалась Мишкина фраза из другого, еще не сломанного мира, где мой отец не был маньяком из фильма ужасов: «Главное, момент запомнить, с которого началось, чтобы на него отмотать обратно, а то спалят!»

Теперь я разглядел кассету. Чудовище, беременное себе подобным чудовищем, она ехидно улыбалась изгибом крышки – куда ты, мол, теперь денешься?

Перебарывая себя, я сделал шаг вперед. Неважно, что мы обнаружим в гараже. Возможно, там уже давно никого нет, возможно, отец записал это видео много лет назад, еще до моего рождения, когда он был совсем другим человеком… Я должен был проверить.

Было непросто заставить себя вновь вставить эту жуткую кассету в черный зев видеомагнитофона. Помню, после первой попытки посмотреть «Восставшего из ада», я потом боялся даже брать в руки чертов фильм. Теперь мне предстояло испытание похуже.

Выкрутив звук на минимум, я отвернулся от экрана и ткнул в кнопку «REW» на пульте. За спиной зажужжала пленка. Слушая, как та отматывается, я то и дело посматривал на крошечное, нечеткое отражение в стекле серванта и тут же отводил взгляд – нужно было домотать до белого шума. Маленький кусочек изображения мелькал в стекле, уже пугая меня до одури, но я должен был обернуться, я должен был узнать…

Набрав воздуха в грудь, я крутанулся на пятках, изо всех сил стараясь смотреть только в угол экрана – туда, где на пленке записывается дата и время. Скользнул взглядом по чему-то круглому, вываливающемуся из живота несчастной пленницы, и на ту краткую секунду, пока мой взгляд скользил по выпуклому, слегка пыльному экрану, я готов был поклясться, что это «круглое» тоже смотрит на меня. Дата в углу оказалась трехмесячной давности – двадцать шестое декабря тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Вдруг дата исчезла, экран подернулся мельтешащей дымкой, и изображение пропало. Неужели я уже домотал до нужного момента? Но ведь тогда еще дырка в животе была закрыта. Или нет? Магнитофон вдруг издал какой-то жужжащий звук, замигала лампочка. Неужели зажевал?

В панике я принялся ковыряться в узком отверстии, пытаясь извлечь злополучную «беременную кассету», но та крепко сидела, точно насаженная на что-то. От отчаяния я едва не зарыдал. Сбегав на кухню за ножом, я принялся ковыряться в магнитофоне, и сам не знал, чего боюсь больше – если отец узнает, что я брал кассету или если меня ударит током.

Раздавшаяся за спиной трель домофона едва не заставила меня поседеть. Лишь запоздало я подумал, что родители бы не стали названивать в домофон – у них есть свои ключи, а значит вернулся Мишка.

Он влетел в квартиру, подобно урагану, с каким-то пластмассовым гремящим ящиком.

– Ну что, пошли?

– Я кассету достать не могу! – едва сдерживая слезы пожаловался я.

– Эх ты, тютя! – крякнул Горлов, подошел к видику и выдернул из него шнур питания. Подождал с важным видом, и тут же засунул снова. Видеомагнитофон тут же презрительно выплюнул кассету. – Учись, пока я жив!

С помощью Мишки добравшись до антресолей, я засунул кассету за какие-то пыльные стопки исписанных общих тетрадей.

– Все, побежали, пока твои не вернулись! Одевайся!

– У меня нет зимних сапог, – вдруг осознал я, и поделился этим открытием с Горловым.

Вся одежда, бывшая на мне в день, когда я ушел под лед, то ли утонула, то ли оказалась испорчена, а новой мне за ненадобностью – выходить-то все равно нельзя – так и не купили.

– Надевай мои! – благородно предложил Мишка. – Размер должен подойти.

– А ты как?

– Нормально. Тебе ж болеть нельзя!

«Дутые» сапоги действительно сели как влитые, а Мишка, наоборот, намучился с моими ссохшимися в обувнице кожаными кроссовками. Еле-еле он втиснул носок, а пятки – одна с дыркой на носке – так и остались свисать наружу. Вместо зимнего пуховика пришлось надеть друг на друга три свитера и накрыть все это сверху оранжевой ветровкой, отчего я сделался похожим на апельсин на ножках.

– Пойдет! – одобрительно кивнул Горлов. – Айда!

Чавкала слякотью тропинка под ногами. Я видел, как Мишка старательно огибает лужи, но было заметно, что кроссовки уже мокрые насквозь. Держась за стены, мы преодолели покатую наледь, что наморозило в проходе между домами. В гаражный кооператив мы решили войти не через главный вход – там нас мог остановить сторож – а через дырку в заборе. Где-то вдалеке лаяла собака, но мы с Мишкой знали, что Лайда – безобидное брехло, а вот Абхаз – здоровенный сторожевой кобель – вполне мог доставить проблем, но сторож спускал его с цепи только по ночам.

Свежевыкрашенный отцовский гараж вздымался над нами мрачной крепостью, серой громадой. Зеленел обрезок бутылки из-под «Спрайта», накрывавший замок.

– Так, гляди! – Горлов открыл пластиковый ящик, внутри оказались инструменты. Подобрав два более-менее близких по размеру гаечных ключа, один сунул мне в руку. – Берем, упираем с двух сторон и тянем в стороны, как рычаг, понял?

– Понял.

Воткнув под дужку замка по ключу, мы принялись тянуть, каждый в свою сторону. Шло очень туго, от холодного железа пальцы тут же потеряли чувствительность. Замок издевательски ухмылялся изогнутой надписью «Бастион» на корпусе.

– Сильнее тяни! – кряхтел Мишка.

– Да тяну я!

– Еще сильнее!

Вдруг что-то звякнуло, отлетел в сторону кусок дужки, и я повалился вместе с гаечным ключом в слякоть. Тут же насквозь промокла спина.

– Йес-с-с! – обрадовался Горлов. – Ну, милости прошу!

Со скрипом отворилась дверь гаража, изнутри дохнуло смрадом застарелых нечистот и чего-то гнилого, мы оба зажали носы.

– Ты первый! – прогнусавил Мишка сквозь варежку.

– А чего это я? Иди ты!

– Твой гараж! – подтолкнул он меня.

Набрав морозного воздуха в грудь, я шагнул в узкую щель между створками. Внутри было темно и странным образом очень тепло, отчего я тут же взмок в своих свитерах. Где-то впереди зазвенели цепи, заставив меня застыть на месте.

– Ну, что там? – прошипел Мишка.

Ткнулся сбоку, протискиваясь внутрь.

– Темно… – еле слышно, одними губами произнес я.

– Ща… – послышался щелчок, и желтый луч фонарика скользнул по грязным матрасам, заваленному тетрадями верстаку, осветил видеокамеру на штативе – видимо, ту самую, при помощи которой снимали видео – и, едва зацепив чьи-то стопы, тут же метнулся прочь.

– Сука! – выругался Мишка.

Немедленно раздалось натужное мычание, будто кто-то пытался кричать сквозь кляп. Вновь луч фонарика несмело пополз вверх – показались грязные, в какой-то налипшей дряни, стопы; бедро с отвратительным влажным кратером; свет стыдливо мазнул по темному треугольнику волос, устремился выше – на странную крышку посреди живота.

Подняв, наконец, фонарик выше, Мишка вновь выругался, а я вскрикнул – лицо женщины было искалечено. Единственный глаз дико оглядывал нас, место второго занимала какая-то затычка, будто винная пробка. Весь лоб опоясывала линия отверстий, точно перфорация на отрывных календарях. Пленница мычала и дергалась в цепях, пытаясь высвободиться.

Первым взял себя в руки Горлов.

– Сейчас мы вас освободим! – сказал он твердо, уверенно, точно какой-нибудь пожарник или спасатель, после чего скомандовал: – Неси гвоздодер и плоскогубцы!

С облегчением я выбежал на улицу и принялся дрожащими руками вынимать из плотных пазов инструменты. Происходящее никак не укладывалось в голове. Там, на кассете, это можно было принять за монтаж, за какой-нибудь розыгрыш, но здесь кошмар обернулся страшной реальностью, с которой мне еще лишь предстояло смириться.

Первым делом мы взялись за ноги. Вернее, Мишка принялся вынимать гвоздодером вбитые в стопы несчастной штыри, а я просто смотрел, не в силах пошевелиться. Каждый раз, когда у Мишки срывался инструмент, несчастная тихонько вскрикивала и дергалась на цепях.

– Есть один! – довольный, Горлов продемонстрировал мне окровавленный гвоздь. Следом с немалым трудом, расшатав, он выкорчевал и второй. – Так, сейчас займемся руками.

Тут все оказалось сложнее. Во-первых, никто из нас не доставал до цепи, пришлось пододвинуть верстак. Тот неохотно полз по бетонному полу с чудовищным скрипом. Вцепившись плоскогубцами в одно из звеньев, мы принялись по очереди плющить и крутить его, надеясь разогнуть.

– Ща все будет! – невозмутимо успокаивал пленницу Горлов. – Ща!

Настала очередь Мишки. Он вновь залез на верстак и принялся тянуть плоскогубцами то вниз, то влево, а я стоял внизу и ждал, пока ноющие от непривычной работы руки хоть немного отдохнут. Не знаю, что тогда было в моей голове. Наверное, я просто хотел убедиться, что не сошел с ума. Взгляд мой зафиксировался на круглой пластиковой крышке посреди живота пленницы. Пальцы сами потянулись к ручке, несмотря на испуганное мычание несчастной женщины. Крутанув, я направил фонарик в открывшийся мне темный тоннель, который никак не мог уместиться в человеческом теле.

– Эй, ты куда светишь? – спросил Мишка, но я не слышал, я орал или даже, скорее, пищал, потому что ужас судорогой сжал мне горло.

Оттуда, из женского брюха в складках плоти на меня смотрело то, чему я не мог найти имени. Это бесцветное лицо объединяло в себе все мои страхи, все самое жуткое, что я видел в жизни – человека без кожи из «Восставшего из ада»; дохлую кошку, обнаруженную за гаражами – всю покрытую беспрестанно копошащимися червями; белую как мел бабушку в гробу с подвязанным ртом; жуткую картинку с хэллоуиновской тыквой из старой детской книжки. Все это сочеталось в кошмарном существе, что медленно ползло по неестественно-глубокому тоннелю из плоти в мою сторону.

Раздался тоненький «дзинь», и женщина повалилась на меня, накрыла меня своей жуткой дырой на животе, выбила фонарик из рук. Я не мог видеть ничего, но слышал влажное шуршание, с которым наружу продвигалось нечто. Где-то позади послышался жуткий скрип, тусклый вечерний свет проник в гараж, и я со странной смесью облегчения и еще большей паники узнал отцовский голос:

– Что вы тут делаете?

Женщина вдруг вскочила, нависла надо мной с диким выражением лица, в руке она сжимала отвертку. Я загородился руками, ожидая, что та собирается мне жестоко отомстить за то, что я открыл крышку, за то, что я – сын маньяка, а может быть просто за то, как несправедливо обошлась с ней судьба. Но пленница, выпучив единственный глаз, смотрела туда, где должен был стоять отец.

– Ме-е-едленно опусти отвертку! – увещевал он у меня за спиной.

Женщина замотала головой, слипшиеся светлые барашки на ее голове пришли в движение. Размахнувшись, пленница всадила отвертку в свой оставшийся глаз, свет вдруг сменился тьмой, и я умер.

***

В тот день я очнулся у себя дома в кровати с сильным ознобом и долго не мог говорить. Мать поила меня горячим молоком и постоянно измеряла температуру, отец же беспокойно мерил шагами комнату, то и дело заглядывая мне в глаза. Оказывается, Мишка все-таки принес к нам домой какую-то инфекцию, и я заболел. Все эти странные кассеты и женщины в гаражах, по словам родителей, оказались лишь горячечным бредом, а Мишка воспользовался ситуацией.

Они рассказали мне, что Мишка придумал какую-то глупую сказку и заманил меня в гараж, чтобы там что-нибудь украсть. Соседи нередко запрещали своим чадам приглашать Мишку, потому что после него якобы пропадали вещи. Теперь и у моих родителей Мишка впал в немилость – общаться с ним мне строжайше запретили.

Дома я просидел еще полгода. Ключи от квартиры у меня теперь благоразумно отобрали, так что нарушить запрет не получилось бы при всем на то желании. Когда я, по мнению родителей, достаточно окреп, чтобы выйти на улицу, выяснилось, что Горловы куда-то переехали, не оставив для связи ни телефона, ни адреса.

О том, что на самом деле произошло с Мишкой, я узнал лишь тринадцать лет спустя, когда у отца диагностировали неоперабельную опухоль. В тот день я вернулся из института, зашел домой и понял сразу – что-то не так. Мать тихонько плакала на кухне, на любые вопросы отвечать отказывалась, а отец схватил меня за плечо, отвел в гостиную и усадил в кресло. Вместо серебристого DVD-плеера под телевизором вновь стоял видеомагнитофон «Грюндиг», а рядом – картонная коробка с кассетами.

– Пришло время, сынок, тебе кое-что узнать.

Первым делом он сунул мне в руки какую-то ветхую мутно заламинированную бумажку. Заголовок гласил «Справка о смерти». Дата – десятое декабря тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Ниже – мои имя-фамилия-отчество. Еще ниже – причина смерти: «Случайное аспирационное утопление». И большая круглая печать из морга.

Отец все объяснил. Объяснил, что больше всего на свете боялся меня потерять. Объяснил, что ни он, ни мать этого бы не пережили. Поэтому, когда им выдали мое белое холодное тело, в его голове уже был готов план. За день он оборудовал гараж под свои нужды, в качестве жертвы выбрал совершенно случайную женщину – подъехал на машине, сказал, что ребенку нужна помощь. Та доверчиво подошла, заглянула в заднюю дверь, а отец затолкал ее внутрь и оглушил.

– Понимаешь, сынок, жертва должна быть жива, чтобы ритуал работал. Стоит ему прерваться – и договор будет расторгнут… – в течение всего разговора он нервно поправлял очки. – Кассеты… я боялся, что если со мной что-то случится, ты не поверишь, не поймешь. Это было доказательство.

Отец рассказал мне, как работал над переводами коптских текстов, обнаруженных близ Наг-Хаммади, где и описывались древние гностические ритуалы, позволяющие контактировать с тем, что обитает на самом дне древней хтонической тьмы.

– Видишь ли, то, что сейчас рассказывают в школе – про Бога, Библию… Это все очень хорошо и правильно, но упрощенно. Бог – это здесь, на Земле, в небесах, да. Он… как бы тебе объяснить? Он создал маленький кукольный домик, поселил нас внутрь и никого не хочет пускать. А вокруг – дети постарше и посильнее. Им тоже хочется играть с куклами… Ну, по-своему. А в кукольный домик попасть они не могут.

И тогда те из нас, кто знает о существовании… назовем их «старшими»; те из нас, кто знают, они могут осторожно, чтобы никто не заметил, пустить их к нам. Даже не целиком, а… на полпальца. А эти старшие в благодарность могут оказать услугу. В конце концов, мы для них всего лишь ничтожные куклы…

Отец еще долго и увлеченно распространялся о гностических верованиях, жестоких жертвоприношениях каинитов, тайных убежищах недобитых манихейских жрецов и глубоких пещерах, где поклонялись сущностям и стихиям, у которых нет имен на человеческом языке.

– Главное, сынок, что ты должен уяснить: раны – это врата. Через них они ходят в наш мир. Боль призывает их. Раны имеют свойство затягиваться, гнить, зарастать – тогда врата перестают работать, поэтому отверстия нужно обновлять. Поначалу я использовал для этого дрель, но такие раны быстро закрываются – бывало, ты падал замертво по несколько раз за день. Мой тебе совет – создай несколько действительно крупных отверстий на теле и открывай их по очереди. Если следить за чистотой ран – это совсем не опасно, человек может так прожить долгие годы, даже десятилетия. И помни – ты жив, пока целы врата.

Я долго не хотел принимать сказанное, клял родителей последними словами, мотал головой, но… эти люди подарили мне жизнь. Дважды. И от таких подарков не отказываются. В тот день отец передал мне все свои записи, ящик с кассетами и торжественно вручил длинный, с гвоздь-сотку размером, ключ.

***

Дверь у гаража теперь была двойная. Закрыв за спиной внешнюю – скрипучую и металлическую, я открыл ключом внутреннюю, обитую с внутренней стороны студийным поролоном. Впрочем, в нем уже давно не было нужды. Мишка если и заметил мое появление, то виду не подал. Большую часть времени он лежал на больничной кушетке в позе эмбриона, как и сейчас. Сбросив куртку, я накинул медицинский халат, застегнул на все пуговицы – когда рядом открытые раны, приходится всегда быть настороже.

После смерти отца я многое здесь переоборудовал. Верстак заменил на многофункциональный стол, на котором хранились мои инструменты. Никаких молотков, гвоздей и дрелей – только чистейшая хирургическая сталь.

Обработав руки пахучим антисептиком, я подошел к Мишке и осторожно погладил его по торчащим ребрам, подхватил бережно под живот и перевернул – чтобы не было пролежней. Горлов, почувствовав прикосновение, тихонько заскулил, направил на меня резиновые пробки, заменившие ему глаза. Глазницы – естественные отверстия, и было бы глупо ими не воспользоваться.

Я старался каждый день чередовать раны, чтобы те не слишком заветривались – это могло привести к некрозу и попаданию инфекции. Сегодня нужно было закрыть живот и открыть голову – трепанацию я провел самостоятельно. Красный диплом по специализации «врач-хирург» мне выдали вовсе не за красивые глаза.

Конечно, Мишка Горлов ни за что бы не бросил меня, не оставив ни адреса, ни телефона. Тогда я поверил и в горячечные галлюцинации, и в то, что Мишка хотел нас обворовать, но в то, что он меня так цинично предал – ни на секунду. Все-таки, он – мой лучший друг. И каждый день с того дня он спасает мою жизнь ценой собственной.

Теперь Мишка, конечно, мало напоминал того храброго и суетливого мальчишку из моего детства. Сейчас это был обтянутый кожей скелетик с дебиловатым лицом и запущенной мышечной атрофией. Питался Мишка жидкими витаминными смесями. Макдональдс в нашем городе появился, и даже не один, но чизбургер моему другу детства попробовать так и не довелось.

Отец говорил, что Мишка орал как резаный каждый раз, когда он вынимал кляп. Я не стал издеваться над другом детства – посадил его на седативные, и с тех пор он ни разу не слезал с препарата. Боль он все еще чувствовал, но теперь реагировал вяло – мычал, стонал и временами начинал скрести ногтями по простыне. Привязывать его больше было не нужно – даже если искалеченное Мишкино сознание когда-нибудь очнется от тягучего фармацевтического сна, то дистрофичные конечности вряд ли смогут поднять это тело с кушетки.

– Ну что, старый друг, ты готов?

Горлов, конечно же, не ответил. Потянув за крышку, я открыл на Мишкиной голове черную дырку размером с кулак. Мозга за ней не было – лишь бесконечный тоннель из плоти, по которому карабкалось наружу то самое нечто, взглянувшее на меня из живота пленницы. Когда-то оно меня пугало, но теперь я частенько с любопытством рассматривал существ, что вылезают из Мишкиных отверстий в наш мир. У этого, кажется, было мое лицо.

Знамение Гаала

Вадим Вербицкий

Я набивал свою пенковую трубку табаком, готовясь насладиться длительным, неспешным курением, чтобы после этого отправиться в постель, как вдруг позвонили в дверь. Перед тем, как повернуть замок, я посмотрел в глазок, недоумевая, кто мог прийти в столь поздний час, и увидел искаженное линзой лицо Талбота, моего соседа, проживающего этажом выше. Недолго думая, я открыл ему и сразу опешил, поскольку он, не церемонясь, скользнул внутрь, оказавшись в моей квартире раньше, чем я успел что-либо сообразить.

Заметив его необычайную взволнованность, я подумал, что должна быть достаточно веская причина, чтобы вести себя таким образом. С некоторым сомнением я закрыл дверь, предполагая, что случилось что-то очень серьезное и Талботу, по всей видимости, нужна помощь.

Его тяжелый подбородок нервно подрагивал, толстые губы странно кривились, волосы его были всклокочены и завитками налипли на лоб. По виду, Талбот является характерным провинциалом, с крупными, грубоватыми чертами на почти квадратном лице, с маленькими глазами, над которыми топорщатся густые брови; такая же грубость явствует в его крепком, коренастом сложении. Я отметил, что его бесцветные глубоко посаженные глаза в сочетании с бледностью кожи придают ему трупный вид.

Я предложил ему воды и он, буквально вырвав стакан из моей руки, быстро и лихорадочно его осушил. Затем он извлек из кармана платок и вытер им губы и вспотевший лоб. Когда с лестничной клетки послышался шум, – кто-то из жильцов громко хлопнул дверью своей квартиры – Талбот вздрогнул, испуганно всматриваясь в темноту прихожей.

Я не спешил с вопросами, давая ему возможность отдышаться. Широко раскрыв глаза, он с нервозной подозрительностью осмотрел комнату, будто опасаясь найти в ней причину своего страха, при этом сцепив пальцы обеих рук, словно в мольбе. В тот момент я заприметил кровоподтеки на его левой кисти.

Я призвал своего соседа взять себя в руки, пододвинул ему кресло, глядя, как мечется его взгляд. Спустя несколько минут Талбот, наконец, опустился в кресло, обхватив голову руками, и выдал сбивчивую, нечленораздельную речь, из которой я с трудом сумел разобрать лишь несколько фраз, прозвучавших, словно лихорадочный бред: «Мы вызвали… у нас получилось вызвать его… моя Лилиана! Нет… нет!»

Затем он надрывисто всхлипнул и, уставившись в пустоту, произнес:

– Он забрал ее. Мы не верили, что у нас из этого что-то выйдет, но все получилось, точно так, как описано в книге… будь она проклята!

– Что за книга? – резко спросил я.

И тут, мой испуганный сосед одарил меня взглядом, в котором одновременно читались и страх, и стыд. Когда он, запинаясь, продолжил, я уже открывал стеклянную дверцу своего книжного шкафа. Но пустое место в верхнем ряду, там, где должна была стоять книга, я заметил прежде, чем коснулся блестящей фурнитуры. В ужасе и негодовании я посмотрел на бледного, оправдывающегося соседа.

– Прости, – писклявым голосом сказал он, – я лишь хотел одолжить ее… на время. Вещи, о которых ты рассказал нам с Лилианой тем вечером, все эти будоражащие воображение, пробирающие до мурашек, мифы и легенды, эти твои рассказы…

– Ты совсем рехнулся? – прошипел я в ярости. – Ты стащил мою книгу? Ты, будучи у меня в гостях!

– Прости, прости! – повторял он, перейдя на крик. – Я очень сожалею о том, что послушал свою жену, а теперь… теперь ее больше нет. – Его лицо исказила безумная гримаса.

– Кого нет? – в бешенстве закричал я.

– Моей жены, моей Лилианы. Он забрал ее, – возопил Талбот, надрывая голос.

Его слова сбили меня с толку. Глядя, как мой сосед рвал на себе волосы и заливался слезами, я вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок, так как внезапно в моем сознании промелькнула, будто молния среди ясного неба, ужасающая догадка. Сглотнув подступивший к горлу комок, я тихо вымолвил то, что пришло мне на ум:

– Вы воспользовались формулой Золгара?

Талбот еле заметно кивнул. Я вскипел от злости и, хотел было, схватить дурака за шиворот, но сдержался и подошел к окну, чтобы взять себя в руки и совладать с разыгравшейся во мне бурей эмоций.

Я поднял взгляд и увидел зрелище, от которого меня вначале передернуло, словно через мое тело пропустили электрический разряд, а потом ощутил, как стынет в жилах кровь. Мне стало дьявольски страшно. Ибо то, что я узрел высоко в ночном небе, там, над крышами многоэтажек, в окнах которых горел свет, где проживали сотни ни о чем не подозревающих жителей города, не описать словами обывателя, к примеру, такого, как Талбот или его легкомысленная жена.

Сначала это было похоже на большую мерцающую зеленым светом звезду. С каждой минутой она росла и разливала свое сияние по небу, затмевая остальные звезды. Я узнал ее, звезду Гаала, предвестницу армагеддона, известную мне со страниц «Культа червей».

– Никаких сомнений, – сказал я, не замечая, что продолжаю произносить свои мысли вслух. Талбот молча за мной наблюдал. – Разрушитель миров! – воскликнул я и снова кинулся к шкафу с книгами.

На верхней полке, между фолиантом с выцветшим корешком «Заклинания мертвых королей» Эрика Блэка и переизданием «Тайн лемурийских подземелий» Эмуса Лайма, я нашел то, что первым пришло мне на ум – «Знамения и пророчества».

Это был каббалистический очерк еврея-мистика XII столетия, Махайма Алефа. Я немедленно отыскал одну из глав, где, как я помнил, речь шла об огненных знаках «Шин». При строгом соблюдении предписанных правил и при условии, что маг детально в них посвящен, эти символы способны послужить ключом к запретным сферам вселенной.

Мне стоило быть осторожней, впуская в квартиру малознакомых мне людей, корил я себя, глядя на тупое выражение лица своего соседа. Он не сводил с меня глаз с момента, когда я метнулся к книжным полкам. Наши взгляды встретились, и он спросил осипшим голосом:

– Могу ли я помочь чем-нибудь?

В ответ я лишь ухмыльнулся, не скрывая своего презрения. Ты уже достаточно сделал, идиот ты этакий, подумал я про себя, хотя и понимал, что винить в случившемся надо было прежде всего себя самого. Моя ужасная непростительная оплошность состояла в том, что я позволил себе хранить две взаимодополняющие друг друга книги, в которых содержались четкие инструкции по призванию страшных космических существ, в одном месте.

А еще я не мог теперь простить себе то, что впустил в свой дом невежественных людей. Даже опытному магу было бы сложно удержать вызванного им демона под властью специальной печати. Что уж говорить о таких жалких профанах как я или, хуже того, этот дурак из соседней квартиры.

Но самое страшное обстоятельство заключалось в следующем: Талбот и его глупая домохозяйка-жена выполнили только одну часть ритуала – ту, где говорилось о словах и знаках для открытия врат между мирами. Эта жалкая парочка решила не заморачиваться относительно закрытия портала. После произнесенных слов проход должен быть снова надежно запечатан, и сущность, призванную из мира иного, должно отправить обратно на ту сторону, откуда она прибыла.

Судя по тому, что происходило за окном, всё могло закончиться самым чудовищным образом. Кто знает, возможно, если бы я вовремя не принял нужных мер, мир захлестнула бы волна апокалиптического кошмара.

Я приказал Талботу сию же минуту вернуть мне книгу, которую он «одолжил» накануне вечером. В то же время сам принялся чертить мелом на полу заклинательные и защитные знаки, заключив их в двойной круг Астарота. К счастью, все инструкции были у меня под рукой. Мне оставалось лишь точно воспроизвести каждую линию и не ошибиться в выборе соответствующих каббалистических символов.

Меня то и дело охватывала паника и отвлекали мысли о непредвиденном конце света, грозящем начаться со двора нашего дома. Все происходило в сумасшедшей спешке. Заковыристые, неудобные для произношения слова и странные пассы рукой, которой я держал свечу…

В небе уже пылало зеленое пламя. Его адский отсвет играл на зданиях высоток. Нездешнее зеленое свечение лилось в мою комнату через западное окно, падая на одутловатое лицо Талбота, оно придавало его глазам странный зловещий блеск и как будто просачивалось сквозь его кожу.

Словно напитавшись им, узкий сморщенный лоб Талбота, его крупный мясистый нос и покрытые оспинами щеки светились теперь изнутри, а сквозь казавшуюся прозрачной кожу с отвратительной четкостью проглядывали тонкие витиеватые сосуды. В потоке этого демонического света лицо соседа приобрело неузнаваемые и даже пугающие очертания.

Неустанно бормоча заклинательные формулы, с опаской и все усиливающимся напряжением, я часто поглядывал на своего соседа, словно ожидая от него внезапного нападения. Время шло, и мне казалось, что внешность человека расположившегося рядом со мной в изображенном на полу круге неотвратимо менялась. Была это только игра этого странного света и теней в комнате, или же мой сосед на самом деле так жутко изменился? Мной овладел такой страх, что свеча в руке задрожала, пламя ее затрепетало. В очередной раз украдкой бросив взгляд на Талбота, я едва не закричал от ужаса.

На лице моего соседа, обезображенной какой-то немыслимой силой, появилась сардоническая улыбка. Зубы его, казалось, истончились под воздействием губительных флюидов звезды, а глаза утонули в двух черных воронках, напоминающих выеденные червями дыры в гнилой тыкве. Зная о возможных последствиях лишения защиты пентакля, я не спешил покидать его пределы. Но и стоять на месте, ожидая, когда существо, которое еще несколько минут назад было моим соседом, набросится на меня, я был не намерен.

В одной руке я держал свечу, воск которой обжигал мне пальцы, а в другой сжимал «Ключи ада». С нее все и началось, с этой запретной ужасной книги. Признавая свою ответственность за то, что этот страшный древний труд попал в руки невежд, для которых вековые тайны были всего лишь предметом развлечений, я решил, что должен довести это дело до конца, чего бы это мне не стоило.

Внезапно существо, внешность которого уже не имела почти ничего общего с Талботом, рассмеялось. И я увидел, как его бока раздались в стороны, послышался звук разрываемой ткани, рубашка, в которую был одет Талбот, лопнула, и из дыр показались отвратительные придатки.

Они извивались, словно слепые черви, скручиваясь с омерзительной гибкостью. На внутренней стороне подрагивающих отростков я заметил ряды бледных влажных присосок; они вытягивались, раскрывая свои маленькие жадные рты, и затем сокращались, издавая тошнотворные чавкающие звуки. Появилась еще пара таких же конечностей, а потом еще…

Тучное тело Талбота, по бокам которого висели клочья изодранной одежды, медленно поднялось, тапочки, в которых он пришлёпал ко мне в эту ночь, слетели с босых пухлых ног. Тварь, в которую обратился мой сосед, упиралась в пол двумя своими чудовищными скользкими щупальцами, еще две пары хаотично метались по воздуху. Безвольно повисшая голова Талбота почти касалась потолка. Один из придатков то и дело задевал люстру, от чего она опасно покачивалась над моей головой.

Свеча погасла. Ноги больше меня не держали. Опустившись на колени, завороженный ужасом, я смотрел, как разросшееся вширь и ввысь существо неуклюже перевалилось с одного щупальца на другое и двинулось в мою сторону. Голова Талбота покачивалась, обмякшие руки и ноги болтались как у резиновой куклы. Но восемь ужасных конечностей, блестящих в неестественном зеленом свете, хлестали воздух, проносясь перед моим лицом.

Выронив книгу, я тут же опомнился и снова поднял и пролистал ее на то место, где пестрели ряды заклинательных слов, которые я продолжил зачитывать: «закер… шиванда… кетер… мерариум… бехтура… зор… белим… авадон…»

Мой голос дрожал, но я не прекращал выговаривать древние заклинания.

Не успело чудовище сделать двух шагов, скручивая в кольца свои верхние конечности, как внезапно содрогнулось, пошатнулось и затряслось, и в следующий момент стало медленно опускаться, опираясь на все свои щупальца. Потом оно вздрогнуло еще раз, взвыло запредельным голосом, от которого я едва не лишился чувств, и с влажным хлюпающим звуком повалилось на пол.

Не находя сил и решимости, чтобы подняться на ноги, я отполз к стене и зажег свечу. Меня всего трясло. В ушах звенело, и кровь стучала в висках. Только сейчас я заметил, что во всей комнате воцарился мрак, и свеча теперь являлась единственным источником света.

Наконец, я встал и на подгибающихся ногах приблизился к окну. Небо было усеяно звездами, мерцающее сияние которых приглушал свет электрических огней города. Внизу во дворе застыла толпа, точно загипнотизированных, подавленных космической силой людей. Их лица были обращены к небу, где еще несколько минут назад разливала свой потусторонний свет звезда Гаала. Если бы время было упущено, если бы я не устоял, прервав ритуал, все они, без исключения, разделили бы кошмарную судьбу Талбота, и весь мир захлестнула бы волна невообразимых ужасов.

Тут я вспомнил о чудовище, в которое обратился мой неразумный сосед, и страх охватил меня с новой силой. Я резко обернулся.

Темный бесформенный силуэт был неподвижен. Горячая струйка воска обожгла мне пальцы. Я вздрогнул, представив, какая омерзительная картина откроется мне при ярком свете люстры. И все же я направился к выключателю.

Не успел я сделать шаг, как что-то продолговатое, что я не мог разглядеть в темноте, вцепилось мне в ногу. Я вскрикнул, потерял равновесие и упал. К моему величайшему ужасу свеча опять погасла. Почувствовав, что хватка ослабла, я выдернул ногу и отполз к стене. Тяжелое сдавленное дыхание заполнило темную комнату. Моя дрожащая рука поползла по стене, слепо нащупывая выключатель.

Послышался стон. Мои глаза были неотрывно прикованы к черной массе на полу. Дыхание перехватило, и крик застрял в моем горле. Рука бесконечно долго и беспомощно искала выключатель, но находила лишь гладкую поверхность стены. И вдруг… оно пошевелилось.

Я видел, как черный спутанный клубок, лежавший всего в метре от меня, сдвинулся, скрюченные кольца чудовищных конечностей повалились на бок. Что-то отделилось от общей массы.

Наконец, мне удалось нащупать выключатель. Щелчок – и вспыхнул свет.

Неужели тварь по-прежнему жива? Бежать мне не удастся. Ноги словно приросли к полу, я не смог бы сделать и шага.

Толстые серые кольца приподнялись и опять опали, раздался неприятный чавкающий звук, похожий на плеск рыбы в воде. Страх исказил моё лицо. Оно всё подёргивалось от длительного напряжения. Но тут я увидел то, что заставило меня облегчённо выдохнуть.

Раздвигая отвратительные придатки, на свет показалась конечность, покрытая красной слизью. Рука…

Конечно, вид ее был ужасен, но это была рука Талбота. Он кашлял и, булькая и отплевываясь, что-то невнятно бормотал. Через несколько секунд, окончательно освободившись от чужеродной плоти, он уже стоял на полусогнутых ногах. Его голова качнулась в мою сторону. Потом опять…

Наконец, ему удалось удержать взгляд. Он смотрел на меня залитыми слизью глазами. Я видел в них непередаваемый ужас.

А он, должно быть, видел такой же ужас в моих.

Ловец человеков

Ольга Краплак

В серебрящейся воде медленно шел карбас с одинокой человеческой фигуркой, укутанной в просоленный бушлат. Серое, почти неразличимое в мутном ледяном тумане солнце низко нависло по правую руку рыбака Игната. Парус черного карбаса бессильно повис, а рыбак с опустевшим взором приник к мачте и вдыхал густой ледовитый пар.

Невероятная, пустая тишина, не прерываемая даже криком нечаянной птицы, тянулась столько, что даже мучительная память о звучании живых голосов казалась рыбаку дьявольским обманом. Уже сорок дней его карбас пересекал эти проклятые сизые воды, и в скорости уже должна была показаться изрезанная кромка Новой Земли, но Игнату казалось, что уже сотую свою жизнь он проводит в этом истерзанном карбасе наедине с невидимым горизонтом и раскрошенными пластинами льдин.

Впрочем, возможно и вправду не стало вдруг ничего в огромном студеном мире, кроме этой воды и соленого тумана, разъедающего рыбаку душу.

Странное дело, чем дольше длилось плаванье, тем меньше примет жизни находил рыбак, хоть бы какая лодчонка мелькнула, время-то самое рыбное. Раньше в эти месяцы, когда северные воды да мертвое безмолвие еще не стали всей обозримой Игнатовой жизнью, они с меньшим братом ходили к Гусиному озеру на гольца. Бывало, что и зверя какого добудут. А потом пришла в деревню хворь, и не стало меньшого брата.

Серое марево между тем становилось глухой чернотой. В такой темени измученному глазу разное видится, вот и рыбак вглядывался в черное ничто, и как будто различал обитаемый берег, и чудился ему высокий город над водой, там, где людского жилья никак быть не может.

К утру задышал южный ветер, туман истлел, и мир вокруг Игната обрел ясность. Совсем близко чернела полоска острова. Подплыв к ледяному берегу, рыбак не встретил знакомых очертаний замысловатых фьордов западной стороны Южного острова. Вероятно, неведомое течение отнесло его много севернее, в нехоженые морские пространства, потому что суша, которую он наблюдал, была похожа не на вырванный из плоти материка клочок, как острова Новой земли, а на некую древнюю вершину ушедшей в океаническую тьму земли.

Осторожно приблизившись, рыболов сошел на невиданный берег. Бледные волны касались льда, и его драгоценная изумрудная чистота казалась неестественной и жуткой, как будто это белое тело напитано раствором мышьяка. Игнат заметил некую рукотворную правильность углов, совершенно не представимую в этом настолько далеком от всего человеческого месте. В отдалении высились странные многогранные башни, похожие на граненный ледниковый выступ.

– Господи помилуй, – Игнат перекрестился. – Святой Николай, заступник морской, куда же ты меня привел?..

Мало кто ходил севернее широты мыса Желания, потому что дальше, покуда видит глаз, тянется тяжелый ледовой щит. Но здесь вода была почти свободна, только треснутые пласты льда лежали на темной поверхности океана.

Рыболов бесстрашно направился к далеким башням. Тяжкая пытка бескрайними тихими водами истомила его душу, и он боялся, что далекий город обратится дьявольским наваждением, и остров этот растворится вместе с ним, Игнатом, в этих тысячелетних студеных морях.

Игнат снял рукавицу и тронул мертвый камень, из которого был выстроен неприветливый дом с пустыми продолговатыми окнами.

– Стало быть, и впрямь набрел на Божий-Град-На-Блаженном-Острове, – вздохнул примирившийся со всеми тайнами бытия рыбак.

Поверья о тайном острове в северных водах, где время леденеет и стынет, гнездились с самых темных уголках Игнатова сознания. Народы из теплых мест выдумывали сказочный остров Буян, с молочными реками да кисельными берегами, и царит там, мол, вечная весна. Но мрачное северное воображение поморских рыбаков, первопроходцев безжизненных берегов, рисовало иные картины.

В Игнатовой деревне рассказывали про Остров Блаженных, куда уходят, повинуясь повелительному зову Полярной Звезды, несчастные обитатели поморских селений. Называют эту хворь «мерячением» или «полярной истерией». Словно околдованные, покидают люди свои натопленные избы, сходят на лед и упрямо бредут куда-то на север, блаженные, и, конечно, гибнут в морозных далях. Изредка находят их застывшие тела с опустевшими навеки глазами, про иных же говорится, мол, «звезда их увела в свои города, прости Господь их грешные души».

Бывает, что вся семья «замерячит», или даже целую деревню пустую найдут. Перст смерти касался только тех, в чьих жилах текла студёная кровь севера. Приезжие этнографы да выписанные из города врачи, следуя материалистической доктрине, посмеиваются над суеверными северянами, да и сам Игнат не шибко верил этим пустым страшилкам, а потом меньшого братишку эта самая «полярная болезнь» и забрала. Его рвущееся тело привязывали и запирали, но все равно тот вырвался из ненадежных пут и ушел, когда стороживший его Игнат уснул.

И стал Игнат тайно верить, что не сгинул братец в ледяном море, а нашел где-то там, в невиданных далях, заповедный остров с высоким городом, куда так настойчиво призывала его Полярная Звезда. Оказалось, правы были сказки, ведь чудо-город – вот он, правда, ничего живого тут не слыхать, только ветер вьется в улиточьем изгибе единственной улицы.

Сплошные каменные стены и черное, промерзшее дерево высоких арок, смыкающихся высоко над головой, хранили множество примет существ, неведомо когда выстроивших этот странный, похожий на окаменелый панцирь древнего подводного существа, город. Гладкий белесый камень, будто выглаженная морем цельная скала, весь исчерчен достаточно натуралистичными изображениями удивительных рыб незнакомых Игнату пород, изредка в этом чешуйчатом кружеве попадались диковинные буквы, состоящие из перекрестий и пружинных завитков.

Улица спиралью вела рыболова к сокровенному центру, постепенно сужаясь. В стенах чернели проходы, откуда тянуло тлением, и как будто доносился приглушенный шепот множества призрачных губ, словно церковные прихожане еле слышно шуршали свои молитвы. Игнат поспешно проходил мимо пугающих шепчущих провалов, боясь даже представить вид здешних обитателей, утешая себя разумным доводом, что это просто вздыхает попавший в ловушку ветер.

Поднявшийся утром резкий ветер стих, растворив туман, и слепящий полдень резал глаза. Рыбак уже несколько часов кружил, озираясь, в казавшейся нескончаемой спирали города, так и не достигнув его сердцевины. Это неживое место, с тошнотворно преувеличенными пропорциями, неуютными сколами башен-домов и этим проклятым стелящимся вслед шепотом, не вызывала у Игната даже тени доверия.

Поэтому, дойдя до очередного темного провала в стене, увидав хищно оскаленную морду дьявольской рыбины, похожей на отвратительную крылатую щуку, рыболов решительно повернулся и зашагал назад, к оставленной на берегу лодке.

Густо-фиолетовые тени острых льдин на нетронутом снегу удлинялись час за часом, пока небо не стало чернильным, а затем в вышине выступили капли звезд, сгущающиеся в рукаве Млечного пути в мерцающую полосу, чтобы маленький человек, глядящий на них, остро ощутил свою беспомощную ничтожность в грандиозном плане космоса.

В небе змеились ленты полярного сияния. Цвета льда у морской кромки, ядовито-зеленый обруч превращался в удивительно правильную спираль, повторяя нечеловечью архитектуру здешнего города, который казался теперь Игнату не обетованным божьим градом, а умело расставленной рыбьей сетью, приманивающей и пожирающей души неосторожных странников.

Сияние ритмично вспыхивало, как будто световое сердце мерно билось в небесном пространстве, рождая тяжелые малахитовые волны. Игнат выкарабкался из лодки, где он пытался уснуть, стал на ноги и бессмысленно таращился на увенчавшее крыши города свечение, вслушиваясь в гудящий рой голосов, который шел оттуда. Видать, страшные тени, населившие эти древние стены, выползли наружу, и зовут бедного рыбака присоединиться к их тысячегласному хору.

Игнат вошел в первую арку спиралевидного города и в потустороннем свете северных огней увидел пустоглазые лица обитателей, похожие на глупые рыбьи маски, но все же черты их были человеческими. Они шевелили белыми губами, и выходила из их горла странная песня, мелодию которой Игнат тут же невольно подхватил. Вместе с толпой теней он медленно плыл к центру спирали, неузнанный и безоговорочно принятый за своего. Странным образом Игнат не испытывал должного ужаса, будто бы именно здесь, в этой поющей процессии теней ему и следует быть, и тайна этого места вот-вот откроется ему.

Игнат заметил, что знаки на стенах становятся все более похожими на нынешний алфавит, и он понял, что тысячи поколений странников, угодивших в эту древнюю западню, вычерчивали среди узора из многочисленных чешуйчатых тел свои имена, слова напрасных молитв, символы ненужной теперь веры. «Ultima Thule»[3] – вырезано колючими, строгими буквами. Увидел Игнат и последние слова своего соотечественника, который догадался о страшной природе этого места и высек слова из Евангелия, сказанные Христом ученикам-рыболовам Петру и Андрею: «Идите за Мною, и сделаетесь ловцами человеков».

Улица стала совсем узкой, и рыбак видел, что медленно подходит к широкой площади в сердце города-ловушки. Пройдя меж замерших по краю теней, которые, как уже понял Игнат, когда-то были живыми людьми, а теперь, лишенные имен и памяти, стали жертвами этого места, рыбак увидел хитрый лабиринт, сложенный из острых камней. В самом центре зияла бездонная воронка, словно алчущая пасть древнего бога.

Пение оборвалось. Белые лица обратились в сторону Игната. Кольцо призраков плотно сомкнулось, не вырваться, да и некуда Игнату возвращаться. Только и остается, что послушно ступить в концентрические кольца лабиринта и бесконечно долго падать в равнодушную, всепожирающую тьму.

Астральный киллер

Дарья Равина

Андрей Андерсон сызмальства испытывал проблемы со сном. Сколько себя помнил, пил успокоительные чаи, принимал расслабляющие ванны и соблюдал специальную диету. Только больше шести часов всё равно не спал. Мама очень переживала, таскала по лучшим московским врачам, не жалея денег. Боялась, по наследству могло передаться какое-то редкое заболевание, которое не смогли диагностировать.

Его отец, Андрей Андерсон-старший, страдал бессонницей и погиб при странных обстоятельствах: упал с балкона, словно неожиданно уснул или потерял сознание. Однако, после многочисленных обследований в самых разных клиниках, никаких заболеваний у мальчика выявить не удалось.

Поскольку он чувствовал себя хорошо и уверял, что высыпается, врачи объяснили малосонье индивидуальной особенностью организма. Перечислили множество известных людей, которые спали от двух до пяти часов в сутки и прожили долгие годы. Это не отклонение, сказали они, это вариант нормы. Встречается, хоть и редко. Правда, таблетки всё равно выписали, рекомендовав не злоупотреблять и использовать в крайних случаях.

Андрей, в отличие от матери, не волновался. Скорее, гордился – считал, что получил суперспособность, как герой комиксов. Став старше, мог вообще не ложиться спать ночью, распробовав вкус свободы – это же чистый кайф, сидеть в онлайн-игре до рассвета или переписываться с красивой девчонкой, которая живёт на другой стороне Земного шара. Со временем он узнал, что с лёгкостью может не спать по три-четыре ночи. Из-за этого начал ругаться с мамой.

У Андрея были способности к иностранным языкам и математике, а он, вместо того, чтобы учиться, развлекался, вёл стримы и надеялся со временем стать популярным блогером. Но, к сожалению, конкуренция была высокой. Придумать что-нибудь особенное, чтобы привлечь внимание аудитории и разбогатеть, не удалось.

Так что, в конце концов, Андрей согласился с тем, что необходимо освоить какую-нибудь профессию. Вычитав, что переводчики неплохо зарабатывают, решил учить английский, испанский и французский. Ему нравилось смотреть кино на языке оригинала. Постепенно увлёкся настолько, что начал делать любительские переводы на русский.

Но без побочных эффектов, к сожалению, не обошлось. После нескольких бессонных ночей в голове что-то сдвигалось, и у Андрея начинались галлюцинации. На первой стадии в ушах появлялся низкий, монотонный гул, звучащий на одной ноте, как заклинивший вдалеке клаксон. На второй перед глазами плясали чёрные мушки, буквы начинали плясать и сливаться в неровные пятна. На третьей пятна разрастались и из них высовывались длинные, студенистые, угольно-чёрные пальцы, похожие на червей, мерзкие и скользкие.

Тогда Андрей укладывал себя спать принудительно, даже если не хотел: принимал таблетку, накрывался одеялом, отворачивался к стене и лежал, пока не отключался. Снотворное, всё-таки, пришлось держать под рукой. Но даже после таких тошнотворных видений ему хватало всего нескольких часов, чтобы полностью восстановить силы. Утром снова казалось, что жизнь прекрасна и никаких кошмаров наяву не было.

Маме про галлюцинации Андрей не рассказывал. А потом она повторно вышла замуж и переехала – повезло, как в сказке, встретила бездетного вдовца со своей жилплощадью – так что, юноша получил абсолютную свободу. Только наслаждался ею недолго. Защитил диплом, устроился в офис и проклял всё на свете.

Работать Андрею не нравилось. Постоянный контроль, начальник – сухарь и трудоголик, сам не отдыхал и другим не давал. Ещё и обзывал Андрея лентяем, если заставал за посторонними занятиями: пьющим чай или отправляющим сообщение в мессенджере. Плюнув, Андрей занялся фрилансом. Работать дома приятнее и спокойнее, можно сделать перерыв, когда захочешь. Хотя, всё равно скучно. И обидно. Лучшие годы жизни уходили на всякую ерунду.

Единственным радостным событием во взрослой жизни стало знакомство с Кариной – роскошной шатенкой, администратором салона красоты. Андрей ухлёстывал за ней несколько месяцев и, в итоге, добился расположения. Красотка переехала к нему жить.

С тех пор, вроде бы, всё шло неплохо. Но однажды, в конце марта, Андрей начал замечать за собой некоторые странности. Независимо от того, сколько он спал, перед глазами стабильно плавала какая-то муть. Словно чёрный песок в глазах. На всякий случай он проверил зрение, а потом голову – вдруг, растёт злокачественная опухоль. Но со здоровьем всё оказалось в порядке. Так что, Андрей был склонен винить во всём переутомление и стресс, в очередной раз констатировав тот факт, что работать – вредно для здоровья.

Между тем, знакомый заказчик подкинул новый проект – перевод детективного романа. Читать Андрей не любил, поэтому ушёл в работу с головой, чтобы побыстрее отстреляться. Не спал пять ночей подряд. Поэтому не удивился, когда начали двигаться узоры на обоях, а буквы на экране ноутбука слились в сплошное пятно.

Удивился, когда из пятна вылезла желеобразная угольно-чёрная ладонь и попыталась потрогать его за нос. Настолько реалистичная, влажная, скользкая, что Андрей почувствовал рвотные позывы. Казалось, даже потянуло прохладной сыростью, как на берегу реки. Закрыв ноутбук, он принял таблетку снотворного и лёг в постель. До последнего мерещилось, что устройство трясётся, и рука пытается вылезти из-под крышки.

Утром Андрей снова был бодрым, полным сил и энергии. Но только галлюцинации не исчезли. В ушах стоял монотонный гул, пятна по-прежнему плавали, как им вздумается. И как будто даже стали крупнее.

Сварив капучино, юноша некоторое время сидел, глядя на кружащиеся в солнечном свете чернильные кляксы. Пытался разогнать их рукой и искал объяснение происходящему. Мало поспал? Проглотить таблетку и опять лечь? Но ведь раньше всё было хорошо, почему теперь не так? Неужели, доигрался, исчерпал резерв организма и тот дал сбой? И что же делать?

Карина по субботам ходила на курсы вождения. Вот и сегодня приняла душ и начала собираться, рассказывая что-то. Заметила некоторую отрешённость на лице возлюбленного и обняла, заглядывая в глаза:

– Ты в порядке? Выглядишь каким-то замученным.

От её взгляда перехватывало дыхание. Казалось, смотрит прямо в душу. Очень красивые, выразительные карие глаза с золотыми искорками.

– Кажется, не выспался, – уклончиво ответил Андрей, залюбовавшись.

Карина знала, что он спит мало – почти как великий изобретатель Никола Тесла. Про галлюцинации, гибель отца, Андрей пока не рассказывал. Это слишком личное. Они не так давно вместе. Да и, положа руку на сердце, наверно, о таких вещах не следует рассказывать никому.

– Поспи, пока меня не будет, нельзя же себя доводить до такого состояния, – Карина ласково поцеловала его в уголок губ. – Я после курсов пойду на ноготочки, потом в солярий с Эльвирой и Соней. Вечером побудем вдвоём. Сходим куда-нибудь, устроим романтическое свидание. Решим, короче.

Андрей согласился. Но времени на сон пожалел. За двадцать с лишним лет привык относиться к нему снисходительно, нравилось чувствовать себя особенным. Поэтому, оставшись один, занялся уборкой. Надеялся отвлечься, переключиться. Но вышло, к сожалению, с точностью наоборот.

Узоры на обоях, рисунки на ковре, буквы на обложке журнала сканвордов, вытягивались и плыли грязными ручейками по всей квартире. В конце концов, они слились, образовав на стене миниатюрное чёрное озеро. Или, скорее, болото. Такое реалистичное, будто в стене появилась дыра, казалось, внутрь проникает свет.

А потом из дыры высунулся глаз. Круглый, выпуклый, как у осьминога, и чёрный, как далёкий космос. Без зрачка. Размером, наверно, раза в два больше человеческого. Повертелся туда-сюда и замер, сфокусировавшись на молодом человеке. Потом исчез, а вместо него появились пальцы-черви. Существо тянуло дыру в разные стороны, словно хотело порвать реальность.

Андрей не стал дожидаться, чем это закончится. Схватил пальто и вылетел за дверь. Впервые за всю жизнь он по-настоящему почувствовал себя не в своей тарелке.

Что за игры разума? Почему он видит такую гадость? Почему не розовые пони с единорогами? Не жизнь бы была, а сказка! Определённо, необходимо прогуляться, подышать свежим воздухом. А заодно купить пельмени и снотворное, у него почти закончилось и то, и другое. Нет, спать по-прежнему не хотелось, но, видимо, всё-таки, придётся. Это же не дело, когда из стен руки лезут…

Андрея не пугали сами галлюцинации. Он боялся, может увидеть нечто чересчур отвратительное при посторонних. Не справится с эмоциями, психанёт. А там, объясняться с полицией, врачами… На учёт поставят, ещё и клиенты узнают, потом до конца жизни не отмоешься. Лучше перестраховаться. Понаблюдать за своим состоянием. Если не станет лучше до понедельника, запишется к психологу и неврологу. И ещё к кому-нибудь.

Небо было ясным, но апрельское солнце не грело, дул холодный ветер. Андрей застегнулся. Попытался прислушаться к шуму автомобилей, голосам прохожих. Но, нет, они не смогли заглушить назойливый монотонный гул. Теперь, правда, к нему добавилась какая-то вибрация: словно вдалеке бил прибой. Андрей потёр виски, пытаясь избавиться от раздражающего звука. Разумеется, это не помогло.

Взгляд уткнулся в рекламный баннер, растянутый на здании. Что рекламировали, Андрей не узнал, потому как изображение медленно закручивалось спиралью, подобно водовороту, а из центра воронки кто-то бесцеремонно пялился: виднелась часть вытянутой чёрной головы с несколькими круглыми, тоже чёрными, глазами навыкате. Насколько можно было судить, существо представляло собой уродливую гадину, похожую на кальмара, осьминога и медузу одновременно.

Или же Андрею подсознательно захотелось интерпретировать увиденное, как морского гада – чтобы не сойти с ума, настолько происходящее было нелепым и противоестественным.

Он едва не вбежал в аптеку, и весь извёлся, дожидаясь очереди. Перед ним стояли двое. Витрины тем временем шли тёмной рябью – цифры с ценников, буквы с картонных упаковок, жидкие тени, покинули места и начали сливаться, снова образовывая болото тьмы, из которого таращилось пучеглазое страшилище. Медуза пыталась выбраться из тьмы, но не пролезала, отверстие было слишком мало. Самое ужасное заключалось в том, что болото продолжало перемещаться в пространстве, преследуя фармацевта.

Пока Андрей говорил, что ему нужно, вниз тянулась полупрозрачная червеобразная рука с пятью пальцами, пытаясь схватить мужчину за голову. Но у твари ничего не выходило, так как он ходил туда-сюда. В какой-то момент капля слизи сорвалась и упала вниз. Как раз в фирменный пакет, который фармацевт протягивал Андрею.

– Спа… сибо, – заторможенно поблагодарил Андрей.

Пакет он вынес на вытянутой руке, едва подцепив. С трудом извлёк пузырёк из картонной коробки, используя носовой платок – не трогать же это! Пузырёк убрал в карман, всё остальное выкинул в урну. Вместе с платком. И не на шутку испугался, осознав, что верит в реальность происходящего.

Послышался глухой грохот. Андрей заглянул в аптеку через стеклянную дверь, выругался и поспешил прочь. Настырная чёрная тварь, кажется, добралась до фармацевта, тот рухнул, как подкошенный. Над телом продолжала колыхаться склизкая масса.

«Ты сам-то себя слышишь, ты ведь уже не отличаешь реальность от бреда, – вертелось в голове. – Здесь нужно не снотворное, а хороший психиатр…»

В супермаркете ситуация совершенно вышла из-под контроля. Казалось, чёрная рябь колышется над полом, как пылевая буря, и ползёт за Андреем по пятам. Он старался не смотреть, побыстрее набрал полуфабрикатов в корзину и двинулся к кассе. Именно здесь его буря и настигла.

Пока кассирша – женщина лет пятидесяти – пробивала товар, мельтешащие точки, плавающие пятна, тени, сливались вместе, опять превращаясь в густое, вязкое болото. На этот раз оно было гораздо крупнее. Как только Андрей расплатился, из сгустка мрака высунулись руки-щупальца, схватили женщину за плечи и с силой дёрнули. Душа несчастной, отделившись от плоти, с разинутым от удивления ртом исчезла в темноте. Андрей видел её лишь мгновение – прозрачную, словно сотканную из ажурного дыма копию физического тела.

А тело рухнуло на пол.

В первую секунду никто не понял, что произошло. Женщина сидела, работала – упала. Потом запаниковали, забегали… догадались вызвать скорую. А чёрное пятно сползло ниже. Мерзкие щупальца дотронулись до какого-то мужчины – и выдернули его дымчато-кружевную душу, утаскивая неизвестно куда.

Сначала Андрей зажмурился. Надеялся, ему мерещится, и на самом деле никто не умер. Потом, опомнившись, наклонился, чтобы пощупать пульс. И пришёл в неописуемый ужас, осознав, что у людей на самом деле не бьётся сердце. Ему не привиделось. Их только что убили.

Или что? Что произошло?

Андрей попятился, дотрагиваясь до груди, словно не мог дышать. Пришёл в чувство, только когда неопрятный мужик с двухлитровой бутылкой пива подмышкой попытался стянуть у него под шумок форель горячего копчения. Прямо рыбиной ему по харе и врезал, чтоб неповадно было. Незадачливый вор моментально испарился. Кажется, и за пиво не заплатил. Но сейчас было не до него.

Вжав голову в плечи и стараясь нигде не задерживаться, Андрей поспешил домой. Не оборачивался, но чувствовал, как темнота ползёт за ним, физически ощущал холод, сырость, любопытный взгляд в спину.

Сам не свой, в состоянии сомнамбулического спокойствия, он закрыл дверь и уселся на тумбу в прихожей, смотря в одну точку. Точка, как ни прискорбно, смотрела на него. Проморгавшись, Андрей сообразил, что это небольшая чёрная дыра в стене, размером с пивную пробку, в которой что-то копошится. Казалось, даже, булькает. Не просто булькает, а перебулькивается, словно идёт разговор на неведомом языке. При этом низкий монотонный гул и вибрация никуда не пропали. Теперь казалось, они идут именно из отверстия в стене.

– Пошли вон! – крикнул Андрей.

Схватив кроссовку, он в исступлении несколько раз ударил по отверстию. Бросил и пошёл на кухню, разразившись нецензурной бранью.

Он чувствовал себя сумасшедшим. При каждой попытке проанализировать ситуацию и найти рациональное объяснение происходящему начинала бить мелкая дрожь. Возможно, людям на самом деле стало плохо, а всё остальное, с дырами и руками, плод его воображения? Одно наложилось на другое? Но не бывает галлюцинаций без причины. Надо искать причину.

Аппетит пропал, что неудивительно. Наскоро разложив продукты, Андрей проглотил таблетку снотворного, выпил три рюмки коньяка, хотя и знал, что одно с другим мешать не следует, и залез в кровать, не раздеваясь. Как гласит народная мудрость – в любой непонятной ситуации ложись спать.

Но спал он плохо, тревожно. Барахтался в какой-то липкой тёмной жиже. Холодная тьма накатывала волнами, накрывала с головой и сбивала с ног. Отступала, дразня, чтобы вернуться и ударить ещё сильнее.

Проснулся Андрей разбитым и дезориентированным. Кто-то кричал. Нет, не во сне, в квартире. Или на лестничной клетке? Точно. Потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы узнать голоса Карины и соседа, Аскольда Владленовича, склочного старика.

– Да как так можно! – восклицала девушка. – Каким надо быть дураком, чтобы машину загнать в дверь подъезда! Ходить я как должна? Прыгать через неё?

– Жрать меньше надо, тогда и жопа не застрянет! – отозвался сосед. – Ты скоро и в дверь подъезда не пролезешь! А у меня колено больное, мне тяжело ходить!

У соседа на самом деле имелись проблемы с ногами, в силу возраста, об этом знал весь дом – машину свою он ставил прямо под окнами, как попало, не заботясь о комфорте других жильцов. Считал, что ему должны уступать.

Андрей прошлёпал в прихожую, выискивая тапки, по пути везде включая свет и щурясь спросонья. Однако поучаствовать в дискуссии не успел. Едва открыл входную дверь – застыл в изумлении.

На потолке лестничной клетки зияла дыра. Большая, не меньше колодезного люка. Словно кто-то взял кувалду и раскрошил перекрытие, а оттуда хлынула тьма. Тягучая и смолянистая, объёмная, холодная, она вываливалась наружу, на глазах обретая форму. Вытягиваясь склизкими руками, похожими на щупальца спрута. Они коснулись соседа. Украденная душа исчезла во чреве голодной бездны ещё до того, как тело распласталось на полу перед лифтом.

Карина с шумом втянула воздух. Андрей инстинктивно прижал её к себе. Ведь эти твари не смогут выдернуть девушку из его объятий? С опозданием заметил соседку, тëтю Розу, и её невестку Джамилю, которые выглядывали из двери напротив. Как хорошо, что они не одни… если чудовища займутся соседями, они с Кариной успеют сбежать.

Но тьма убрала щупальца и медленно поползла куда-то. На другой этаж. Проводив её взглядом, Андрей немного успокоился и снова уставился на тело Аскольда Владленовича. Тётя Роза уже причитала над ним.

– Да в скорую звоните! – громко сказал он. – Вдруг с сердцем плохо!

На самом деле, он понятия не имел, что у старика с сердцем. Испугался, что могут обвинить их с Кариной. Дескать, довели человека. Изобразив искреннюю скорбь, он заботливо увёл девушку в квартиру, достал чай с ромашкой – этого добра у него было навалом. А сам так и стрелял глазами по обоям, опасаясь, что щупальца могут высунуться в любой момент. Но их не было. Боже, как хорошо, что их не было.

– Он ведь не умрёт? – наконец, вымолвила Карина.

– Старость, – коротко ответил Андрей. – Все состарятся и умрут. Рано или поздно.

– Это из-за меня? – Карина изогнула брови. – Я так на него кричала…

– Ой, да я тебя умоляю. Скажешь тоже.

Андрей достал бутылку коньяка, не дождавшись, пока закипит вода для чая. Налил себе. Карина отказалась: слишком крепко.

– Мы с девочками как раз сегодня разговаривали про убийство силой мысли, – призналась она. – Соня нашла одну темку на женском форуме. Там говорится, что мысль – это энергия, и обращаться с ней нужно осторожно. Если пожелать кому-нибудь смерти на эмоциях, на негативе, это действительно может сработать. А некоторые колдуны и ведьмы такими вещами профессионально занимаются.

– Ну, Карин, – теперь Андрей повёл бровями. – Ты что, ему смерти желала?

– Я так подумала: да чтоб он сдох.

– Все так думали и не раз, – Андрей взял девушку за руки. – Что-то раньше он копыта не отбросил.

Пришлось по-быстрому приготовить яичницу. Поесть самому, насильно покормить Карину, потом напоить ромашковым чаем, чтобы расслабилась и поспала. Андрей остался её сторожить. Несколько раз выбегал на лестничную клетку. Застал и скорую, и тётю Розу, звонящую участковому – Сан Санычу. Ну, этой всё надо. Впрочем, Саныч – свой человек, они с его племянником в школе учились. Тот жил в соседнем доме. Андрей не испугался. Только приготовил непочатую бутылку виски и закуску, Саныч был не дурак выпить и закусить.

Явился он на удивление оперативно. Зашёл по-свойски, угостился с удовольствием, ненавязчиво расспросив, как было дело. Для галочки. Сказал, тётя Роза у окна дежурит, смотрит во двор, в руке держит смартфон: думает, куда ещё позвонить, кому пожаловаться. А так, Саныч прекрасно знал, что Аскольд Владленович любил поскандалить и, оказывается, с некоторых пор страдал от скачков давления.

Андрей немного захмелел и расслабился. Но, как назло, когда Саныч уже собирался домой, по стене пошли зигзаги и завихрения. Над столом зашевелилось чёрное болото, из которого вынырнули пальцы. Много. Слишком много. Штук пятьдесят. А затем – глаза. Словно по другую сторону дырищи собралась толпа.

Андрей вытянул шею, как страус, едва не поседев от ужаса и мгновенно протрезвев. Даже представить было страшно, что начнётся, если в его квартире умрёт участковый… с него живого не слезут.

К счастью, Санычу понадобилось в туалет. Едва он скрылся из виду, Андрей вскочил, перегораживая выход в коридор, и принялся истерично размахивать руками, надеясь разогнать заразу. Невзначай задел одно из щупалец и едва сдержал крик, осознавая, какое оно мерзкое! Липкое, желеобразное, как растаявший холодец и, что самое невероятное, абсолютно, на сто процентов, настоящее!

Андрей видел и чувствовал холодную слизь на своей ладони. Притих от неожиданности и, кажется, перестал дышать, ожидая, что рука вот-вот отвалится. Однако, слизь высохла почти мгновенно, не оставив следа. Андрей бросился к кухонной раковине, принялся выдавливать жидкое мыло и средство для мытья посуды, тереть руки губкой, постоянно оглядываясь.

Не совсем понимая, что делает, погрозил неведомой твари пальцем, как нашкодившему щенку. Начал бить полотенцем, не зная, что ещё делать. И вот тут его ждало откровение: полотенце проходило сквозь щупальце, будто того и не было. Всё равно, что через воздух. Это уже никак не укладывалось в голове.

Скривившись, Андрей осторожно вытянул руку. Поборов отвращение, медленно, очень медленно, дотронулся до чудовищной массы, которая, казалось, ждёт именно этого – контакта.

Боже! Андрей отпрянул. Он его почувствовал. Как будто дотронулся до реального существа. Да как так? Оно есть или нет на самом деле?

– Пошли вон, – зашипел Андрей ошарашенно. – Никого не смейте трогать в моей квартире, черти тупорылые. Брысь. Брысь. Фу. Убирайтесь отсюда.

Почему-то его послушали. Рука убралась восвояси. Но через секунду-другую высунулась снова и вполне по-человечески погрозила указательным пальцем в ответ.

– Чего? – возмутился Андрей. – Совсем берега попутали, что ли?

Тут же прикусил язык. Включил телевизор, чтобы оправдать шум, продолжая держать непрошенных гостей в поле зрения. Но вскоре понял, что убивать Саныча нечисть не собирается: его просто рассматривали со всех сторон, как диковинное животное в зоопарке. Через пару минут участковый благополучно ушёл.

С облегчением Андрей смотрел, как темнота просачивается в щели и покидает квартиру. Потом выглянул в дверной глазок. О, нет, рано обрадовался! Часть тьмы куда-то уползла, но часть осталась сторожить вход!

Андрей начал грызть ногти от досады. Бесцельно походил взад-вперёд и прильнул к окну большой комнаты, где раньше спала мама. Было жутковато, конечно, но всё равно интересно – какие дела могут быть у галлюцинаций? Чем они занимаются, так сказать, в свободное время? Андрей чертыхнулся. Похоже, он на пути к абсолютному безумию. Хочет знать, что делают галлюцинации, когда не мучают его.

Как бы странно это не выглядело, но чёрное пятно вполне осмысленно плыло в сторону парковки. Его было превосходно видно в свете фонарей. Противоестественное, угольно-чёрное, на фоне нежных фиалковых сумерек мегаполиса. Покружилось, осматриваясь, попыталось догнать отъезжающий автомобиль – центр, суббота, народу уйма – да не хватило скорости. Тогда оно потянулось за другим, потом за третьим и на какое-то время пропало из виду.

Потом Андрей увидел его уже перед маршруткой. Похоже, не такси, какой-то служебный транспорт с номерами телефонов на боку. Пятно тьмы зависло над машиной, как грозовая туча, и вдруг – вздрогнул, растекаясь в пространстве, в такую дырину маршрутка могла бы провалиться целиком.

Темнота растеклась подсолнечным маслом и стала делиться на куски, а куски принимали форму уродливых тварей. Каждая была чуть больше человека, похожа не то на медузу, не то на гриб, с множеством глаз на узкой, вытянутой шляпке и клювом спереди, по форме – почти как у осьминога. С длинными руками, напоминавшими человеческие, только без костей, отростки плавно струились, подобно флагам на ветру.

Монстры кружили по-охотничьи, как гордые завоеватели, беря машину в кольцо. Сначала вырвали душу из водителя. Разорвали на мелкие кусочки и склевали в мгновение ока. Когда маршрутку занесло, принялись за пассажиров. И как ни в чём не бывало, съев всех, нырнули обратно во тьму, а машина со страшным грохотом улетела в кювет и перевернулась.

Андрей потерял дар речи от такой наглой, слаженной атаки. Без сомнения, организовать подобную способны лишь разумные создания. К тому же, они довольствовались малым. Подстроили якобы несчастный случай и ушли. Если смотреть со стороны, получается, шофёр потерял сознание. Наверняка все пассажиры получили серьёзные травмы. А там, попробуй, докажи, когда они погибли – до аварии или уже после.

Заворожённый, глядя, как тьма возвращается назад к дому, Андрей опустился на диван. Мысли путались. Получается, чудовища его поняли? Он их прогнал, запретил трогать людей в квартире – и они нашли жертв в другом месте. Да нет, это ерунда. Они же не могут быть настоящими. Но люди-то погибли. Он сам видел. Что сделать, чтобы не видеть этого? Если не помогают таблетки, может быть, попросить помощи у знахаря или экстрасенса? Только где гарантия, что попадётся настоящий, а не шарлатан.

Андрей поднял глаза, чувствуя, что не один. От окна веяло сыростью и холодом. И точно. Вместо стекла, он увидел чёрное болото – густой, безбрежный океан хаоса. Несколько чудовищ с любопытством заглядывали в квартиру из темноты. Несмотря на полное отсутствие мимики, было видно, что юноша им интересен.

– Что надо? – Андрей развёл руками. – По-русски понимаете? Чего вы ко мне пристали?

Он не надеялся на вразумительный ответ. Однако медузы оживлённо забулькали, как будто смеялись или радовались. Потом одна подалась вперёд и поманила к себе.

О, нет, Андрей не хотел подходить! Он видел, на что способны эти хитрые твари! Но медуза настаивала и даже, казалось, показывала жестами, что ему следует забраться в дыру.

Угу. Конечно. Нашли дурака.

Впрочем, бежать было некуда. Андрей терпеливо ждал, что будет дальше. Сидел, смотрел. И медузы смотрели на него. Ничего не добившись в течение двадцати минут, исчезли. Тьма расползлась по обоям пятнами и зигзагами. Андрей исподлобья смотрел, куда она на этот раз… И довольно поздно сообразил, что болото снова собирается на стене за его спиной.

Из темноты высунулись руки-щупальца и схватили душу. Так быстро, что Андрей и пикнуть не успел.

Он видел себя, лежащего на диване. Хотел закричать – но не мог, не было рта, не было звука в том пространстве, где он очутился в окружении уродливых студенистых демонов. Он видел свою душу, которая ещё сохраняла очертания тела. Но душа, почему-то, не была белой и кружевной, подобно прочим – душа была чёрной и тягучей, словно гудрон. Казалось, это конец, он растворяется… Но ничего не произошло. Осталась тонкая, тягучая ниточка, связывающая душу с телом.

Андрей и его похитители то ли парили, то ли плыли в вязкой темноте. На первый взгляд, пустой, потому как в ней не было заполненности в том смысле, в каком она понимается в мире людей. Но в какой-то момент к Андрею пришло осознание пространства и формы, осознание живого, но рассеянного вещества, похожего на бесконечный океан.

Слизь была вовсе не слизью, а водами, омывающими вечность. Низкий монотонный гул, который преследовал Андрея долгие годы, оказался мягкой музыкой волн. Информация шла сквозь него, как электрический импульс. Мрак, живой и мыслящий, никогда не спящий, приветствовал. И не мраком он оказался, а восхитительным сверхсуществом, наделённым коллективным разумом – великим Океаном. Создания, затерявшиеся в нём, были его – и сами были Океаном, и были сами по себе – обладающими индивидуальностью и волей.

Андрей отчётливо ощутил их жажду познания и голод. Они переваривали чужие души и напитывались ими, поддерживая силы и вбирая новую информацию. Они присматривались к нему, к Андрею. Следили за ним, изучали мир людей, который – чему Андрей не удивился – был лишь одним из многих, существующих в бескрайней Вселенной.

Сюда затянули нескольких человек, чтобы получить их знания о современной человеческой цивилизации. Океан понимал, что мир людей существует по своим законам. Ему – им – требовалось понять, как действовать, чтобы поглотить всех без остатка. Всё человечество сразу или один человек в день, не имело значения. В распоряжении Океана была Вечность.

«Что вам от меня надо?» – подумал Андрей, и мысль разлетелась, как круг на воде от брошенного камушка.

И множество голосов, как один, ответили:

«Ты – Дверь…»

Когда-то давно эту Дверь открыли братья, мнившие себя умелыми колдунами. Что именно они искали, какие использовали формулы, какие ужасные заклинания читали, знали лишь они сами – эту тайну скрыл занавес прошедших лет. Но колдовская отрава, которой нет названия на человеческих языках, пропитала их естество. И Дверь оставалась открытой, пока их было двое. Потом, осознав, что происходит, один из братьев убил другого, чтобы положить кошмару конец. Он прикрыл Дверь, но не закрыл до конца – пожалел себя, не захотел умирать.

И однажды природа взяла своё. Юная служанка колдуна забеременела, и кошмар начался снова. Ведь их снова стало двое: тех, в ком течёт отравленная колдовская кровь. Колдун хотел вырезать ребёнка из чрева несчастной и использовать для совершения ещё более богомерзкого обряда, но просчитался. Спасая себя и малыша, служанка опоила хозяина, зарезала во сне и сбежала. Недалеко и ненадолго – умерла при родах, но произвела на свет крепкую, здоровую девочку.

А девочка, когда стала взрослой, родила сына – и сошла с ума, пока вынашивала его, утопилась, не в силах выносить постоянное присутствие демонов. Мальчик вырос, ни о чём не подозревая, женился на прелестной девушке. И был застрелен полицейским, когда, обезумев, пытался её убить вместе с новорождённой дочкой – Анной. А повзрослевшая Анна вышла замуж за инженера по имени Алексей Андерсон. Она родила сына Андрея, но в итоге тоже сошла с ума и повесилась в психиатрической лечебнице, доведённая до отчаяния невыносимыми видениями.

Алексей об этом никому не рассказывал. Стыдился. Переехал из Таллина в Москву и придумал трогательную историю, что Анна умерла от рака. Потом и Андрей вырос. Как и все – влюбился, женился. Был на седьмом небе от счастья, узнав, что у него родится сын. И когда демоны пришли, сопротивлялся до последнего. Обращался к священникам, знахарям, шаманам, пытаясь избавиться от злого рока. Но, поняв, что всё напрасно, никто не знает, как бороться со зловещей напастью – прыгнул с балкона. Андрей хотел дать возможность сыну пожить в своё удовольствие, пока тот тоже не осознает, какая ему уготована участь.

Он даже записал видео, надеясь предостеречь Андрея-младшего. Да только дед Алексей ту запись нашёл и уничтожил, когда разбирал вещи покойного. Решил, что сын сошёл с ума, как и Анна. Начал видеть то, чего нет. Ещё не хватало, чтобы внук, маленький Андрюша, тоже чокнулся. А там и дед помер. Никого не осталось.

«Наследник – ты…»

«Наследник – я, – повторил Андрей. – Но почему вы пришли сейчас? Неужели…»

«Чтобы распахнуть Дверь, нужны двое… Второй уже близко…»

«Неужели…»

Так и есть. Как он сам не догадался? Карина беременна.

Осознание, что надо делать, пришло само собой. Андрей ощутил себя частью целого и принял это, как должное. Он перестал бояться.

«Я всё понял. Но давайте договоримся, никакой самодеятельности. Слушайте меня в моём мире. Надо быть очень осторожными, чтобы Дверь снова не закрылась. Планета Земля – странное, опасное место, а люди очень хрупкие, вы наверняка уже сами это поняли. Берегите меня, охраняйте меня, делайте всё, что я скажу, чтобы помочь мне. А я клянусь, что буду кормить вас. Я помогу съесть всех людей».

Двоих достаточно, чтобы держать проход открытым, но не раскрывать слишком широко – иначе весь Океан выльется на Землю. На всякий можно завести ещё пару детей. Одного мало, вдруг с ним что-то случится. Лучше подстраховаться. А больше трёх – много. Проход должен быть проходом, а не парадными воротами.

Но пока Дверь открыта, так или иначе, они будут жить, как настоящие короли…

Душа вернулась туда, откуда её забрали – тело по-прежнему лежало на диване. Открыв глаза, юноша увидел первые лучи рассвета за окном, а следом – растерянную Карину с белым, как у фарфоровой куклы, лицом.

– Господи, ты в порядке? – она едва не плакала. – Я не могла тебя разбудить…

– Я? – Андрей сел, зевая, и раздумывая, что ответить. – Я… я со странностями, ты же знаешь. Не обращай внимания. Я хотел заказать что-нибудь вкусное на завтрак, но, похоже, уснул, – он усмехнулся. – Я не знаю, что тебе теперь можно. Вдруг, появилось отвращение к каким-то продуктам. Говорят, у всех беременных так бывает.

– Что? – у девушки порозовели щëки. – Откуда ты знаешь? Я ещё никому не говорила… Мы же не планировали… Наверно, попался бракованный презерватив…

Андрей обнял её и поцеловал. Карина смущённо улыбнулась.

– Ты рад? – тихо спросила она.

– Шутишь? – в глаза Андрея загорелся дьявольский огонёк. – Я просто счастлив.

Он попросил Карину выбрать, что хочет из еды. Закрылся в ванной. Умылся, радуясь, что перед глазами больше не плавали пятна. Дважды хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. Дождался, пока появится чёрная дыра и из неё выглянут новые друзья.

– Слушайте, вы же в мою голову заглянули? Знаете, где находится мой офис? – Андрей деловито поскрёб подбородок. – В котором я раньше работал? Давайте порепетируем. Хочу понять, насколько хорошо вы ориентируетесь в городе, как далеко можете от меня отойти. Плывите туда и съешьте моего бывшего начальника, когда придёт. Ну того, сухаря, трудоголика, который постоянно меня обзывал лентяем. Поняли? Давайте. Удачи.

Тьма шевельнулась, кивнула и исчезла, словно ничего не было.

Андрей посмотрел на своё отражение в зеркале и расхохотался. Поразительно! Какими недалёкими были его предшественники – демонов боялись! Закатывали истерики, сидели в психушках, убивали друг друга, чтобы избавиться от проклятия! О, нет, никакое это не проклятие. Это подарок. Величайший подарок судьбы, какой только можно вообразить.

Да, возможно, когда-нибудь человечество на самом деле перестанет существовать. Возможно, его сожрёт Океан. Возможно, упадёт астероид, погаснет Солнце или начнётся Третья мировая война… Но это будет потом. Через десятки, сотни, а то и тысячи лет. Андрей этого точно не увидит. Так стоит ли мучиться угрызениями совести?

Он удалил детективный роман, за перевод которого недавно взялся. Написал заказчику, что больше не будет работать. Никогда. Заварил кофе, устроился поудобнее перед компьютером, наслаждаясь шумом далёкого потустороннего прибоя. Достал новую сим-карту, которую впихнул промоутер возле перехода, и принялся развешивать везде, где только можно, одно и то же объявление:

Астральный киллер. Устранение врагов, конкурентов, завистников при помощи чёрной магии. Гарантия 100%. Быстро. Дорого.

Ужас севера

Алиса Горислав

1

Нижеследующее повествование я публикую, задаваясь целью приоткрыть завесу тайны, павшей на скромное и не отмеченное на обычных картах поселение на дальнем севере нашей страны, где и разворачивались события, столь ужасающие в своей отвратности самой сути природы, что я всякий раз внутренне содрогаюсь от одной мысли о новой предстоящей экспедиции в то мерзкое поселение.

Мой истинный долг, как невольного свидетеля разворачивавшегося там и наверняка не нашедшего логического завершения кошмара, – поведать общественности о том, что произошло три месяца назад. Тогда N-ский университет, в котором я провёл свои студенческие годы и где после проработал всю жизнь, потерял связь с Северным геолого-биологическим научно-исследовательским институтом. Я хочу по возможности отговорить людей от дальнейших попыток изучения тех мест.

Я всем сердцем желаю предостеречь человечество от неразумных потуг разгадать секреты явлений фантастического толка, способных приключаться на нашей несчастной планете. Она стала объектом пристального внимания тех, кого мы на данном этапе своего развития ещё не готовы узреть воочию, и чьи следы должны кануть в столь же непроглядный мрак, как тот, откуда родом те бестии. Скорее всего, эти твари из космоса, ибо Земля, по глубокому личному моему разумению, не способна исторгнуть из своего чрева подобных чудовищ.

Насколько стоит доверять моим словам и прислушиваться к моим увещаниям, пускай читатель решает сам. Рассказ я постараюсь снабдить лучшими из уцелевших карандашных и чернильных зарисовок, из-за коих светлейшие учёные умы нашего университета подняли меня на смех и намекали на некоторое моё умопомешательство, вне всяких сомнений, вызванное загадочной гибелью (или же исчезновением) практически всех иных членов первой и, как мне бы хотелось верить, последней экспедиции.

К величайшему моему счастью или же сожалению, мой фотоаппарат был сломан во время панического побега из плена затхлых территорий зловещего, недружелюбного к роду человеческому севера, а извлечь из пострадавшей карты памяти необходимые материалы даже лучшим знатокам технических устройств не удалось.

Быть может, я и в самом деле сошёл с ума, едва увидел опустевшее поселение, но страшные шрамы на моём теле и телах погибших товарищей есть, на мой взгляд, явное доказательство тому, что некая злонамеренная сила всё же скрывается и в заброшенных корпусах СГБ НИИ, и в обветшалых безжизненных лачугах безымянного поселения подле него.

Поводом для той злополучной экспедиции, заставившей меня после содрогаться еженощно и обливаться немыми слезами, стоит только закрыть глаза и очутиться, совершенно беспомощным пред кошмарами нашего слабого, уязвимого сознания, один на один с кромешной тьмой, послужило последнее сообщение, полученное от Северного института, после чего любая связь с ним прервалась.

Руководство университета по неким своим таинственным причинам приняло решение не показывать нам, будущим участникам экспедиции, полный текст письма, ибо, как я понимаю сейчас, они сочли его пугающим настолько, что вся дальнейшая деятельность в тех местах оказалась бы под замком столь тяжёлым, что обычною человеческою рукой его не сорвать.

Что было нам известно, так это то, что тамошние учёные обнаружили некий принципиально новый и кардинально отличающийся от всех виденных человечеством ранее биологический вид, в иных чертах едва ли не спорящий с самыми необычными существами, что известны современной науке, и отрицающий известные законы природы, что меня, как зоолога по образованию, крайне заинтересовало и вынудило первым изъявить желание направиться за Северный полярный круг.

Все подробные описания и фотографии, коли таковые прилагались, не попались на глаза никому из тех, кто вызвался добровольцем к путешествию на просторы тундры, и теперь мне, повидавшему против воли подлинный кошмар, резоны сокрытия информации стали предельно ясны.

Всего в Северный институт направилось двенадцать человек, включая меня. Ровно половину составляли технические сотрудники, назначенные верхами N-ского университета в сопровождение, остальные же были, как и я, учёными из числа наиболее видных в своих областях.

Нас всех объединяли разрушительная жажда познаний, не ведающая преград на своём пути, и, скажу без прикрас, некоторое желание признания, прославленности в глазах научного сообщества. Собирались в путешествие мы предельно быстро, пожалуй, даже торопливо, ибо тот факт, что никто из сотрудников института не вышел на связь в назначенный час, подстегнул к более стремительным сборам. Тогда мне ещё не было известно, что сеанс связи на самом деле состоялся, пускай продлился жалкие несколько секунд, которых хватило сполна, чтобы на головах свидетелей добавилось седых волос.

Наша компания наивно предвкушала встречу с мёрзлыми просторами тундры, ледяными буйными волнами моря Северного ледовитого океана и неким открытым местными работниками видом. Мы ждали разоблачения сокровенных тайн, полагая, что, вероятно, откроется новое звено в цепочке эволюции, и станут ясны ранее покрытые мраком этапы прогресса биологической жизни, однако ни одна из наших догадок и близко не подошла к омерзительной правде. Никто не предполагал, чем в действительности обернётся экспедиция.

Через две недели со сборами было покончено, и мы выдвинулись навстречу негостеприимному краю, чьи удивительные красоты воспело словом и кистью немало искусных творцов.

Ранее мне не доводилось путешествовать в столь уединённые уголки нашей страны, и я категорически не имел представления о том, как там – среди мхов, лишайников и болот – ощущать, несмотря на тёплые одежды, неистовые порывы несущих свои вести с океана ветров. Поэтому я измышлял, что вскоре предстоит увидеть, с чисто научной точки зрения, не украшая ожиданий и долей лиричности, как то делал мой ближайший товарищ по научной деятельности, который, увы, не вернулся.

Добрую часть пути, пока то представлялось возможным, мы проделали на самолёте, а остаток – на корабле, вниз по устью не скованной и малейшим слоем льда широкой реки. Ещё на подступах мною овладела глубочайшая волнительная неприязнь, вследствие которой я беспокойно бродил по палубе, хмуро всматриваясь в линию горизонта и точно бы ожидая уловить некое жуткое откровение, ниспосланное мне высшими силами.

Издалека я приметил, что из труб не поднимается дыма, чему, впрочем, постарался найти какое-нибудь логическое обоснование вроде иного способа отопления помещений, когда же до пункта назначения оставалась пара километров ухабистой заболоченной местности, я поглядел через бинокль на домишки и не увидел признаков жизни, что, опять-таки, постарался списать на ранний час.

Наше судно причалило в небольшом порту, стоявшем на губе реки, в шесть утра по местному времени. Первым, что поразило всех членов экспедиции, была ненормальная, какая-то порождавшая самые мрачные думы болезненная запущенность порта, недовольным молчащим стражем, взиравшим на наше судно, хотя все мы знали, что не прошло и более месяца со дня некоего неизвестного происшествия, вынудившего научных сотрудников НИИ не выйти на связь.

Казалось, время точно стремглав рванулось вперёд и обратило некогда прочный причал в ветхие доски, что держались на качающихся столбах на честном слове. Древесина прилично подгнила и почернела, по всей видимости, не из-за одних лишь морских вод. Что ещё было странным, так это решительное отсутствие каких бы то ни было рыбацких лодочек, коих, на мой взгляд, здесь должно быть немало: водоёмы тундры богаты рыбой, да и попытать счастья в море имело смысл.

Я шагнул с палубы по мостику на пирс, не казавшийся особо надёжным, и с удивлением обнаружил, что доски, пускай заунывно скрипели под моим шагом и прогибались, не трещали и не ломались. Пройдя несколько метров и пристально глядя себе под ноги, я, наконец, подал остальным знак, мол, здесь безопасно и идти можно.

Теперь я, ожидая прибытия остальной части экспедиции, мог ближе рассмотреть приземистое желтоватое здание порта, лишённое всякого архитектурного изыска, и заглянуть в его мутные, точно безжизненные глаза рыбы, частично выбитые окна. Определённо, строили здание из практических соображений, не руководствуясь чувством прекрасного и экономя ресурсы; впрочем, то не помешало неизвестному архитектору украсить фасад выступающим белым рельефом якоря.

За портом виднелась груда металлолома. Оглянувшись на корабль, я не без внутренней дрожи отметил, как работа по выгрузке необходимого оборудования шла полным ходом, и что помощь моя в силу скверной физической подготовки вряд ли понадобится, поэтому я решил один осмотреть окрестности и кучу металлолома, для чего обошёл закрытое здание порта справа.

То оказался частично выволоченный на берег корабль, чью корму неторопливо лизали солёные волны. Он насквозь проржавел и казался будто бы сломанным пополам чьей-то могучей рукой, а его деревянные палубы обратились в щепки и густо поросли вездесущими мхами и лишайниками, я нахмурился и сделал несколько фотографий.

Способа проникнуть внутрь я не нашёл, но зато, стерев рукавом грязь, прочёл название некогда грузового судна: «Эдельвейс» – и оно насторожило меня ещё больше, ибо я точно помнил, что «Эдельвейс» направлялся в это поселение с провиантом на борту пару месяцев назад. Вследствие каких деструктивных воздействий он столь скоро уступил ржавчине и растительности?

Мой интерес воспламенился из-за того, что по «линии слома», как мысленно дал я название подозрительной трещине в корабле, я приметил некую субстанцию нездорового желтовато-металлического оттенка. Она не сверкала в косых лучах солнечного света, а, казалось, фосфоресцировала изнутри. Дотянуться до субстанции не получилось, и потому пришлось разгребать завал и отодвигать скрипучие и лязгающие обломки в сторону. Наконец, после длительной возни с различного рода мусором, я сумел приблизиться вплотную к привлёкшему меня веществу.

По консистенции таковое напоминало небезызвестную феррожидкость, и, пускай на ощупь было довольно вязким и с лёгкостью обволакивало со всех сторон инородные объекты, мне всё же пришлось воспользоваться пинцетом, чтобы подцепить его и опустить в пробирку. Лишь закупорив её, я смог свободно вдохнуть морозный воздух тундры: субстанция имела отвратное свойство источать запах столь омерзительный и дурной, что затмил бы иные химические соединения.

В тот же момент затрещала рация, и послышался голос моего ближайшего друга, обнаружившего моё загадочное и бесследное исчезновение. Его беспокойный тон взволновал меня, и я, кратко поведав ему о странной находке на остатках «Эдельвейса», изъявил намерение немедленно выдвинуться в поселение – так сказать, разведать обстановку и отыскать местных жителей.

В ответ тот, в шутку прикинувшись «младшим по званию», отрапортовал, что наша команда успешно разгрузилась, обустроив в здании порта нечто вроде временного лагеря, и что внутри царила необычная разруха, точно кто-то силился, проломив стены, выбраться наружу. На том сеанс связи закончился, оставив у меня в душе неприятный осадок.

Я не видел трещин, описанных товарищем, однако его замечание, о как бы сглаженном характере повреждений, не на шутку обеспокоило меня, ибо о разломе на корабле можно было сказать то же самое. Потеряв всякое спокойствие, я быстро пошёл прочь от корабля

Пусть всё это казалось мне нагнетающим жути, пусть глубоко внутри я уже жаждал немедленно взойти на борт нашего корабля и направиться домой, к безопасным серым громадам цивилизации, справедливости ради вынужден признать, что, если вскарабкаться на груду камней неподалёку от ржавых обломков «Эдельвейса», вид на местность открывался просто потрясающий и отвлекал от мысленных метаний.

По правую руку от меня лежали тёмно-синие просторы, увенчанные белыми барашками волн, а впереди, приблизительно в пятистах метрах по неровной, покрытой частыми некрупными озёрами с поросшими вокруг осокой и кустарничками, местности, лежало селение с едва видневшимся вдали институтом.

Безымянный посёлок подле СГБ НИИ располагался на берегу одного из морей Северного ледовитого океана. Сиротливо брошенный островок цивилизации с двух сторон – с запада и юга – окружали дикие просторы, где властвовали побеги мха, ползучие карликовые деревца, сильные ветры и многолетняя вечная мерзлота. А на севере и востоке были – беспокойные волны моря и узкая губа реки, несущей свои воды ещё далеко вглубь страны.

Посёлок, в шутку прозванный местными Циферным, состоял всего из пяти улиц, имевших названия Первая, Вторая, Третья, Четвёртая и Пятая. Основной являлась Первая, потому как именно её пересекали на манер решётки четыре короткие улочки и именно она вела к трём корпусам НИИ.

В одиночестве я двинулся по с трудом проложенной дороге, единственной связывающей порт и селение. Даже находясь за десятки метров, я слышал, с каким рёвом разбиваются о прибрежные скалы волны, своими воплями разрывая свистящие причитания ветра, словно стремившегося предупредить незваных путников об опасности, и по мере приближения сознавал, что плотно прижавшиеся друг к другу дома, будто съёжившиеся в ожидании первозданных ужасов, точно так же заброшены, как и недавно увиденный порт.

Дойдя до первого ряда строений на Первой улице, я с замиранием сердца созерцал проломившиеся крыши, разбитые окна и с яростью вывернутые двери. Некоторые из них выглядели неплохо, не имея явных внешних повреждений; не тронутыми оказались местные почта и продуктовый магазин, в то время как то, что являлось некогда строгой кирпичной школой и бело-серой трёхэтажной больницей, обрушилось более чем наполовину или же было разнесено едва ли не до самого основания.

Думы мои чернели, как зияющие провалы слепых окон, и обволакивались тошнотворной дымкой сомнений. Как исследователь по натуре своей, я привык подвергать со всех сторон всякий новооткрытый объект сомнениям, однако здесь, в этой обители неизвестных тайн, я менее всего стремился познавать.

Приблизившись к школе, я понял, что прорваться сквозь завал кирпичей не представляется возможным, но и в своём сердце не сыскал и малейшего стремления изучить остатки строения, ибо по проходившей наискосок линии, которой некто как бы разрубил здание, люминесцировала всё та же субстанция. Паника нарастала в моей несчастной душе, и я подозревал неладное, но рядом не нашлось человека, которому я бы желал излить все свои наблюдения.

В отчаянной и заранее обречённой на провал попытке заверить себя, что замеченные странности есть лишь ни что иное, как случайное совпадение, я направился сначала к бывшей больнице, уже не торопясь и едва ли не заставляя себя переставлять ноги. Все движения мои больше походили на механические, как у куклы, нашедшей в себе волю противиться приказам кукловода. Везде загадочно сияло, словно издеваясь, аналогичное собранным образцам вещество.

От мрачных мыслей меня отвлекла новоприбывшая к поселению группа из семи человек, среди которых был мой ближайший друг; остальные, по всей видимости, предпочли остаться в лагере – доложить о сложившейся обстановке и поддерживать связь как с нами, ушедшими в селение, так и с верхами N-ского университета.

Я видел, в каком старательно скрываемом замешательстве они находятся, оглядываясь вокруг и подмечая с каждым разом всё более и более подозрительные мелочи. Разрушения, постигшие строения, они узрели сейчас своими глазами, а не опирались на мои краткие устные доклады, так что показывать сделанные фотографии не имело смысла, но пару пробирок, в которых фосфоресцировала субстанция, я вытащил из поясной сумки и продемонстрировал своим товарищам.

Химик по образованию и призванию, мой друг осторожно перенял, точно подлинное сокровище, образец из моих рук и несколько минут пристально в него всматривался, однако ничего нового, чего не проговорил я тогда по рации, сказать не смог. Субстанция страшно его заинтересовала – то было неудивительно, но нездоровый блеск его глаз испугал меня.

Казалось, он приобрёл серьёзную одержимость, что вынудило меня, когда зашёл разговор о разделении группы, уволочь его за собой, на Четвёртую улицу. Пускай она была ближе всех прочих к пугающе безмолвному НИИ, на ней не обнаружилось ровным счётом никаких повреждений, не нашлось и следа загадочной субстанции.

Товарищ неустанно ворчал, что я отвращаю его от величайшего открытия, однако пока ещё бездумные порывы страсти не затмили острого здравого смысла. И, после длительного молчания, в котором прошёл общий осмотр совершенно целых, почти новых зданий, он признался, что ему слышался некий призрачный шёпот, исходивший точно бы со всех сторон и из ниоткуда одновременно.

Связавшись с остальными, мы осознали: в поселении не было ни одной живой души, кроме членов нашей экспедиции.

Наш уговор был следующим: спустя час мы условились встретиться у второго корпуса института с конусообразной крышей, и вместе начинать исследовать НИИ изнутри. В душе уже не теплилось надежды отыскать среди опустошённых строений хоть одного живого человека. Понять, почему всё пришло в такое запустение, я счёл своим первостепенным долгом и по этой причине принялся искать способы проникнуть внутрь хоть одного некогда жилого дома, полагая, что это может навести на какие-то размышления.

На шестнадцатой отчаянной попытке проникнуть в чужое жилище я готов был уже сдаться, но вдруг дверь поддалась и без скрипа, как новенькая, открылась, обдав нас с товарищем запахом готовившейся еды, кажется, манной каши. Мы, выразительно переглянувшись, перешагнули через порог и тихо закрыли за собой дверь.

Обстановка не вызвала ни у кого из нас приятных ощущений: только что помытый пол, полки без пыли, уютно-домашние ароматы, свежая еда на столе, не пробуждавшая аппетита, и отсутствие вместе с тем хозяев скорее приводили нас в чистый ужас, не затуманенный ничуть исследовательским интересом: он погиб, проиграв в неравной схватке.

Мой молодой спутник даже закричал и едва ли не зарыдал, когда на кухне что-то щёлкнуло; позже мы поняли, что это вскипел электрический чайник. Я понял по выражению его лица, что нервы у него сдавали, и мы поторопились выбраться как можно быстрее на свежий воздух, по возможности ни к чему не прикасаясь в квартире.

Мы, вновь миновав два пустых лестничных пролёта, мысленно оба возликовали, оказавшись в объятиях поднявшегося ветра ледяной пустоши тундры: снаружи казалось безопаснее, хотя мой друг затравленно озирался по сторонам, как если бы ожидал, что за ним непременно должны следить тысячи пар чужих глаз.

«Смотри», – посиневшими губами пролепетал мой товарищ, ненарочно ткнув меня в бок, и указал на пустынное место в конце Четвёртой улицы, где, вероятно, проводились некие раскопки.

Мы подошли ближе, решив глянуть, что же такого искали местные жители, но ничего хорошего мы там не обнаружили. Я не слышал, чтобы за всё время существования в поселении хоть кто-то умер, да и построили его чуть меньше пяти лет назад, и по большей части сюда заселялись молодые научные работники с семьями и технический персонал. Однако прорытые на несколько метров пустоты, где, вероятно, некоторое время назад находились гробы, твердили об обратном.

Едва нас обдало запахами свежеразрытых могил, мой друг закрыл лицо, словно стремясь спрятать выражение подлинного ужаса, и прошептал какие-то слова, которых уловить я не сумел, как бы ни напрягал слух, а сам он отказался комментировать своё поведение после. Единственное, что я расслышал – это «Имрояр! Имрояр!»; остальное было совершенно непонятным.

Оставшееся время мы вдвоём молча сидели на первой попавшейся скамейке, думая каждый о своём и стараясь не глядеть лишний раз на корпуса института. Друга моего сотрясала мелкая дрожь, и я предложил ему направиться обратно в порт, хотя лично сомневался, что в этом опустошённом некой лютой напастью поселении есть безопасное место, где таинственный тлетворный дух не коснётся своим отвратным дыханием и не достанет своими загребущими незримыми руками.

Только сейчас я осознал, что за всё время пути в поле зрения не попало ни единого типичного для тундры обитателя: в пронзительно чистом небе не мелькнуло белоснежных крыльев полярной совы, трава не примята копытами северного оленя, лапами песца, зайца-русака и даже лемминга. Вокруг нас не извивались кровожадные насекомые, а в реке, по которой мы проплывали, не плескалось рыбы.

Своими размышлениями я не торопился делиться с потерявшим всякий душевный покой товарищем, решив не нервировать его ещё сильнее, но постарался для себя найти логическое объяснение. Селение, казалось, прошло сквозь барьер непоколебимых законов мироздания, но, положим, животные из этих краёв ушли по причине некоего специфического воздействия всё той же субстанции. Быть может, она обладает особыми свойствами, которые явственно ощущают на себе звери, птицы и насекомые?

Мой друг, как сейчас я вспомнил, упоминал некий шёпот, так что предположение звучало успокаивающе, пускай ненормально высоких и низких частот звуки, особым образом воздействующие на разум, и не приносили должного облегчения по той простой причине, что я сам мог пасть их жертвой. С другой же стороны, я желал опереться на что-то, что поддавалось моему восприятию, что обладало внутренней логикой и что вписывалось в рамки привычного мира.

Но, дойдя до разбора причин, что могли бы побудить всё население встать и уйти в ледяную пустыню, оставив вещи, я ощутил больше беспокойства, чем до того.

В своей юности я прочёл немало историй о таинственных исчезновениях людей, многим из которых я мог бы подобрать рациональное объяснение, и сейчас мне вспомнился случай, произошедший в тридцатых годах прошлого века, когда в ноябре охотник Джо Лэбелл обнаружил эскимосскую рыбацкую деревушку, из которой пропали все люди. Жители покинули свои жилища совсем недавно, под слоем снега обнаружились тела мёртвых псов, а могилы на деревенском кладбище оказались вскрыты и разорены.

Что же за гнездо жутких тайн мы невольно разворошили?

Спустя обещанный час появились только четверо – недоставало двоих, что направились на соседнюю Третью улицу. По рации никто не отвечал, и мы уже не скрывали волнение, которое охватило нас всех. Возможно, они просто увлеклись поисками или обнаружили нечто занятное настолько, что позабыли сообщить о задержке?.. Или, быть может, со связью из-за поднявшихся ветров возникли некоторые неполадки?..

Однако эти мысли я мгновенно отогнал прочь и, собрав всю решимость, внёс предложение направиться на поиски: благо, все улочки, кроме Первой, коротки и не плотно застроены, а нас шестеро, что, на первый взгляд, значительно упрощало задачу

Вскоре, после тщательнейшего осмотра каждого угла, мы отыскали Акулина, выглядевшего так, будто тот повстречался с самой смертью. Он сидел, прижав к груди колени, и его лицо было ненормально бело, а кожа отдавала лёгкой и такой знакомой желтизной; посиневшие губы двигались с трудом, и нам удалось из его беспокойного, бессвязного монолога, смахивавшего на мантру, вычленить нечто наподобие: «Он просто растворился в воздухе». За этим следовал поток невнятных истерических рыданий, столь не свойственных для вечно спокойного геолога и более напоминавший какофонию звуков.

Сейчас я вспоминаю их с внутренним содроганием, ибо спустя несколько часов мне предстояло осознать, что Акулин пытался изобразить голосом. Мы помогли ему подняться на ноги, но от всякого прикосновения он шарахался с таким ужасом, словно видел вместо людей жутких монстров из первозданных глубин космического кошмара.

На все бесплодные попытки расспросов Акулин безумно качал головой и указывал трясущейся, негнущейся рукой на холм, на котором, как я понял, исчез наш товарищ сразу после того, как туда взобрался. А над холмом зловеще насмешливо возвышался второй корпус НИИ, что пугало ещё больше.

2

Как и следовало ожидать, все три корпуса НИИ выглядели более чем нормально, особенно по сравнению с другими зданиями, разрушенными неизвестным кошмаром.

Первый корпус являл собою строгое прямоугольное здание с тёмными квадратами окон, где размещались библиотека, столовая, кабинеты администрации и некоторые иные хозяйственные помещения, не предназначенные для опытов и исследований. Второй же – тот самый, увенчанный конусообразной крышей, предназначался для бурных научных обсуждений, и составляли его просторные лекционные залы.

Наконец, третий, выглядевший не в пример более современно благодаря устойчивому даже при самых мощных северных ветрах сочетанию бетона, металла и стекла и выдержанный в бело-серых тонах, был отведён под лаборатории.

Тишина обволакивала институт не только снаружи, но и изнутри. Путешествие, которое, как мы надеялись, приоткроет завесу тайны, поглотившей безымянное поселение, началось со здания под цифрой один: я здраво предполагал, что связь с N-ским университетом наверняка поддерживалась из некоего помещения, которое было бы логично расположить именно там, и не прогадал. Более того, насколько я мог судить, этот корпус имел собственную спутниковую связь.

Мы шли сверкавшими чистотой мёртвыми коридорами с пронумерованными дверями, постоянно докладывая о своих перемещениях штабу в здании порта: после исчезновения нашего товарища никто не желал оставаться без пускай невыразимо далёкой и мнимой поддержки. Разговоры вести становилось сложнее с каждым шагом: внутри корпуса точно поселились ядовитые миазмы, из-за которых было сложно дышать даже через импровизированную защиту в виде натянутых на нижнюю часть лица шарфов.

Мы обследовали кабинеты и каждое попадавшееся окно без зазрения совести разбивали первым подвернувшимся под руку тяжёлым предметом. Пахучие запахи не выветривались, однако громкие звуки бьющегося стекла, пока не поглощённые диковинной тишиной, придавали немного моральных сил. Но потом они исчезали, а собственное сердцебиение и дыхание ближайшего товарища становились невыносимыми.

До моего слуха донёсся окрик моего ближайшего товарища. Голос его более не дрожал, и мне на миг почудилось, что он нашёл то, что может подарить нам надежду, однако ей было суждено разбиться вдребезги спустя несколько жалких минут. Мы в молчании слушали последние переговоры N-ского университета и СГБ НИИ, и, откровенно говоря, я не смел назвать то полноценным диалогом.

Неизвестный сотрудник института исступленно вопил, выкрикивая в холодящем кровь сочетании взрывов воистину демонического хохота и словно десятков разных рыданий невнятные сочетания звуков, до дрожи напомнившие исторгнутые перепуганным Акулиным выражения. В конце записи раздался омерзительный булькающий звук, о природе которого никто старался не задумываться.

Здравый смысл подсказывал одно: пора тихо возвращаться на корабль и быстро отплывать назад, на безопасные просторы человеческой цивилизации, не оставаясь более на её ледяном отшибе, где не всажен намертво современный прогресс и где обыкновенно происходят самые невообразимые и решительно не подвластные человеческому разумению явления.

Здесь было зло, с которым никто никогда не сталкивался, и я знал, что такое ничтожество, как несовершенное смертное создание наподобие человека, не способно противопоставить явившимся из кошмарных бездн просторов неизведанной Галактики что-либо серьёзное. Человечество сотворило огромное количество различного оружия, вот только поможет ли оно в тот момент, когда наша многострадальная планета окажется под атакой пришедших по наши территории и ресурсы иномирцев?

Однако в тот самый момент я беспокойно хмурился, и в голове моей не рождалось еретических помыслов. Всю жизнь свою я посвятил науке и давно привык искать рациональное обоснование всякому феномену, сколь бы странным и не вписывающимся в рамки известного он ни казался на первый взгляд, и потому тогда, вопреки всему, принял решение двинуться в третий корпус.

НИИ докладывал, что был обнаружен новый биологический вид, и я считал, что именно это открытие повинно во всех бедах несчастного селения. Если найденные учёными мужами твари вырвались на волю, то они ещё могли остаться поблизости. Не ведаю, говорил ли во мне гражданин, стремившийся защитить не подозревающий мир от невероятных опасностей, таящихся на крайнем севере, или зоолог, лелеющий мечту изведать новые звенья эволюции и изловить уникального представителя фауны.

Я увидел краем глаза дёрнувшуюся и мгновенно пропавшую фигуру, смахивавшую на человеческую, в одном из окон третьего корпуса. Тот человек двигался весьма странно, однако те неестественные, будто рваные перемещения, могли быть игрой моего воображения и обманом уставшего разума.

Моё устремление поддержали далеко не все, так что дальше направились три человека: я, мой ближайший друг, психическое состояние которого вызывало у меня опасение, и ещё один мой добрый знакомый, известный своими рациональными взглядами на окружающий мир. Пусть он и выказывал явное беспокойство сложившейся ситуацией, но, в отличие от прочих, не принимал мистических настроений и не поддерживал веры в деятельность непознаваемых высших сил.

Кое-какое оружие у нас с собой на случай непредвиденной ситуации было, но страх перед неизвестным врагом всё больше охватывал разум, и в какой-то момент я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме невероятных фантазий о диковинных хищниках не то с океанского дна, не то из глубин мёрзлых почв.

В третьем корпусе на стенах, полу, потолке, а также на всех предметах обнаружился налёт желтовато-серебристой пыли, фосфоресцировавший неким своим внутренним свечением неизвестного цвета и оттенка, а вокруг сгущалась физически ощутимая эманация зла. Фантастические веяния вызвал не иначе как сумрак, царивший в опустевших коридорах средоточия ужаса, несмотря на то, что до наступления полярной ночи оставались долгие месяцы. Быть может, темнота сгущалась от отсутствия электричества и того, что стёкла окон изнутри оказались запачканы всё тем же серым налётом.

Всякая лаборатория, куда мы заглядывали, как будто минуты назад стала свидетелем развернувшегося побоища. Тысячи следов на желтовато-серой пыли я всеми правдами и неправдами силился проигнорировать, занятый поисками хоть какой-то информации о произошедшем.

Ступая по осколкам склянок и разбросанным измятым листам бумаг, я тешил себя спасительными иллюзиями здравого смысла, бездумно ожидая, что вот-вот откроется с рациональной стороны тайна безымянного поселения на самом севере страны; что правда будет страшной, мерзкой и кровавой, однако под ней окажется прочный фундамент торжествующей логики.

Я жаждал правды, и я её нашёл, проявив всю настойчивость, на какую только способен. Несколько, не иначе как чудом уцелевших, заметок одного из научных сотрудников НИИ, чьего имени миру не суждено узнать, насмешливо даровали нам с товарищами шанс заглянуть за плотный занавес мистических секретов, навалившийся на селение подле института и скрывший его за обволакивающим пологом первобытных страхов и опасений пред всем неясным и фантастическим.

Те заметки я способен и сейчас повторить дословно. И вот что они гласили.

«Вчера вечером извлекли бесценные экземпляры. Белоярцев [Nota bene: не забыть сказать ему, что у него на бейдже вместо имени какая-то бессмыслица – Имрояр] всю минувшую неделю убеждал меня, что искать стоит именно в том направлении, и приводил в аргументы какие-то совершенно абсурдные вещи, не иначе как порождённые его заскучавшим разумом. Именно так я считал до того момента, пока рабочие не провели раскопки между концом Четвёртой улицы и холмом, признанным в селении самой высокой точкой, и не обнаружили два образца.

К величайшему моему сожалению, больше представителей уникального биологического вида не нашлось, как бы старательно мы ни копали, но зато обнаружились древние могилы – пустые. Очевидно, некие создания, жившие здесь задолго до нас, владели искусством изящного обтачивания, ибо вытащенные гробы, должен признать, поражали всех своей необыкновенной красотой.

Однако я не смею заявлять, что те гробы мастера создали из дерева. Пускай материал имел аналогичную фактуру, его свойства кардинально отличались от характеристик древесины. Я бы определил материал как некий легчайший минерал (судя по кристаллической решётке). Отколоть кусочек удалось с трудом, и одновременно с него сошла тёмно-коричневая краска, обнажив желтовато-серебристый цвет. С какой целью то было сделано, нам остаётся только гадать, ибо предположить можно великое множество вещей.

Примечательными и уникальными в своём роде являются орнаменты и рельефы, с особой тщательностью вырезанные на крышках и стенках гробов, а также внутри них. Мои коллеги уже извлекли двух представителей неизвестного биологического вида, и на данный момент существа уже находятся в соседней лаборатории. Я полагаю их мёртвыми и стараюсь не задумываться над тем, что мы, по сути, осквернили чужие могилы, ибо в этом вопросе я всегда проявлял суеверность.

Белоярцев отнёсся ко всему проще: у него бешено горят глаза, а от меня требуют немедленно проводить вскрытие. Они жаждут писать отчёты и связаться с университетом, но что-то меня настораживает, пускай и не могу определить, что именно. Откуда всё же Белоярцев узнал, где искать? Непременно расспрошу его…»

«Длина тела особи – метр шестьдесят два сантиметра, вес – двенадцать килограмм.

Тело мягкое и вязкое, легко принимает в себя инородные объекты и меняет форму, сохраняя при этом прежние объёмы. Имея в наличии два образца, я принял решение подвергнуть один из них заморозке, однако это не принесло видимых результатов. В ходе экспериментов обнаружилось, что данный вид имеет устойчивость и к воздействию экстремально высокими температурами.

Вскоре выяснилось, что изучить внутренности неизвестного биологического вида можно только при помощи рентгеновских лучей. Не имея скелета, этот вид, по всей видимости, поддерживает форму тела и передвигается при помощи особой подвижной системы полых трубочек, пузырьков и цистерн, охватывающей всё тело. Есть предположение, что она же играет роль кровеносной и лимфатической систем.

Что примечательно, это некие купированные новообразования в количестве четырёх штук, располагаются парно на диаметрально противоположных сторонах тела. Неизвестно, повреждение это или нет, так как это характерно для обоих имеющихся у нас образцов. Образование плотное и подвижно сочленено с внутренней системой. Они способны к хемосинтезу. Насчёт возможности употребления твёрдой и жидкой пищи ничего не известно, но имеются подозрения о возможности фагоцитоза и пиноцитоза соответственно.

Дыхательных органов не имеют; следовательно, не способны к членораздельной речи. Вероятно, данный вид проживал в анаэробных условиях.

Скорее всего, размножение происходит почкованием, что характерно для кишечнополостных. Отделённые от материнского организма дочерние клетки сохраняют характерную внутреннюю структуру.

Обычных органов чувств при ближайшем осмотре тела не обнаружено. По всей видимости, зрение, осязание, обоняние, слух, чувства равновесия, температуры и боли им заменяет обилие нейронов, чья приблизительная концентрация составляет две сотни на один кубический сантиметр тела. В центре тела обнаружено плотное образование, напоминающее мозг, сообщающееся с нейронами, что позволяет говорить о развитой нервной системе. Реакции не электрический ток и инъекции не последовало.

Химический состав по-прежнему остаётся неизвестным, но я уверен: подобных, если не элементов, то, как минимум, соединений мы ранее никогда не встречали…»

«Постарался припереть Белоярцева к стенке и добиться от него хоть какой-то правды. Этот молодой человек, позднее всех прибывший в СГБ НИИ, отличался скрытностью и независимостью характера; он не заводил дружеских связей и никогда особо о себе ничего не рассказывал. Достоверно я знал лишь его специализацию, а также полагал, что он окончил N-ский университет; согласно словам единственного человека, случайно побывавшего в его комнате, там великое множество необычной и даже пугающей оккультной литературы.

Все мои попытки заговорить о том, откуда ему стало известно место, он с изысканной галантностью пресекал. Как понимаю, помощи от иных сотрудников не добиться: они слишком взволнованны и заняты ликованием, чтобы вспоминать, кто направил их на верный след. Чего добивается этот молодой человек? Не нравится мне и его желтоватый взгляд.

Днём позже я связался с верхами университета, решив уточнить у них данные касательно Белоярцева. Ответ меня шокировал: сотрудника с такой фамилией никто к нам не посылал. Чувствую, состоится тяжёлый разговор…»

«Это конец. Образцы мертвы, я точно уверен. Это не они причина начавшегося кошмара, не они инициировали безумие, охватившее каждого человека в НИИ. До моего слуха долетают истошные вопли, смешанные с демоническими раскатами хохота и истерических рыданий. Я забаррикадировался в своей лаборатории, и в моих силах лишь ожидать, без всякой надежды, конца…»

Я неторопливо зачитывал обрывки заметок, написанных неровным и местами просто нечитаемым почерком, а мои два товарища, которые отважились пойти со мной в гнездо подлинного кошмара, молча слушали меня. Это я привёл их обоих к смерти, и я каюсь в своём страшном прегрешении, которому нет и не будет во веки веков прощения; это с моей руки они канули в бездны неопознанного и жуткого и растворились там; это я, я – убийца, а не те бестии – не иначе как космические, ибо Земля, по глубокому личному моему разумению, не способна исторгнуть из своего чрева подобных чудовищ…

На моей шее остались четыре идеально круглых шрама желтовато-металлического цвета, и если они не есть доказательство моему повествованию, то я не ведаю, что ещё могу предложить человечеству в обмен на клятву никогда не появляться более в тех местах.

В тот момент, когда с чтением заметок было покончено, я поднял взгляд и увидел в оказавшихся открытыми дверях лаборатории неописуемых монстров, какие не явятся человеку и в самых бредовых состояниях. Они напали на нас столь стремительно и незаметно для обычного человеческого взора, что я и закричать не успел, предупреждая о настигшей опасности.

Обладатели отвратительных, постоянно сжимающихся губчатых тел, не имевших конкретных форм и очертаний, двигались неумолимо, и ни один земной хищник не смог бы сравниться с ними; они вцеплялись отростками в беззащитные шеи моих товарищей и словно высасывали их изнутри, резко ускоряя процессы старения организмов. На моих глазах два человека обратились в жёлто-серую пыль, а я мог лишь наблюдать это мерзкое зрелище, не находя в онемевшем теле и малейшей воли двигаться.

Лишь когда тварь вцепилась в меня, намереваясь обратить в ничто, в лёгкий слой налёта на полу, я воспротивился и бешено резанул по щупальцу скальпелем.

Оно издало невообразимый рёв и скользнуло назад. А я, слыша одно биение сердца в ушах, выпрыгнул через разбитое ранее окно и бежал. Бежал без остановки и, не оглядываясь назад, бежал через затхлые улицы безымянного поселения, бежал от ядовитых миазмов, источаемых иноземными тварями. Бежал от кошмара и попыток вспоминать их богомерзкий облик оживших не то губок, не то полипов, не то тошнотворной смеси неких морских организмов, названий которым не мог бы найти даже я. А в спину мне доносилось заунывное: «Имрояр! Имрояр!».

Но самое страшное – то, что среди монстров, прибывших из космических бездн, ужасающих беззащитный и уязвимый разум, я явно различил недавних людей.

Спустя месяц я начал замечать первые изменения: четыре шрама на моей шее рассосались, оставив после себя лишь неровные покраснения; аппетит почти полностью пропал, так что я мог не есть днями и не ощущать себя скверно; во снах мне стали являться загадочные и удивительные места – несомненно прекрасные, как я был уверен, и пробуждающие псевдовоспоминания; кожа на моём теле в некоторых местах приобрела новую фактуру, напоминая теперь губку, и серела; белки глаз пожелтели, и я больше не мог без острой рези смотреть на яркий свет.

Затем во снах я услышал голос моего погибшего лучшего друга. Он призывал меня к себе, вернуться на север, и я точно знал, что завтра же, не взяв с собой ничего, направлюсь туда.

Адам

Геннадий Негагарин

Я слышу их крики даже сидя в коридоре. В каждой палате кто-то заперт: для них тюрьма это четыре стены или их собственный разум, для меня – это тело, а боль – мой неотступный конвой.

Психов я видел предостаточно: растрепанные тощие девицы, плачущие при виде столовской еды; безумные старики, не помнящие даже своего имени; молчаливые женщины с мешками под глазами и взглядом мертвеца; дружелюбные и разговорчивые мужички, чем-то похожие на старых соседей, разговаривающие сразу с десятком невидимых собеседников; и буйные, которых удавалось увидеть лишь мельком, когда их проводили по коридорам. Только вот мне известно, что лекарство от моего безумия – это точно не транквилизаторы.

Они постоянно со мной. Постоянно внутри моей головы, с тех пор, как мы застряли рядом с этим проклятым астероидом.

Я знаю, чем дольше мы здесь находимся – тем хуже.

Назойливое бормотание прерывает мысли – эти голоса не внутри, они снаружи. Две молоденькие медсестрички болтают недалеко от меня.

Медперсонал переговаривается между собой, но они никогда не обращают на меня внимания:

– Ты знаешь, что там произошло? Целая колония просто свихнулась!

– Все засекречено, Николь, – медсестра пододвигается ближе к подруге и понижает голос, – но я слышала, как офицеры говорили, что шахтеры пробурили какой-то карман с газом, вызывающим галлюцинации…

– И поубивали друг друга? Брось, это бред какой-то, – другая девушка мотает головой, не желая верить в эту чушь.

Правильно: не стоит верить в глупости. Это никакой не газ.

– Что-то не сходится… Почему тогда спятили остальные колонисты?

Мои губы кривит усмешка – шахтеры пробурили не карман с газом, а кварцевое ядро астероида. Ясно помню этот момент – хрустальные грани кристалла разлетаются пылью, выпуская наружу слепящий Свет…

Мне удалось увидеть его лишь мельком, но Артур видел его очень хорошо – он стоял слишком близко. Перед тем, как обезумевшие шахтеры разорвали его на части, он вырезал себе глаза.

Его крик все еще стоит у меня в ушах.

Теперь все мы заперты внутри железной коробки дредноута, болтающейся на орбите проклятого астероида, под бдительным оком медперсонала. Но каждый из них – колонистов, федералов и медиков – каждый сумасшедший.

Они слышали эти голоса. Голоса внутри кристалла, миллионы лет сокрытые в недрах астероида. Слышали, но ничего не сделали.

Шрамы на запястьях саднят под бинтами. Мне вкололи успокоительное, перевязали раны и устроили беседу с психиатром. Ведь я находился в «шоковом состоянии». Никто не хотел разбираться – попытка суицида мелочь в сравнении с тем, что творилось в колонии. Им нет до меня никакого дела: на моей медкарте стоит метка «не опасен». Доктора, которым следовало облегчить мои мучения, не захотели понять, почему я резал вены поперек, а не вдоль – не по незнанию, нет. Мне нужно было привлечь их внимание, показать степень моего отчаяния: нельзя больше ждать – они заберут наши тела!

Кажется, я уже не живу. Наверное, человек внутри меня умер сразу, как им удалось пробурить ядро: я чувствовал, как с вгрызанием каждого витка бура в сердцевину астероида, мой разум угасает, как фотография на старой пленке, – медленно выцветает, пока однажды совсем не пропадет.

Не хочу больше слушать психиатра, который в очередной раз попытается воздействовать на мою сознательность при обходе: «подумайте, каково будет вашим близким», «скоро это все закончится, и вы отправитесь домой». Не хочу оставаться в этом месте дольше, чем положено их бестолковыми протоколами. Меня и так уже почти нет. В одном врач прав – скоро все закончится.

Но никто из них не знает, как.

Я встаю со своего места и бреду прочь. Шаркающие шаги эхом отдаются в пустующем коридоре: меня шатает. Нас, смирных, выпускают из своих палат, имитируя соблюдение человеческих прав. Как будто кому-то есть до этого дело, и мы для Федерации не очередной расходный материал…

Что-то темнеет впереди – это одинокий сгорбившийся старик качается из стороны в сторону, сидя на стальной скамье. Ещё одна жертва конвергенции.

Стараюсь не смотреть на него, и поэтому для меня становится совершенной неожиданностью, когда он хватает мою руку и тянет на себя, едва не роняя на скамью.

Тишину отсека нарушает его безумный шепот:

– Не бойся за павших братьев. Они возродятся в единстве, как более сильная бесконечная община, – глаза старика совсем белые, но я чувствую его ищущий взгляд.

***

В такие минуты лучше всего думается о безнравственности и бесчеловечности нашей матери-природы. Она – безмозглый конструктор, что создаёт свои творения без замысла и умений, скраивая плоть из того эволюционного мусора, что находит под рукой.

Человечество надеется, что у всего во Вселенной есть смысл, и у существования нашего вида тоже есть предназначение.

Какая злая ирония.

Вселенная горько поглумилась над нами. Люди, сами того не зная, нашли смысл своего существования. Только вряд ли он им понравится.

Я снова сижу в коридоре и слушаю разговоры медперсонала.

Теперь их посиделки из беззаботной болтовни и сплетен превратились в пересказы ночных кошмаров:

– Многие пациенты стали умирать по необъяснимым причинам, участились случаи аутоагрессии и попытки суицида, – теперь эти медсестрички по-настоящему напуганы.

– Я видела, как охрана скрутила доктора Уильямса, – кажется, девушка плачет, слышно, как срывается её голос, – пока он кричал, что это проверка, указывающая нам путь к свету!

– Это точно не какой-то чертов газ.

Безумие распространяется не только среди колонистов: санитары, военные, доктора – теперь они тоже их слышат.

Началось.

Они даже не представляют, что будет дальше.

– Адам? – женщина в белом халате хватает меня за плечо. – Адам, это ты?

У неё темные волосы и теплые карие глаза, её бледное и измученное лицо кажется мне смутно знакомым. Словно бы там, в другой жизни, она имела какое-то значение. Была важной её частью.

– Боже, что они с тобой сделали, – её объятия душат меня, хотя женщина старается быть удивительно аккуратной. – Я так рада, что нашла тебя… Это Сара. Ты помнишь меня?

Меня знобит от её обеспокоенного взгляда и участия. Её руки касаются моего лица, и приходится кивнуть – я уже ничего не помню, но мне проще соврать Саре, чем объяснить, что происходит.

– Доктор Брайтман? – еще один человек в белом халате появляется из-за спины женщины из прошлого. – Вам нельзя здесь находиться.

– Прошу прощения, кажется, я заблудилась, – она бросает на меня умоляющий взгляд напоследок.

«Я найду тебя», – шепчут её губы.

***

С каждым днем все труднее просыпаться: иногда не могу понять, бодрствую я или все еще нахожусь в плену удушающего кошмара – голоса всегда со мной.

«Не верь их лжи», – говорят они.

«Иди с нами».

«Мы оставили тебе подарок».

Сегодня утром я проснулся от собственного крика. Внутренности разрывала боль, точно мои кишки стали жить своей жизнью и обратились в огромных змей, скрутившихся внутри тугими кольцами, стараясь меня разорвать.

Мне было плевать на сочувствующий взгляд психиатра. Хорошо, что он не стал болтать лишнего и сразу направил на диагностику в автодок. Плохо, что сканер медицинской капсулы ничего не обнаружил.

Машина говорит, что я абсолютно здоров, лишь психически истощен.

А я говорю, что это полная хрень.

Мое тело мертво.

И это значит, что теперь оно принадлежит Им.

У нас был шанс избежать погибели. Даже после того, как колонисты пробурили врата в Ад, мы все еще могли спастись…

Федерация лишила нас и этого.

***

Никто не хочет умирать мучительно и долго, в течение месяцев или нескольких лет. Все хотят умереть быстро, красиво, не зря. Они просто не понимают, что всем нам досталась смерть длиною в жизнь.

Мое тело застыло истуканом в центре заполненного коридора. Люди обходят меня, как бурный поток огибает рифы. Шатаюсь из стороны в сторону от их толчков, но я не обращаю на это никакого внимания. Где-то вверху надрывается сирена общей тревоги. Теперь ничто не имеет значения.

«Воссоединись с нами», – слышу я, стоит мне закрыть глаза.

Воссоединиться. Вот, что всем нам придется сделать.

Женщина в белом халате находит меня в толпе. Сара Брайтман, кажется, так её зовут.

– Нам нужно как можно скорее уйти отсюда, Адам, – она хватает меня за руку и тащит за собой, поминутно оглядываясь. – Ты не представляешь, что здесь творится!

Она ошибается: только я и знаю, что здесь происходит.

– Помнишь мое исследование парадокса Ферми: почему вырвавшись в космос человечество не столкнулось ни с какими представителями органической жизни? – Сара резко останавливается в пустующем коридоре.

Мне хорошо известно это место – отсек для буйных. Здесь не рады таким, как мы.

– То, что шахтеры обнаружили на астероиде, этот свет… чистая энергия. Разумная энергия, – Брайтман вглядывается в мое лицо, точно пытается найти хоть какое-то участие.

– Существа, чьи следы мы обнаружили по всей галактике. На протяжении многих миллиардов лет, если не больше, они истребляли другие разумные виды: из-за них человечество обитает в мертвом космосе…

Мои глаза закрываются. Всё вокруг – лишь прах на ветру.

– Адам, ты слышишь меня? – она трясет меня за плечи, и мне приходится снова взглянуть на неё.

Я открываю глаза, но не рот – голоса говорят за меня:

– Ваша вера в свободу выбора – это ложь. У вас нет выбора – ни как жить, ни как умереть. Все вы, люди, – лишь тело, в котором заточен без права на побег ваш разум. И это тело не принадлежит вам, оно принадлежит нам. Единственное предназначение человечества – отдать свои тела, чтобы мы смогли стать завершенными.

– Боже, Адам, что ты несешь?! – Сара отшатывается от меня, на её лице отражается непонимание, но в самой глубине глаз я вижу страх.

– Вы не знаете истинной ценности ваших тел, – Они отвечают моим голосом. – Сейчас мы заберем их, а затем неизбежно отнимем всю галактику. У вас недостаточно ума, чтобы принять это как должное, так что вы недостойны ни того, ни другого.

Сара Брайтман не успевает ответить – её рот так и остаётся открытым, издавая булькающие звуки, а глаза – потрясенно расширенными: я вижу ручейки крови и торчащий из горла скальпель. Её тело оседает на пол, и за ней оказывается перекошенное лицо бывшего колониста, выбежавшего из распахнутой двери камеры.

Ещё одна жертва конвергенции.

За ним бегут санитары и охрана, они валят колониста на пол, а меня разбирает истерический смех. Он буквально душит меня, будто в легких не хватает запаса кислорода, и все вокруг лишь предсмертная галлюцинация.

«Когда единство разрушено, начинается поиск того, кто сделает всех одним целым снова», – утешающе шепчут голоса.

***

– Иди скажи тёте Роди, что все вокруг… мертвы, – никогда не умел хорошо петь, в огромном пустом корабле мой голос звучит невероятно жалко.

Но если петь – не так страшно, если петь – не слышно их криков.

Кто-то ещё сопротивляется, я слышу эхо выстрелов в коридорах, однако знаю – они обречены.

Дредноут «Терра Нова» был оснащен по последнему слову техники: мощная броня, плазменные орудия, силовые щиты. Здесь несли службу десять тысяч специально обученных мужчин и женщин.

Я видел, как они сражались.

А затем бой прекратился, и стало тихо.

Давящую тишину нарушает звук шагов множества босых ног, эхом отражающихся от холодного металла стен корабля. Шаги приближаются: они идут сюда, за мной. Хотел бы я сказать, что больше не страшусь смерти… только это ложь. Ужас сковывает изнутри, вымораживая тело: конечности становятся непослушными, и я сломанной куклой валюсь на пол.

Некуда бежать.

Металл пола холодит колени даже через ткань штанов, и меня начинает трясти. Непослушные руки с трудом обхватывают плечи в тщетной попытке согреться.

– Я хочу у-умереть, – слабый шепот срывается с моих потрескавшихся губ.

– Я хочу умереть. Я умру…

Из коридора напротив мне вторит многоголосый стон сотен глоток, от которого кровь стынет в жилах. Они все ближе. Нечто срывается на жуткий вой и приходится зажать уши, чтобы не оглохнуть.

Они уже здесь. Мне не удается сдержать внезапный порыв взглянуть своей смерти в глаза, и я тут же жалею об этом – из коридора медленно выползает уродливое сплетение людских тел. Вижу их руки и ноги, изломанные под неестественными углами, грудные клетки и спины, вывернутые в неестественной агонии, раскрытые в крике рты и множество глаз.

К горлу подкатывает тошнота, и я захожусь надсадным кашлем, но мой желудок пуст, и только вязкая слюна капает на металлический пол. Кажется, жду уже целую вечность, когда эта тварь, наконец, прикончит меня…

Но ничего не происходит.

Тогда я отваживаюсь взглянуть на неё. Туша твари, сплетенная из сотен человеческих тел, занимает все пространство коридора и все не заканчивается, словно уходит вглубь бесконечного зева.

– Боже милостивый, хочу, чтобы это, наконец, закончилось!

Тела движутся, и я ощущаю, как тварь склоняется надо мной.

«Мы оставили тебе подарок», – голоса взбудоражены, они шепчут все разом, перебивая друг друга.

«Ты станешь нашим герольдом».

«Принесешь наше Слово заблудшим».

«Приведешь нас в миры, полные новой плоти…»

– Н-нет… нет, – в легких не хватает воздуха, я задыхаюсь, – пожалуйста! Я хочу умереть!

«…чтобы воссоединить всех нас».

«Сделать нас одним целым».

«Навсегда».

Когда оживают кошмары

Андрей Лакро

I’m coming for your soul,

For your little ugly soul.

(Tardigrade Inferno)

Ольга лежала в темноте. Отчётливо осознавала, что спит, но одновременно ощущала всё, что происходит вокруг. Не видела, а именно чувствовала.

Комнату пеленал мрак. Дегтярно-густой, душный, стирающий углы, контуры предметов, пол, стены и потолок. Словно бы кровать Ольги парила посреди космической бездны. Но и через этот всепожирающий мрак Ольга ощущала тень, невозможно чёрную даже на фоне ночной темноты.

Тень склонялась над нею, спящей, протягивала навстречу… Руки? Или, всё же, щупальца? Ольга не была уверена, что эти очертания – человеческие.

– Я пришёл… – звук, который рождался не в летнем горячем воздухе, а точно бы в её голове.

– За тобой, – слова на неизвестном языке, да и сам голос не имел ничего общего с людской речью.

Только самый смысл, которым Ольга тоже будто бы проникалась. И не могла ничего ответить, не могла пошевелиться. Она спала, слишком глубоко, слишком крепко, чтобы проснуться.

Рука-щупальце легла на грудь – только тонкий ситец отделял кожу от прикосновения чужеродной сущности. Стало тяжко дышать.

Глубокий вздох – и Ольга открыла глаза, резко выпрямилась, вскинув руки к груди. Что-то мягко упало в ладони, кольнуло мелкими шипами. Она опустила взгляд: цветок! Шесть сияющих синих лепестков как у звезды. Никогда не видела таких прежде. Поднесла бутон к лицу, вдохнула дурманящий запах, и…

Проснулась.

Никаких теней, и тем более, цветов. За окном уже рассвело, всю комнату заливали лучи раннего солнца. Слева громоздилось старое трюмо, справа – платяной шкаф. Всё на своих местах. Часы в смартфоне показали четверть восьмого, будильник должен был разбудить её пятнадцать минут назад. Ольга вскочила с кровати и спешно засобиралась.

Всю дорогу на работу она болезненно хмурилась: голова так и гудела, отзываясь на мерный шум города – шорох шин, трёп пассажиров в автобусе, гудки. Но хотя бы успела к сроку. В кабинет заскочила буквально в последнюю минуту, заняла свободное офисное кресло, сутулясь под колким взглядом директрисы.

Рабочая неделя началась с неприятного.

– Ольга берёт Ивановых, – директриса щурила густо зачернённые глаза через оправу немодных очков. – Завтра проверь, пожалуйста.

Помещение душило Ольгу. Пылью на стеллажах с личными делами подопечных, цветом казённых стен, спёртым воздухом – хоть бы кондиционер включила, грымза. На дворе июнь всё-таки, плюс двадцать восемь.

Ольга отрешённо чёркала в блокноте, ожидая конца планёрки: синяя линия вилась спиралью по клетчатому листу. Отложила ручку, машинально коснулась серебряной бабочки на груди. Несерьезная безделушка, но ей плевать – это память. В тоске оглядела кабинет – коллеги тоже склонялись над ежедневниками, записывали планы на неделю. Она вздохнула и отвела взгляд на подоконник, где погибал чахлый фикус.

Понедельники всегда навевали скуку. А сейчас к привычному чувству примешалась злость. Ольга понимала, что это бессмысленно, но не могла не злиться. На заболевшую коллегу Женьку, из-за которой начальница скинула на неё дополнительную рабочую нагрузку, на саму начальницу. И даже на Ивановых, пусть они пока не были знакомы.

Ведь помимо рабочих планов есть ещё и личные. Завтра у Виктора будет пара-тройка часов, их свободное время совпадает не так часто. Они вместе могли бы пойти в кино или в кафе. Если бы не чёртова дополнительная семья. А потом любимый снова умчится в Москву, в командировку. Опять они не увидятся почти неделю.

Ольга лениво полистала папку с делом Ивановых: не алкоголики, не наркоманы, даже не многодетные. Мать-одиночка с шестнадцатилетним сыном. В таких семьях не бывает серьезных проблем, кроме закономерных – бедность и избыток юношеской энергии. Мальчишка на учёте в комиссии по делам несовершеннолетних, опять натворил что-то в школе. Посещение, профилактическая беседа, отчёт – стандартная задача социального работника, ничего сложного. Только куча времени, потраченного впустую…

Дурацкие Ивановы, хмурилась Ольга. Ещё и сон этот жуткий, никак не выкинуть его из головы. Она потёрла ноющие виски.

Планёрка окончилась. Ольга зашвырнула блокнот в сумочку и вышла на улицу. Подставила лицо слабому ветерку – без толку, только воздух горячий гоняет. Но лучше, чем ничего. Неделя обещала быть мучительно долгой.

Вечером созвонилась с Виктором, виновато объяснила про Ивановых. Конечно же, любимый понял и утешил, но всё равно обидно.

Вот и злосчастный вторник настал. Участок коллеги не в Ольгином районе, на другом конце города. До своего бы пешком прогулялась, а тут пришлось потолкаться в душном автобусе, в тесной компании изрядно вспотевших пассажиров.

На месте её ждало новое испытание – неработающий лифт. Тяжко отдуваясь, Ольга поднялась на пятый этаж и оказалась перед дверью: обычной, обитой коричневым дерматином, с белыми пластиковыми цифрами «шестьсот шестнадцать». Она лишь ненадолго замешкалась, разглядывая надпись – красную, наполовину отскобленную, но ещё читаемую: «Убирайтесь в Ад!». Похоже, хозяева квартиры не ладят с соседями. Что же, и такое в её работе попадалось.

В остальном дверь выглядела более чем обычной. В обычном подъезде, выкрашенном противной зелёной краской. В обычном доме, каких десятки и сотни в местных спальниках. Хотя бы не в покосившемся бараке с прогнившим полом, в каком жили Игошины. И без следов от топора, как на двери Балясиных – папашка по пьяни бузил. Даже фамилия у этой семьи самая обычная – Ивановы. Можно было надеяться, что обойдётся без приключений.

Она надавила на кнопку звонка, и, спустя минуту-другую после переливчатой трели, дверь распахнулась. Встретила женщина, невысокая, полноватая. Ольга представилась, на всякий случай достала удостоверение Центра соцзащиты, но посмотрела на хозяйку, и убрала корочку обратно в сумку. Объяснила, что какое-то время будет вести их семью.

Владелица квартиры засуетилась: поправила домашний халат, пригладила небрежно заколотый на затылке пучок. Пригласила пройти сразу на кухню, предложила чаю. Ольга не хотела обременять её хлопотами, но женщина уже неторопливо расставляла узорчатые чашки на цветистую скатерть. Наблюдая за движениями хозяйки, Ольга удивлялась их точности. Ведь сложно было не заметить жуткие шрамы вокруг глаз и застывший навеки взгляд. Тамара Иванова абсолютно ничего не видела.

– А что с Женечкой? – поинтересовалась она.

– Точно не знаю. Плохо себя чувствует.

– Ох! Передайте, что мы ей желаем здоровья. Пусть поправляется скорее, Славик с ней хорошо ладил.

Тамара лучезарно улыбалась, уставившись перед собой пустыми глазами. Она вовсе не выглядела неблагополучной, измученной жизненными тяготами. Наоборот, будто излучала радость и дружелюбие.

За чашкой зелёного чая приступили к дежурной беседе. Женщина охотно отвечала на все вопросы: Славик ушёл в магазин, завтра обязательно пойдёт на занятия, обещал не пропускать. Из дома не убегает, не грубит. Хороший мальчик, просто чудо.

– А конфликты со сверстниками? Часто одноклассников задирает?

Тамара улыбнулась, казалось, ещё шире и дружелюбнее, чем прежде.

– Подросток, что с него взять. Я и сама в детстве Любку, одноклассницу мою, за косу ух, как таскала! Классная только и успевала разнимать. Разве это что-то страшное?

Ольга глубоко вздохнула, постаралась продолжить как можно аккуратнее.

– Вы в курсе, что его одноклассник сейчас в больнице с ожогом? Пострадала роговица глаз. И… – она сделала паузу, – он, как бы сказать, несколько не в себе. Бредит, страдает приступами паники.

Тамара перестала улыбаться. Сочувственно покачала головой.

– Нет, увы. Ничего об этом не знаю. Знаю, что они повздорили со Славкой, а подробностей мне классная не сообщила.

Из коридора долетели скрип входной двери, топот ботинок и шорох одежды. В дверном проёме кухни появилась юношеская фигура. Ольга с удивлением рассматривала нового подопечного: ни единой черты от матери в нём. Бледный и астеничный паренёк сутулился, точно прячась в мешковатой чёрной толстовке. Лица почти не видать, его закрывали длинные пряди, выкрашенные в едко-синий цвет. Только серёжка-кольцо поблёскивала в губе. И взгляд травянисто-зелёных глаз из-под капюшона – колкий, прямо до мурашек.

– Славик, это тётя Оля. Она теперь вместо Женечки приходить будет.

– Драсте, – бросил Славик, и, нарочито игнорируя гостью, взялся выгружать продукты из рюкзака в холодильник.

– Ой! Забыла тебе сказать, чтоб молока ещё купил, – засуетилась Тамара.

– Я взял, – не оборачиваясь, буркнул сын.

Он закончил с покупками и уже собрался выйти из кухни.

– Слав, нам с тобой тоже нужно побеседовать, – окликнула его Ольга. – Ты не против, если мы пройдём в твою комнату?

Юноша замер у двери.

– Против.

– Слава! – вмешалась Тамара. – Мы же уже говорили с тобой об этом!

Тот обречённо вздохнул, повернулся, демонстрируя недовольство на лице.

– Окей. Только недолго. Мне ещё уроки на завтра делать.

Ольга вошла в комнату вслед за подопечным, осмотрелась.

Тёмно-вишнёвые обои показались ей странноватым выбором для стен в детской. Большую часть помещения занимала кровать: аккуратно застеленная пледом – чёрным, в каких-то непонятных знаках. Большая папка для черчения контрастно выделялась на ней белым пятном. Напротив – книжный шкаф, где ровными рядами теснились учебники, фантастические романы, энциклопедии. К торцу каждой полки крепился ярлычок с подписью, прямо как в библиотеке. На столике у окна темнел прямоугольник ноутбука, рядом ровной стопкой высились тетрадки и книги.

Ни постеров с кумирами, ни фигурок или приставки, ни разбросанной везде одежды. Ничего из того, что можно было ожидать от обычного школьника. Всё идеально на своих местах. Нетипичная для подростка аккуратность сразу насторожила Ольгу: что-то с этой семьей определённо не то.

Она присела на край кровати. Папка соскользнула с пледа и упала на палас, рассыпавшись кипой листков. Ольга спешно подхватила их, попыталась собрать, но помедлила, рассматривая. Почти все страницы – с рисунками, странными и жуткими. Конечно, в молодёжной культуре было много непривычного, но это…

Зловещие потусторонние пейзажи, мрачные города, населённые явно нечеловеческими жителями – такого не увидишь даже в фильме ужасов. Ольге стало неуютно. Как будто нарисованные монстры наблюдали за ней с бумажных листов.

– Ты это сам нарисовал? – осторожно спросила она.

Работая с подростками, Ольга привыкла, что те ревностно относятся к своим вещам, не любят, когда вторгаются в личное. Но Слава не спешил отбирать у неё рисунки. Внимательно смотрел, словно оценивал её реакцию, так же, как она – его.

– Да, – подтвердил он.

– Очень необычно, – Ольга вымучила улыбку. – И красиво.

– Вы так считаете? – казалось, он даже не моргал. – Что скажете про это?

Он вытянул лист из середины пачки и положил его сверху. Чёрные отрывистые штрихи покрывали всё пространство от края до края, складываясь в гротескную фигуру. У существа было множество глаз на искажённом лице и бугристое аморфное тело, выпускающее отростки-щупальца. Но Ольга догадалась, что это женщина. Тремя изломанными руками она прижимала к обвисшей груди столь же уродливого младенца – всего в нарывах, с перекошенной в крике вертикальной щелью вместо рта и шестью глазами по бокам от него.

– Я думаю, – Ольга замешкалась, подбирая слова. – Думаю, она очень любит своё дитя.

Слабая улыбка буквально на мгновение тронула губы подростка, и тут же его эмоции снова скрыла маска настороженной непроницаемости.

– У вас есть ребенок? – спросил он вдруг.

Ольга непроизвольно потянула руку к кулону на шее.

– Был когда-то, – она снова опустила взгляд на картину.

Затем спохватилась и вернула папку на место.

– Я хотела бы поговорить о случае в школе.

Славик откинулся на стуле, отвернулся, скрыв скучающий взгляд под ресницами. Обсуждение школы его явно не интересовало.

– А есть о чём говорить? – выцедил он сквозь сжатые губы. – Обычный конфликт. Я же подросток, для меня это нормально.

«Да вы сговорились что ли…», – нахмурилась Ольга.

Она работала в конторе уже лет пять и всякого навидалась. Ничего нормального не было в такой оценке подростком собственных действий.

– То есть, нормально, что твой одноклассник из-за тебя попал в больницу с серьезными травмами?

Славик вдруг повернулся, уставил на Ольгу во всю ширь распахнутые глаза. Она невольно отшатнулась под пристальным жутковатым взглядом.

– Я искренне сожалею о своём поступке, тётя Оля, – его внезапно смягчённый голос так и сочился фальшью. – Передайте, чтобы поскорее поправлялся.

И он ухмыльнулся, обнажив неестественно удлинённые клыки. Затем опять отвернулся, открыл тетрадь и уткнулся в неё, давая понять, что разговор окончен.

– Хорошо, – вздохнула Ольга. – Передам, если увижу.

Вот и поговорили. Она попрощалась и встала, чтобы уйти. У самой двери бросила беглый взгляд на комнату, и… Замерла на месте от удивления.

На подоконнике в тени шторы прятался пластиковый цветочный горшок. Обычный, как вся эта квартира. Из земли тянулся всего один чахлый стебель с несколькими острыми листьями. И синим шестиконечным бутоном наверху.

Ольга едва удержалась от вопроса, но одёрнула себя, развернулась и быстро вышла из комнаты. То был просто сон, ничего больше. А это – всего лишь совпадение, убеждала она себя.

На обратном пути решила заскочить к коллеге, узнать, как её здоровье. А заодно выяснить хоть что-то о странном подростке Славике и его не менее странной мамаше. Что-нибудь, о чём не написано в их учётной карточке, но что помогло бы понять, с чем придётся иметь дело.

Ещё один типовой подъезд. Вместо звонка в стене зияла дыра с пучком оборванных проводов, разбитая кнопка валялась на давно не метённом полу. Ольга нахмурилась, постучала. Через минуту – ещё раз, посильнее. Входная дверь Жениной квартиры едва отворилась, буквально на щель, сантиметров пятнадцать. В ней показалось отёчное, посеревшее лицо.

– Чего пришла? – слабо просипела коллега.

Ольга даже слегка опешила. Она помнила Женю приветливой, юморной девушкой. Не верилось, что всего за несколько дней она могла настолько измениться.

Коллега долго отпиралась, не хотела впускать, но, видно, не было сил на споры – сдалась. Они прошли в гостиную. Воздух в квартире кислил, плотно задёрнутые шторы едва пропускали свет, на столе громоздились обсиженные мухами упаковки. Похоже, она давно питается едой из доставки, догадалась Ольга. И кругом бутылки из-под пива: целые батареи, подобно армии стеклянных солдатиков.

– Ты, что ли, совсем на улицу не выходишь? – посочувствовала Ольга. – Я думала, тебе уже полегче. А что врачи говорят?

– Врачи не помогут.

Голос Жени звучал непривычно: резко, затравленно. Она то и дело чесала покрытые сыпью локти, ерошила всклокоченные рыжие волосы. В жестах и внешних чертах Ольга без труда различила признаки невроза. Она уже не надеялась на связный разговор, но попробовала склеить беседу.

– Я проведать тебя зашла. Жаль, что тебе не стало лучше. Кстати, тебе там семья Ивановых передавала привет…

Женя вскинула напуганный взгляд.

– Их тебе всучили?!

– Ну да, – пожала плечами Ольга. – Я уже их навещала. Там всё хорошо, Славик мальчик своеобразный, но милый по-своему.

Коллега шагнула к столу и буквально нависла над Ольгой, бешено тараща глаза.

– Не ходи туда больше! – с нажимом прошипела она.

Ольга отпрянула, испуганно вжавшись в спинку кресла.

– Ну, как не ходить? – забормотала она. – Это же работа…

Женя отстранилась. Плюхнулась на диван напротив и взялась методично переставлять пустые бутылки на столе, точно шахматные фигуры по доске.

– Милый мальчик, ага… – горько усмехнулась она. – Чудовище этот Славик. Попомни мои слова.

– Жень, ты чего? Откуда ты это взяла? Ты что-то знаешь?

Она замерла – губы сжаты, видно, что хочет что-то сказать. Но вместо слов порывисто вскочила, шагнула к серванту, и, выхватив с полки картонную папку, швырнула её на стол перед Ольгой.

– Вот! Сама смотри.

«Иванова Тамара Игоревна», – прочитала Ольга.

Возраст, адрес, всё совпадало до буквы и цифры. Но с фотографии на неё смотрело незнакомое женское лицо. Она вскинула непонимающий взгляд.

– Кто это?

– Иванова, – хмыкнула Женя. – Настоящая. Что? Интересно, кто же тогда в её квартире? Вот и мне тоже. Было интересно… Но знаешь, поверь моим словам, не стоит ими интересоваться. Никогда.

Ольга растеряно смотрела то на женщину на фото, то на коллегу.

– Откуда у тебя это вообще? – наконец нашлась она.

– Не важно, – Женя вернулась на диван и снова взялась за бутылки. – Через знакомого достала.

– Хорошие у тебя знакомые, полезные, – в очередной раз удивилась Ольга.

– Ага, были… – голос Жени дрогнул. – Он не… Не могу ему дозвониться. С тех пор, как получила папку. Ещё раз повторю, не ходи туда! Тебе не платят за такое.

Дальше диалога не вышло. Женя говорила загадками, да Ольга и не знала, что ещё спросить. Она услышала многое, но вопросов стало только больше. Одно стало ясно: болезнь Жени не физического характера, там явно что-то в мозгу повернулось. И это напрямую связано с Ивановыми.

Ольга распрощалась с коллегой, пожелав скорейшего выздоровления, и поехала домой. По дороге она прокручивала в голове всё, что узнала за этот день. Слишком уж много странного вокруг, казалось бы, обычной семьи с банальной фамилией. Вот только у неё таких семей – десяток. В каждой какие-то свои проблемы, загадки. И в каждую надо на неделе зайти. До следующего посещения было над чем подумать.

Беспокойство – штука заразная. К ночи Ольга вдруг поняла, что боится засыпать: как бы опять не приснился тот зловещий сон. Но ночные чудовища больше не посещали её.

В среду она управилась с работой быстрее обычного. Заодно заехала в школу Славика. Беседы с учителями подопечных тоже входили в её обязанности. Она понадеялась, что хоть там немного прояснят ситуацию с одноклассником подростка.

– Мы стараемся относиться ко всем ученикам одинаково, – виноватым тоном оправдывалась дородная, ярко наряженная женщина. – Но Славик… Как бы выразиться… Нет, он так-то мальчик умный! Я бы даже сказала, не по годам. Но очень… В общем, напряженные у него отношения с ребятами.

– В каком плане? – уточнила Ольга. – Они его задирают?

– Нет. Боятся…

Ольга замолчала, обдумывая её слова. Такие, как Славик, часто становятся изгоями. Сверстники шпыняют их, избегают. Но чтобы бояться… Чего?

Классная объяснить затруднилась. Понятно, что переживает – излишнее внимание социальных работников к её ученикам не лучшим образом отразится на репутации. Но вряд ли она стала бы откровенно врать. Коротко поблагодарив женщину за встречу, Ольга вышла из кабинета.

Во дворе школы она встретила Славика. На любого другого подростка, может, не обратила бы внимания. Но он выделялся на фоне цветущих кустов сирени инородным пятном черноты. Как сгусток мрачной безысходности среди смеющихся шумных одноклассников, невозможно не заметить. С ним никто не заговаривал, его обходили стороной, стараясь даже не смотреть в его сторону. Она тоже хотела пройти мимо, но Славик заметил её и сам шагнул на встречу. Он даже улыбнулся, Ольге показалось, что подопечный рад её видеть.

– Узнали обо мне всё, что хотели? – сразу после приветствия спросил он.

– Почему ты думаешь, что я тут из-за тебя? – Ольга старалась выглядеть как можно более хладнокровно.

– Потому что больше не за чем, – ухмыльнулся Славик. – Вы не в этом районе живёте.

Ольга поджала губы. Факт, что подопечный выяснил её место жительства, настораживал вдвойне.

– Рада, что ты снова ходишь на занятия, – сменила она тему.

– Да… – заскучал подросток. – Это ненадолго. Мы с мамой скоро уедем.

– Вот как, – Ольга изо всех сил изображала заинтересованность, но про себя обрадовалась, что одной проблемой меньше. – Можно узнать, почему?

– Не важно, мы часто переезжаем, – отмахнулся Славик.

И вдруг резко вскинул руку. Грудь Ольги как током прошибло от его прикосновения. Будто бы знакомая тяжесть.

– Нелепое украшение для вашего возраста, тётя Оля, – Славик сжимал пальцами серебряную бабочку, тянул цепочку, глядя ей прямо в глаза.

Ольга вырвала кулон, отступила на шаг.

– Я зайду на следующей неделе, – выдохнула она.

– Думаю, мы встретимся куда раньше, – усмехнулся Славик.

Она не стала слушать, быстро зашагала по дорожке к кованым воротам. Знала, что он смотрит в спину, но усилием воли сдерживалась, чтобы не обернуться, не столкнуться с выворачивающим душу взглядом зелёных глаз.

Вечером опять созвонились с Виктором. Очень хотелось хоть с кем-то поделиться всем, что тяжестью лежало на душе. Но Ольга вмиг забыла и про Славика, и про всё прочее: Виктор сказал, что приедет. Закончил с делами на два дня раньше, будет в городе уже вечером в пятницу. Пригласил в ресторан. Тянущее напряжение внутри мгновенно сменилось эйфорией. «Да ну и к чёрту этих Ивановых!», – прогнала заботы Ольга. Её дело – приходить в семьи и просто разговаривать, а не распутывать чужие тайны, не вести расследования.

В четверг после работы она снова оказалась у дома Жени. Догадывалась, что это бессмысленно, но всё равно решила хотя бы узнать о её самочувствии. Уж очень скверно выглядела коллега в их последнюю встречу. Вдруг ей помощь нужна, нормальных продуктов купить как минимум, рассудила Ольга.

Уже подходя к подъезду, она услышала крик. Вздрогнула от неожиданности, огляделась: кричала какая-то женщина. Она стояла, задрав голову и испуганно всматриваясь куда-то вверх. Рядом – ещё несколько мужчин, тоже смотрели, встревоженно охали. Ольга машинально проследила за их взглядами.

Женя жила на шестом этаже. Квартира запущенная, но неплохая: двушка, с балконом, выходящим прямо во внутренний двор. Балкон закрывал остеклённый короб, но сейчас девушка стояла не внутри него. Она болталась снаружи, прижавшись спиной, упираясь босыми ступнями в каменный выступ, и чудом удерживаясь руками за обшивку. Ветер бесстыже трепал халатик, открывая худые ноги, но Жене было наплевать – она глядела перед собой полным безумия взглядом.

На мгновение Ольге показалось, что в стекле за спиной коллеги отражается чёрный силуэт в капюшоне. Она обалдело захлопала глазами, и морок вмиг растворился. Потом опомнилась, открыла рот, чтобы крикнуть, образумить, но не успела. Только проводила взглядом летящее тело.

Дальше – как в туман провалилась. Вокруг бегали люди, кто-то кричал, звал на помощь. Пару раз её задели локтем и даже сильно толкнули. Потом приехала скорая, полиция. Ольге задавали вопросы, и, кажется, она отвечала. Выпила стакан воды, всученный кем-то в белой одежде. Странный вкус, только и подумала она.

Позвонила грымза с работы, уже как-то всё узнала. Ольга запомнила только испытываемое чувство благодарности – та дала ей отгул назавтра, чтобы в себя пришла.

Снова лились обрывки фраз, мелькали лица… Всё крутилось так быстро, что она не успевала уловить смысл происходящего.

Ольга пришла в себя на диване посреди уютной гостиной. Будто бы вдруг включилась. Рядом сидела Ванечка, пихала ей в руки чашку с ароматным отваром.

Ванечка, Ванесса – палочка-выручалочка, золотой человечек, который всегда оказывался рядом в самое тяжёлое время. Точно мысли читала, настоящая добрая волшебница. Жизнерадостная, в мешковатой льняной одежде, увешанная амулетами из перьев и самоцветов, она буквально врывалась лучом света и вытаскивала из бездны, из которой, казалось, уже нет пути назад. Однажды уже спасла Ольгу от чудовищной депрессии, и вот опять…

– Это судьба, – говорила Ванечка. – Да, она никого не щадит. Но у тебя всё образуется. Я вчера гадала на картах, впереди благие перемены. Главное: не отчаивайся, не останавливайся на полпути.

Ольга кивала головой в такт увещеваниям подруги, словно медитируя под аффирмации. Вот именно. Впереди пятница, встреча с Виктором – разве не благо после такого потрясения? Нельзя расклеиваться, показывать ему негатив. Без того редко встречаются, зачем портить всё?

– Да, – вслух произнесла она. – Ты права. Просто… Мне кажется, это было не самоубийство.

Ванечка вскинула ершистые, любовно отращенные брови.

– Ты что-то видела?!

Ольга вздохнула, отхлебнула из чашки. Подруга делала чудесные настои на все случаи: целебные, бодрящие, успокаивающие и просто вкусные. По телу тут же разлилось приятное, расслабляющее тепло.

– Я не уверена. Сложно так всё объяснить…

Она собралась с мыслями и выложила Ванечке всё. Про Славика, про его странную мать. И знакомую тень за спиной Жени, возникшую перед её прыжком.

Лицо Ванечки сделалось обеспокоенным, не до трагедии, а ровно настолько, чтобы показать подруге, что сочувствует. Этого человека трудно было представить в настоящей глубокой печали.

– А ты не думаешь, что… – Ванечка сделала паузу, добавила сочувственной обеспокоенности к выражению лица и тембру голоса. – Что ты просто хотела его там видеть?

Ольга вопрошающе склонила голову.

– Ну, как я поняла, судьба этого Славика тебя по-настоящему тревожит, – объяснила свою мысль Ванечка, и снова запнулась. – Всё-таки, он ребёнок…

– Ой, не начинай, а! – отмахнулась Ольга. – Ты не подумай, я тебе безмерно благодарна за поддержку в тот раз. Но всё осталось в прошлом, я пережила этот кошмар. Ты же не думаешь, что я теперь буду привязываться к каждому встречному-поперечному ребёнку, потому, что своего…

Она осеклась. Прикрыла глаза, коснулась кончиками пальцев кулона на шее, но сразу же одёрнула руку.

– Нет-нет, конечно же, нет! – затараторила Ванечка. – Я ничего такого не имела в виду. Рада, что у тебя всё хорошо. Глядишь, с Виктором…

– Да ну тебя! – чуть не взвыла Ольга.

– Ладно-ладно, молчу, – подруга примирительно вскинула руки. – Знаешь, что? Давай я лучше оберег тебе сделаю, м?

Ольга ожидала, что подруга вручит ей ожерелье – вроде тех, что носит сама. Или карточку с символами и надписями, которые она называла торсионными устройствами. Но вместо этого Ванечка попросила её снять кулон.

Через пять минут на столике перед Ольгой стояли свеча, солонка и вычурная резная чаша с водой. Вдохновенно закатив глаза и взмахивая руками, будто в попытке вспорхнуть, Ванечка осыпала детское украшение солью, макала его в воду и грела в пламени свечи, бормоча что-то про очищение. Ольгу всегда веселили эти её ритуальные причуды, но обижать подругу не хотелось. Она с трудом подавляла смешки, стараясь выглядеть как можно серьезнее.

Ванечка надула щеки, выпуская струю воздуха на серебряную бабочку. Затем прочла не то молитву, не то заклятье, и протянула подвеску назад Ольге.

– Теперь это не просто украшение, а амулет, заряженный силой земли, воды, огня и воздуха, – торжественно сообщила она. – Если злые силы попробуют строить козни, просто вспомни о нём, он защитит.

Ольга улыбнулась в ответ. Вряд ли заряженная вещица спасет от реальных проблем, но забота очень трогала. Она поблагодарила Ванечку и засобиралась домой.

Встреча с подругой лечила душевные раны лучше любого психотерапевта. Хотя Ольга прекрасно осознавала, что это временно. Ещё действуют успокоительные, ещё не полностью осознала всё, что успело случиться. Рано или поздно она сорвётся. Но не сегодня. И тем более – не завтра!

Наконец, календарь показал долгожданную пятницу. День пролетел незаметно, хотя Ольга с самого утра маялась в ожидании, то и дело поглядывая на часы. Её интересовал только грядущий вечер. И Виктор. Она старательно навела красоту, надела лучшее платье и отправилась к назначенному месту встречи.

Ольга битый час плутала дворами. Уже темнело, но, по счастью, не холодно. А то пришлось бы пожалеть о выборе платья – слишком уж короткого, с открытыми плечами. Несколько раз сверялась с гугл-картой: адрес верный. Но никакого намёка на ресторан, о котором говорил Виктор. Ей даже в голову не пришло проверить заранее или расспросить – она доверяла любимому. Видимо, стоило бы. Чтобы не пришлось потеряно бродить по всей округе. Не выдержав, набрала знакомый номер, но звонок сбросили.

«Что за шутки дурацкие?» – занервничала Ольга.

Она отказывалась верить, что Виктор мог обмануть или зло подшутить. Но и за собой ошибок не видела: всё верно запомнила, приехала точно куда условились.

За спиной зашуршали мелкие камешки под чьими-то осторожными шагами. Ольга вздрогнула. Только теперь она осознала, что всё это время улицы вокруг были совершенно пусты. А район-то не самый благополучный. И теперь тут появился кто-то кроме неё. Она обернулась – по-прежнему пусто. Во всяком случае, людей здесь не было, только грязный серый кот крался вдоль стены. Узкий переулок, замусоренный, стремительно тонущий в темноте надвигающегося вечера – да откуда тут вообще рестораны? Зачем Виктор позвал её в такое злачное место?

– Здравствуйте, тётя Оля.

Ольга чуть не подскочила. Схватилась рукой за кулон, чувствуя, как сердце в груди резко ускорило ритм. Знакомый ссутулившийся силуэт в капюшоне преграждал ей путь.

– Слава? Что ты здесь делаешь?

– Вас жду.

Нехорошее чувство заскреблось внутри. Столько вопросов, столько мыслей сразу. Ольга спешно отогнала их все.

– Как… Откуда ты узнал, что я буду здесь?

– А я всё про вас знаю, тётя Оля. И это я вас сюда привёл, – засмеялся Славик.

До Ольги медленно доходил смысл его слов, настолько она не хотела им верить. Как и тому, что видела. Конечно, неделя изрядно вымотала её, но не до такой степени, чтобы бредить. Не было никаких причин не доверять своим глазам: Славик, вполне материальный, стоял прямо перед нею. И произносил эти ужасные вещи.

– Виктор не придёт, – ровным тоном сообщил мальчишка. – Позвал вас я.

«Да как?!» – металось в голове.

Она отчётливо слышала в трубке родной голос, подделать его невозможно. Похоже, этот малолетний сталкер попросту следил за ней. Ольга мгновенно вскипела гневом.

– Ах, ты!

– Узнаёте? – перебил Славик.

Он протянул руку. Темнота даже немного отступила перед сиянием шести синих лепестков.

– Это из твоей комнаты, – сдержанно процедила Ольга.

– И это всё? – склонил голову подросток.

Он поднёс цветок к лицу, мертвенное сияние отразилось в распахнутых глазах. Во мраке они казались совершенно чёрными, как две дегтярные лужицы на дне колодцев.

– Я пришёл, – бледные губы шевелились, выплёвывая слова на неизвестном языке, который Ольга почему-то понимала. – За тобой.

Страх мгновенно вытеснил злость. Ольга в ужасе наблюдала, как тень за спиной Славика неестественно удлинилась, перекинулась на стену, обхватила всё здание и залезла на соседнее. В подворотне истерично свистнул внезапно поднявшийся ветер. Или это крик бродячего кота? Она осознала, что хочет немедля сорваться с места и бежать без оглядки. Но не вышло даже пошевелиться, не то, что сделать хотя бы шаг.

– Где Виктор?! – голос Ольги дрогнул.

– В больнице, в Москве, – непринуждённо отозвался Славик. – Попал в ДТП, теперь лежит, подключённый к аппарату. Но это ненадолго.

Его ехидная улыбка обратилась в оскал, жуткий, совершенно лишённый человеческих черт.

– Не смей его трогать! – сорвалась на крик Ольга.

Лицо Славика вмиг приобрело серьезный вид.

– Хотите, чтобы он жил? – продолжил он. – Тогда делайте, что скажу.

– Да кто ты такой? – не выдержала Ольга. – Чего ты хочешь?

– Хотите видеть, какой я на самом деле? – вскинул голову Савик. – Хотите знать моё настоящее имя?

Она понимала, что до сих пор находится на той же улице, в своём городе. Но не узнавала ни толики из того, что видела.

– Ничего не напоминает? – Славик раскинул руки, указывая на стремительно искажающуюся реальность.

Чёрная плесень расползалась по мостовой, стенам домов, окнам. Своей чужеродной сутью она пожирала даже естественные тени, что отбрасывали предметы, и те становились ещё темнее, ещё непрогляднее. Ольге казалось, что из них тысячами глаз смотрит сам первородный хаос, мрак, который испокон века не рассеивал ни единый луч света. Он вился и корчился тугими щупальцами, заполоняя всё вокруг.

А за пожираемым тьмой городом, до самого горизонта, простиралось поле. Тысячи синих шестиконечных цветов тянулись к низкому чёрному небу, покачиваясь под порывами губительного ветра – только они и могли выжить в этом запредельном Аду.

Ольга промолчала. Слова излишни, мальчишка и так знает ответ. Всё это она уже видела на рисунках в его комнате.

– Это мой мир, – продолжил Славик. – Место, откуда я родом, и которого уже давно не существует. С ним погибла моя настоящая мать. Мне осталась только эта иллюзия.

Теперь Ольга окончательно уверилась в том, что перед ней никакой не подросток. Права была Женя… Это какое-то чудовище.

– Она многое узнала, за что и поплатилась, – будто в ответ на её мысли отозвался Славик. – Вместе со своим дружком-следаком. Но они даже на сотую долю не приблизились к правде. Тем не менее, свою роль эти двое сыграли. Да, Женечка заболела не просто так. И мой одноклассник тоже. Как и нашу семью не просто так отдали именно вам.

– Ты…

– Я, – расхохотался Славик. – Спланировал и воплотил. Я мог бы поступить проще, но это было бы скучно. Захотелось поиграть. Я же всё-таки подросток, хех.

– А Тамара? Она такая же, как ты?

– Мама – человек, – тряхнул головой Славик. – Кстати, её зовут не Тамара. Тамара Иванова мертва, как и её сын. Нам пришлось потрудиться, чтобы занять их место. Но маме уже очень много лет. Гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Поэтому…

Хрупкая фигура качнулась, как зыбкий дым. Тень от неё росла ввысь и вширь, заполоняя пространство гротескными формами, тянущими к Ольге извивающиеся отростки. Она застыла, как библейский соляной столб, и только внутри её разрывало ужасом и отчаянием.

– Славик, – голос Тамары рассёк чуждую реальность, рывком выдернув Ольгу из оцепенения. – Хватит, Славик.

Немыслимо, как слепая и беспомощная женщина нашла их в этом переулке, ведь место довольно далеко от её дома. Но да, это Тамара шаркала по мостовой старыми сандалиями, на ходу запахивая заношенный халат. На её лице больше не было той лучезарной улыбки, какую Ольга видела при их первой встрече. Зато морщин многократно прибавилось. Теперь она действительно выглядела древней старухой.

Щупальца отпрянули от Ольги. Тень, заполонившая было собой всё небо, сжалась до прежних размеров.

– Мама…

От голоса существа, казалось, вибрировал эфир.

– Мама, я устал. Я хочу быть собой!

Тамара протянула руки навстречу твари в облике хрупкого мальчишки.

– Знаю, сынок, – отозвалась она. – Я тоже. Я так устала…

Надрывный вой вспорол воздух. Тихий, как стон, но от этого звука у Ольги зажгло в глазах, сердце свело необъяснимой тоской. А длинные пальцы чернее угля уже обвивали старушечью фигуру.

– Тебе нужно отдохнуть, мама.

Тамара охнула и плавно осела на мостовую.

– Поспи, мама. Обо мне позаботится тётя Оля. А я – о ней.

Ольга отрывисто всхлипнула, не в силах сдержать ужас. Это чудовище не пощадило даже свою названую мать. Зажмурившись, она взмолилась всем вышним силам.

Что-то тёплое мягко толкнуло в грудь.

«Если злые силы попробуют строить козни, он защитит», – вспомнила она слова Ванечки.

Ольга пошевелилась, коснулась кулона-амулета. Пошатнувшись, сделала робкий шаг назад. А потом развернулась и побежала. На ходу сбросив неудобные туфли на шпильке, она мчалась изо всех сил, на которые была способна. Не оборачиваясь, не давая себе даже думать о том, что будет, если она не сможет. Пустые улицы перед глазами слились в сплошную подрагивающую черноту, звуки вокруг заглушило собственное дыхание. Босые ноги обжигало порезами об острые камни и битое стекло, но она запрещала себе останавливаться. Пока лёгкие не заныли, готовые разорваться. Пока мышцы не свело от натуги.

Ольга остановилась в незнакомом проулке, привалилась к стене, задыхаясь.

– Мама…

Она вздрогнула, замерла на вдохе, прислушиваясь. В ушах звенело, но звук ей явно не послышался. И это не Славик, голос совсем не похож.

– Мамочка!

Такого просто не могло быть, она это твёрдо знала. Но в то же время отчётливо слышала, тот самый родной, который узнаешь из тысячи – голос своего ребёнка. Ольга завертела головой, оглядываясь. Зажатая меж двух домов, в тесном, пропахшем помойными нечистотами закутке – в таком положении глупо было надеяться на чудо. Но даже здравый смысл, настойчиво твердивший о нереальности происходящего, не мог заглушить вдруг пробившийся в сердце лучик надежды.

– Света? Светочка, это ты?

Укрытая тенью от здания, она прокралась вдоль стены и выглянула. Посреди захлебнувшейся полумраком улицы явственно читался детский силуэт. Ольга сразу узнала хвостик на макушке а-ля восьмидесятые, худенькие плечики. Едва подавив всхлип, она порывисто шагнула навстречу.

– Попалась, мамочка!

Фигура выступила в пятно света. С этим шагом она будто бы вытянулась, перетекла в иную форму. Славик поднял лицо, и Ольга увидела вместо токсично-зелёного взгляда знакомые голубые глаза.

– Мамочка, – губы подростка двигались, но голос не принадлежал Славику.

– Светка… – прошептала Ольга.

– Не бросай меня, мамочка.

На секунду перед глазами застыло родное личико. В уши ввинтился визг автомобильных шин, страшный звук удара, дребезг стекла, детский крик. Легкомысленная серебряная бабочка обожгла грудь, точно раскалённая. И вдруг сорвалась с цепочки, скользнула вниз, звонко стукнувшись об асфальт. В глазах предательски защипало.

– Прекрати! – заорала она. – Не смей напоминать мне о ней, слышишь?!

Утробный хохот оборвал её истерику. Одержимость во взгляде Славика вмиг уничтожила последние слабые надежды на хэппи-энд в этой ужасающей истории, в которую Ольге невероятным образом удалось впутаться. Он сделал несколько шагов, протянул руку.

– Почему я?! – в отчаянии закричала она.

– Потому, что я тебе нужен, – Славик не колебался ни секунды в своей убеждённости. – У тебя же внутри дыра, я сразу понял, как увидел. Так давай я помогу заполнить её. У тебя нет выбора, просто сделай, как говорю. По тебе никто не будет скучать – твой Виктор теперь овощ. Зато живой, как ты и просила. Ты же получишь то, чего так хотела всё это время, и в чём боялась признаться даже себе.

Ольга замотала головой. Кинулась обратно в проулок, но, преодолев всего несколько метров, упёрлась в глухую стену. В отчаянии бросилась на неё, колотя ладонями, и эти удары отняли последние силы и волю. За спиной прогремели шаги. Она безвольно уронила руки и обернулась. В голову вдруг пришло, что это всего лишь сон. Опять кошмар, от которого она вот-вот проснётся в своей комнате, залитой солнцем. Встанет и пойдет на нудную работу…

– Посмотри на меня. Настоящего меня.

При всём желании Ольга уже не смогла бы отвести взгляд. Смотрела, как ломаются кости, прорывая кожу, искажаясь под немыслимыми углами, выстреливая гибкими жгутами мрака. Как мальчишеская голова растягивается, вспучивается гнойными пузырями и лопается, разбрасывая ошметки – нет, не живой плоти, а фальшивой маски, натянутой на гротескную, потустороннюю сущность. Зелёные полусферы трёх пар глаз уставились на неё с того, что невозможно было принять за лицо – настолько оно было чуждо любой известной человеку анатомии.

По глазам резануло. Брызнули слёзы, заливая искажённое ужасом лицо Ольги.

– Моё имя…

Оно тревожно завибрировало в Ольгиной черепной коробке, точно набат под куполом. Забилось в ушах, заклокотало в глотке, и будто упёрлось в глазные яблоки изнутри головы. Не звук, а словно какая-то энергия, прорвавшаяся из иного мира и искажающая земной воздух, выгибающая его в невидимые режущие ленты. Ольга сдерживалась ещё пару секунд, а потом закричала, зажимая веки ладонями. Горячие липкие струйки расползлись между пальцами, стекли к локтям.

Крик перешёл в животный вопль. Она готова была рухнуть на асфальт и корчиться там в агонии, биться умирающим зверем, пока сознание не выключится, избавив от этой пытки.

Но вдруг боль исчезла.

Ольга поняла, что больше ничего не видит. Сплошная чернота, в которой нет ни верха, ни низа, ни контуров, ни даже малейших бликов. И звук чудовищного имени стих. Все звуки исчезли разом, кроме разве что шёпота ветра в ночных закоулках. Или в стеблях странных синих цветов, покрывающих поля потусторонней реальности? Ольга больше не знала, что её окружает – родной город или видение, вызванное существом. Только ветер ласково гладил её лицо, трепал волосы.

Она вздрогнула, когда ощутила прикосновение ледяных пальцев к ладони. Но тут же успокоилась, крепко сжала холодную руку. Словно та была единственным якорем, связывающим с реальностью, которую она больше не могла видеть. Улеглись эмоции, буквально несколько минут назад бушевавшие в сознании. Растревоженное сердце забилось в привычном ритме.

– Мама, – тихий голос Славика раздался над ухом. – Идём домой, мама.

– Нам придётся теперь переехать, – слабо отозвалась Ольга. – А как же моя работа?

– Ничего, мама Оля, – успокаивал её Славик. – Я позабочусь о тебе. Во всяком случае, в ближайшие сто пятьдесят лет.

История Ричарда Моргана

Даниил Лукьянченко

История Ричарда Моргана, пациента парижской психиатрической больницы, единственного выжившего при кораблекрушении 1901 года, записанная и приведённая в более-менее читабельный вид наблюдавшим его врачом Жанном де Жарром.

Ха-ха! Не может быть! Вы мне говорите о том, что «Белый жемчуг» пошёл ко дну, и я – последний выживший?! Думаете, все утонули? Нет, как бы ни так! Не так всё было!

Никто не утонул. Их сожрали! Медленно, по кусочкам, со смакованием… Эти твари… Они не из нашего мира. О нет! Эти существа из другой реальности, что невидима для нас. Но они нас видят! И ждут! Ждут, когда мы попадём в их сети, чтобы сожрать нас всех до единого!

Мы вышли из порта Саутгемптон 20 мая 1901-го года. Плыли в Португалию. Со мной были моя жена Элизабет и дочь Виктория. Погода стояла великолепная, на небе ни единого облачка, корабль, рассекая волны, преодолевал милю за милей. Через два дня судно шло в нескольких сотнях миль от берегов Франции. Я вышел на палубу, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом. Вдали на востоке виднелись тучи, но капитан заверил, что ветер гонит их от нас, поэтому я отбросил свои переживания.

Солнце нещадно пекло, матросы сновали туда-сюда по палубе, а пассажиры (в том числе и я) стояли у бортов, наслаждаясь солёными брызгами и шипением морских волн.

Но идиллия кончилась… Небо почернело за считанные минуты, будто сам Господь лишил мир солнца, подул ужасный ветер. Начался сильнейший шторм – о таких я только читал в газетах. На море спустился густой тёмно-серый туман. Пассажирам приказали разойтись по каютам.

Я и мои девочки сидели в каюте. Виктория очень испугалась, и мы с Элизабет пытались её успокоить, нашёптывая ей придуманные на ходу сказки. Корабль качало из стороны в сторону так, что у меня началась тошнота. В глазах всё плыло, к горлу подступил твёрдый комок.

Ветер выл, словно дикий зверь, направляя на судно гигантские валы. Все на борту вроде бы успокоились и стали ждать окончания шторма… Как вдруг на палубе разразились отчаянные крики матросов!

Они слились в единый гул с грохотом волн и… Рёвом. Не ветра! Их рёвом! Те твари… Они поджидали «Белый жемчуг»! Караулили нас! И смогли поймать в свою ловушку.

Корабль перестало качать, а за иллюминатором была только непроглядная тьма. Крики матросов затихли. Мы сидели в каюте, прижавшись друг к другу и не смея пошевелиться или сказать хоть слово.

Вскоре начали слышать переговоры остальных пассажиров. Кто-то говорил оставаться на своих местах, кто-то предлагал отправиться наверх, чтобы узнать, что случилось.

Нашлись смельчаки, отважившиеся подняться на палубу (я был среди них).

Мы пошли по тёмным помещениям корабля, пробираясь на ощупь к лестнице. Тут и там натыкались на перевёрнутые бочки, ящики с инструментами и прочий груз судна.

Мы поднялись на верхнюю палубу.

Всё вокруг погрузилось в непроглядную тьму, будто мир исчез, оставив только пустоту. Корабль словно висел в воздухе, окутанный могильной тишиной, но издали доносился плеск воды. Моим глазам была видна только палуба, находившееся за бортом – чёрная пустота. У меня возникло чувство, словно я хожу во сне, меня охватила дрожь.

Люди разбрелись кто куда, осматривая место, в котором очутилось судно. Все недоумённо перешёптывались, пытались понять, как выбраться из этой кошмарной пародии на реальность. Казалось, хуже быть не могло, но пришли они…

Чудовища! Твари, живущие за границей нашего материального мира! Они были огромны, их лапы, чем-то похожие на человеческие руки, тянулись из пустоты, хотя самих существ не было видно.

Одна из лап схватила парнишку, стоявшего на носу корабля, и утянула во тьму. Его истошный крик, внезапно оборвавшийся, до сих пор сниться мне в кошмарах.

Я стоял у левого борта, в исступлении рассматривая тянувшиеся к кораблю лапы, как вдруг за спиной раздался крик и рёв, вырвавшие меня из оцепенения.

Я обернулся и в ужасе отшатнулся. Оно схватило двоих и потянуло к себе в пасть! Да, чудовище показало себя! Оно засело у меня в воспоминаниях, как заноза, которую не вытащить! Эта огромная морда, похожая на смесь человеческого лица и змеиной пасти. Глаза, бегающие в разные стороны и ищущие новую жертву. Эти кривые, чёрные от гнили зубы. Нет! Я забуду это, только когда умру.

Те двое… Они превратились в кровавую кашу, перемолотую зубами чудовища.

Я стоял, словно окаменевший. Глаза твари, в которых ни виднелось ни крупицы разума, уставились на меня. Она протянула свою кривую когтистую лапу ко мне, а остальные монстры издали оглушительный рёв. Он и пробудил во мне животный страх и стремление спасти свою жизнь.

Путь к каютам оказался отрезан, и я принял решение. Глупое, трусливое, но единственно верное.

Я прыгнул за борт, прямо в пустоту, в неизвестность. Падал я долго, видя, как корабль, окружённый чудовищами, медленно растворяется во тьме. Их ноги, как колоссальные столбы, тянулись откуда-то из глубин бездны.

Я бросил их… Моих девочек. Элизабет и Викторию… Господи, я надеюсь, ты простишь мне этот низкий поступок!

Вокруг воцарилась тишина, я продолжал падать. Вдруг подо мной послышался плеск волн и гомон чаек. Тьма быстро начала рассеиваться, сменяясь ярким солнечным светом и голубизной неба. Через пару мгновений я упал в воду. Всплыв на поверхность, я ухватился за обломок доски и отдал себя воле волн.

Через несколько часов, а может дней или недель, меня нашло маленькое судёнышко, шедшее к порту Дюнкерк.

Я рассказал капитану о том, что я с борта «Белого жемчуга». Его лицо побелело. Он сказал, что судно затонуло при сильном шторме два года назад.

Я спорил с ним, доказывал, что шторм был от силы часов пять назад, но капитан был непреклонен и показал мне календарь. Тысяча девятьсот третий год…

А по прибытии в Дюнкерк меня передали властям и привезли сюда.

Они приходят по ночам

Александр Лещенко

Посвящается моей соседке с четвёртого этажа и троглодитам из игры «Heroes of Might and Magic III».

– 1 —

– Они приходят —

– Они доберутся до меня, – нервно шептала женщина. – Они убьют меня.

Капитан Иванов ещё раз окинул её взглядом. Женщине было уже за сорок – хорошо за сорок. Она красила волосы в рыжий цвет и, судя по лицу, можно было предположить, что она уже сделала пару пластических операций. Лицо шестнадцатилетней девушки, но руки выдавали возраст.

По правде сказать, капитан относился к таким людям с презрением. По его мнению, они старались убежать от времени или же, если были слишком стары, чтобы бегать, пытались обмануть его. Хотя обманывали только самих себя. Сам Иванов никогда не стеснялся своего возраста и тела. Хотя, посмотрев на его выпирающий пивной живот, хотелось посоветовать капитану сбросить килограммов двадцать, а то и все тридцать.

Женщину звали Светлана Адольфовна Берликова. Она работала преподавателем русского языка и литературы в частной школе-гимназии №6. Берликову нашли в состоянии глубокого шока рядом с подвалом пятиэтажного дома, в котором она жила. Её квартира находилась на четвёртом этаже. Что женщине могло понадобиться в подвале в час ночи? Она вся была в какой-то мерзкой зелёной слизи и в крови – частично в своей, частично в чужой. Только сейчас Светлана понемногу начинала приходить в себя.

– Кто хочет убить вас? – спросил сержант Семёнов, проводивший вместе с капитаном Ивановым допрос Берликовой.

– Эти твари! – выкрикнула женщина. – Вы что до сих пор так ничего и не поняли?! Они доберутся до меня, до вас – они хотят убить всех! Всех людей!!

– А я-то думал, что они хотят убить только вас? – искренне удивился Семёнов, но замолк, когда Светлана Адольфовна метнула в него смертоубийственный взгляд.

– Пожалуйста, успокойтесь и постарайтесь описать их, – сказал Иванов.

– Представьте себе гигантскую лягушку, ростом около метра, с когтями на всех четырех лапах и двойным рядом больших острых зубов. Она ходит на двух ногах, как человек. Кроме того, у неё один огромный, красный, треугольный глаз – прямо в центре лба.

– Да, симпатяга, ничего не скажешь, – протянул Семёнов и заработал ещё один смертоубийственный взгляд.

– Но внешность этих лягушек ещё не самое страшное, – продолжила Берликова. – Они могут проникать в любое помещение, и даже самые надёжные двери для них не помеха.

– Вы хотите сказать, что они передвигаются под землей? – спросил Иванов.

– Не совсем так, – ответила Светлана Адольфовна с видом учительницы, исправляющей ошибку своего ученика. – Хотя тварям и это по силам. Видите ли, они каким-то образом могут проделывать отверстия в стенах, но не насовсем, а лишь на некоторое время. Пролом, пробитый ими, через некоторое время исчезает, а стена становится такой, какой была прежде.

Семёнов не смог сдержать ухмылки.

– Хватит ухмыляться! – бросила Берликова сержанту. – Я вижу, что вы мне не верите. Ну что ж, я расскажу вам, как всё это началось.

Был вечер четвёртого июня. Боже мой, прошло только два дня, а мне кажется, что миновало уже несколько лет. Я сидела в зале и читала, когда внезапно услышала странный шорох. Не скрип двери, не ветер в трубах, а именно приглушённое шуршание – как будто кто-то потихоньку скребётся за стеной или даже в самой стене. Я подумала, что это возможно таракан или мышь, но шорох был слишком громким. Шум шёл из кухни.

Я посмотрела на часы. Стрелки показывали без двадцати двенадцать. Мне не хотелось покидать освещённый зал и идти на кухню по тёмному коридору. Но я всё-таки пошла. Нащупала выключатель, нажала. Лампочка в коридоре быстро вспыхнула и тут же погасла. Шуршание в кухне начало постепенно стихать.

«Света, успокойся и иди, посмотри, что там творится на твоей кухне», – мысленно приказала я себе.

Я быстро прошла на кухню и прежде чем включить свет, представила себе, что и здесь лампочка может перегореть. Тогда придётся идти назад в зал в полной темноте. А вдруг, когда я буду проходить мимо ванной или туалета, оттуда высунется чья-то когтистая лапа и схватит меня!

Но я отбросила прочь эти дурацкие мысли и включила свет. Ничего особенного не случилось. Лампочка послушно загорелась и осветила пустую кухню. Хотя постойте, что это за огромная щель рядом с холодильником? Я помотала головой и моргнула несколько раз. Щель исчезла.

«Наверное, показалось», – решила я и пошла спать.

Но представьте себе моё удивление и даже испуг, когда то же самое шуршание раздалось уже рядом с моей софой. Сначала я подумала, что это Танька – девчонка, которая живёт сверху. Пару раз я уже поднималась наверх и учила её вежливости. А то, как начнёт посреди ночи со своими подружками по комнате скакать. Если мать её не может приструнить, то это сделаю я.

«Бедная девочка», – подумал капитан Иванов. – «Такой стерве стоит открывать дверь только за тем, чтобы послать её на хрен».

– Но это не могла быть Танька, – продолжила Берликова. – Она уехала в Ростов к своей бабушке. Тут до меня дошло, что я почти одна во всём подъезде. Все куда-то разъехались. Моя мама живёт отдельно, дочка учится в другом городе, да и другие соседи были – кто на море, кто у родственников. Не считая семьи алкаша Гешки со второго этажа, я была единственным человеком в подъезде. Стало неприятно, даже страшно, а шуршание всё усиливалось. Такое впечатление, что стену изнутри кто-то грыз.

Внезапно от неё пошёл резкий, отвратительный запах. Я вскочила, включила свет. Правее моей софы появилась вертикальная щель, прямо на моих глазах она стала расширяться. Из образовавшегося пролома потянуло смрадом гнилого подвала. Я подошла поближе, и, глянув вниз, увидела что-то зелёное, поднимающееся из мрака. Это была гигантская человекоподобная лягушка, у которой в центре лба горел красный глаз. Тварь что-то бросила в меня, но я успела увернуться.

Брошенный предмет вспорол кожу на плече и воткнулся в потолок рядом с люстрой. Пролом начал быстро затягиваться и скоро совсем исчез. Я дотронулась до стены. Её поверхность была совершенной гладкой: без единого изъяна. И если бы не рана на плече и штука, торчащая из потолка, можно было подумать, что всё это мне почудилось. Я пригляделась к предмету. Он был похож на копьё – обычная короткая палка с железным наконечником.

– Светлана Адольфовна, кажется, мы знаем, кто они, – с серьёзным видом изрёк Семёнов. – Это просто заблудившиеся туристы из племени пигмеев. Они приехали в Россию, но потерялись. Из-за нашего сурового климата у них позеленела кожа, а из-за отсутствия еды им пришлось есть кирпичные стены.

– Ах ты, долбанутый идиот! – завопила женщина.

Она бросилась на милиционера. Сержант и капитан заломили Берликовой руки за спину, прижали её к столу и подождали, пока она не прекратила вырываться. А потом милиционеры силой усадили женщину назад на стул.

– Вам, дамочка, не помешал бы укольчик чего-нибудь успокаивающего, например, морфия, – прокомментировал случившееся сержант и добавил. – Ну или хотя бы смирительная рубашка.

– Пошёл ты на хрен, мусор! – огрызнулась разъярённая женщина.

– Ай-я-яй! Что скажут о вас ваши ученики? Вы ведь преподаёте русский и литературу, а сами так плохо выражаетесь, – покачал головой Семёнов.

– Хватит! – рявкнул Иванов и сурово посмотрел на сержанта. – Ты – заткнись! А вы, – он повернулся к Берликовой, – успокойтесь и продолжайте.

– 2 —

– Они подбираются ближе —

Светлана Адольфовна глубоко вздохнула и возобновила прерванный рассказ.

– Я выдернула палку-копье из потолка и тут мне в голову пришла мысль, что тварь целилась не в меня, а в люстру. Я заметила, как скривилась её морда, когда она попыталась влезть в комнату. Причиной был свет. Этим монстрам не нравится свет.

На лестничной клетке кто-то замяукал. Там был мой кот – Барсик. Я бросилась к входной двери, но едва открыла её, как в стене напротив появилась большая дыра. Из неё выскочило зелёное чудовище, схватило моего Барсика и нырнуло назад во тьму. Дыра мгновенно затянулась. А из-за стены, нет, я бы даже сказала в самой стене, послышалось приглушённое жалобное мяуканье. Затем оно смолкло.

Я, что есть силы, ударила по стене, в надежде сломать её, ведь буквально несколько секунд назад её распороли, словно бумагу ножом. Но все мои усилия оказались напрасны – там, где раньше была «бумага», теперь снова был кирпич.

Я зашла обратно в квартиру и накрепко закрыла дверь. Интересно, надолго ли бы защитила меня деревянная дверь от существ, для которых и кирпичная стена не помеха? Пройдя на кухню, я достала из ящика острый нож и большой тесак, которым обычно обрубаю мясо с кости. Но больше всего мне захотелось оказаться в доме у мамы. Там, в комнате отца, были спрятаны двухстволка и помповый дробовик, а также патроны к ним.

Папа любил охоту, целыми днями пропадал в лесу со своими друзьями. Он даже меня научил стрелять. Как-то раз один из его пьяных дружков нажрался и, приняв моего отца за оленя, которых в наших краях отроду не водилось, всадил ему заряд дроби в голову. Папу хоронили в закрытом гробу. Я хотела сдать оружие и патроны, но мама оставила их на память об отце.

Подумав об оружии, я вспомнила про милицию. Ну и дура же! Надо было сразу туда позвонить. Я подняла трубку, собираясь набрать номер. Глухо, как в заброшенном склепе на старом кладбище. Да и вряд ли бы вы успели вовремя.

Женщина прервала рассказ и невесело усмехнулась.

– Нет, правда, извините, конечно, ребята, – проговорила Берликова, увидев обиженное лицо капитана Иванова. – Но если человек звонит в милицию и говорит, что к нему ломятся громилы в масках, бравый милицейский патруль «сразу же» выезжает на место преступления, а, приехав, они обнаруживают мёртвое тело хозяина и обчищенную квартиру. Так что иногда лучше сразу звонить не в «02», а в «03». А ещё лучше сразу в морг – хлопот меньше будет.

Видимо шутка ей очень понравилась, потому что Светлана Адольфовна истерически захихикала.

– Но я немного отвлеклась, простите, – извинилась она. – Так вот, только я вооружилась ножом и тесаком, как на лестничной клетке опять послышалось мяуканье Барсика. Я подошла к двери и уже собиралась открыть её, как вдруг что-то насторожило меня. Ну, знаете, такое чувство бывает, когда вы хотите свернуть в тёмный переулок, но внутренний голос говорит вам, что там может оказаться маньяк-убийца или кое-что похуже, прячущееся в темноте. Это чувство – словно внутренняя сигнализация. Я посмотрела в глазок.

Там были они! Теперь я разглядела тварей получше. Ростом около метра, зелёная кожа, покрытое струпьями и наростами тело. В центре сморщенной, как гнилое яблоко, головы мерцает красный треугольный глаз. Их было шестеро: двое с копьями, остальные с короткими ножами. Одна из лягушек стояла к двери ближе, чем остальные. Она открывала и закрывала пасть. Монстр мяукал – имитировал голос Барсика!

Внезапно все шестеро уставились прямо на меня. Я знала, что они не могут меня видеть, но они видели. Моя правая рука, перестав мне подчиняться, положила тесак на тумбочку рядом с входной дверью, потянулась к первому замку двери и открыла его.

Чудовища продолжали смотреть на меня: в красных глазах была сосредоточенна подчиняющая меня сила. Мои пальцы нащупали ключ во втором и последнем замке двери. Ещё два поворота ключа, и зелёные уродцы набросятся на меня. Но тут мокрая от пота рука соскользнула с ключа, и я порезалась о нож, который всё ещё держала перед собой. Боль привела меня в чувство. Отшатнувшись от глазка, я быстро закрыла дверь на оба замка. Лягушки почти добрались до меня.

– Минуточку, но если эти твари могут проникать сквозь стены, – перебил Берликову Семёнов, – тогда зачем им было нужно, чтобы вы открыли дверь?

– Я тоже об этом думала, и пришла к выводу, что, разрушая стены, они тратят больше усилий. Им легче просто загипнотизировать жертву. И их красный глаз, может и не глаз вовсе, а своеобразный орган восприятия.

Светлана Адольфовна взяла кружку кофе, которую принёс один из милиционеров, и, несмотря на то, что кофе был горячий, сделала пару больших глотков.

– Спустя какое-то время я услышала крики. Кричали снизу. Затем раздался громкий топот. Кто-то бегал по подъезду, стучался во все двери и при этом громко кричал: «Помогите!». Я посмотрела в глазок, и, увидев там подъездного алкаша Гешку, открыла ему дверь. Мне было так страшно и одиноко, что даже присутствие этого ничтожества на моей лестничной клетке приободрило меня. На лбу у Гешки красовался глубокий порез, а левый рукав рубашки превратился в кровавые лохмотья.

– Светлана Адольфовна, помогите! – бросился он ко мне.

Я чуть не пырнула его ножом.

– Что случилось, Гена?

– Они! Они убивают мою семью! – истошно закричал Гешка.

Фамилия Гешки – Фидорченко. О, это была ещё та семейка! Как я уже говорила, они жили на втором этаже.

Сам глава семейства по имени Гена, Гешка была его кличка, законченный алкоголик; жена, по-моему, медсестра, тоже была не прочь приложиться к бутылке; про их дочку ничего плохого сказать не могу, как и хорошего тоже; а вот сынок, Андрей, дебил каких свет не видывал. Да не просто дебил, а злой и жестокий дегенерат. Однажды, поднимаясь домой, я застала его за тем, как он избивал ногами маленькую собачку. При этом он отвратительно ухмылялся и пускал слюни.

И вот эту семейку я должна была идти спасать.

– Пойдёмте, пойдёмте скорей, – опять запричитал Гешка.

– Ну что ж, пойдём, – сказала я и вручила ему тесак.

Вдвоём мы стали осторожно спускаться по лестнице. Снизу раздался громкий крик, затем стон.

– Не надо, пожалуйста, не надо, – стонал кто-то. – Пожа…

Стон прервало отвратительное бульканье.

Мы добрались до квартиры Гешки и зашли внутрь. Фидорченко не отличались особой чистоплотностью, но теперь их квартира больше походила на бойню. В прихожей лежала девочка: ей оторвали руку и перерезали горло. Ниже плеча не было ничего, кроме куска истерзанной плоти и лужи крови, которая всё еще продолжала течь из страшной раны. Сына Гешки попросту прибили копьем к стене. Он был ещё жив, но протянул недолго.

– Папа, – прохрипел Андрей, давясь кровью. – Они утащили маму в зал.

Кровь обильным потоком полилась изо рта мальчика, и он затих. Из зала послышалось мерзкое чавканье, как будто кто-то прокручивал мясо в мясорубке. Я вместе с Гешкой ворвалась в комнату. Его жена лежала в углу, рядом с телевизором, а шесть лягушек пожирали её тело.

Прямо на моих глазах склизкий монстр поднял небольшой топорик, отрубил женщине ступню, забросил её в пасть и принялся тщательно пережёвывать. Одну ногу они уже почти доели и начали жрать вторую. Несмотря на большую потерю крови, Гешкина жена находилась в сознании. Но она могла лишь моргать глазами и тупо мычать, так как вместо рта у неё была кровавая дыра.

Чудовища почувствовали наше присутствие и атаковали. Я взмахнула ножом. Лезвие вонзилось в шею ближайшей твари. Вонючая зёленая жижа хлынула из раны и залила меня с ног до головы. Гешка успел разрубить череп другого монстра, когда совершенно неожиданно все четыре оставшиеся лягушки бросились на него и повалили на пол. Это был мой шанс, и я побежала к выходу из квартиры.

– Значит, вы просто бросили его? – вставил Семёнов.

– Да, вашу мать, а что ещё я могла сделать?! Я заметила, что в стене появились ещё три провала и из них вылезают поганые карлики. Я попыталась убежать из подъезда. Мне даже удалось выскочить на улицу, но проклятые лягушки уже поджидали меня там. Их было где-то штук пятнадцать-двадцать, может быть больше. Взяв подъезд в кольцо, они начали медленно приближаться. Мне ничего не оставалось делать, как только кинуться назад в свою квартиру.

Я бросилась обратно в подъезд. Они гнались за мной в полной темноте. Я знала, что если споткнусь – это будет конец. Но мне удалось добраться до квартиры. Прошло где-то полчаса, и я услышала стоны за входной дверью. Гешка. Он не просто стонал – он выл.

– Помоги мне, Света! Открой дверь! Мне так больно!!

Я посмотрела в глазок. Там действительно оказался Гешка, а не лягушка, имитирующая его голос. Только теперь бедный алкаш был весь в крови и полз по полу, оставляя за собой тёмно-красный след. Да, ему хорошо досталось, кровь сочилась из множества глубоких ран. Гешку использовали, как приманку.

– Убирайтесь к чёрту, зелёные уроды! – прокричала я.

Твари поняли, что их затея провалилась. Четыре силуэта вышли из тьмы, их лапы сжимали небольшие ножи. Лягушки принялись методично резать несчастного алкаша на куски – так повар потрошит рыбу, прежде чем бросить её на сковородку. Начали они с ног. Гешка истошно вопил. Я зажала уши руками, но всё равно слышала его крики. Вскоре вся лестничная клетка была залита кровью.

Внезапно стена прихожей треснула, и оттуда с проворством паука выбралось зелёное отродье. Недолго думая, я схватила первое, что попалось под руку – копьё лягушек – и метнула его в монстра. Копьё пробило череп твари, и та, забившись в конвульсиях, рухнула назад в провал. Дыра закрылась, а вот Гешкины крики и не думали прекращаться.

Весь остаток ночи я слышала шуршание. Оно доносилось буквально отовсюду. Я думала, что они снова попробуют убить меня, но под утро всё стихло. В квартире стало светлее. Начинался новый день и теперь всё, что произошло со мной ночью, казалось просто кошмарным сном.

Я посмотрела в глазок, но ничего ужасного там не увидела: ни крови, ни расчленённого трупа Гешки. Лестничная клетка была девственно чиста. Я побежала на второй этаж, к квартире алкоголика. Но её дверь оказалась заперта. Единственными доказательствами, подтверждающими существование зелёных чудовищ, были порезы и синяки на моём теле, а также вонючая жижа – их кровь, на лезвии моего кухонного ножа.

Однако я прекрасно помнила всё, что со мной произошло. Бывают, конечно, сны похожие на реальность, но реальность не похожа на сон. Зелёные уродцы замели за собой следы. Я была уверена, что этой же ночью они попытаются избавиться от ещё одной улики, точнее от свидетеля – от меня.

– Но, тем не менее, вы остались живы, – заметил Иванов.

– Да, жива, потому что дралась за свою жизнь. Или вы предпочли бы найти мой искромсанный труп?

– Ну зачем же вы так говорите? – нахмурился Иванов. – Мы ведь хотим помочь вам.

– Помочь? Тогда почему не верите мне? Почему смотрите, как на сумасшедшую?!

– Светлана Адольфовна, пятого июня, в пять часов тридцать минут утра, вы позвонили в милицию, и к вам выехал дежурный наряд. И они ничего не нашли: ни в вашей квартире, ни в квартире Фидорченко. Кстати, чтобы туда попасть, пришлось выломать дверь, а ремонт, насколько я понял, вы оплачивать не собираетесь. Мёртвых и изуродованных тел там не было. Допустим, их успели спрятать.

Но, согласно вашему описанию, существа, напавшие на вас и на семью Фидорченко, больше похожи на зверей, чем на людей, причём не только внешне, но и по своим повадкам. А зачем же зверю скрывать тот факт, что он кого-то убил? Он съест столько, сколько ему надо, а остальное просто бросит.

– Они не звери, но и не люди, – прошептала Светлана Адольфовна. – Единственное, в чём я точно уверена, так это в том, что бестии не выносят яркий свет, особенно солнечный. Поэтому они активны ночью.

– И что же вы предприняли дальше? – спросил капитан.

– Я поехала к маме и забрала оружие отца: помповый дробовик и двухстволку, а также все патроны к ним, которые смогла найти. Кроме того, я прихватила папин охотничий нож, маленький фонарик и рюкзак. Патроны, нож и фонарик спрятала в рюкзак, а оружие завернула в ковер. Затем вызвала такси и доставила всё домой. Потом я съездила на рынок и купила два мощных фонаря с лампами дневного света, а также несколько мотков изоленты. Вернувшись домой, я в первую очередь зарядила оружие, изолентой примотала к нему фонари и, поставив будильник на девять часов вечера, легла спать.

– Почему же вы не остались у матери? – поинтересовался сержант.

– Я не хотела подвергать её опасности. Ведь убить-то хотели только меня одну, а так могли ещё и её заодно.

– А как же друзья, знакомые, коллеги. Почему вы не попросили помощи у них? – продолжал настаивать Семёнов.

– Они предложили бы мне только одну помощь – помощь психиатра. Милицейский наряд, выслушав мою историю, просто принял меня за очередную ненормальную. Да я и не ждала особой помощи. Знаете такую пословицу: «Если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам».

– И что же вы хотели сделать? – спросил капитан Иванов.

– Убить их всех! – воскликнула Берликова. – Они хотели убить меня, но не смогли. Теперь была моя очередь быть охотником! Будильник зазвонил в девять. Я мгновенно проснулась и проверила своё снаряжение. Хозяйка готова встретить «дорогих» гостей.

– 3 —

– Они нападают и уходят —

Прошло два часа и уже порядочно стемнело – гости что-то запаздывали. Мне надоело ждать, и я пошла на кухню, чтобы сварить себе кофе. Тогда-то всё и началось.

Две лягушки выскочили из ванной, одна из туалета, ещё три выбежали мне навстречу из кухни. В стенах стали появляться многочисленные дыры и провалы, из которых лезло подкрепление. Я кинулась назад в зал, схватила двухстволку. Три зелёных ублюдка уже почти догнали меня. Развернувшись, я выстрелила сразу из обоих стволов – с такого близкого расстояния трудно промазать. Дробь разорвала лягушек на кусочки, и их ошмётки разлетелись по всей комнате.

В зал вбегали всё новые и новые монстры.

Я сменила двухстволку на помповый дробовик и принялась без остановки жать на спусковой крючок и передёргивать затвор оружия. Одной твари я отстрелила полголовы, другую угостила дробью в живот, ещё одна получила порцию такого же свинцового гостинца прямо в глаз. Но вскоре помповый дробовик опустел.

Мне удалось перезарядить двустволку. И тут вдруг погас свет. К этому я была готова и включила один из фонарей. Свора теней бросилась врассыпную: свет пугал их больше, чем дробь. Мощным залпом я убила сразу четверых. Смрадные внутренности заляпали лицо. Одна из бестий попыталась ткнуть меня копьем, но я раскроила ей череп прикладом двустволки.

Они дрогнули и стали отступать, ведь жертва оказалась им не по зубам. Но тут подстреленный склизкий уродец подполз ко мне, ухватился за ногу, и я упала. Подбежали ещё несколько лягушек.

«Это конец!» – мелькнуло у меня в голове.

Но вместо того, чтобы убить, они просто оглушили меня, ударив древком копья в висок, и куда-то понесли.

Дальнейшее я помню очень смутно. Меня вынесли из подъезда и потащили в подвал нашего дома. В самом тёмном углу подвала появился большой провал в стене – туда-то меня и втянули. Там была полнейшая темнота. И ещё вода. Вы же знаете, что из-за чрезмерных осадков многие дома в нашем городе подтопило. И если в подвале вода доходила до щиколотки, то там, куда они меня втащили, она поднималась уже до колена. Правда, об этом я узнала немного позднее.

Зелёные отродья уверенно шли вперед. Не могу сказать, как долго продолжалось наше подземное путешествие, но, наконец, они остановились. По гулкому эху от шагов я поняла, что нахожусь в пещере немаленьких размеров. И здесь словно проходила целая конференция поганых земноводных – во тьме мерцали сотни красных треугольников. Меня бросили на землю.

Раздалось громкое шуршание, ко мне направился глаз гигантских размеров. Он был в четыре раза больше, чем другие. Я принялась лихорадочно соображать, что же делать дальше: на поясе в ножнах у меня всё ещё висел охотничий нож, а в кармане джинсов лежал маленький запасной фонарик. Глаз становился всё ближе и ближе. Я быстро вытащила фонарик, включила его и направила на тварь луч света. Лучше бы я её не видела.

Чудовище было огромным: рост – примерно два или даже три метра, вес – более двухсот килограмм. Великан среди пигмеев. У существа был странно деформированный живот, что говорило о двух вещах: это самка и она беременна. А, как известно, беременным женщинам нужно хорошо питаться. Перспектива стать ужином королевы-матки зелёных уродцев, меня, признаюсь, не сильно вдохновляла.

Пользуясь тем, что свет фонарика привёл всех собравшихся монстров в замешательство, я выхватила нож из ножен, размахнулась и метнула его прямо в глаз самки. Интуиция подсказывала мне, что это было самое уязвимое место исполинской твари. Глаз потух, из него потекла зелёная слизь. Чудовище задёргало безобразными лапами, покачнулось и рухнуло вперёд, чуть не придавив меня. Упав, самка больше не шелохнулась. Я убила ее.

Все лягушки в пещере потянулись ко мне, и я ощутила почти физическую волну ярости, исходившую от них. Теперь, когда от моих рук погибла их королева-матка, они хотели не просто убить меня, а медленно разорвать на тысячи кусочков. Я побежала назад, по колено в воде, не разбирая дороги. Спотыкалась, падала, вставала и снова продолжала бежать. Зелёные демоны были везде. Их когтистые лапы хватали меня и оставляли длинные царапины на руках, на ногах, на спине.

Одна крупная тварь сразу обеими лапами вцепилась мне в бедро. Я вырвалась, упала и ушла под воду с головой. Быстро вынырнув, я продолжила гонку со смертью. Свет фонарика стал меркнуть, наверное, в него попала вода. Ещё минута, а может и меньше, и тьма, наполненная мерзкими склизкими отродьями, навсегда стала бы моей могилой.

Впереди вспыхнула полоска света. Это был проход в подвал. Монстры почувствовали, что жертва уходит от них, и удвоили усилия. Я добралась до подъёма, который резко уходил вверх – навстречу свету. Две зелёных бестии накинулись на меня сверху. Но спасение было близко, это придало мне сил. Одно чудовище я просто отшвырнула с дороги, а второму вцепилась в шею и резко дёрнула в сторону так, что у него хрустнули шейные позвонки.

Я ринулась к свету, и, пробив тонкий слой штукатурки, вылетела в подвал, упав лицом в грязь. Затем вскочила и пулей вылетела из этого богом проклятого места. Снаружи толпились люди, разбуженные моими выстрелами и топотом подземных тварей. Я была на пределе своих сил, точнее, их у меня уже совершенно не осталось. Всё поплыло перед глазами, и я потеряла сознание. А потом вы привезли меня сюда и стали допрашивать.

– Ну что ж, Светлана Адольфовна, спасибо за столь подробную дачу показаний. Для вашей же безопасности остаток ночь вы проведёте в отделении милиции, – сказал капитан Иванов и повернулся к Семёнову. – Сержант, пошли, выйдем. Нам надо кое-что обсудить.

Иванов и Семёнов вышли в коридор, оставив Берликову наедине с её мрачными мыслями.

– Капитан, вы действительно поверили во весь этот бред про зелёных человечков?

– Не совсем. Понимаешь, в её показаниях есть доля правды. Допустим, эти лягушки жили себе где-то под землёй, но из-за сильных осадков их пещеры начало затапливать водой и им пришлось подняться выше. И тут они сталкиваются с людьми. Вспомни, сколько за последний месяц пропало человек. Да ещё не забудь те семь трупов, которые мы обнаружили в подвалах домов. Кстати, они находятся в том же районе, где живёт Берликова. А что ты скажешь о многочисленных убитых и частично съеденных домашних животных?

– Это могли сделать подростки-садисты или какой-нибудь псих, но уж точно не лягушки-великаны. Как там сказала потерпевшая – «они приходят по ночам». У-у-у-у, как страшно. Прямо как в одной из песен «Rammstein».

– «Rammstein?» Кто это? – удивился капитан.

– Не кто, а что. Рок-группа. У меня сын ею увлекается. Так вот, у них есть песня, «Mein herz brennt» называется, которая полностью совпадает с показаниями Берликовой. Правда, там, вроде, никого не убили, – ответил сержант.

– Ладно, уймись, Семёнов, не до шуток сейчас. Давай, приставим пока к потерпевшей охрану, а сами съездим и осмотрим место происшествия.

Сержант отправился исполнять приказ, а Иванов вызвал подкрепление. Затем они и ещё два стража порядка с автоматами сели в милицейский «уазик» и поехали к дому Берликовой. Тьма, обступившая автомобиль со всех сторон, действовала на Иванова угнетающе. Машина остановилась у белеющей во мраке пятиэтажки.

– Сначала осмотрим квартиры? – предложил сержант.

– Не вижу в этом особого смысла. Утром там ничего не нашли и не думаю, что сейчас мы там что-то обнаружим. Поэтому сперва подвал, а уже потом всё остальное, – ответил Иванов.

Про себя капитан усмехнулся, увидев, как побледнело лицо Семёнова. Да и его самого не очень-то это радовало. Нет, он не был старым трусом, но шляться по тёмному подвалу, рискуя вляпаться в какую-нибудь мерзость, занятие не из приятных.

– Почему там так темно? – подал голос один из автоматчиков.

– Видно проводка перегорела из-за влажности. Так, ребята, берём фонарики и идём вниз, – распорядился Иванов.

Милиционеры стали спускаться в подвал. Тьма начала сгущаться вокруг них, но быстро отступила перед светом фонариков. В подвале было душно и сыро. Кое-где уровень воды действительно доходил до щиколотки, но попадались и совершенно сухие места. Послышался мерзкий запах.

– Ну и вонища! Должно быть здесь кто-то сдох, – сержант зажал нос рукой.

Свет фонарика упал на разложивший труп собаки: у неё не хватало задней части туловища. Рядом с трубами отопления валялся труп обезглавленной кошки. Но следующая находка вогнала всех четверых стражей порядка во временный ступор. Это была наполовину обглоданная человеческая рука, вместо пяти пальцев осталось только два. Оружие вмиг оказалось в руках милиционеров. Иванов и Семёнов имели при себе пистолеты «Макарова», два других милиционера – автоматы «Калашникова».

– Ты всё ещё считаешь, что это подростки? – прошептал капитан.

– Нет, – выдавил из себя сержант. – Здесь прямо как на кладбище домашних животных. Смотрите, вон кошка без лап, а тут ещё не поймёшь чьи кости.

Если до спуска в подвал лицо сержанта было бледным, то теперь оно просто побелело от страха.

– Больше всего несёт оттуда, – широкоплечий милиционер направил луч фонарика в угол подвала и подошёл к стене. – Здесь какая-то щель.

– Расчистите проход, – приказал капитан.

Служители закона заработали прикладами автоматов. Тонкий слой штукатурки крошился и осыпался под их ударами.

– Наверное, здесь была дверь между подвалом и старой канализационной системой, – предположил Иванов и добавил. – Если бы не рассказ потерпевшей, мы бы просто проигнорировали эту щель.

– Капитан, взгляните сюда, – позвал один из автоматчиков.

Милиционеры расширили отверстие в стене, так что теперь туда можно было пролезть. Иванов просунул голову внутрь и заметил спуск вниз.

– Придётся вызывать подкрепление, – обратился он к сержанту.

– Да зачем? Я пойду вперёд и всё осмотрю, – широкоплечий автоматчик пролез в проход и устремился вниз.

Его силуэт исчез во тьме. Внизу захлюпала вода.

– Здесь повсюду зелёная слизь, – услышали они его голос. – Куча мёртвых животных, а также… О, боже! Что это за хрень?!

Они услышали треск автоматной очереди и, ринувшись в проход, увидели милиционера, который отступал назад и стрелял в темноту. Из мрака, громко шурша и хлюпая, на них что-то надвигалось. Лягушки-монстры, о которых рассказывала Светлана Адольфовна.

Лучи фонариков выхватывали из темноты: зелёные уродливые тела; оскаленные морды с красными треугольными глазами; зубастые пасти, из которых стекала слюна. Твари были небольшого роста, но это не делало их смешными или безобидными. Рассказ Берликовой перестал быть бредом.

Теперь уже все милиционеры палили по лягушкам, выползающим из темноты. Широкоплечего стража порядка схватили за ноги и утянули вниз – он вскрикнул и затих. Несколько метательных ножей воткнулись в лицо другого автоматчика. Капитан понял, что запахло жареным и принялся за шиворот оттаскивать стреляющего сержанта к лестнице из подвала.

– Мы не можем бросить их! – прокричал Семёнов.

– Они уже мертвы! Хочешь присоединиться к ним?! – проорал в ответ Иванов.

До сержанта, наконец, дошло, что милиционерам уже не помочь, и он побежал следом за Ивановым. Вылетев из подвала, они рванулись к «уазику». Семёнов затравленно оглянулся и содрогнулся от ужаса. Зелёные карлики продолжали преследовать их. Иванов запрыгнул внутрь автомобиля и завёл мотор. Сержант распахнул дверцу «уазика», но тут ему в ногу впилось копье. Застонав, он упал на землю. Чудовищные пигмеи были уже близко.

Капитан схватил запасной автомат, лежавший на заднем сидении автомобиля, и несколькими очередями скосил первые ряды земноводных. Затем он выдернул копье из ноги Семёнова и помог тому залезть в машину. Иванов вдавил педаль газа в пол и «уазик», взвизгнув шинами, понёсся прочь от пятиэтажки.

Машина затормозила только у отделения милиции, где Иванов оставил Берликову. В здании творилась какая-то чертовщина. Слышались крики и выстрелы. Прямо на глазах у изумлённых милиционеров, одного человека выбросили со второго этажа.

– Ты как? Сможешь идти? – капитан кивнул на ногу Семёнова.

– Смогу.

Иванов отдал сержанту свой пистолет, а сам взял автомат. Перезарядив оружие, милиционеры направились к зданию.

В холле навстречу милиционерам выбежало пять склизких монстров. В Иванова полетело копье. Он увернулся и автоматной очередью уничтожил троих. Зелёные тела разлетелись в стороны, словно кегли от удара тяжёлого шара для боулинга. Сержант пристрелил двух оставшихся тварей. Перешагнув через трупы, Иванов и Семёнов пошли дальше.

Из холла они направились в левый коридор, потом повернули направо. По пути милиционерам попадались трупы людей, но и тел зелёных карликов было немало. Комната, где они оставили Светлану Адольфовну, располагалась в конце коридора. Перед дверью лягушка жрала лицо человека, проткнутого копьём. Семёнов продырявил твари башку, пальнув в неё из пистолета.

Они зашли внутрь. Посреди комнаты зияла огромная чёрная дыра, рядом с которой лежали два мёртвых милиционера и четыре мёртвых лягушки. Из темноты доносились отчаянные крики Берликовой. Они быстро удалялись и скоро смолкли совсем. Дыра в полу стала затягиваться. Семёнов попытался спрыгнуть вниз, но капитан удержал его.

– Ты что, хочешь там сдохнуть?! – закричал Иванов на сержанта. – Помнишь, что сказала Берликова? Они доберутся до меня и убьют всех, кто будет рядом. Лягушки получили, что хотели. Уровень воды скоро придёт в норму, и твари уйдут туда, откуда пришли. Залезут назад в свои тёмные пещеры или откуда там они выползли.

Милиционеры посмотрели на дыру в полу. Она полностью затянулась. И если бы не трупы, которыми было завалено всё отделение, произошедшее могло бы показаться кошмарным сном. Сном про тех, кто приходит по ночам.

Чёрный фараон

Андрей Каминский

– Наше открытие перевернет все представления об истории человечества! Это будет революция в египтологии!

При слове «революция» глаза Джамала Куоля и Салли Каннингэм возбужденно заблестели – да и я, что тут говорить, был весьма взволнован. Все мы, трое студентов исторического факультета, собрались в кабинете профессора Джозефа Пенворда. Все здесь указывало на то, что египтология есть единственная страсть его обитателя.

На книжной полке труды по истории Древнего Египта соседствовали с папирусами времен различных династий и табличками с иероглифами. На полках стояли статуэтки кошек, крокодилов и ибисов, а от фигурок скарабеев и вовсе рябило в глазах. Завершающим штрихом в этом паноптикуме египетской романтики выглядел стоявший у стены раскрытый саркофаг, в котором лежала натуральная мумия в истлевших бинтах.

Отчасти мумию напоминал и сам профессор – высокий, худой, как жердь, мужчина, с узким костистым лицом. Глубоко посаженные темные глаза лихорадочно блестели, пока профессор, не находя себе места, расхаживал по комнате, как-то исхитряясь не задевать стоявшие повсюду артефакты. Жестикулируя тонкими руками, Пенворд говорил без конца, будто не в силах остановить поток распиравших его слов.

Профессор рассказывал об открытии, что прославит его имя – и имена всех, кто последует за ним. Он говорил о захоронении за сотни миль к югу от тех мест, обычно считающихся крайним пределом влияния египетской цивилизации. По словам Пенворда, ему удалось напасть на след фараона, само упоминание которого было стерто из истории Египта.

Имя этому фараону было – Нефрен-Ка!

Касаемо данной фигуры среди египтологов установился почти единодушный консенсус: Нефрен-Ка считался не более чем мифической фигурой – египетским жрецом, узурпировавшим трон во времена «эфиопской династии». В легендах того времени говорилось, что Нефрен-Ка был последним представителем магов-жрецов, на какое-то время превративших египетскую религию в нечто темное и ужасающее.

Приверженцы культа, возглавляемого архиерофантами Баст, Анубиса и Себека, считали своих богов воплощениями одной и той же сущности, именуемой «Ньярлатхотепом», «Посланником Древних», «Звездным Скитальцем» и множеством иных, ныне забытых имен. Своих жрецов он наделял величайшей магической силой в обмен на человеческие жертвоприношения.

Наиболее кощунственным изменениям подвергся культ Себека, Бога-Крокодила. Нефрен-Ка взывал к нему не как к милостивому божеству, но как к злобному демону, жаждущему человеческой крови. В катакомбах храмов Себека появились идолы Золотого Крокодила, в разверстые пасти которых бросали юных девственниц. Челюсти смыкались, клыки из слоновой кости пронзали тела несчастных девушек, и кровь стекала в золотую глотку, радуя хищное божество.

Нечестивыми дарами осыпал бог жрецов, удовлетворявших его звериную похоть, ибо помимо кровавых жертвоприношений, Себеку, как богу плодородия, посвящались разнузданные оргии, в которых заставляли участвовать прекраснейших юношей и девушек Египта. Священные блудницы танцевали перед статуями того, кого звали «Оплодотворяющим» и «Владыкой семени бога», а в бассейнах рядом плескались крокодилы, которым швыряли рабов и пленных. Да и сами жрецы во время своих отвратительных оргий убивали и поедали людей – ведь Себек это «тот, кто ест, совокупляясь».

Именно такие зверские обряды, в конце концов, привели к восстанию, и Нефрен-Ка был свергнут с трона. Согласно преданию, новый правитель стер все следы его владычества, уничтожил храмы Ньярлатхотепа и изгнал его отвратных жрецов. Сама «Книга мертвых» была переписана с тем, чтобы истребить саму память о Нефрен-Ка.

Но в колдовских книгах, подобных «Некрономикону» или «Тайнах Червя», сохранились упоминания о Черном Фараоне. Там же говорилось, что святотатец бежал далеко на юг, в «чумные болота», где стояла гробница, много старше Египта: наследие темных дочеловеческих времен, когда Ньярлатхотеп в человеческом обличье ходил по Земле. В книгах говорилось, что Нефрен-Ка, совершил там последний ритуал, взывая к Ньярлатхотепу, но в чем он заключался, никто не знал.

Все это на одном дыхании профессор вывалил на нас, ошарашенных валом обрушившихся сведений. Не давая нам перевести дух, профессор, загадочно улыбаясь, добавил, что это была лишь прелюдия к самой главной новости.

Оказывается, месяц назад к нему обратился с просьбой о встрече человек, крайне далекий от египтологии и вообще науки. Звали этого человека Роберт Джонс, и был он пилотом вертолета частной авиакомпании, выполнявшей рейсы между Эфиопией и Южным Суданом. В один из таких рейсов, Джонс пролетал над болотами Судда – бескрайней топью, образованной разливами Нила. Неожиданно от болота поднялся туман – хотя все прогнозы обещали ясную погоду, – из-за которого Джонс отклонился от курса и приземлился на речном островке, не нанесенном ни на одну карту.

На этом острове и стояло причудливое сооружение из черного камня. Даже Джонс, при всем своем дилетантстве, понял, что набрел на нечто неординарное. Он сфотографировал здание с нескольких сторон, как можно точнее определил координаты. Вскоре туман рассеялся, и Джонс вылетел в Джубу. Там он подал рапорт на увольнение и отправился в Найроби, чтобы оттуда вылететь уже в Лондон.

Как ни странно, у летчика и профессора нашлись общие знакомые, которые и посоветовали Джонсу обратиться к Пенворду. Едва глянув на снимки, профессор понял, что столкнулся с чем-то неординарным. Он заставил Джонса по нескольку раз повторить ему всю историю. Сразу после ухода летчика, Пенворд кинулся к своей богатейшей библиотеке.

Проведя бессонную ночь, уже к утру, археолог нашел искомое – в колдовской книге «Де Вермис Мистерис» или «Тайны Червя». После этого он еще раз вызвал к себе Джонса и, получив клятвенные заверения, что вертолетчик без труда найдет остров заново, профессор начал готовиться к экспедиции. Для этого он и вызвал нас.

– Я не могу получить финансирование от университета, – с сожалением сказал Пенворд, – потребуется согласование, которое займет, по меньшей мере, год. Не уверен, что Джонс будет молчать все это время – точнее уверен, что не будет. Но, если со мной будет несколько толковых молодых людей, не равнодушных к славе первооткрывателей – уверен, что мы добьемся успеха. Никто больше не станет сомневаться в том, что египетская цивилизация является исконно африканской – наше открытие навсегда похоронит нелепые расистские теории, отрицающие это.

Последний аргумент пришелся по душе Салли Каннингэм – красивая голубоглазая блондинка была ярой активисткой антирасистского движения, участвуя во всех демонстрациях за ликвидацию расовой дискриминации. Я тоже участвовал в шествиях против расизма, но мой энтузиазм сильно уступал пылкости Салли.

На одной из демонстраций мы и познакомились с Джамалом Куолем – выходцем как раз из Южного Судана. Рослый, идеально сложенный нилот, с иссиня-черной кожей, вышагивал на демонстрации в национальной одежде с величием черного короля, чем произвел на девушку сильнейшее впечатление. Завязав с ним разговор, Салли к концу демонстрации шла с Джамалом в обнимку, размахивая плакатом о важности черных жизней.

По завершении шествия, мероприятие, по уже сложившейся традиции, продолжилось в роскошном пентхаусе Салли. Я и другие активисты, пили пиво и курили марихуану, тогда как доносившиеся из соседней комнаты звуки яснее ясного показывали, как именно белая англичанка собирается искупать грехи предков-колонизаторов перед народами Африки.

Джозеф Пенворд, без сомнения, был в курсе всего этого – как и многие иные прогрессивные преподаватели нашего факультета, он нередко принимал участие во всех этих шествиях. Приглашая Салли с Джамалом, он убивал сразу двух зайцев – Салли, рожденная в богатой аристократической семье, выклянчила у своего папочки кругленькую сумму, полностью потраченную на нашу экспедицию. Джамал же, как уроженец Южного Судана, мог быть полезен как переводчик и проводник.

Что же до меня, то, кроме самого Пенворда, я был единственным профессиональным египтологом, неоднократно сопровождая профессора в его прежних экспедициях.

Вскоре мы вылетели в Найроби, где мы встретились с Робертом Джонсом – грузным мужчиной, с перебитым носом боксера. С ним был некий русский, лет сорока, с холодными серыми глазами. Судя по набитым на руках наколках, жизнь потрепала его еще сильнее, чем напарника. Джозеф Пенворд, сам неприятно удивленный таким расширением экспедиции, пояснил нам, что Сергей Налимов служил в Южном Судане в какой-то миротворческой миссии.

Однако, судя по обрывкам разговоров, долетавших до меня, Сергей и Роберт занимались в Южном Судане куда менее благовидными делами, включая наемничество, контрабанду и бог весть, что еще. Впрочем, в неспокойной стране, где до сих пор шла гражданская война помощь таких людей была бы не лишней, поэтому Пенвдорд нанял Сергея отвечать за безопасность. Роберт же стал нашим пилотом, сев за штурвал вертолета, арендованного Пенвордом в Найроби. Оттуда мы вылетели сначала в Джубу, а потом – на северо-восток, к суданской границе.

Вскоре начались и болота Судда – поросшие тростником и папирусом водные пространства, перемежаемые островками твердой земли и плавучими скопищами водной растительности, неспешно движущимися по бесчисленным протокам. Огромные бегемоты, задирая голову, сопровождали шум вертолетных лопастей громким ревом, и чудовищные крокодилы, при нашем приближении ныряли в воду, оставляя неровные дыры в ковре из ряски, тины и огромных кувшинок.

Иногда мы пролетали и над редкими хижинами на плавучих островах – и черные люди, весьма схожие лицами с Джамалом, настороженно провожали нас взглядами. Уже вечерело, когда мы нырнули в облако тумана, а, выйдя из него, оказались над небольшим островом, в точности соответствующим описаниям Джонса.

Тут же нам бросилась в глаза и пирамида, уже знакомая по показанным Пенвордом фото. В реальности она впечатляла еще больше – угрюмое сооружение, в три человеческих роста, из сплошного черного камня. Пирамида и впрямь напоминала египетскую архитектуру, но чем-то она походила и на этрусские гробницы, и на ступенчатые зиккураты Междуречья. Я вспомнил экстравагантную теорию Пенворда, отвергнутую всем ученым сообществом, о некой базовой культуре, ставшей прообразом древнейших цивилизаций Средиземноморья.

Мы наскоро разбили лагерь, закончив, когда уже совсем стемнело. Сергей и Роберт заночевали в вертолете, остальные поставили две палатки. В одной легли мы с профессором, в другой – Салли и Джамал. Слышавшиеся всю ночь крики и стоны показывали, что на исторической родине африканский студент не утратил своего пыла, скорей, даже, наоборот, получив двойной прилив сил.

Наутро мы подступили к объекту наших исследований. Черная пирамида выглядела сплошным монолитом – ни малейшего зазора или щели, позволяющей предположить хоть какой-то вход. Мы старательно простукали каждый дюйм – тщетно! Черный камень умел хранить секреты и не собирался раскрывать их перед нами. Отчаявшись, мы уселись на землю, сверля ненавидящими взглядами загадочное сооружение.

И в этот момент из палатки вышел Джозеф Пенворд. Выглядел он странно – словно в облачении египетских жрецов, известных нам по древнеегипетским фрескам. Однако цвета этого одеяния были иными – там, где у древних было белое, у Пенворда обернулось черным, а все остальное стало фиолетовым и ядовито-зеленым. Темные волосы охватывал золотой обруч, напоминающий урей фараонов, вот только змеиное тело венчала женская головка с прекрасным, но злобным ликом. Вместо женских волос вокруг него поднимались извивающиеся змеи, как у Горгоны.

И само одеяние, и странный головной убор покрывали иероглифы – золотые на черном одеянии, черные на извивающемся теле змеи. Годы, отданные изучению египтологии, не прошли даром – кое-какие иероглифы я узнал и невольно содрогнулся, осознав их подлинное значение.

Роберт, Сергей и Салли были впечатлены не менее моего неожиданным преображением профессора. Лишь лицо Джамала выглядело непроницаемой черной маской, пока он рассматривал нашего руководителя.

Первым обрел дар речи летчик.

– Док, что это за… Эй, не дурите!

Из складок одеяния Пенворд достал причудливого вида нож. Рукоятку из слоновой кости также покрывали иероглифы.

– Врата Черной Пирамиды открывает лишь кровь, – он полоснул себя ножом по руке и прислонил окровавленную ладонь к черному камню, забубнив какую-то тарабарщину.

С изумлением и страхом, мы увидели, как на черной поверхности проступают золотые письмена, словно вытравленные на казавшемся гладком камне. Спустя несколько минут на нем проявился и четкий прямоугольник, напоминающий очертания двери. Пенворд отстранился, облокотившись на пирамиду. Его лицо выглядело изможденным, он будто постарел лет на пять. На покрывшемся морщинам лбу блестели крупные капли пота.

– Открывайте, – произнес он.

– Что это было, профессор? – спросил я.

Пенворд скользнул по мне снисходительным взглядом.

– Абдул Альхазред говорил верно, – только и сказал он.

Джамал и Роберт поддели лопатами огромную плиту. С громким треском она упала, завязнув в болотистой почве. Из открывшегося в пирамиде черного провала на нас пахнуло могильным смрадом.

– Спускаемся, – произнес Пенворд и первым шагнул внутрь.

В проеме входа обнаружились ступени, уходящие в непроглядную черноту. Казалось, что в этот мрак не проникала властвовавшая над всем сырость – вместо привычной вони болота на нас обрушился концентрированный смрад самой смерти – заплесневелые кости, разложившаяся плоть и пыльное крошево. Словно проклятые души, спускались мы в это подземное царство, пока лестница не привела нас в просторный зал под землей.

Свет фонарей выхватывал фрагменты стен, украшенных рядами иероглифов, сменявшихся красочными и пугающими изображениями. Самая большая картина представляла огромное чудовище – змея с крокодильей головой заглатывавшего солнце. На самом светиле художник изобразил едва заметные намеки на человеческий лик – Ра, солнечный бог, явно не был в почете у создателей гробницы.

– Это же… – воскликнул я.

– Апофис, – кивнул Пенворд и скупо усмехнулся, при виде моей реакции, – у тех, кто строил эту гробницу, были своеобразные религиозные представления. Обрати внимание на них, – он кивнул на видневшиеся за Змеем, смутные изображения неких существ с явно нечеловеческими головами. – Они правили в начале начал, когда всё было вечным бесформенным морем хаоса. Тьма, тишина и пустота господствовали там, и лишь восемь богов небытия правили чёрным океаном хаоса.

Восемь их: Нун и Нунет – боги бездонного моря; Хех и Хехет – боги бесконечного пространства; Кек и Кекет – тёмные боги; и Амун и Амунет – невидимые боги.

Я, конечно, был знаком с гермопольской космогонией, но от тона, которым произносил все это профессор, мурашки поползли у меня по коже. Я бросил взгляд на Салли – ее лицо, освещенное фонарем, казалось еще красивее от невольного испуга. Я перевел взгляд на стену за ее спиной, и кровь застыла в моих жилах. На одной из фресок виднелись люди в богатых одеждах, ложащихся на погребальное ложе. Другая сцена изображала воинов с топорами, отсекавшими им головы. На третьей сцене те же воины подносили к обезглавленным телам отрубленные головы рептилий.

– Тринадцать самых преданных воинов Нефрена-Ка последовали за ним в темный Хаос, – произнес Пенворд. – Придворные добровольно принесли себя в жертву – им отрубали головы, а вместо них пришивали головы храмовых крокодилов. В загробном мире они составили свиту Нефрена-Ка, становящегося воплощением Ньярлатхотепа, как обычный фараон отождествлялся после смерти с Осирисом.

– Кончайте с этой байдой, профессор, – русское слово в английской речи наемника явно выдавало овладевшую им нервозность, – мы пришли не за этими картинками.

– Конечно, – скривив губы, кивнул профессор, – то за чем мы пришли – там!

Там, куда указывала его рука, находилась мастаба с входом, заваленным большой плитой. По бокам от нее стояли два сфинкса, странного и пугающего вида – с телами скорпионов и женскими лицами.

– Селкет, – пробормотал я и Пенворд, мельком глянув на меня, одобрительно кивнул.

Он подошел к одной из статуй и медленно провел рукой по черному камню, прощупывая высеченные на нем иероглифы и шепча название каждого из них. Эти же манипуляции он повторил и с другим изваянием богини-скорпиона. Мы все невольно переглянулись, когда статуи охватило слабое, красноватое свечение, вскоре перекинувшееся и на дверь гробницы.

Пенворд, склонившись в проеме между изображениями Селкет, что-то тихо бормотал себе под нос, затем вдруг резко выпрямился и хлопнул в ладони. Свечение вспыхнуло и угасло. Почти сразу же с громким стуком отъехала плита, открывая широкий проход, наполненный таинственной тьмой.

За дверью открылись очередные ступеньки, также уходящие вниз. Вскоре мы очутились в новом зале, еще большем, чем верхний. Свет фонарей здесь отразился от стен множеством сверкающих отблесков.

– Боже мой! – прошептал Сергей, озираясь вокруг. – Да тут на десять жизней.

Второй наемник довольно кивнул, да и остальные были впечатлены открывшейся роскошью. Видать египетские боги и впрямь хранили этот склеп, казалось, не ничуть не тронутый довлевшей над ним тяжестью тысячелетий. Стены были отделаны золотом, гагатом и слоновой костью, бесчисленные барельефы изображали сцены разгульных пиршеств и извращенных оргий, посвященных богам древних. В небольших нишах на постаментах из черного мрамора красовались фигурки божеств-охранителей царства мертвых. Я признал Анубиса, Баст, Сетха и Себека.

Однако большинство богов были мне незнакомы – уже не просто звероголовых, в них зачастую вообще не было ничего человеческого. Выглядели они странно, пугающе и порой даже мерзко, но зато все эти статуэтки были из золота или серебра, а вместо глаз у них поблескивали алые рубины, синие сапфиры, черные опалы. В других нишах стояли саркофаги, инкрустированные золотом и драгоценными камнями. На крышке каждого из них виднелся барельеф из слоновой кости, изображавший крокодилью морду.

Но все это великолепие меркло перед главным сокровищем – посреди зала возвышался огромный черный постамент с плоской вершиной, где стояла статуя крокодила, отлитая из чистого золота. В передних лапах чудовища был зажат саркофаг, на крышке которого виднелось изображение божества. Оно походило на фараона в облике Осириса – вот только вместо величественного лика виднелось лишь пятно черного мрака

– Что это профессор? – спросил я.

– Нефрен-Ка, – благоговейно произнес Пенворд, – в воплощении Ньярлатхотепа.

– Надо открыть гроб, – Сергей шагнул вперед, – наверняка там спрятано самое ценное.

– Тебе золота мало? – возразил Джонсон.

– На спине потащишь? – парировал Сергей. – Мы даже, если и вытащим эту статую наружу, все равно не сможем увезти. А в саркофаге наверняка есть что-то поменьше.

Оба говорили так, будто никого кроме них здесь не было. Я с недоуменным возмущением оглянулся на своих спутников, но, похоже, неожиданностью поведение наших попутчиков стало только для Салли.

– На вашем месте я бы не стал этого делать, – сказал Пенворд.

– Да пошел ты, – отмахнулся русский, потом бросил беглый взгляд на нас, – и вы, детишки, сидите тихо.

В подтверждение своих слов, он коснулся висящего у него на плече автомата, затем сдернул с пояса длинный нож и подошел к саркофагу. Срезав ножом затвердевшую смолу, он просунул лезвие в узкую щель и принялся медленно раскачивать ее, осторожно приподнимая крышку гроба.

Салли испуганно вскрикнула, когда воздух разорвал истошный крик, полный смертельной муки. Сергей развернулся, и все мы невольно шарахнулись в стороны, увидев, сколь жуткой гримасой исказилось его лицо. Он хотел закричать, но только сдавленный хрип вырвался из его горла. На побледневшей коже проступили темно-багровые пятна, тут же начавшие вспухать гроздями мелких волдырей, стремительно увеличивавшимися в размерах.

Наемник надрывно хрипел, глядя на статую крокодила невидящими глазами, в которых нельзя было разобрать зрачков – все залила кровь из лопнувших сосудов. Волдыри на его теле тоже стали лопаться, на коже прорезались кровоточащие трещины. Русский упал на четвереньки, его начало рвать кровью, пока плоть кусками отваливалась от пораженного неведомой заразой тела. После короткой серии конвульсий, Сергей, наконец, вытянулся и замер навсегда.

Из всех нас не растерялся лишь Джамал. Джонсон еще хлопал глазами, пораженный ужасной смертью товарища, когда суданец мощным ударом сбил летчика с ног. Не успел тот опомниться, как Джамал сорвал с его пояса пистолет и выстрелил в голову. В следующий миг суданец встал так, чтобы держать нас троих в поле зрения.

– Вот так, – хрипло дыша, произнес он, – ну что, профессор, загляните внутрь.

– Джамал, что все это значит? – начал было Пенворд, но выстрел и щелкнувшая о камень пуля над его головой, заставили его замолчать.

– Быстро, док, – нубиец угрожающе качнул пистолетом, – на вас у меня хватит патронов.

– Джамал, что ты творишь? – вскрикнула Салли и тут же замерла, больше изумленная, чем оскорбленная оглушительной пощечиной.

– Это научит тебя почтению, белая шлюха, – презрительно сказал Джамал, – открывайте гроб, профессор. Взяв одну жизнь, охранное заклятие утратило силу.

Никто бы сейчас не стал спорить с Джамалом – даже если бы у него не было оружия, мы просто растерялись перед его внезапной грубостью и жестокостью. Казалось, здесь в Африке с него спал тонкий налет цивилизации и Джамал предстал в своем подлинном обличье – хитрого и жестокого дикаря, не признающего никаких законов, кроме тех, что на заре времен провозгласили кровавые боги Черного Континента. Пенворд, похоже, тоже понял это и поэтому не стал возражать: испуганно оглядываясь на своего студента, он подошел к саркофагу и дрожащими руками приподнял поврежденную крышку.

В саркофаге лежало нечто, перевязанное бинтами, как и все египетские мумии, спеленатое так, что нельзя было различить контуры тела. На лице мумии была маска, где вместо лица виднелся лишь все тот же черный овал.

– Это он, – выдохнул Джамал, – я пришел к тебе, Черный Фараон.

На черном лице отразилось благоговение, как в присутствии величайшей святыни. Джамал вскинул руку с пистолетом – и вновь грянул выстрел. Пенворд, с выражением крайнего ужаса на лице, осел на пол, с дыркой в груди. Из его распахнутого рта толчками выплескивалась кровь. Суданец с садистской улыбкой на лице окунул в нее пальцы и начертил у себя на лбу некий знак. Затем он подобрал нож профессора и шагнул к нам. Мы стояли на месте, словно загипнотизированные черным дулом.

– Салли, иди ко мне! – скомандовал он.

Девушка умоляюще посмотрела на меня, словно ища защиты. Но это оказалось плохой идеей – от всего происшедшего мои колени словно превратились в дрожащее желе, я боялся, что обмочусь от страха прямо в этой проклятой гробнице. Поняв мое состояние, Джамал презрительно фыркнул и, ухватив Салли за руку, дернул к себе. Девушка вскрикнула, когда суданец с силой разорвал на ее груди блузку и лифчик. Черные пальцы больно стиснули алый сосок.

– За… зачем, Джамал, – всхлипнула Салли, – я ведь могла и так…

– Заткнись, – Джамал грубо развернул ее спиной к себе, – кому-то пора отвечать за слова. Ты говорила, что готова искупить вину своих предков-колонизаторов – так сделай это прямо сейчас. Ты предназначена не мне, но истинному богу Африки – Ньярлатхотепу, Черному Фараону. Память о нем передавали колдуны моего народа, знавшие то, что не написано в книгах Пенворда. Черный Посланник ушел – но обещал возродиться в назначенный час. Мы оба принесем себя в жертву – твоя кровь вернет Его в мир людей, моя плоть даст тело для Его возрождения. Возрождения во мне!

– Ты сошел с ума! – взвизгнула Салли, извиваясь в его руках. – Отпусти меня, ты, ниггер!

– Я прощаю тебе эти слова, – торжественно произнес Джамал, – что означат оскорбления белой шлюхи перед лицом Черного Фараона!

Он нагнул девушку над саркофагом, уткнув лицом прямо в мумию, и задрал юбку, обнажая дрожащие белые бедра. Сорвав кружевные черные трусики, Джамал опустился на колени и его язык смачно прошелся по сжавшемуся розовому лону. Он явно знал, как доставить удовольствие Салли – судорожные всхлипы сменились протяжным стоном, девушка конвульсивно подёргивала бедрами, следуя за дразнящими движениями языка.

Даже я, несмотря не весь объявший меня ужас, ощутил напряжение между ног. Собственное тело предало Салли и она, всхлипывая от страха и стыда, теперь сама откликалась на грубые, но искусные ласки Джамала.

Удовлетворенно хмыкнув, негр выпрямился, приспустил штаны и с хриплым рыком, напоминающим вопль гориллы во время случки, вошел в дрожащее лоно. Стоны насилуемой англичанки сопровождались раскатистым хохотом Джамала, хлещущим Салли по голому заду. Удерживая одной рукой девушку, а второй занося нож Пенворда, Суданец нараспев читал заклятия к своему богу:

– Услышь меня, о Бог, главенствующий над страхом! Бог-крокодил, да облечется плотью твоей Древний из Мира Ужасов, чьё слово мы чтим до конца сна, что без смерти. Взываю к не спящему, черному посланнику, Ньярлатхотепу, кто связывает мертвых и живых – приди, истинный бог и воплотись в предназначенное тебе тело…

За моей спиной послышался стук открываемых крышек, и я, стряхнув оцепенение, обернулся – как раз, чтобы увидеть, как распахиваются створки саркофагов и из них вылезают обмотанные бинтами мумии. Безумные фрески не обманывали – вместо человеческих голов на плечах оживших чудовищ клацали зубами безобразные морды крокодилов. Парализованный страхом, я смотрел, как безобразные фигуры подходят ко мне, шаркая рассыпающимися ногами, с сонной медлительностью сомнамбулы.

Ни на минуту не сомневаясь, что мне настал конец, я закрыл глаза в ожидании ужасной смерти. На меня пахнуло запахом тлена и разложения, что-то шершавое коснулось моей кожи, но на этом все кончилось. Когда же я, наконец, рискнул открыть глаза, то увидел, что мертвые твари, пройдя мимо меня, выстраиваются кольцом вокруг саркофага.

Джамал, явно не замечал их, всецело сосредоточившись на Салли. Его бедра и ягодицы двигались с быстротой, на которую, казалось, было неспособно человеческое тело; член терзал женское лоно так, что по бедрам Салли текли алые струйки. Девушка уже не кричала – лишь глухо стонала, дергаясь под телом насилующего ее негра. Тот же, запрокинув голову и закатив глаза, продолжал выкрикивать призыв к своему богу.

– Приди, о Безликий, Пожиратель душ, бог тысячи форм! Спустись, как предрекал ты нашим предкам, ведя их к новому величию. Спустись и облекись моей плотью!

Он вскинул нож, готовясь вонзить его в спину девушки, но тут высохшая длань ближайшей мумии ухватила его за запястье. Джамал обернулся, больше удивленный, чем возмущенный – и в этот миг крокодилья пасть вгрызлась в его лицо. Для остальных тварей это стало сигналом – мумии вцепились в тело суданца, разрывая его на части. Мускулистое черное тело выгнулось дугой, брызжа кровью и спермой, гробницу огласил один ужасный крик, тут же сменившись жадным чавканьем множества пастей.

Салли все также лежала на алтаре, не шевелясь, с задранной юбкой и стекавшими по бедрам потеками крови и спермы. Тварь, что первой нанесла удар Джамалу, окунула палец в разлитую по полу кровь и принялась чертить когтистым пальцем странные узоры на бедрах Салли. Закончив с этим, чудовище ухватило девушку за плечи и, рывком перевернув ее на спину, буквально вдавила Салли в саркофаг.

Закутанная в бинты мумия рассыпалась в прах, взметнувшийся в воздух темным облаком. Оно разрасталось ввысь и вширь, превращаясь в колеблющийся черный призрак. Из того места, где у человека находится голова, вдруг выметнулось нечто, напоминающее длинный красный язык, извивающийся подобно змее. Он вонзился меж бессильно раскинутых ног Салли, и та сотряслась в жутких конвульсиях. С губ девушки сорвался истошный, ужасающий крик – и тут же она обмякла в саркофаге.

Черный призрак тут же осел, огромной кляксой растекаясь по залу. Когда черные щупальца касались тел мумий, они начинали меняться – иссохшая мумифицированная плоть наливалась живой силой, под смуглой кожей перекатывались могучие мышцы, крокодильи головы заблестели чешуйками.

И в этот миг Салли выпрямилась в саркофаге.

Один взгляд в ее глаза, наполнил меня ужасом, в разы большим, чем все, что я испытывал до сих пор. Прежняя синева исчезла – теперь ее глаза напоминали две черные дыры, ведущие в никуда. Не в силах, выдержать этого ужаса, я отвернулся, зажав лицо руками. Рядом со мной прошлепали босые ноги, послышалось утробное рычание и след за ним – сладострастный, порочный хохот. Гробницу наполнили похотливые всхлипы и крокодилий рык, сопровождающийся чавкающими, хлюпающими, сосущими звуками.

На какой-то миг я потерял сознание, а когда вновь пришел в себя, вокруг царил лишь кромешный мрак, лишь отчасти развеиваемый гаснущим светом валявшегося на полу фонарика. Подобрав его, я опрометью кинулся наружу, сходя с ума от мысли, что меня оставят замурованным в этой проклятой гробнице. Уже выбегая, я услышал негромкий рокот лопастей и увидел улетающий прочь вертолет. Неведомая тварь, кем бы она не была, на редкость быстро приспособилась к новому миру.

Не буду рассказывать, как я выбрался из проклятых болот – прошло два дня с тех пор, как грязный, ободранный и голодный, каким-то чудом набрел на селение динка – того же самого народа, из кого был родом и Джамал. На мое счастье, среди них оказался миссионер-американец. Благодаря ему, я добрался до Джубы, где я нашел способ связаться с родителями, выславшими мне денег на обратную дорогу.

Вернувшись в Англию, я узнал, что Салли Каннингэм бросила учебу, оставив и свой прежний активизм, с головой погрузившись в светскую жизнь. Впрочем, иные представители защищаемых ею ранее меньшинств сопровождают ее и поныне – участвуя в скандально известных празднествах в родовом замке ее семьи.

Сама, кстати, семья стала одной из богатейших в Англии – и, вспоминая о несметных сокровищах в египетской гробнице, я понимаю, почему. Вокруг нее теперь крутится множество слухов – об оргиях, превзошедших меру любого приличия, о людях странных образом пропадающих прямо с этих разгульных празднеств – но деньги затыкают любые рты, а те, кто сует свой нос слишком глубоко, также бесследно исчезают.

На фоне постоянных скандалов и сенсаций, уже мало кто интересуется судьбой профессора Джозефа Пенворда и студента Джамала Куоля. Да и кто поверит полубезумному, рано поседевшему мужчине, что именно честолюбие первого и безумный фанатизм второго, вернули в мир ужасающее божество, ведущее человечество к его неизбежному и ужасному концу?

Завалы Фнургу-Сафна

Андрей Куприн

(под редакцией Александра Лещенко)

Поселившись на Флит-стрит, 221 «B», что в Аркхэме, я вляпался в водоворот дел, выходящих за грань человеческого понимания и уже скоро убедился, что эти дела следует тщательно записать, а затем и опубликовать, чтобы познакомить с ними как можно больше читателей.

Меня зовут Эштон Батлер, я обычный врач в третьем поколении, скромный холостяк. А вот мой сосед, с которым я снимал квартиру, оказался весьма неординарным человеком. Он был словно из другого мира, такое чувство посетило меня при первой нашей встрече. Тонкие черты лица, высокий лоб, острый взгляд, гордая осанка и высокий рост, манеры великосветского человека и приятный спокойный голос, холерический тип характера – вот его примерный портрет.

Звали его Амброз Хэвлок.

Но ещё более необычными оказались его вещи, которые он распаковывал в тот день, когда въехал в квартиру. То была коллекция диковинных предметов со всего света.

Тотемы божков с Полинезии, ужасающие и отвратительные – одного Абмроз назвал Ктулху, но сказал, что пока тот спит, его можно не бояться. Странные украшения и даже тиара из золота; трость с огромным красным камнем, который светился изнутри; кости неизвестных мне животных.

А ещё большой выбор книг про забытые и канувшие в небытие цивилизации, где описывались жуткие богохульные ритуалы. Когда я из любопытства открыл одну книгу, что лежала поверх груды остальных – название было на латыни, поэтому она и заинтересовала меня – то вздрогнул, увидев жуткую иллюстрацию, и тут же захлопнул её. Игра воображения, или картинка действительно пошевелилась?

Амброз посмотрел на меня и, ухмыльнувшись, загадочно сказал:

– Перед тем, как открывать эту книгу, нужно подготовиться.

Я отодвинул книгу подальше от себя, но успел прочесть её название: «Отроки тёмных звезд», автор Рудольф Шаббский.

Остальные книги, которые уже заняли книжную полку Хэвлока, были ещё более потрёпаны временем, многие закрывались ремешком и имели кожаные обложки.

Я пробежал взглядом по их названиям на выцветших корешках: «Cultes des Goules»; «Necronomicon» – толстый и пахнущий плесенью; «De Vermis Mysteriis», что я с отвращением перевел как «Мистерии Червя» некоего Людвига Принна; «Неименуемые культы» фон Юнтца; «Откровения Глааки»; «Хтаат Аквадинген» – от него несло рыбой; «Книга Эйбона»; «Фрагменты с Целено» – как такое возможно, ведь это звезда?; «Гидрофины»; «Тексты Р’льеха».

– Вы исследователь? – спросил я Хэвлока.

– Это часть моей работы, – кивнул Амброз, занятый большим чемоданом. – Помогите-ка мне поднять мой архив в мою спальню.

– Ваш архив? – спросил я, закатывая рукава и принимая половину веса чемодана на себя.

– Да. У меня большая картотека, – ответил Хэвлок, вытирая пот со лба. – Одно дело о Кхармудах стоило мне три месяца лечебницы. Да, да, я лежал в Аркхэмской лечебнице, – сказал он чуть ли не с гордостью. – Меня считали сумасшедшим, но я оказался прав. Врачи развели руками и вынуждены были выпустить меня. Вы никогда не слышали о Кхармудах?

– Нет, – честно признался я. – Кажется, я начинаю понимать… Вы – оккультист?

Глаза Хэвлока вспыхнули ненавистью.

– Нет, вы ошиблись. Вы только что назвали меня моим главным врагом. Оккульстисты любят сбиваться в культы и превращаться в культистов. Я борюсь с ними уже семь лет. И не только с ними. Есть кое-что страшнее заговоров людей. Это Древние. Хотя культисты их называют Великие Древние и полагают, что в конце времён они снова вернутся. Поэтому стремятся им в этом помочь нечестивыми ритуалами и жертвоприношениями.

Хэвлок прервался, закатал штанину.

– Видите эти шрамы? Свежие рубцы, оставшиеся мне на память от монстров, обитающих вне пространства. Свежие? Им пять лет! Это были псы Тиндалоса, но там я сам виноват. Не стоило доверять Чан Луну, его опий чуть не стоил мне жизни…

– Так вы – борец с привидениями? – уточнил я, растерявшись, так как не понимал, о чём говорит мой сосед по квартире.

– Можно сказать и так. Я детектив-консультант, который берётся только за непонятные, необъяснимые и тёмные дела. Они порой не оставляют следов… Или оставляют такие, что от одного их вида разум содрогается. Я Древних имею в виду, – пояснил Хэвлок. – Ко мне часто приходят странные люди со странными случаями. Я читаю запретные книги, где записана тайная история Земли, с тех времён, когда она была ещё молода; ищу улики в таких местах, куда боятся соваться не только сумасшедшие и полицейские, но даже культисты; и стараюсь помочь человечеству устоять перед натиском Древних Богов извне.

– Теперь мне всё ясно, – я быстро кивнул и повернулся к нему спиной, желая поскорей закончить безумную беседу.

Выходя из спальни Хэвлока, думал, что он либо шарлатан, либо шизофреник.

– И да, я не шарлатан и не страдаю шизофренией, – сказал Хэвлок.

Я обернулся. В его руке была трость с красным камнем-набалдашником.

– Но как вы… – удивлённо начал я. – Как вы прочли мои мысли?

– Трость, которую я держу, много эонов назад изготовили в Атлантиде, для верховного жреца Тлу-Млу. С помощью неё он узнавал мысли всех своих служителей, и если кто-то замышлял предать жреца, то умирал в страшных мучениях, – совершенно серьёзно произнёс Амброз Хэвлок.

– Я прошу прощения, но откуда она у вас? Трость же наверняка стоит целое состояние!

– Она не стоила мне ничего. А вот Тлу-Млу, который объявился в Бостоне и собирал приспешников, чтобы завоевать мир, не поздоровилось. Его больше нет.

– Удивительно! – выдохнул я. – И если я загадаю про себя какое-нибудь трехзначное число, вы его угадаете?

– Конечно, – самоуверенно заявил Хэвлок.

В его глазах блеснули азартные искры.

«Шестьсот девяносто четыре, шестьсот девяносто четыре, шестьсот девяносто четыре», – трижды повторил я в уме.

– У нас посетитель! – неожиданно воскликнул Хэвлок и стремительно прошёл мимо меня в гостиную. – Я слышу его мысли – ему срочно нужна помощь.

Я скептически проводил Амброза взглядом.

«Ну не догадался, так и скажи. А то – трость, читающая мысли…»

Я вышел в гостиную вслед за ним.

На посетителе и, правда, лица не было. Он был молод, невысок, худощав и нервно облизывал сухие губы.

– Вы ищете Амброза Хэвлока? – впился в парня глазами мой сосед.

– Да, сэр. Меня преследуют… В общем, вы всё равно не поверите мне…

– Ну это мы ещё посмотрим! Говорите, что случилось, я постараюсь вам помочь, чем смогу, – Хэвлок сел в мягкое большое кресло, закинув ногу на ногу.

Потом вдруг склонил голову набок и сощурился, как будто стал к чему-то прислушиваться и приглядываться. Не выпуская из руки трость, Амброз вытащил очки с жёлтыми стеклами из нагрудного кармана.

Обвёл взглядом комнату, задержался на входной двери и выдохнул:

– Он стоит за порогом, не так ли?

– Кто стоит за порогом? – вмешался я.

Парень недобрым взглядом покосился в мою сторону.

– Там есть ещё кто-то? Может его тоже впустить? – спросил я.

– Ваше джентльменство могло бы вас в этот раз убить или ещё чего похуже, – пробормотал Хэвлок.

– Да в чём собственно тогда дело? – разозлился я. – Вы говорите загадками!

– Я скажу вам, в чём дело, – начал Хэвлок. – Наш посетитель попал под влияние Фнургу-Сафна. Юноша из богатой семьи, учится в Мискатоникском университете и думает, что в этом мире нечего бояться. Вернее, думал. До того момента, как тень Фнургу-Сафна не стала за его спиной. Как, кстати, вас зовут, юноша?

– Майкл Армстронг, сэр, – сказал посетитель, удивление не сходило с его перепуганного лица. – Вы говорите так, будто всё уже знаете, но это невозможно!

Хэвлок снисходительно улыбнулся. И продолжил:

– Ах, эта самоуверенная и всезнающая молодость, когда-то я и сам был таким, как вы, Майкл. Вы услышали о запретных знаниях, решили, что сможете ими обладать, даром, не заплатив цены. А теперь расплачиваетесь. И в переносном, и в самом прямом смысле.

Амброз повернулся ко мне:

– Знаете ли вы, Эштон, кто такой Фнургу-Сафн?

– Не знаю, и, честно говоря, не горю желанием узнать, – отозвался я, косясь на входную дверь.

В голове звучали слова: «Он стоит за порогом».

Лицо Хэвлока приобрело пепельный оттенок, тонким пальцем он указал на последнюю книгу, которая осталась на столе.

– Возьмите книгу и на триста восемьдесят четвертой странице найдите его описание, хотя обычно он не имеет чёткого облика и состоит из того, что собрал.

Я схватил том и распахнул его.

На первой странице было написано название книги: «Чудовища и иже с ними».

Я пролистал до триста восемьдесят четвёртой страницы и прочитал про себя:

«Фнургу-Сафн живёт в мире, где нет пустых пространств. Всё там заставлено хаотичными лабиринтами из различных вещей. Нагромождения – его естественная среда и Фнургу-Сафн больше всего боится чистых и убранных комнат. Когда его призывают на землю, Фнургу-Сафн подчиняет себе разум призвавшего для того, чтобы воссоздать в нашем мире подобие своего».

Я поднял глаза от книги.

– Теперь, когда мой коллега (я удивлённо посмотрел на Амброза – когда это я стал его коллегой?) ознакомился с важной информацией, я хочу задать вам, Майкл, важный вопрос. Насколько он укоренился? – при этих словах глаза Хэвлока нетерпеливо блеснули азартом охотника, напавшего на след дичи.

– Он заполнил с моей помощью весь наш загородный особняк и сегодня он приказал мне заполнить всю прилегающую к дому улицу! У меня уже просто не осталось денег, чтобы купить столько вещей – отец убьёт меня, когда узнает, сколько я потратил! Наша семья разорена! А он угрожает мне. Если вы мне сейчас не поможете, то завтра прочтёте мой некролог в «Аркхэм Эдвертайзер». – Майкл вытер кулаком уголки глаз, его сотрясала нервная дрожь.

– Всё зашло слишком далеко, – сказал Хэвлок, он весь напрягся. – Если Фнургу-Сафн хозяин в вашем доме, проще было бы уничтожить дом, но вы и так разорены. Он уже почти осязаем, верно?

– Да, он душил меня, когда я свернул от магазина к вам, – захлебнулся рыданиями Майкл.

– Что ж, пока я с вами, он не причинит вам вреда, – уверенно проговорил Хэвлок. – Но он сможет причинять вред всем, кто захочет войти в ваш дом и убрать его нагромождения.

– Но кто решится на это безумие? – спросил я.

Хэвлок встал.

– Если хотите, можете меня сопровождать. Битва будет нелёгкой. Но когда Фнургу-Сафн будет ослаблен, достаточно будет знака Старших Богов, чтобы изгнать его из нашего мира.

– Сопровождать? Конечно, я пойду с вами. Однако в эту чушь я не верю. Парень просто болен, поэтому и тащит в дом всё, что плохо лежит. Это лечат психиатры. Ничего сверхъестественного тут нет!

– Шестьсот девяносто четыре, – медленно произнёс Хэвлок с лёгкой улыбкой.

Я растерялся, он в точности угадал число, которое я загадал в уме. Но затем спросил:

– А что это за знак Старших Богов?

Хэвлок показал мне камень, похожий по форме на морскую звезду. В центре был высечен глаз, на месте зрачка – свеча.

– Это самый сильный амулет против тварей извне, – сказал Хэвлок. – А вас, юный Армстронг, я попрошу положить в карман ещё один такой – чтобы Фнургу-Сафн не причинил вам вреда. Вот, возьмите. Эштон, я видел, что вас есть машина, вы хорошо водите?

– Конечно, я заядлый автолюбитель, – ответил я. – Мы что, поедем прямо сейчас?

Амброз кивнул. Открыв дверь, мы втроём спустились по лестнице и сели в мой «форд». Мне показалось, или нечто тёмное мелькнуло перед капотом?

– Прекрасно, Фнургу-Сафн не может к нам подойти, – прокомментировал Хэвлок, оглядываясь по сторонам, будто видел что-то, что не видели мы с Майклом.

Я завёл двигатель, машина покатила по узким улочкам Аркхэма.

– Как вы его видите? Дар? Шестое чувство? – удивился я.

– Очки. Жёлтые очки Пнатха-Ша, колдуна из Гипербореи, – пояснил Хэвлок.

– И, конечно, вы их тоже получили бою, а колдуна больше нет? – усмехнулся я.

– Ошибаетесь. Эти очки я купил за шесть тысяч долларов у обычного человека, который откопал футляр, пролежавший в земле миллион или около того лет. Он был даже рад, что избавился от находки. Кажется, вскоре после нашей сделки, бедняга сошёл с ума и умер.

– Вы не боитесь, что вас постигнет та же судьба?

– Боятся – боюсь, но, как говорится: «глаза боятся, а руки делают», – Хэвлок засмеялся.

Вдруг он замер и сощурил глаза.

– Он… Ах ты ж, тварь! Осторожно, дерево!

Хэвлок схватил руль и резко крутанул его влево. Я выругался. Нажал на тормоз. Машину занесло, она выехала на встречную полосу. Я оглянулся. Прямо на то место, где мы должны были проехать, упало дерево. Не дёрни Хэвлок руль, нас бы раздавило.

– Что вы теперь скажете, Эштон? – тяжело дыша, спросил Хэвлок.

– Скажу, что вы не зря потратили шесть тысяч долларов, – сказал я. – Это сделал Фнургу-Сафн?

– Да. Он пытается не пустить нас в своё новое обиталище.

Мы продолжили наш путь. Майкл всю дорогу сидел как в воду опущенный.

– Жжётся! – сказал он, указывая на карман.

– Потерпите, скоро мы поможем вам разорвать связь с Древним, – Хэвлок похлопал Майка по плечу.

Мы благополучно добрались до места, где жил Армстронг. Большой особняк в георгианском стиле с красивой подъездной дорогой и роскошным фонтаном.

– Да, ваши родители действительно богаты, этот дом стоит невероятных денег, – прокомментировал Хэвлок, разглядывая высокие окна, фронтоны и каменных львов у входа. – Тем хуже, если мы проиграем. Тогда Фнургу-Сафн завладеет этим большим особняком, который он превратит в своё логово.

– Входим? – нерешительно спросил Майкл.

– Отрывайте дверь, но будьте настороже, – предупредил Хэвлок.

Я же всё это время молчал. Мне было неуютно рядом с этим домом, как будто я чувствовал на себе чей-то взгляд – жестокий, хищный, безумный. Даже я со своим материалистическим восприятием мира не мог отрицать присутствие чего-то потустороннего.

Дверь в огромный холл распахнулась. Я увидел груды барахла, кое-где они почти достигали потолка.

– Так… похоже, что нам придётся поработать грузчиками, – усмехнулся Хэвлок.

– Вы шутите? Я не нанимался таскать тяжести! – вспыхнул я. – Мы же всё это до ночи не вынесем!

– Майкл, кто это там с тобой? – из темноты дальнего коридора появилась хрупкая бледная женщина с проседью в волосах.

– Мама! Эти люди поверили моему рассказу о той страшной тени и приехали помочь. Это детектив Хэвлок, он работает с такими случаями.

– Осторожно! – крикнул Хэвлок и вытянул вперёд руку с амулетом.

Серая тень, состоящая из кубиков, конусов и странных конечностей-щупалец проскользнула в дом, схватила женщину и, подняв под самый потолок, с яростью швырнула вниз. Тело с жутким хрустом ударилось об пол. Мать Майкла замерла и больше не шевелилась.

Охваченный ужасом, я увидел, как Майкл выкинул свой оберег и, безумно хохоча, умчался вглубь дома.

– Похоже, что тварь взяла его под свой контроль, – заметил Хэвлок. – Возьмите его амулет и следуйте за мной!

Я поднял каменную звезду, и, выставив её перед собой, как Амброз, нырнул в переулок из вещей. Пощупал пульс у матери Майкла – женщина была мертва.

– Может, вызовем полицию? – предложил я, нервно всматриваясь во тьму дома.

– Ещё рано, – отмахнулся Хэвлок и пощёлкал выключателем на стене. – Электричества нет, похоже, что это проделки Древнего. Включите фонарик!

Весь дом был погружен в кромешную тьму и напоминал склад заброшенного магазина. А где-то там, в лабиринте из хлама, бегал сумасшедший, одержимый Фнургу-Сафном.

Дверь в гостиную не поддавалась. Вдвоём мы выбили замок, и на нас обрушилась целая лавина вещей, погребая под собой.

– Вы не ушиблись? – спросил Хэвлок, выбираясь из-под завала.

– Кхе-кхе. Вроде цел, – коротко ответил я. – Но ещё не поздно выйти отсюда и позвать полицию.

Облако пыли, поднявшееся в воздух, осело. Мы пробрались в гостиную, и вдруг услышали адский грохот за спиной.

– Поздно, – почти с радостью проговорил Амброз. – Монстр завалил вход снаружи.

– Чёрт! – выругался я. – Вы только посмотрите на это!

В гостиной и шагу нельзя было ступить: несколько шкафов и комодов, стулья и кресла, одежда, коробки и кучи другого хлама и барахла. Все вещи стояли вплотную друг к другу. Царила тьма – окна были задёрнуты длинными шторами.

– Вы сможете пролезть к окнам? – спросил Хэвлок.

– Попробую, – кивнул я.

Пробираясь к окнам, выходящим в сад, я отодвигал мебель, протискивался между шкафами, отбрасывал прочь коробки. Но тут меня ждал неприятный сюрприз. Открыть окна оказалось невозможно, шпингалеты как будто слились с рамами, став с ними единым целым. Я громко сообщил об этом Хэвлоку.

– Что ж, значит, придётся выбивать! – воскликнул Амброз.

Он схватил стул со сломанной спинкой и им выбил несколько стёкол.

– А теперь давайте выкидывать всё, что сможем, на улицу! Мы должны ослабить Фнургу-Сафна! Что недоломано, ломаем! – крикнул Хэвлок.

Я заметил, что многие вещи были совсем старыми – неужели Фнургу-Сафн заставил Майкла лазить по помойкам и свалкам? Мы стали выбрасывать коробки, пакеты, подушки и прочую дребедень, попадавшуюся под руки. А когда выкинули наружу один из шкафов, то вдруг откуда-то сверху услышали жуткий нечеловеческий вопль. У меня волосы на затылке зашевелились от ужаса, а ноги вмиг стали ватными. Я понял, что это был Древний, и он был в ярости!

– Похоже, что Фнургу-Сафн отступил выше на второй этаж, – заметил Амброз, подойдя к дверям, ведущим в холл. – Помогите-ка мне.

Вместе нам удалось распахнуть их створки, заваленные снаружи кучей хлама, и выбраться назад в холл.

– Смотрите!

По широкой лестнице нам навстречу медленно спускалась сгорбленная фигура.

– Кто вы? – громко спросил я.

– Майкл… он… вызовите… врача… – прохрипел человек и рухнул к моим ногам.

Испугавшись, я отскочил назад, но потом понял, что это отец Майкла, из шеи мужчины торчал кухонный нож. Вся лестница позади пришедшего была залита кровью.

Я склонился над хозяином дома, взял за запястье.

– Мёртв.

– Ясно, – голос Хэвлока посуровел. – Теперь я не буду помогать Майклу: из клиента он превратился в преступника.

Амброз вынул из кармана револьвер, зарядил оружие.

– У вас всё это время было оружие и вы молчали?! – воскликнул я.

– Фнургу-Сафна им не убьёшь. Его убьют только пустые комнаты.

– Знаю я, где есть пустые комнаты, а ещё там мягкие стены. И если бы не вы, Хэвлок, Майкл, который сошёл с ума, не совершил бы убийство! – взорвался я. – Он был бы уже в лечебнице!

– Это не спасло бы его отца. Дело в том, что Фнургу-Сафн подчиняет себе всех, кто живёт в его доме. И отец, и мать Майкла со временем бы тоже превратились в психопатов, – спокойно сказал Хэвлок. – Но мы отвлеклись, а снаружи уже темнеет. С приближением ночи создания тьмы становятся сильнее. Скорее!

Отбрасывая различный хлам с дороги, мы добрались до коридора второго этажа. Здесь было четыре комнаты.

– Где этот Древний? – шепотом спросил я.

– Выше, – ответил Амброз.

Подняв голову, я увидел люк на чердак.

– Он на чердаке?

– Да, там мы его и запечатаем.

Убрав револьвер в карман, Хэвлок достал мел. Амброз подошёл к чердачному люку и стал рисовать пятиконечную звезду.

Вдруг дверь одной из комнат распахнулась, оттуда с бешеной скоростью вылетел Майкл и толкнул меня, повалив на кучу вещей. Он набросился на Хэвлока сзади. Выронив мел, Амброз перебросил одержимого через себя и, мигом выхватив револьвер, нацелив его в лоб Майклу. Его лицо исказилось звериным оскалом. Из перекошенного рта текла слюна, горящие глаза с ненавистью смотрели на Хэвлока.

– Не двигайтесь, иначе я выстрелю! – предупредил Хэвлок.

С чердака донёсся протяжный гулкий вой. Я с трудом поднялся с кучи барахла, подвернул левую ногу.

– Держите его на прицеле, а я возьму мел и закончу рисовать знак, – проговорил Хэвлок, осторожно передавая мне револьвер.

Амброз медленно подошёл к Майклу, мел валялся сбоку от него. Майкл раскачивался взад-вперед и бормотал, словно в бреду: «Столько работы… Я почти закончил… Как тебе удалось вырваться из моих когтей в Аркхэме?»

Хэвлок взял мел. Майкл бросился на него, в руке сверкнуло лезвие ножа.

Я вовремя среагировал: нажал на спусковой крючок, раздался выстрел. Майкл вскрикнул и упал навзничь.

Хэвлок с расширенными от ужаса глазами бросился к люку.

– Бога ради, что вы натворили? Если он умрёт до того, как я запечатаю Фнургу-Сафна…

Он провёл черту, ещё и ещё. Овал. Внутри свеча.

Мерзостный звук, ворвавшийся в мой разум, был похож на визг свиньи, которую живьём режут на скотобойне. Я покачнулся, выронил револьвер и потерял сознание.

***

– Эштон! Очнитесь! С вами всё в порядке?

Я открыл глаза. Надо мной склонился Хэвлок. Его лоб покрывал холодный пот, руки слегка дрожали.

– Я вызвал скорую и полицию. А также грузчиков, чтобы убрать хлам из дома, так мы изгоним тварь обратно в её мир-свалку. О, а вот и они. Слышу, подъезжают. Надо им всё объяснить.

Хэвлок умело со всем разобрался. Трупы увезли в морг, полицейские что-то записали в блокнотах, а грузчики спокойно сделали свою работу. С чердака не доносилось ни звука. Я решил, что дело было в знаке, а так же в том, что мы очистили дом от завалов и выдворили демона из нашего мира. Однако Хэвлок был вроде как чем-то обеспокоен. Словно он ждал чего-то другого.

Уже вернувшись домой, мы с Хэвлоком вышли покурить на улицу.

– Первый день совместного проживания и такие ужасы… Сомневаюсь, что вы останетесь жить под одной крышей с таким человеком, как я, – усмехнулся Амброз, раскуривая трубку.

– Нет, почему же? Вы помогли мне понять то, что я инстинктивно чувствовал все эти годы. Будучи врачом, я не раз спасал людей и отгонял от них смерть, но ещё ни разу не сталкивался с воплощением тёмных сил. Я был рад помочь вам, и если ещё понадоблюсь, можете рассчитывать на меня, – я искренне улыбнулся.

– Похвально, но хочу предупредить вас, что Фнургу-Сафн ещё не самое страшное, с чем я имею дело. Боюсь, что я его недооценил и поэтому погибли Майкл и его семья. Беда в том, что никому нельзя доверять, когда ведёшь подобные расследования. Окружающие могут решить, что ты сумасшедший и запереть тебя в психушку. Поэтому такой помощник, как вы, мне бы очень пригодился. Ну а теперь самое время отдохнуть и выпить!

***

На следующий день я принёс домой несколько больших коробок с настольными играми. Ещё через день купил кучу совершенно ненужных мне вещей.

На третий день Хэвлок незаметно подкрался ко мне и защёлкнул на запястьях наручники. Я недоумённо взглянул на него, а вот он смотрел в ответ совершенно невозмутимо.

– Значит, Майкл умер сразу? – спросил он.

– Да. Мгновенно, – подтвердил я.

– Теперь понятно, где прятался всё это время Фнургу-Сафн. В вашей голове, коллега.

– Вы что, с ума сошли, что ли? – я затряс скованными руками. – Освободите меня немедленно!

– Не волнуйтесь вы так, на начальной стадии Фнургу-Сафн изгоняется просто элементарно, – успокаивающим тоном сказал Хэвлок

И вдруг быстро приложил к моему лбу амулет в виде морской звезды. Я опять потерял сознание.

Когда я очнулся, руки были свободны, а из головы исчезли странные мысли. Хэвлок сидел у камина, курил и пристально наблюдал за мной.

– С возвращением, – улыбнулся он мне.

Тёмные, цветные, голодные…

Марина Мельникова

Когда сын умер, часы остановились. Андрей обнаружил это, придя домой из больницы. Тишина была странной и неуместной. Захотелось сбежать, что Андрей и сделал.

Потом он несколько часов бродил по улицам и думал, вспоминал, пытался сообразить, как принять факт ухода из жизни последнего родного человека.

Давно стемнело, а Андрей никак не мог заставить себя идти домой. Он вышел на набережную, спустился на песчаный берег и замер у самой кромки воды. Холодный ветер продувал насквозь. Фонари остались позади, человеческий гомон почти смолк, и Андрей вдруг оказался наедине с миром холодной реки и почерневшего неба с красной полоской заката на горизонте. Андрей запрокинул голову навстречу громадной вселенной, смотревшей на него сверху первыми звёздами. И в этот момент остро ощутил всю мимолётность и игрушечность маленьких бед и катастроф, разрывающих людские сердца.

А ещё Андрею подумалось, что где-то там, в пустоте, летит теперь его Данька. Впервые за день пришла боль. Обжигающей пощёчиной разлилось осознание потери.

Надо было идти домой, но Андрей всё медлил. Убежать от боли, остудить раскалённую иглу в сердце тёмной водой казалось очень заманчивым. Кто его осудит? Наконец Андрей развернулся и пошёл прочь. Надо было как-то организовать похороны и прочее.

***

Кроме Данькиной классной руководительницы и троюродной тётки звонить оказалось некому. Обе обещали быть.

Андрей откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Хотя взгляд неизбежно съезжал на приоткрытую дверь в комнату сына. Зайти туда Андрей сегодня не смог. Поэтому сейчас и разглядывал полинявшую побелку, вспоминал пять стадий принятия неизбежного, гадал, на которой находится. Отрицание? Депрессия? Пожалуй, его состояние не подходило ни к одной из стадий. А рассказать об этом было некому. Даже словом перемолвиться не с кем. В этот город они с Данькой переехали после несчастного случая с Ниной и ни с кем не успели толком познакомиться.

А потом случилась авария. И после четырёх дней борьбы Нина забрала сына к себе. Обвинять мёртвую жену было, конечно, глупо и стыдно, но Андрей ничего не мог с собой поделать. Иррациональное ощущение предательства не покидало.

Они ушли. Они вместе.

А он остался один. Этот факт оглушал.

***

Похороны и поминки Андрей почти не запомнил. Что-то происходило. Кого-то опустили в землю. Кто-то плакал, кажется, классная руководительница.

Отложились в памяти только четыре красные гвоздики на холмике рыжей земли да жизнерадостный щенок сторожа, носившийся вокруг.

Позже, вечером, Андрей опять ускользнул из дома и направился в сторону реки. Уже на выходе из двора обернулся – посмотреть, не оставил ли свет, и дом показался ему огромным чёрным спрутом с жадно извивающимися щупальцами. Впрочем, видение быстро пропало.

Спустившись к реке, Андрей уселся на отсыревший песок. Мерный плеск каким-то удивительным образом унимал боль. Здесь, на берегу, всё казалось проще и естественней. Даже смерть.

Чернота в небесах густела, а звёзды наливались светом. Свет свивался в длинные колышущиеся, как водоросли, нити. Они спускались к Андрею, касались плеч, скользили по куртке, впивались в ладони. Каким-то образом эти нити высасывали его горе, оставляя оцепенение.

Вздрогнув, Андрей проснулся. Нити прыгнули вверх и пропали. Андрей поднялся. Одежда отсырела, ладони чесались. Похоже, он умудрился задремать. Становилось совсем холодно, пора было домой. Уже подходя к своему двору, Андрей осознал, что душевная боль и в самом деле уменьшилась.

***

Следующие три вечера Андрей приходил к реке. И каждый раз, садясь на песок, задрёмывал под шорох набегающей на берег воды. И каждый раз спасительные нити с неба спускались к нему и высасывали все неприятные чувства. На третий вечер на душе у него стало совсем пусто, легко и холодно. Даже тело, казалось, стало легче. Захотелось смеяться, прыгать, бежать куда глаза глядят. Отправившись домой, Андрей едва сдерживал улыбку. Пустая улица была ярко освещена фонарями. Андрей шагнул на тротуар и побрёл знакомым маршрутом, как вдруг фонарь прямо перед ним мигнул и погас.

Подумав что-то мимолётное про короткое замыкание, Андрей пошёл дальше, но следующий фонарь погас тоже. Будто что-то перекрыло лампу. Зато включился оставленный позади. У третьего фонаря история повторилась.

По спине побежали мурашки. Но домой-то идти надо, тем более что осталось совсем недалеко. Вот и знакомый двор, голодный дом раскачивает в воздухе щупальцами. Щупальцами?!

Андрей зажмурился, отсчитал до десяти и открыл глаза. Увы, на этот раз щупальца никуда не пропали. Это не могло быть ничем иным, кроме как видением надорванного горем сознания. К подъезду Андрей практически крался.

«Этого не существует, нет, всё кажется!» – твердил он про себя.

До подъезда осталось рукой подать, когда одно из щупалец метнулось к нему и мгновенно обвило, впилось в грудь, пронзило болью. Андрей закричал, и в тот же миг видение пропало. Нахлынула реальность вместе с потерей и одиночеством.

***

Утром Андрей проснулся от щекотки. Из стены у кровати вылезло тонкое щупальце и, извиваясь, попыталось пробраться под одеяло.

Заорав, Андрей выскочил из постели и отпрыгнул к окну. Щупальце с заметным разочарованием втянулось в стену.

Осторожно подобравшись к кровати, Андрей схватил сваленную рядом одежду и трясущимися руками начал натягивать джинсы. Нельзя сходить с ума. Может, это одна из стадий принятия? Разгадка в отказе принять смерть сына?

Из комнаты Даньки донесся шорох.

***

Андрей сбежал. Квартира превратилась в опасное пристанище каких-то тварей. Но во дворе легче не стало. За ночь всё изменилось. Хотя Андрею казалось, что это он вдруг прозрел, увидел то, что всегда жило на периферии зрения.

Возле мусорных баков клубился шипящий мрак. Из подвала лезло что-то чёрное, маслянисто поблёскивающее, студенистое. По асфальту ползли радужные пятна, огибая прохожих, которые явно их не замечали. Впрочем, пятна игнорировали не всех. Когда из подворотни показался ссутуленный, бомжеватого вида мужик, радужные пятна устремились к нему. Догнали, скользнули под заляпанную, драную ткань брюк. Бомж ссутулился ещё больше, но продолжил свой путь. Он явно почувствовал себя хуже, но не замечал присосавшихся паразитов.

Несколько пятен, вяло ползающих рядом с крыльцом, вдруг устремились к Андрею. Он отскочил обратно в подъезд, но путь был отрезан. Воздух за спиной колыхался от странного, будто нарастающего движения.

Андрей дико заозирался, но весь мир вокруг заполонили Они. Темные, цветные, голодные. А вдали, у реки колыхались серебристые нити. Тогда, решившись, Андрей огромным прыжком перемахнул через подобравшиеся совсем близко пятна, и бросился к реке. Серебряные нити заколыхались сильнее. Они тоже высасывали, но по-другому, не больно, легко.

Но главное, они вели в небо.

– Данька, Нина… – шептал на бегу Андрей. – Я иду к вам!

***

Давно стемнело, но несколько радужных пятен всё крутилось на песке у самой кромки воды, будто ожидая чего-то. Постепенно на берег опустилась тишина, волны успокоились, похолодало. Потеряв интерес, пятна расползлись по окрестностям – здесь больше не пахло живым.

И только серебряные нити беспокойно колыхались, будто пальцы, шарящие в кармане в поисках зажигалки.

Голос из прошлого

Кирилл Берендеев

Пропавших отыскали довольно быстро, уже на третий день. Да и ушли от палатки они недалеко, их тела нашли в пяти километрах ниже по течению реки Буйной. И совсем недалеко от того места, где она впадает в Чертово озеро, чуть повыше, возле Пещеры шамана. Нет, конечно, озеро называется совсем иначе, Сююн, или Молочное, если переводить на русский, прозвище за ним закрепилось в незапамятные времена, когда русские поселенцы стали теснить аборигенов, забирая себе угодья получше, то есть, веке в восемнадцатом.

Озеро это с той еще поры снискало дурную славу, да и ныне редкий год проходил без того, чтоб в его окрестностях чего-то ни случалось. Чаще всего дело заканчивалось неприятными пустяками, но сейчас Михеич вызвал нашу группу и велел незамедлительно отправляться на Сююн, – районный прокурор требует неотложного разбирательства.

Дело возбуждено, как же без этого, да и очевидцы рассказывали, больно страшная картина происшествия. Немудрено, что статья вышла небанальная – убийство одного или нескольких лиц. Обычно у нас такого не происходило. Потому еще Михеич заметно волновался, посвящая нас в детали.

– И чтоб все честь по чести разобрать и прокурору представить, – напутствовал он нас. – А не как с группой Числова. По возвращении доложите. И помните о журналистах, они уже разохотились.

Фотографии приложил, действительно жутко. Я давно такого не видел. Лица умерших искажены, точно в предсмертной агонии, тела скрючены, вокруг разбросаны всякие мелкие вещи из карманов. Вполне возможно, кто-то на этих двоих туристов из Иркутска напал и зарезал, польстившись на нехитрые их пожитки. Или, хуже того, не найдя желаемого – а что можно найти у любителей августовского путешествия по заповедным местам, кроме впечатлений и камеры? – ухайдакал обоих. Впрочем, по фотографиям разобраться, что именно случилось, невозможно.

Выехали мы без задержек, захватив с собой все необходимое. Мы, это старший следователь Семен Рухин, медэксперт Игнат Берестовский, волонтер, а по совместительству и отличный водитель Баатар Ганболдов, тот самый, что первым обнаружил тела, руководитель поисковых групп, старший сержант полиции Жамбалын Туваан и я.

Озеро Сююн это самая глухомань области, сотня километров от райцентра, почти граница с Монголией. Визит следственной группы в те места большая редкость, сам Михеич не мог припомнить, случалось ли на его памяти подобное. А потому требовал сделать все возможное и ошибок не повторять. Мы пообещали, но на душе кошки скребли.

Случай с Фаддеем Числовым был памятен всем, Жамбалыну и подавно, он тогда служил участковым в поселке Быстровка, ближайшему к Сююну, участвовал в поисках, а затем и помогал, чем мог, следствию, сперва областному, а после двух месяцев топтания на месте и прибывшему из самой Москвы.

Это в шестом году случилось, тоже в августе месяце. Группа туристов из шести человек во главе с опытным путешественником, альпинистом Фаддеем Числовым, отправилась из Красноярска путешествовать по «местам силы» – так они называли свой визит к Сююну и окрестным сопкам. До того, они уже были на Байкале, посетили Денисовскую пещеру, и еще где-то, а вот теперь решили напитаться нашей энергетикой.

В середине августа группа вышла в поход. Планировалось, на две недели, семь дней из которых числовцы, – а именно так их стали называть журналисты по аналогии с дятловцами, сгинувшими полстолетием раньше на Северном Урале, – должны провести у озера Сююн. До места они добрались по расписанию, но после группа на сеанс не вышла.

Поначалу никто не удивился, сотовая связь тогда мало, где имелась, только города покрывала, да и там сбоила нещадно. А рация у пастуха, гонявшего стадо у Чертова озера, могла и не работать – именно к нему числовцы должны были выйти на десятый день путешествия и подать весточку. Родные забеспокоились, когда группа не прибыла назад в райцентр.

Пропавших отыскали довольно быстро, в первый день, но живой обнаружили только жену Фаддея, Руслану, в состоянии критическом. За последующие три месяца физическое здоровье ей поправить в нашей клинике сумели, а вот психическое – увы, нет. Руслана, молчавшая со времени доставки в больницу, так и не заговорила, днями безмолвствовала, уставившись в одну точку и лишь изредка, будто увидев кого, вскрикивала и спешно пересаживались на другой конец кровати. И снова продолжала молчать и смотреть.

Остальные погибли жуткой смертью, у найденных тел были многочисленные ушибы и переломы, кровоподтеки покрывали едва ли не каждый сантиметр кожи. Казалось, на группу напали какие-то безумцы.

Поначалу так и подумали. Журналисты даже начали поиск по своим каналам, но вот только экспертиза показала, ни у одного из убитых на теле нет следов взаимодействия с посторонними предметами. Точно сам воздух, сгустившись, так поуродовал их. Криминалисты только руками разводили – как так получилось, сказать точно невозможно.

Через неделю генпрокурор отобрал дело из области в Москву, но до сей поры оно так и пылится в тамошних столах. Причин смерти группы никто даже официально назвать не смог. Немудрено, что Михеич долго и убедительно донимал нас требованиями. Никому попасть в такой переплет не хотелось.

Мы запаковались и отбыли. Путь занял три с половиной часа, как ни старался студент высшей школы полиции Баатар, но по нашим славным дорогам больше тридцати выдать не смог. Ближе к вечеру прибыли к подножию холмов, окружавших Сююн. Погода резко переменившись, нахмурилась, сгустились тучи, предвещая скорый дождь, поднялся неприятный колкий ветерок. А ведь перед выездом стояла жара.

Мы выгрузились из «газика» и, оставив его, направились к перевалу, – на его вершине Баатар и нашел пропавших иркутян. Машину пришлось оставить, волонтер очень надеялся на своих товарищей, но в условленном месте не нашел даже их следов. Странно, но я не удивился их отсутствию, будто чуял, что работать нам придется в одиночестве.

От мысли этой холодок пробежал по коже, я прогнал ее, но тут сержант, хмыкнув, заметил, что ни один человек в здравом уме не останется у Сююна в сумерках, даже журналист. Баатар, возмутившись, тотчас возразил, у них вышла перепалка, кажется, обоим изначально наскучившая, но необходимая. Но как только студент начал повышать голос, Жамбалын мгновенно замолчал, нахмурившись, кивнул в сторону Сююна и произнес только одно:

– Лус-савдак этого не любит.

– Ну, конечно, – буркнул в ответ Баатар. – А прежде вы говорили на большого шамана. И где логика?

Но и сам замолчал. Я спросил, много ли пишущей братии успело побывать на месте, оказалось, всего один с кабельного.

Баатар двинулся к месту трагедии, ведя нас, за ним следовал сержант, я замыкал шествие. Чахлая растительность постепенно исчезла, оставшись лишь редкими кустарниками, прятавшимися в тени камней, разбитых временем, ветром и дождями. Каменные осыпи преграждали путь, приходилось постоянно смотреть под ноги, чтоб не напороться на появившийся на пути иззубренный камешек. Холодный, неприветливый пейзаж вокруг озера походил больше на марсианский, да и упавшая температура оказалась ему под стать. Игнат, идущий прямо передо мной, беспрестанно ежился и шмыгал носом.

Брели мы долго, пока меж скальных обломков, преграждавших путь, не завиделись два белых флажка, установленных Баатаром сегодня утром.

Семен ойкнул, споткнувшись, и обронил мобильный.

– Жуткое место, – мрачно произнес он, изучая поврежденный аппарат.

Я кивнул, сейчас мы поднялись почти к самому месту страшной находки, до нее оставалось всего пара сотен метров вдоль перевала. Чуть дальше, в низине, располагалось само озеро. Тучи, так и не спрыснувшие дождем холмы и долы, расходились, но ветер неожиданно стих. Мне стало не по себе, будто мы и вправду явились, незваные, к владетелю этих пустынных мест и тревожим его покой. Я поежился, оглядываясь.

Отсюда, с перевала, хорошо была видна Буйная, река, извиваясь меж скал, пробиралась к Сююну, молочной пеленой появившемуся из-за скалистого утеса. Озеро походило на подкову, два километра протяженностью и метров полтораста шириной, оно пугало невольных путников цветом своих вод. Причина банальная, Буйная размывала суглинки на дне Сююна, имеющего в своем составе большое количество солей, так поверхность озера и становилась белесой.

Помню, когда я первый раз попал сюда, тоже с тургруппой, долго безмолвно дивился его жутковатой красоте. Да и сейчас замер, разглядывая матовую поверхность бездвижных вод. Сержант что-то прошептал под нос, затем обернулся к остальным и, выдохнув, кивнул в сторону пещеры, видевшейся чуть ниже перевала.

– Идемте, навестим хозяина.

Баатар хмыкнул, но последовал за ним.

Эта пещера издревле считалась местом обитания большого шамана, жившего во времена оны. По разным легендам, описывавшим деяния Юзмерча, он с малых лет путешествовал по дальним и ближним краям, много познал, много узрел – потому его и прозвали зрящим – а вернулся в родные сопки уже поседевшим мужем. Да не один, с не то невестой, не то женой по имени Салха. И надо тому случиться, она повстречала в здешних степях молодого пастуха, влюбилась в него и сбежала от супруга.

Через какое-то время беглецы добрались до Сююна. Здесь попались в руки лус-савдака, духа озера. Здешние божки капризны и взбалмошны, Салха приглянулась лус-савдаку, а отступать от желаемого дух не умел и не хотел. Красавец оставил невесту и бежал, обменяв свою жизнь на ее.

Одна из легенд говорит, будто пастух прибыл в юрту Юзмерча, повалился ему в ноги и рассказал о беде. Великий шаман устремился к Сююну, призвал духа и не то бился с ним, не то поразил его сразу же, перейдя в иной мир. По здешним поверьям, всякий человек, попадающий по ту сторону тьмы, становится духом уже там, неудивительно, что Юзмерч обуздал лус-савдака, но и сам уже не смог вернуться в наш мир.

Стал владетелем этих земель, вместо прежнего божка, обратившись в его подобие – великого змия. Много грустил он о бросившей его Салхе, о подлости ее жениха, а потому невзлюбил он всякого, кто смел тревожить его покой.

– Вот оно, место, – произнес Баатар, обернувшись.

Я вздрогнул, посмотрев на студента, затем перевел взгляд на тела. Двое темноволосых мужчин около тридцати, в схожих серых кепках, желтых куртках-энцефалитках, тяжелых ботинках, вживую они мало походили на фотографические изображения. Снимки будто выпили из них души, тела казались куклами, небрежно брошенными на пологом склоне сопки невдалеке от каменного разлома, который и назывался Пещерой шамана. Туристы нередко заглядывали внутрь, впрочем, ничего особенного там не находя. Сам бывал в разломе и тоже пытался пробраться как можно глубже, сам не понимая зачем.

Я снова поежился.

– Журналисты говорят, они занимались изучением версий гибели числовцев, – проговорил негромко сержант. – Жаль парней, молодые совсем, – он кашлянул, оборачиваясь на Семена.

Тот молча смотрел, как я достаю перчатки, пинцет и пакетики – все необходимое, что может понадобиться для установления причин смерти.

– Меня зря потащили, – Игнат совсем окоченел. – Лучше б дождался вас, занялся спокойно вскрытием.

– Трупы придется затаскивать в машину, за один раз можем не справиться, – холодно изрек старший.

Игнат подошел к пещере. Многим казалось, оттуда веет теплом, ничего подобного, если из разлома и дул ветерок, то ледяной, будто из далекой Арктики. Или мне показалось так, когда я полез внутрь, один, вооружившись фонариком и фотокамерой?

Игнат недовольно буркнул что-то, я не слушал его, отбросив старые мысли, занялся изучением тел. Лица действительно жуткие, но сейчас, в неровном свете уходящего на покой за плотными тучами солнца, выглядят не так выразительно, как на фото. Просто страшные маски.

– Как думаешь, отчего они так? – спросил меня Игнат. – Испугались, понятно, но я следов не вижу.

Он был прав, посвечивая крохотным фонариком, я изучал тела буквально на ощупь. Повертел голову одного, обнаружив на затылке гематому и ссадины. Это от удара о землю. У другого, лежавшего на боку, не обнаружилось и подобного, видимо, не упал как подкошенный, а медленно осел, значит, у него должны быть согнуты колени, но кто-то из волонтеров…

– Баатар, вы трогали тела?

– Нет, я только…

Молодой человек помялся, нерешительно подошел ко мне, стараясь не смотреть мертвым в глаза.

– Я пытался закрыть лица, понимаете, они так смотрели. Стас закрывал им глаза, но без толку, я тогда…

– Вас же просили ничего не трогать.

Он смутился, заалел и замолчал, переминаясь с ноги на ногу.

– Понимаете, этот человек, он – Сторожевой конь, вы, наверно, не знаете. Видео в сети выкладывает, как игры проходить, известный человек. С ним многие разработчики сотрудничают, игры присылают, он их проходит еще до официального релиза, комментирует или обзоры делает. На него полтора миллиона человек подписаны.

– Так вот чем он занимался, я все думал, что это такая за работа у него странная, – произнес, покачав головой, Жамбалын. – Никогда б не подумал, что можно зарабатывать, играя в игры. Другой хоть программист, но чтоб вот так, как мой младший…

– Подождите, – я заметил порез на теле.

Нет, не то. Видимо, получен раньше, за день или чуть больше. Точнее Игнат скажет.

В карманах тоже ничего не обнаружилось, все, что было в них, оказалось разбросанным окрест. Будто оба пытались откупиться нехитрыми своими запасами от незримого врага.

Странная мысль, с чего она вдруг пришла мне в голову. Наверное, потому, что так и не нашел никаких повреждений, кроме естественных, полученных иркутянами либо незадолго до смерти, либо сразу после. Даже не знаю, что найдет Игнат, он уже смотрит на меня с каким-то нездоровым интересом. Наконец, я поднялся, невесело кивнул медэксперту.

– Вижу, ничего нет, – хмыкнул он, подходя. – Ну, что сам-то надумал?

Я нехотя пожал плечами, снова бросив взгляд на лежавших. Баатар прав, надо было прикрыть им лица, смотреть невозможно. Кивнул Игнату.

А что сказать товарищу? Он и сам найдет тоже, что и я, а остальное отыщется только на хирургическом столе при вскрытии. Я взял, конечно, соскобы, но проку от них явно никакого. Наверное, зря мы Игната потащили морозиться, всего-то и нужен был человек для переноски либо тел, либо инструментов для их изучения на местности.

Тьма потихоньку сгущалась. Озеро потемнело, но продолжало еще белеть, пожалуй, даже сильнее, чем при солнечном свете. Странное явление.

– Я изучил одежду, пошарил по швам, взял пару ниток на анализ, но кажется, толку никакого. Осталась одна версия, глянь внимательно в носоглотке, может, какие изменения найдешь. Глазницы я внимательно осмотрел, кожу на шее и запястьях тоже – там ничего.

– Ты что, зарин подозреваешь? Или хлор? – невесело усмехнулся медэксперт, снова ежась, куртка от морозца не спасала никак.

– Тебе судить, попробуй наскоро глянь.

Игнат вздохнул, но вынул фонарик и, встав на колени, занялся пристальным изучением лиц покойных. Проверил ушные раковины, еще раз прошелся по глазницам, старательно выворачивая веки. Баатар, прежде внимательно следивший за всеми моими действиями, не выдержав, отвернулся. А вот Семен напротив, подошел поближе, будто поджидая неизбежную развязку. Я заметил в его руках мешки, снова подумал про отравление газом. Версия никакая, но может, что дохнуло из расселины…

Когда я лез в самую глубь Пещеры шамана, долго, натужно пыхтя, краем глаза заметил непонятное. Будто молочная пелена Сююна поднялась на полусотню метров к перевалу, подобравшись к самой расселине. Туман, вязкий, густой как кисель, медленно колыхался, касаясь камней, по которым я полз, пытаясь добраться до непостижимого, движимый и любопытством, и желанием что-то доказать, и даже страхом – тем самым, что должен был выгнать меня из пещеры, но на деле лишь загонял в самые ее дали.

Я втискивался в пролом, старательно подгибая колени, раздирая куртку, лез, чувствуя необъяснимую необходимость в этом. И лишь когда туман начал подниматься, растекаясь по расселине, я не выдержал, бежал прочь, а сперва крутанулся на месте, сбивая в кровь ладони, и быстро пополз на четвереньках назад из пещеры, выбрался и отбежал сначала к перевалу, а затем, еще дальше, к дороге, к людям.

Вернее, пока прочь от людей, от друзей-приятелей, отправившихся вместе со мной в составе той туристической группы. Лишь добравшись до конца осыпей, остановился, оглянулся. Перестав слышать, ощущать движение тумана, а еще что-то большее: шорох неведомых шагов, тихо сопровождавших меня как на пути вперед, так и при бегстве обратно. И голос, тот самый голос…

– Никаких повреждений, – Игнат распрямился. – Давайте запаковывать, тут я ничего не найду. Или меня же вы тут и найдете.

– Нехорошо так говорить, – заметил сержант. – Вы же…

– Ой, да прекратите, вы нам два дня поисков этими суевериями мозги компостировали, сейчас хоть не надо! – не выдержал Баатар, сам начавший мерзнуть.

Небо выхолаживалось, да еще с реки подуло холодом, видимо, ночью подморозит. Туман начал охватывать реку, утихомиривал Буйную, до нас ее щебетание стало доноситься все слабее и слабее. Сююн погружался в его белизну, хотя казалось как раз обратное, будто озеро начало выходить из берегов и само двигаться в горы, медленно расползаясь.

Жамбалын не ответил, молча принял у Семена мешок и стал помогать с погрузкой тел. Я все возился с упаковкой вещей иркутян, странно, конечно, что их не забрали сразу, видимо, посчитали уликами. И жаль, что не дождались нас, хотелось расспросить кого-то поподробнее, кого-то со свежим взглядом, а не сержанта.

– Красиво, – наконец, произнес Баатар. – А еще красивей будет через часик, когда туман начнет переливаться в долину. Вот тогда не оторваться, жаль, темно только очень, не видно такой прелести.

– Надо бы до того времени свалить отсюда, – не выдержал Жамбалын. – Не хочется в тумане оказаться, – он откашлялся, переменяя тему: – Продрогнем, холодом веет.

Баатар фыркнул, точно ворчливый кот.

– Опять вы за свое, – с ноткой презрения произнес студент. – Ведь серьезный человек на ответственном посту, столько всего повидали, а пересказываете какие-то бабкины сказки.

– А они куда вернее ваших баек, – не выдержал сержант. – Поди, мало народу погибло на Сююне с… да хоть в прошлом веке. Человек тридцать, не меньше, и все те, кто не верил, что тут опасно.

Семен встал между спорящими, стал успокаивать сержанта. Странно, что так тихо, видно, сам не хотел тревожить сгущающийся сумрак. Как и полагается вести себя в таких местах, стал вполголоса выговаривать Жамбалыну, тот передернул плечами, но замолчал.

Суеверия окружали Сююн непрошибаемой стеной. Но сержант в одном прав, в тумане к озеру лучше не соваться. Мало того, что его вода холодна в любое время года – на дне его били холодные ключи – так еще и горька, как полынь. Тоже примеси минералов и солей.

Местные издавна обходили Чертово озеро десятой дорогой, я не слышал, чтоб кто-то из аборигенов – кроме молодых да ранних – осмеливался тревожить вечный покой Юзмерча. Напротив, отговаривали только. Все погибшие возле озера за последние пару сотен лет исключительно переселенцы с большой земли или их неблагодарные потомки, смеющиеся над чужой верой. Всякий раз напрасно.

Туман поднимался, зыбился, внезапно до моих ушей донеся знакомый шелест, я обернулся и замер. Из расселины медленно, величаво даже, изливался поток, странно поблескивавший в сумеречном небе, сияние это происходило будто бы изнутри его, неприятно холодное. Я вздрогнул, шагнул назад, зацепился за Баатара и едва не упал. Студент удивленно на меня глянул, не успев ничего сказать, но тут же посмотрел в ту же сторону и изумлено произнес:

– Вот это да! Никогда подобного не видел.

– Пакуйте уже! – тотчас среагировал Жамбалын, резко дергая тело, зацепившееся рукавом за пластик мешка.

Игнат поднялся, разглядывая истекавший туман, прищурившись, будто растерзанное в прозекторской тело. Хотел что-то произнести, но в этот момент Жамбалын встал перед ним, загораживая всем остальным обзор, произнес нечто распевное, несколько слов, затем, велел немедля уходить. Лицо его, прежде невозмутимое, сейчас необычно побелело, сержант едва сдерживался, чтоб не бросить все и уйти прочь, бежать, куда глаза глядят, только б не оставаться тут, не видеть, не слышать, не ощущать.

Как я когда-то, очень давно и совсем недавно. Кажется, всего ничего времени прошло с той поры, несколько минут назад я выскочил из расселины, озираясь, верно, как безумец, оглядывая себя, в тех местах, где меня коснулся туман. Слыша в голове все тот же странный шорох, шепот, вздох, я не понимал, что это там, в глубине, тут на ясном солнце, я не выдержал ощущений этих, не смог, я побежал прочь, я…

Сержант качнулся в сторону, но удержал себя в последний момент. А нервы у него куда крепче, чем у меня, что тогдашнего, что нынешнего. Этот туман взбаламутил во мне все прежние тревоги, страхи, сомнения, все былое, шепоты и шорохи забрались в уши, обездвижили, обессилили.

– Ничего страшного, – я слышал свой голос, доносившийся будто со стороны. – Обычный туман. Это странно, но не страшно, я докажу.

Шагнул в сторону Пещеры шамана, ноги коснулись привычной с прошлой встречи прохлады. Жамбалын вскрикнул и замолчал, подавившись возгласом. Семен произнес что-то вроде «не дури, давай лучше…», слова разом оборвались, больше ничего услышать я уже не смог.

Только шепот, пришедший из юности, двадцатилетней давности слова, которые услышал еще в пещере, и будто сейчас воспроизводил вновь, оказавшись во власти тумана. Знакомый страх охватил меня и тут же растаял. Я ощутил странное дуновение, туман начал истаивать, но не испарился окончательно, лишь освободил место владетелю Сююна. А он…

Я видел его прежде, вернее, не смел смотреть на него, когда… тогда, в Пещере шамана. Понимал, что он здесь, ощущал присутствие Юзмерча, знал, кто это, неведомо как и почему, представлял его в мыслях. Видно, потому еще тогда столь стремительно бросился прочь, не в силах вынести одной мысли о подобном свидании.

А он не отставал, позже настиг меня, не один раз, почти каждую ночь. Владетель Сююна, великий шаман, разве он отпустит побеспокоившего, сможет простить нарушившего покой? Всех тех, кто оказывался перед его чудовищным ликом, всех тех, – как эти иркутяне – всех, до единого. Я это осознал еще тогда, в первый свой визит в пещеру, понимал и теперь. И только сейчас посмел открыть глаза и встретиться взглядом с тем, кто так долго и так давно приходил ко мне ночами.

Сразу после моего бегства. Он являлся мне в том виде, какой, верно, обрел во время потусторонних скитаний. Я и во сне не смел даже помыслить о встрече с шаманом взглядами, боялся до дрожи, до колотья в сердце. Немудрено, тот вид, что теперь навсегда с ним, воистину пугающий. Только теперь я посмел разглядеть хозяина Сююна. Когда он подлетел ко мне с едва слышным шорохом, тем самым, что многие воспринимали как шелест крыльев или шорох крохотных лапок.

Наивные, они полагали, будто в расселине гнездятся летучие мыши или живут крысы, – конечно, это обман. Сами подсознательно понимая, кто именно с давних времен существует возле Чертова озера, все они, и я в том числе, пытались обмануться, отвлечься от мысли о подлинном владетеле Сююна, о его облике, о нраве, обо всем, что говорилось в легендах и преданиях, о том, что они, мы, считали мифом, суевериями, но чего так боялись при каждом визите сюда.

Вот он, предо мной. Великий змий, седой, с копной тяжелых волос, окаймляющих вечно насупленные брови, спускающиеся до самых впалых щек, к тому, что прежде у него можно было называть щеками. Тяжелая пасть вытянута, обнажая массив острых зубов, каждый с большой палец.

Густой туман источают широкие ноздри, темные, как сама чернота, что некогда окружала нас – в прошлую нашу встречу. Узкая, тонкая бородка свисает с конца пасти, раздвоенный язык изредка касается ее, будто проверяя, все ли в порядке, и тотчас возвращается обратно, исчезая меж зубов. Черные зрачки пристально вглядываются в меня.

Я помнил их, я помнил его, я прекрасно знал облик, представший сейчас предо мной – с той поры, с того мига, как туман коснулся меня впервые. Я… сколько времени я бежал его, бежал во снах, всегда, когда ощущал присутствие шамана, – как же часто оно случалось!

Обычно, я оказывался невдалеке от города, среди сопок, один, и в тот же миг, туман охватывал меня, я ускользал от него, хорошо понимая всю тщету своих попыток скрыться. Я уходил от тумана, но змий, настигавший меня, все одно оказывался рядом. Внутренним взором видимый, он останавливался в зените и с высоты птичьего полета выглядывал меня; он ощущал мое присутствие ровно так же, как и я его, и в этом мы роднились, сходились неумолимо.

Я пытался укрыться, заходил в дома, укрывался в подъездах, коридорах, бежал света. Бесполезно, змий выламывал двери, выбивал окна и, как и прежде, начинал кружить сверху. Я не мог поднять глаза, боялся до безумства, пытался хотя бы мысленно укрыться от него, но ничего не помогало. Змий всегда оказывался рядом. Связанные незримыми нитями, мы продолжали это бесконечное движение до той поры, пока я не просыпался в поту и холоде.

Туман внезапно разошелся, рассеялся, свет померк окончательно, мы остались наедине. Юзмерч смотрел, не отрываясь, тяжелое дыхание со свистом вырывалось из пасти, мощная шея раздувалась и опадала всякий раз, как он вздыхал. Долго шаман изучал мою фигуру, прежде чем произнести первую фразу:

– Мне пришлось ждать твоего возвращения, – наконец, изрек он. Я молчал, не отводя глаз. – Долго ждать. Неужели ты думал, что сможешь избегнуть встречи?

Черные глаза бездонными колодцами впились в меня, казалось, они проникают в самую сердцевину души, в темное море, что зовется сознанием. Я по-прежнему молчал, понимая прекрасно: ничего от моего ответа не переменится. Все уже сказано давно, очень давно. Задолго до того, как я появился на свет. И сейчас лишь будет повторено, как до того для двух туристов, искавших истину, а нашедших смерть, как еще раньше для тех, правду о ком они искали, всех шестерых, а до них еще одному, еще пяти, еще, еще…

Наступила тишина, которую ничто не могло прервать, да и некому было. В целом мире не осталось никого, кроме нас двоих. И сейчас великий шаман ожидал от меня ответа на единственный вопрос, который мог и желал задать. Только сейчас он был озвучен:

– Я велю тебе, посмевшему потревожить мой покой, раскаяться и возместить ущерб: ты должен уйти ко мне до конца времен и жить вместо меня в теле лус-савдака. Или ты хочешь заменить себя другими, теми, кто пришел тревожить меня? Сколько их, всего-то четверо, впятеро меньше, чем было в прошлый раз, – дохнув ледяным туманом, Юзмерч помолчал и добавил: – И теперь, как тогда, я жду, пойдешь ли ты со мной сейчас или отдашь пришедших вместе с тобой в мою волю.

Снова нерушимое молчание овладело пустынью, окружавшей нас. Я не смел двигаться, но вот необоримое желание ответить начало овладевать мною. Не его ли я бежал семнадцать лет назад? Верно, и его тоже, а не только ледяного тумана и голоса, звучавшего в голове. Ответа на невысказанный вопрос я боялся больше, чем всего остального, ведь именно он, ответ этот, должен был положить конец всему, мной ощущаемому, мыслимому, переживаемому.

Я это понимал неким шестым чувством, но от того не становилось легче, напротив. Желание ответить распирало, я не мог противиться ему, я сделал шаг назад, вернее, попытался, не получилось, мое тело полностью находилось во власти Юзмерча. Седой змий неотрывно смотрел на меня, черные глаза проникли в самый разум, в бездонное его болото. Выискивали, как тогда, ответ на вопрос.

– Я решил… – выдавили начало фразы мои губы.

Столько лет ждал, но иначе поступить не мог. Кто они мне, эти люди, Баатар и Жамбалын – просто шапочные знакомые, о существовании которых я забуду через четверть часа после расставания. Кто они, мои сослуживцы? Друзья, которые не приглашают на свадьбы дочерей и не делятся сокровенным. Просто коллеги, которым я ничем не обязан, которые ничем не обязаны мне, кроме подарков на новый год или день рождения. Кроме редких застолий, встреч в баре, посиделок за городом.

Мы плохо знаем друг друга, я даже не в курсе, как зовут жену Семена, может, он говорил, но я запамятовал. Тем более, мы не представлены. Тем более, в будущем году его переведут в область, а, стало быть, мы расстанемся навсегда.

– Я решил, что уйду с тобой, – окончательно сформулировав мысль, ответил разум, и следом прошелестели губы. – Мне не все равно, как гибнуть, но лучше сейчас, чем когда бы то ни было. Я почти не знаю этих четверых, как уже не помню тех девятнадцати, что были со мной в прошлый раз, но… пусть будет так.

Во всяком случае, мало кто об этом сильно пожалеет. По-настоящему близких друзей у меня нет, с родными я мало контачу, да и эти встречи носят характер почти обязанности. Бывшая давно не пишет из Волгограда, кажется, она все еще там, а тот мой однокашник… честно, жаль, что он уехал, но… сейчас, наверное, и лучше, что я разругался с ним вдрызг, через полгода после того посещения Пещеры шамана.

Не потому ли мы поссорились раз и навсегда? Не потому ли я расстался с любимой, хотя готов был жизнь за нее отдать? Не потому ли не смог подружиться даже с Игнатом, к которому прикипел душой? Ведь всякий раз при даже малейшей попытке сближения хоть с кем-то в голове вспыхивала красная лампочка, предупреждавшая о той несостоявшейся встрече, о том незаданном вопросе, на который рано или поздно все равно придется дать четкий и недвусмысленный ответ.

Видимо, да. Я и так пожертвовал многим и многими, пора бы уже остановиться и принять самого себя, как есть. Давно пора.

– Это твой окончательный ответ? – спросило чудище, и эхом повторило вопрос, то его отражение, что столько лет жило во мне, создавая меня нынешнего, вылепливая по образу своему и подобию.

Монстрам положено жить во мраке, туда мне и надлежало устремиться.

Я кивнул. Юзмерч кашлянул в ответ, какое-то мгновение лус-савдак молчал, но затем, произнес несколько слов на языке для меня, для всякого человека непостижимом. Это немного погодя я сам буду изрекать подобные фразы, тяжело выдыхая туманный холод, сотрясая гривой волос, шурша чешуей…

Мгновение, и меня охватила тьма, шаман исчез в ней, все, что я видел, слышал, ощущал, тотчас же растворилось, исчезло, будто и не существовал никогда, весь крохотный мирок, окаймленный чернотой. Сейчас она вдавилась внутрь, исторгая Юзмерча, впилась в меня холодными щупальцами, обуяла, охватила…

Я вскрикнул и очнулся. Все сгинуло, все вернулось. Я находился в командирском «газике», двигавшемся на максимально возможной по бездорожью скорости, его фары резали мрак, кромсали на части. Рядом со мной сидел Игнат, придерживая меня на откинутом сиденье, кажется, пытался напоить из фляжки коньяком, во всяком случае, емкость я увидел. С другой стороны располагался Семен, сержант сидел впереди, повернувшись к нам всем телом, пристально вглядываясь в меня.

Я попытался подняться, слабость, сковавшая меня, не дала этого сделать. Игнат поднес флягу. Жамбалын выдохнул.

– Очнулся. Значит, будете жить, лейтенант, легко отделались.

Я глотнул сорокаградусный напиток, он обжёг горло, я поперхнулся.

– Где мы сейчас?

– Почти дома. До города всего ничего осталось, вон и асфальт уже появляется, – откликнулся студент, невольно улыбнувшись.

Я поднял голову, странная мысль закралась: я ведь до сих пор не понял, что именно случилось. Простил ли меня Юзмерч или смилостивился и отложил вердикт на потом? Ведь наверняка, кто-то еще, кроме меня, попадал в подобную историю и оказался так же выброшен из тумана прочь, ответив хозяину на его вопрос, такой же или немного иной. Люди знают только тех, кто остался в тумане, выжившие не будут говорить о спасении.

А может, великий шаман вернул себе ту часть, что была отдана двадцать лет назад и с той поры неустанно присматривала за мной, чудовище, соединявшее меня с мраком пещеры? Сейчас вот странно, я не ощущал его, вовсе ничего не чувствовал.

Надо будет вглядеться в себя и постичь, что мне осталось, что дано.

– Что со мной случилось? – наконец, спросил я.

Мои сотоварищи переглянулись, в салоне внедорожника повисла неловкая пауза.

– Вы вошли в туман и пропали, – наконец, произнес Баатар. – Не знаю, что случилось, но две или три секунды ни я, ни кто-то другой вас не видели. Будто пелена загустела. А потом вы снова появились и упали. Мы подбежали, вынесли вас, погрузили в машину и…

– А трупы? – зачем-то спросил я.

– Нашел, о чем переживать, – хмыкнул Семен. – Здесь все, донесли и тебя, и остальных. Туман быстро разошелся.

– Хозяин вас простил, – глухо произнес Жамбалын, ни на кого не глядя.

Странно, но Баатар, обычно не пропускавший подобных фраз, на этот раз промолчал. В моей голове вдруг что-то вспыхнуло.

– Вы знаете, что со мной было? – тут же спросил я. Но сержант лишь покачал головой, вдруг решив, что и так много сказал. Я повернулся к Игнату. – Слушай, просьба к тебе.

Приятель сразу кивнул, еще до того, как я озвучил ее.

– Напиши, что туристы отравились испарениями или угарным газом, сероводородом, метаном, ну чем-то таким, неважно. Пусть не ходят туда хоть какое-то время, не попадают в туман.

Проговорился, но медэксперт будто не заметил моих слов. Забрал фляжку, посчитав, что два глотка мне вполне достаточно.

– Не вопрос, сделаем.

Машина остановилась на первом светофоре у въезда в город.

Явление Азатота

Артём Толмачёв

Старинный городок, убаюканный в колыбели времён, тихо и мирно дремлет под сенью островерхих крыш. Железные флюгеры с простуженным голосом многие годы указывают направление ветров, громоздкие мансарды обнаруживаются едва ли не в каждом встречающемся на пути доме, и иногда, в таинственных сумерках и тёмными ночами в некоторых мансардных окошках можно узреть свет. Но совсем не тот свет, что привычен человеческому глазу, а совершенно иной, состоящий из цветов неземной цветовой гаммы

Этот сочащийся сквозь маленькие окошки свет сложно себе вообразить в обыденной жизни – то бурлящий фиолетовый, то переливающийся зеленоватый, то поблескивающий синий, то клубящийся красный или оранжевый. А ещё там бывают различимы таинственные фигуры, корчащиеся и сутулые, приобретающие, порой, чудовищно искажённые очертания, которые людям слабонервным лучше бы было не видеть.

И звуки. Загадочные звуки. Нечестивые шепотки, кощунственные подвывания и монотонные, приглушённые стенами, распевы. И один только бог ведает, на каких языках сие говорилось и шепталось, да и бог-то с трудом мог это уразуметь. Но зато эти странные звуки понимали другие боги, гораздо более древние, могущественные и великие, невидимые и злобные, отчасти напоминающие людей и совершенно бесформенные, точно студень, зловонные как гниющие мертвецы.

Обитали они в сферах недоступных ни одному смертному задолго до того, как Земля, подобно огромному жерлу действующего вулкана, была раскалённой, в сферах, где застыло время, где царствует лишь бесконечность, и где зияют страшные бездны неведомого и враждебного космоса, бездны полные неведомого ужаса и кошмаров.

Узенькие и извилистые улочки, ведущие на холмы, маленькие скверики и пустыри, нагромождения домов, георгианские постройки, такие, как одинокая островерхая часовня, деревянный причал и сырые доки, уставившиеся своими грязными, серо-коричневыми ликами на таинственную морскую даль – всё это дышало столетиями, седой стариной.

А на древнем, укрытом ветвями могучих вековых дубов кладбище, под тяжёлыми, покрытыми плесенью, грибком и мхом надгробиями, мирно почивали предки, в былые времена знававшие и великие торжества, и кровопролитные войны, искреннюю радость и исполненные горечи лишения.

О, старый город! Ты напоён морским дыханием и свежестью, ты мудр, словно старец-философ, ты загадочен и непредсказуем, как зелёное море, ты открыт всем сторонам света, доступен всем ветрам, с невообразимых высот луна и звёзды взирают на твои старые черепичные крыши, служащие пристанищем для кошек.

Городок, возможно, был даже древнее старинного и зловеще таинственного многовекового своего собрата Аркхэма – два ветхих, однако таящих в себе могучие, волшебные силы старика. Они похожи друг на друга – эти два города. И по ночам они шепчутся, делятся друг с другом тайнами, как небеса сообщаются с морской пучиной.

Расположенный на группе пологих и крутых холмов, и с одной стороны омываемый морем, город некогда расцветал, как пышный куст шиповника. В него со всех концов света съезжались торговцы и мореплаватели, от которых можно было услышать немало занятных историй о морских приключениях, о стычках с жадными пиратами и ловкими индейцами, об открытиях новых видов животного и растительного мира, а также неведомых ранее экзотических земель.

К причалу приставало множество разных судов, бойко шла торговля. Недавно отгремела война 1812 года. Люди возвращались с полей сражений домой. Но что-то изменилось, и прежде пристававшие к городским берегам корабли теперь сторонились этих мест как чумы.

Подобное происходило не сразу, а постепенно. Городок у моря стал каким-то угрюмым и насупленным, казалось, его и в самом деле пожирает изнутри неведомая болезнь.

По мощёным булыжником улочкам и площадям по-прежнему ходили по своим делам жители. Мужчины во фраках, цилиндрах и с тросточками в руках, заводские и фабричные работники с мускулистым торсом и мощными ручищами постоянных тружеников, парикмахеры и докеры, трубочисты и владельцы заведений. Небольшими группками или поодиночке встречались солдаты в мундирах и с рюкзаками за спиной, женщины и девушки в изысканных и не очень платьях, в шляпках с лентами и шапочках, в белых перчатках и с маленькими корзинками в руках.

Попадались и весьма любопытные личности, можно сказать, люди экзотической внешности – то были индусы в своих просторных белых или цветастых одеяниях. Неслышно скользили они, высокие и загадочные, по извилистым улицам. Туда-сюда сновали повозки, коляски, крытые кареты.

Но иногда, как правило, в обманчивых сумерках, ночами или при скверной погоде можно было увидеть фигуры гораздо более странные, наводящие на размышления сомнительного толка. Сгорбленные и закутанные в длинные одежды, скрывающие их головы и лица, они, порой, встречались в сумрачных и глухих местах и очень редко появлялись в центре городка. А если и появлялись, люди сторонились этих типов, поскольку запах от них исходил непередаваемо гнусный, такой, словно они разлагались заживо.

Лица их мало кто видел, а те немногие, что всё-таки имели несчастье их хоть как-то разглядеть, навек потеряли покой или вовсе лишились рассудка, угодив в лечебницу для душевнобольных, расположенную на окраине города, в северной его части. Поговаривали, что один пожилой и почтенный джентльмен, на миг встретившийся взглядом с одним из странных молчунов, рухнул на мостовую и, не приходя в себя, скончался. Медики объяснили смерть мужчины разрывом сердца от страха. Конечно, после этого случая по городу поползли самые чудные слухи. Суеверные жители быстро их разбалтывали.

Но те, кто болтал слишком много, пропадал невесть куда. Роились жутковатые слухи, что под городом, под нестройными цепями холмов, существовала целая система катакомб, сердцевина которой была расположена под центральной городской площадью.

О назначении подземных ходов ничего определённого сказать было нельзя. Правда, один заезжий австриец, учёный, исследователь, знаток старины, антиквариата и фольклора, вероятно, привлечённый старинной архитектурой города и странными слухами, собрал кое-какой любопытный материал.

Согласно нему, в неких старинных легендах говорилось о каком-то таинственном малорослом народце, который жил глубоко под землёй и поклонялся сомнительным богам. То были язычники, и речь шла, скорее всего, о вырождении людей. Когда существовало это нечестивое племя, в этих местах не было ещё города в привычном его понимании, а были лишь холмы, да дремучие, непроходимые леса, окружённые мёртвыми и зловонными топями, где не водилось почти ничего живого.

И когда эти уродцы проводили свои кощунственные обряды, горизонт заволакивали лиловые, причудливой формы тучи, дикий ветер с далёких заморских горизонтов начинал ломать и грызть чёрный лес и загадочные холмы, а витиеватые молнии красного цвета, сопровождаемые оглушительными громовыми раскатами, сверкали не переставая.

Тайна привлекла австрийского учёного, она же его и погубила. В последний раз его видели выходящим из отеля, в котором он остановился. Вечером того же дня, когда учёный покинул отель, в его номер постучала уборщица. Она звала австрийца несколько раз, но ответа не последовало. Дверь оказалась запертой изнутри.

Когда же её взломали и несколько человек оказались внутри номера, то от увиденного там уборщица без чувств рухнула на пол, а двоих крепких и немолодых мужчин замутило. Их обуял непередаваемый ужас – австриец был мёртв, а его тело подвесили к потолку.

Но не сам факт смерти потряс людей, а то, как выглядел несчастный: с учёного была содрана вся кожа, ушей, носа, щёк, волос и глаз не было, обнажились окровавленные мышцы и сухожилия. Вероятно, этому мужчине перед лицом смерти пришлось подвергнуться страшным, нечеловеческим мукам, которые, скорее всего, и стали причиной смерти. И какие дикари могли так жестоко расправиться с человеком?

Оправившись от первого страшного потрясения, находящиеся в помещении люди вновь оказались шокированы – на этот раз от вида огромных странных символов, писаных на стене кровью. Прочитать, а тем более, проникнуть в смысл этих жутких символов не удалось никому, в том числе и приглашённым специалистам в области криптографии. Определённо, сокрытый в этих замысловатых и нелепых знаках смысл носил самый зловещий, демонический характер.

Жуткое убийство заезжего учёного-австрийца и написанные кровью зловещие иероглифы, по всей вероятности, служили предостережением. И люди, скованные страхом и многочисленными, принимающими самые невероятные образы и сплетения суевериями, благоразумно позабыли о происшествии в отеле. В душах людей остался лишь чистый ужас от увиденного и пережитого.

Между тем, загадочные и закутанные фигуры по-прежнему можно было увидеть на глухих улочках и в скверах. Сутулые и угрюмые, источающие запах гниения, медленно бродили они как будто бесцельно, когда смеркалось или луна проливала свой обманчивый и зыбкий свет на окрестности. Тёмные, зловещие, внушающие трепет и ужас, как предвестники беды и болезни, они неуловимо скрывались из вида, вероятно, исчезая в чёрных городских клоаках, куда не проникал даже свет молчаливой луны.

От этих фигур веяло чем-то непередаваемо древним, мрачным средневековьем, да что там, временами куда более древнейшими, такими, которые уже давно растворились в памяти человечества. От них исходила непередаваемая властность, внушающая тревогу магическая сила. Некто видел, как позади одной из фигур что-то волочилось по булыжникам, что-то очень напоминающее хвост.

А кто-то был ошарашен совершенно неестественным поведением одного из угрюмых жителей. Тот медленно припал к земле и, извиваясь всем телом, пополз по мостовой, как змея. Следивший также расслышал странные булькающие и хрипящие звуки, издаваемые ползущей фигурой. Кто бы мог в такое поверить?

Некоторые жители утверждают, что эти странные, гротескные личности прибыли из древнего рыбацкого городка Иннсмаута. Это были те, кого иннсмаутцы прятали в подвалах, на чердаках за заколоченными окнами, в маленьких и глухих комнатушках с изъеденными червями стенами. Часть этих существ таинственным образом перебралась в городок на холмах. Вполне возможно, что эти нелюдимые уродцы скрываются от дневного света глубоко под землёй, а когда наступает ночь, выходят в морские воды или слоняются по глухим, неосвещённым местам.

Старики, услышав про Иннсмаут, набожно крестятся, ибо они наслышаны про этот проклятый городок, где обитает нечисть. Один мальчишка клялся, что видел в крытой карете, в которую только что зашла женщина, осьминожьи щупальца. Лица погонщика разглядеть он не смог из-за низко нахлобученной широкополой шляпы.

Где-то на протяжении полугода, как только начинает темнеть, а на чёрном небе восходят луна и звёзды, со стороны побережья веет омерзительным рыбным запахом, как если бы на берег выбросили горы тухлой рыбы.

А вот что описывал один заезжий мореплаватель и исследователь:

«Когда начало темнеть, я решил прогуляться у морской кромки. Я смотрел на море, закатное небо и слушал тихий плеск волн. Вдруг моей ноги коснулось что-то скользкое и влажное. Я опустил голову и поразился. Странным было то существо – помесь рыбы, лягушки и ящерицы. Сколько я путешествовал, нигде не встречал подобных тварей. Злобные водянистые глазки на выкате, у кожных складок жабры, длинный хвост. Запах, показавшийся мне особенно омерзительным, вызвал у меня приступ тошноты.

Между тем, существо, несколько раз обернулось, посмотрело на меня своими выпученными глазищами и растворилось в прибрежной воде. Больше всего мне запомнились немигающие глаза, полные злобы, и непереносимая вонь».

Но о странном морском существе удалось вычитать только из дневника мореплавателя. Сам же он был найден мёртвым в своей постели, причину смерти установить не удалось. Ни следов насилия, ни каких-либо, указывающих на преступление, улик. Завеса тайны сокрыла эту смерть. И такой случай внезапной кончины здорового, полного сил человека, был не последним. Случаи гибели некоторых людей варьировались от совершенно дичайшей, скорее звериной, чем человеческой жестокости, до необъяснимых и таинственных смертей, разгадать которые было почти невозможно даже самым холодным и ясным умам.

А кто из образованных городских жителей смог бы поверить рассказам отдельных людей, в которых говорилось об исполинском, размером с горбатую гору силуэте, что появлялся из моря безлунными ночами или во время шторма? Уж не тот ли это обитатель загадочных и непостижимых морских глубин, создание более древнее, чем человеческий род с его незначительной, в сравнении с другими неведомыми космическими измерениями, историей?

Кое-кто шептал, что это сам Ктулху поднялся из древнего города Р’льеха, чтобы вместе с полчищами Глубоководных заявить право на царствование. Если так, то человечеству на земле скоро настанет неминуемый конец. Древние злые силы пробуждались от многовекового сна, чтобы явить свой кошмарный лик, свою исполненную вселенского ужаса сущность и повергнуть в хаос существующее мироустройство.

О, древний город и холмы, даже вы не можете знать о жутких, чудовищных тайнах из страшных бездн времени. Ведь эти тайны старее, чем сама планета Земля и многие другие планеты и звёзды нашей привычной Галактики.

Но однажды, году так помнится в 1820, город посетило вселенское зло, оживившее все старинные легенды, предания и мифы. Всё началось с внезапно обрушившейся на город непогоды, пришедшей с моря. И было горе тем кораблям, что по несчастью оказались на пути следования этого уничтожающего, дикого шторма.

Клокочущие волны вздымались так высоко, что могли накрыть собой целый корабль и отправить его на морское дно вместе с экипажем. Даже старики, страшась этого зрелища, говорили, что на своём веку им не доводилось видеть ничего подобного. Громады чёрных туч, сопровождаемые косым ливнем, в бешеном хаосе наступали на город, который, казалось, погрузился в сумерки, хотя был только полдень.

Свирепые, хищные молнии били в бушующие чёрные волны, которые вторя сумасшедшему ветру, гудели и ревели, как живые, дикие и голодные существа. Молнии также пронизывали и чёрно-серое небо, и в их отсветах прослеживалось что-то неземное, неестественное и ирреальное. Жители, спрятавшиеся от свирепой грозы по домам и заведениям, были в ужасе, когда увидели, что некоторые молнии были красными, как раскалённое железо под молотом кузнеца. Они в страхе и суеверии молились, но, казалось, земной бог был безразличен к их мольбам.

Около часа рёв стоял такой, что некоторые лишились чувств, кто-то потерял слух, а в местной лечебнице для душевнобольных произошёл страшный переполох. Создавалось впечатление, будто больные видели что-то, что недоступно взору и воображению здорового человека. Казалось, все стихии собрались разом, чтобы стереть маленький старинный городок с лица земли.

Ветер ворошил черепичные крыши, бил оконные стёкла и кренил к земле вековые деревья. Волны, одна выше другой, чёрные и страшные, будто бы готовы были затопить город и с помощью непрекращающегося ливня смыть его с холмов. Необычные молнии слепили глаза. А гром сотрясал землю и постройки, в которых по углам тёмных комнат забились люди, целые семьи со своими детьми, безнадёжно ждущие своей участи.

Вскоре кто-то из людей, живущих ближе всего к побережью, услышал треск дерева, который будто бы на несколько мгновений вырвался из этого жуткого демонического рёва. В хаосе ливня видно было, как вместе с гигантской волной о берег ударилось парусное судно, которое, вероятно, было застигнуто яростным штормом у самого побережья. На корабле не было ни целых мачт, ни парусов, а уж об экипаже и говорить не приходилось. Так, перевёрнутое, разбитое, судно и осталось лежать на берегу, подобно гигантской, выброшенной на сушу рыбине.

Между тем, ливень начал понемногу стихать, и казалось, что буря заканчивается. Однако самое кошмарное ждало впереди. Яростный, безудержный ветер ударялся в дома и холмы с леденящими кровь стенаниями и завываниями.

На какой-то миг небеса разверзлись, точно их прорвал, как ветхую ткань, этот безумный ветер-мятежник. И из этого разрыва выглянуло отнюдь не солнце. О, боги! Вместе с бешеными красными молниями, бьющими во все стороны, сквозь тёмную и зловещую пелену грозовых облаков, явился Ад, и мириады бесформенных демонов вырвались из его раскалённых недр, где грешники обречены на вековечные муки.

Небо становилось алым, и этот жуткий, не предвещающий ничего хорошего свет, стал простираться по всему горизонту, насколько хватало глаз. Странные облака клубились, метались, наталкивались друг на друга, сплетались в странные, невообразимые формы, чуждые всему земному, и потому внушающими страх. И именно страх, торжествуя, завладел всеми жителями старинного городка, отдельные личности которого, возможно, навлекли смертельную опасность не только на горожан, но, может быть, и на всех людей на Земле.

Ах, будь проклят древний и чудовищный «Некрономикон», писаный безумным арабом Абдулом Альхазредом!

В разгар кошмарной небесной феерии в старинную островерхую часовню вошёл старик. Молящиеся шарахнулись от него, ибо веяло от старца холодом и испепеляющим злом.

Сверкнув глубоко запавшими глазами, воздел он вверх руки с крючковатыми пальцами и зловещим хриплым голосом произнёс:

«О вы, несведущие! Пришла пора, и древний бог да снизойдёт с небес! Имя ему – Азатот! Великий и могучий, явился он из далёких звёздных бездн и бесконечных пространств! И ничто его не удержит! Древние владыки величественных и тёмных царств, дремлющих под покровом чёрной ночи! Они ждали, и теперь они пришли! Азатот! Азатот! Азааатооот!»

Вдруг хриплый голос старика заглушил дикий рёв тысяч демонических глоток, сотрясший до основания все дома и холмы. Услышав этот страшный звук, некоторые из женщин в часовне упали в обморок, а дети, захлёбываясь слезами, заверещали. И только безумный старец с воздетыми кверху руками стоял, не шелохнувшись.

«Азатот! Азатот! Азааатооот!!!» – гремело как будто с неба, из моря и из земных недр.

Вселенский хаос и ужас наступали на город. Сонмища уродливых и диких существ в мгновенье наводнили узенькие улицы, скверы и площадь. Они скакали, бегали, прыгали, неуклюже переваливались, ползали, заглядывая десятками глаз внутрь людских жилищ, тыча змеевидными конечностями в окна, сея панику, ужас и смерть.

Старый городок на холмах начал преображаться, но не так, как он преображался в лучшие годы своего процветания. Всё естественное, земное и привычное отступало под натиском бесчисленных орд жутких существ, явившихся на землю из иных, неведомых человеку миров, планет и звёзд. Эти создания не имели почти ничего общего с земными тварями и уж тем более с людьми.

Даже разреженный воздух дрожал и вибрировал в их присутствии, пагубно воздействующем на любые земные организмы. Некоторые особо впечатлительные люди, которым, обычно, свойственна тонкая организация психики, и дряхлые старики умирали на месте от одного только вида и дыхания кошмарных аморфных чудищ, заполонивших город.

Странные, леденящие кровь звуки повисли в пространстве. Богохульные и кощунственные, они будто бы относились к миру язычества, где считалось нормальным приносить в жертву неведомым, иноземным богам человеческие жизни. Но теперь, похоже, древние боги сами снизошли из чёрных бездн, чтобы коснуться карающей рукой мира людей, такого хрупкого и незначительного, неспособного разобраться со своими собственными противоречиями и проблемами.

Сквозь мириады тысячелетий, сквозь бесконечные пространства показал свой непередаваемо жуткий лик древний бог Азатот. Вместе с ним в городок явились бесформенные лютнисты. Их неземная музыка, если только эти звуки можно было бы назвать музыкой в обычном её понимании и толковании, повергала людей в вязкий, удушливый кошмар, в чёрный и бесконечный космический ужас, пропитанный неизвестностью и смертельной опасностью

Небо напоминало одну огромную открытую рану. Безумие клубилось, корчилось, пузырилось и извивалось над холмами, над залитым водой, пропахшим зловонием городом и его несчастными жителями, на которых обрушилось после свирепого шторма вселенское зло.

Это и был древний, кошмарный и безликий Азатот с тысячами жутких морд, и одновременно безликий, с щупальцами и отростками, и, вместе с тем, без конечностей, огромный и неописуемый, великий, могучий Бог Зла. Древнее, чем само человечество и его история, древнее даже Земли, древнее многих самых древних неведомых планет и созвездий, находящихся где-то на краю нашей Вселенной.

Воды плескались, то тут, то там появлялись странные воронки, и скоро из страшных, неведомых глубин появилось нечто огромное и немое… По городу двинулись жуткие вереницы пропахших рыбой закутанных фигур – тех самых, от которых шарахались горожане и лица которых мало кто видел отчётливо, а кто и видел, тот лишился рассудка. И ещё эта доводящая до безумия музыка…

Время приближалось к ночи. Вскоре уже весь город наполнили колонны и толпы таинственных и закутанных фигур, чьи лица или морды скрывали капюшоны. Угрюмые и зловещие, они растекались по всем улицам, скверам и площади, как растекается смертельный яд по венам. Аморфные флейтисты продолжали свою безумную игру, а меж бесконечных движущихся фигур сновали уродливые создания, представить которых едва ли смог и безумец с больной фантазией.

Кое-где запылали факелы, и дрожащие на морском пронизывающем ветру огни замелькали оранжевыми точками по окрестностям. Огромная тёмная орда, собравшаяся на центральной городской площади, пала на колени. Они преклонялись пред величием и могуществом демонического бога Азатота, который всё продолжал кипеть, бугриться и извиваться в небе и, исторгая отвратительное зловоние, отравлять море.

В тех городских закоулках, куда не доходил свет фонарей и языческих факелов, сгущалась тьма, из которой вылупились на мрачный увядающий мир сотни перемигивающихся безумных глаз. Это древние шогготы выползли из адских недр Земли, чтобы поучаствовать в демоническом празднике космического зла, охватившего город и округу.

Свет стал беспроглядной тьмой, день сменился мрачной, молчаливой ночью. На город легла траурная вуаль, сотканная из сумрака, клочьев тумана и людских страхов. Что же это было? Чем был тот кошмар? Этого никто не знает, да и знать, по сути, не может.

Старомодный, загадочный и романтичный город на древних, таинственных холмах стоит и поныне. Он всё также встречает восходы и провожает закаты, над ним проносятся свирепые бури, о его берега всё также плещутся зелёные волны полного загадок моря, крыши домов всё также освещаются призрачным светом круглой огромной луны и бесчисленных звёзд. А зимой он, как и обычно, покрывается пухлым белоснежным одеялом, и в нём по-прежнему живут люди.

Только вот со времён того страшного космического катаклизма эти люди больше никогда не видели света. Их глаза и глаза детей их были совершенно белыми и незрячими, как если бы все они напропалую сидели у окон и, не моргая, смотрели на яркие вспышки зловещих молний. К тому же, все люди этого города ничего не слышали, как будто их оглушили канонады громов, разъярённо ревущих с небес и сотрясающих горизонт. И говорили эти забытые всеми земными богами городские жители на странном, чуждом языке.

Со времён ужаса прошло много долгих лет, и с тех пор ничего подобного больше не происходило. Однако ночами зловещая тишина повисает над всем сущим, и звёзды-глаза пялятся на старый город, а в очертаниях надменной луны угадывается нечто непередаваемо угрожающее и бесконечно тревожное для всех людей.

Неотделимые улучшения

Гера Домовникова

– Тепло ли тебе, девица? – Максим уже не старается быть бесшумным.

Собственно, это ему и не удавалось. Его шарканье слышно на другом конце коридора. Резиновые тапки прилипают к грязному полу. Такой треск бывает, когда резко отрываешь полоску скотча.

Чирк!

Металл задевает бетонную стену.

Настя прислушивается. Что это у него в руках? Нож? Нет, там звук был бы тонкий, дребезжащий. А здесь такой плотный, шершавый. Возможно, арматура.

– Объегорить меня думала, курва рыжая? Делиться не учили, сестренка? – Последнее слово Максим высвистывает сквозь щель между зубами.

Настю мутит. Не только и не столько от его манеры речи.

Внизу темная жижа сожрала уже примерно треть железной лестницы.

Как там говорили, в местных новостях?

«Дом находится в аварийном состоянии. Подвал полностью затоплен».

Нет, не затоплен. Проглочен и наполовину переварен. Кем? Тем, кого Настя выталкивает из памяти вот уже десять лет. Правильнее сказать, выталкивала.

Это длится примерно месяц, возможно дольше. Незадолго до того, как Настя проснется от жажды, сделает глоток воды, а потом провалится в кошмарный сон. Самый банальный, про несработавший будильник и домашние тапочки на работе.

Но сначала будет нечто иное.

Настя лежит на кровати. Очень хочется дотянуться до выключателя, но нет. Тело опять зажило своей жизнью. Зажило или замерло, как вам будет угодно. И темнота вокруг особая, предрассветная. Ее можно ощутить каждой клеткой, каждым волоском на коже.

Дверь в спальню закрыта. А в гостиной опять что-то происходит.

Конечно, лучше не прислушиваться. Но до того момента, как самый ранний мамкин стритрейсер заведет под окном свой тюнингованный «таз» еще два часа. А значит, слух выхватит из тишины совсем другие звуки, хочешь ты того или нет.

Чавканье, сопение, причмокивание. Рвется что-то влажное, волокнистое. Громко втягивается слюна. Хрустят хрящи. Если дверь откроется, Настя знает, что ее ждет.

Только теперь это не сон. И не съемная квартира в новостройке. Если закрыть глаза и сосчитать до десяти, а потом открыть… Не изменится ничего. Не увидишь знакомый натяжной потолок и обои «под покраску». Не услышишь мантры-треньканья-завывания из квартиры ведической женщины, той, что живет сверху. Не вспомнишь про завтрак, уловив запах сырников и кофе, который поднимается от кафешки на первом этаже.

Максим остановился и затих.

Если сейчас рвануть в коридор, возможно, удастся добежать до окна. А, возможно, нет.

Настя ставит ногу на верхнюю ступеньку. Оглядывается, смотрит вниз, в темноту. Разворачивается. Пара прыжков, и она по грудь в воде. Так, сейчас главное набрать воздуха. Побольше. Воздуха, не запаха. Хотя, какое там. Настя уже почти теряет сознание. Слышится характерное лязганье и удар двери о стену.

– Что, сестренка, по-тихому решила все провернуть? – Максим огляделся перед тем, как сделать шаг вниз. – Хату продала и все себе захапала? Ага, щас! – Снова это высвистывание.

Только Настя уже не слышит. Под водой совсем другие звуки. Оно выползает откуда-то справа. Оно движется по дну. Оно обвивает ноги. Мягкое и колючее. Липкое и мохнатое. Сейчас оно накроет с головой и утянет. Станет Настей. А Настя им.

Оно? Им? Ведь есть же имя, которое всплывает в памяти, как тягучие пузыри, застревающие в спутанной, скользкой шерсти.

– Шкура ты драная! Как мамаша твоя. – Максим царапает перила грязными, обкусанными ногтями. Делает шаг вниз. Еще шаг. Носки его кроссовок уже коснулись кромки воды. – Ублюдины, без рода, без фамилии. А я, знаешь? Я сын. Настоящий. От законной жены. Я – Роголев!

Настя делает рывок. Освободиться оказалось намного проще.

Бульк!

Ее руки вцепляются в щиколотку Максима и утаскивают его вниз. Он шлепает ладонями по воде, пытаясь вернуть равновесие. Настя запрыгивает ему на плечи, не давая поднять голову.

Конечно, одна она долго не продержится. Но, ведь рядом…

– Врррглв… Врррглв, – черная субстанция произносит свое имя раз за разом все более отчетливо.

– Я тоже, между прочим, – шепчет Настя.

– Вррр! Роголева! – рычит густая тьма в последний раз перед тем, как сделать Максима частью себя.

– Дай мне пять минут, – произносит Настя, вставая на ноги.

– Вррр.

– Ровно пять минут. И меня здесь не будет.

Субстанция вздыхает, лопаются маслянистые пузыри.

Пяти минут вполне хватит, чтобы покидать в рюкзак документы на «квартиру с неотделимыми улучшениями», ноутбук и пачку ромашкового чая. А еще вон ту вязаную игрушку с полки. Ктулху с глазами-пуговицами. Из плюшевой пряжи. Он обязательно будет сидеть между томами Лавкрафта и Энн Райс. В новой квартире. Не зря же десять лет назад, Настя исколола себе все пальцы крючком. И не зря он ждал ее здесь, все эти годы. Летучая мышка вот не пережила встречи с Настиной родней. Также как и рисунки на стенах. А этот, гляди-ка, жив-здоров. Отряхнуть от пыли, и как новенький будет.

Но МЧС о нем не узнает. И местное телевидение. И администрация. Для них будет только Настя. И ее история. История выжившей после обрушения аварийного дома, которое случилось под воздействием грунтовых вод.

– Грунтовых вод, понятно? – Подмигнула Настя, взглянув на решетку подвального окошка.

Наконец-то улица. Вокруг все такое сырое, чирикающее, предрассветное.

– Вррр, – слегка обиженно выдыхает тьма внутри дома.

Зов стихии

Екатерина Белугина

Океан заберёт кого-то снова. Саймон понял это утром, когда закидывал сети в лодку.

Сегодня они вновь остались без улова. Ему чудилось, что стихия наказывает их, как будто они мало голодали эти месяцы. Серые волны вгрызались в борта, солёные брызги разъедали глаза, но больше всего досаждал шум. Его слышали все, в лодках, на берегу, в деревне. Словно в голове поселился рой визжащих, копошащихся крыс.

– Слышал, что говорила Рози после того, как Бронаг ушёл? – спросил Бэйл, когда они вытаскивали лодку на берег.

– Слыхал, – из-за шума говорить было трудно, мысли постоянно путались, их размывало.

– Сказала, у него выросли жабры, – Бэйл сплюнул в воду. – Так, давай ещё немного.

Саймон упёрся голыми ступнями в мягкий песок, штаны неприятно липли к коже. Бэйл обошёл лодку и взялся за канат, развернулся, перекинул его через плечо и, сгорбившись, начал тянуть. Саймон налегал на борт. Наконец, лодка уткнулась носом в россыпь камней. Бэйл крепко обмотал канат вокруг одного из них. Ближе к утёсу виднелась ещё одна лодка. Может, хоть им повезло? Они закатали штанины, натянули башмаки и направились к тропе.

– И что скажешь? – Бэйл остановился у подножия холма.

Почесал струпья на шее. Его глаза покраснели от соли.

– Скажу, что это выдумки, – Саймон обошёл его и поспешил наверх.

Лишь бы не говорить об этом.

– Как знать, – принёс ветер ответ.

***

Саймон обошёл изгородь и открыл дверь. В единственной комнате было пусто.

– Эрин? – на всякий случай позвал он.

В хижине стояла тишина, от этого шум в голове стал невыносимым.

Наверное, ушла в церковь. Она теперь всё время проводила там. Саймон поморщился, закрыл дверь и пошёл по единственной улочке, в конце которой над крышами лачуг возвышалась башенка церкви.

Когда он поравнялся с низкой хижиной, почти землянкой, Саймон замер. Здесь они волокли её, голодные, злые и испуганные. Их страх жаждал воплощения. И нашёл его в знахарке.

От её дома уходила едва заметная тропа. Она вела к утёсу, напротив которого из океана вырастали четыре острые скалы. Люди называли их Бил Домну – Пасть бездны. Шум здесь усиливался, теперь в нём слышался шёпот. Саймон поспешил дальше.

Церковь была единственной мало-мальски добротной постройкой в селении. Камни собирали со всей округи, вплоть до границы леса. А женщины смазывали их известью и глиной, укрепляли дёрном. В церкви они пережидали ураганы и особенно холодные ночи. Каждому полагалось отдавать часть добычи в приход. Саймону этот порядок не нравился. Тем более что отдавать было нечего – самим едва хватало на жизнь. Но раз живёшь в общине, будь добр соблюдать её законы.

Из темноты за открытой дверью доносилось хриплое пение отца Бернарда. Саймон не стал заходить, сел на траву, положил голову на холодные камни. Шум не отпускал, Саймон стиснул виски ладонями. Нужно уходить отсюда. Он сегодня же обсудит это с Эрин. Вдруг ночью океан заберёт его? Или её, что гораздо хуже.

Священник не торопился заканчивать службу. Шум слышали все. И все знали, что он означал, поэтому молились. Как будто молитвы помогали.

Отец Бернард перешёл к исповеди. Саймон почувствовал, как внутри вскипает отчаяние и злость. На самого себя. Если бы тогда они не сожгли знахарку, то и шум не пришёл бы. Он поднялся и быстро зашагал прочь. Ветер с океана волнами гнул вереск под ногами. Он побежал. Дышать становилось всё труднее, хотелось рыть землю руками и сунуть в яму голову, чтобы заглушить ненавистный шум. Вместе с дыханием вырывались хрипы.

Когда крест на крыше церкви скрылся из виду, Саймон остановился. Он стоял на краю дубовой рощи. Солнце пронизывало кроны, играя на кривых стволах. На земле лежали камни, стояли кресты из тонких веток. Он прошёл мимо огромного валуна. Саймон вспомнил, как тащил его вместе с Бэйлом из оврага. В тот день хоронили старосту.

Вот здесь покоилась Бэт и многие другие, кого унёс голод прошлой зимой. Могилы им копали уже после того, как сошёл снег, и земля оттаяла. Саймон повернул к небольшой поляне, остановился у куста ракитника. Он уже отцвёл, сухие жёлтые лепестки покрывали маленькую насыпь.

Саймон сглотнул подступивший к горлу горький ком и опустился на колени. Шум отступал, уползал, теперь Саймону казалось, что где-то рядом просто бежит река.

Он не знал, сколько времени просидел у насыпи под ракитником. Со стороны океана небо покрыла хмарь, и солнце путалось в ней. Саймон встал, кинул последний взгляд на могилу и побрёл назад.

***

– Ты пропустил службу, – ладони Эрин дрожали на коленях. Она сидела на досках, застеленных мешковиной, и смотрела в пол. – Отец Бернард раздавал суп. Тебе бы поесть.

– Я был в море.

– Но Бэйл пришёл! – вскинулась Эрин. – Ты снова ходил на кладбище, – помедлив, добавила она, ладони вновь опустились на колени.

– Ходил.

Саймон подошёл и сел рядом, посмотрел на её лицо. Щёки ввалились, над большими голубыми глазами нависли белёсые брови. На бледной коже появились серые пятна.

Голод не отпускал уже несколько дней. Он вновь порождал страх. Саймон боялся всего: завтрашнего дня, моря, шума в голове, ночных шорохов, но больше всего себя.

В прошлый раз, когда страх овладел ими до безумия, они сожгли знахарку. И он шёл впереди, рыча и скалясь, выкрикивая проклятия ей в лицо.

– Мы поступили правильно, – сказала Эрин. – Так говорит Отец Бернард. Но ведьма мстит нам. Поэтому мы должны молиться ещё усерднее, Саймон, понимаешь? Все вместе! Но ты не веруешь! – она говорила быстро, слова вязли в шуме, словно в болоте.

– Она помогла нам. Вспомни.

Знахарка вылечила их дочь, когда та подхватила лихорадку две зимы назад. И ногу Саймона, после того как он напоролся на морского ежа.

– Что с того? Она была ведьмой, Саймон. И Господь наслал на нас те беды из-за неё.

Саймон вспомнил прошлую зиму. Она истязала их холодом, ветром и голодом. Немногие дожили до весны. Их дочь не дожила. Он сжал кулаки.

– А теперь она мстит! Насылает этот шум и зовёт в океан! – Эрин повернулась к нему боком, продолжая смотреть в пол, выложенный дёрном.

Саймон начинал злиться. На неё, на себя, за то, что больше не узнаёт в ней своей жены.

– Хватит, – тихо сказал он.

Но Эрин говорила всё быстрее:

– Проклятая ведьма забрала нашу дочь. Она положила глаз на неё, когда лечила лихорадку. Ходила сюда, как к себе домой, – слова сливались в мычание. Эрин наклонила голову и тёрла худыми пальцами шею. – А ведь до неё, вспомни, как хорошо мы жили! Всегда была еда и зимы были гораздо теплее.

Это не так. Бывали гораздо холоднее. Просто тогда он был один, он был сильнее и ему нечего было терять. Некого.

– Хватит, – прорычал он.

Саймон вдруг представил, как душит её, и это не показалось ему чем-то ужасным. Он стиснул челюсти, наклонился к ней и прошептал:

– Эрин, нам нужно уходить отсюда. Уходить от моря, ты понимаешь? Я не знаю чьё это проклятие, несчастной знахарки или божье, но мы все погибнем. Там, в роще шума почти нет, может, если уйти ещё дальше…

Эрин подняла на него свои грустные влажные глаза. Теперь он видел знакомые черты.

– Вряд ли у меня хватит сил дойти хотя бы до рощи, – она уткнулась головой ему в грудь.

– Я понесу тебя, если нужно, – Саймон не собирался сдаваться.

– Прошу, сходи к Отцу Бернарду. А я пока лягу, обсудим это с утра. – Эрин сползла с его груди.

– Как скажешь, – он встал и укрыл её одеялом.

***

В маленькой комнате, где находился очаг, горела свеча. Отец Бернард плеснул в миску супа. Саймон поблагодарил его и жадно принялся есть. В мутной воде попадались коренья, рыбьи кости и семена мари.

Священник молча сидел напротив и наблюдал за ним. Лицо осунулось, кожа обвисла, обнажив покрасневшие глаза.

– Как ты думаешь, кто уйдёт в этот раз? – спросил он, когда Саймон отодвинул миску.

Его голос звучал очень тихо, даже осины шепчут яснее. Должно быть, ослаб после службы.

Саймон пожал плечами. На мгновение мелькнула мысль, что это может быть и сам священник, уж слишком он походил сейчас на рыбу.

Отец Бернард продолжил:

– Когда я был ребёнком, то слышал однажды легенду о том, как опустел древний город. Далёкий от нас город, южный, где круглый год тепло, – он грустно усмехнулся, – так вот, жители этого города, язычники, разгневали Бога моря, получеловека-полурыбу, и он забрал их в пучину, одного за другим, – священник помолчал, потом добавил. – Сказки, конечно.

– Разве мы не сделали так, как желал Господь? – спросил Саймон.

– Без сомнения, друг мой. Так велит нам наша вера.

– Но тогда почему это происходит? – с приближением ночи, крысы в голове скреблись всё сильнее.

– Очевидно, колдовство ведьмы слишком сильно и она продолжает вредить нам, – голос отца Бернарда зазвучал грозно, как и всегда при упоминании колдовства, – поэтому мы должны молиться усерднее!

Саймон хотел сказать, что знахарка помогала им прошлые годы, лечила болезни, принимала роды. Но после зимы, когда они вытаскивали мёртвых из грота, когда Саймон увидел серое лицо дочери, их охватило безумие. Молитвы не помогли и тогда.

– Я пойду к жене.

Саймон знал, что желать спокойной ночи нет нужды. Этой ночью никто не уснёт.

***

Он вышел на улицу. Ночь обволакивала усталый разум, веки отяжелели. Саймон глубоко вдохнул влажный холодный воздух и быстро пошёл вниз, мельтешение крыс в голове переросло в гул, вновь чудились слова, мольбы.

Что-то промелькнуло между изгородями. Силуэт. Луну затянула туча, и рассмотреть больше Саймон не смог. Но замедлил шаг, остановился напротив землянки знахарки. Прислушался.

Сквозь шум в голове и шорох прибоя пробивались хрипы. Саймон медленно повернул голову в сторону океана.

По тропе к утёсу что-то двигалось, извивалось.

Саймон осознал, что не дышит. Напрягся, вспоминая, как это вообще делать. В груди расплывался вязкий комок страха.

Он хотел позвать кого-нибудь, но горло сковал ужас. Ноздри наполнил запах гнилой рыбьей требухи. Саймон вдруг осознал, что сделал уже несколько шагов по тропе, и изгородь знахарки осталась позади. От страха скрутило живот, к горлу подступил суп.

А тёмный силуэт всё полз к краю утёса, хрипел и отплёвывался. Словно задыхался.

Сквозь шум в голове он уже различал слова. «Ко мне…», «Иди домой…». По телу прошла дрожь.

Ему нужно домой. Да, домой. К Эрин. Саймон развернулся и побежал. Он не останавливался до самого дома.

– Эрин! – он распахнул дверь.

Она дёрнулась на досках, которые служили им кроватью, села.

– Что случилось?

Саймон опустился на колени, стиснул хрупкие плечи, притянул ее лицо к груди.

– Ничего, тише, ничего. Спи.

***

Почему шум не уходит? Ведь вчера он сам видел, как кто-то полз к утёсу. Значит, океан взял жертву. Или что-то пошло не так? Или одного уже мало?

Саймон сидел на камне рядом с лодкой. Он вышел из дома на заре и теперь наблюдал, как солнце золотит гребни волн у подножия утёса. Если тот человек… то существо… спрыгнул, что произошло дальше? Тело ведь должно выбросить на берег. Саймон представил ошмётки мокрой одежды, торчащие кости, раздутые пальцы, чаек с окровавленными клювами.

– Может, с нами сегодня? – старик Коннор возился с сетями возле своей лодки.

– Спасибо, я подожду ещё.

Коннор с сыном вытолкали лодку на воду. Где этот Бэйл?! Уже давно пора отчали…

Что-то больно кольнуло в грудь. От поразившей мысли из лёгких с хрипом вырвался воздух, а по рёбрам пробежал озноб. Саймон вскочил и бросился вверх по тропе.

***

– Проклятье.

Дверь, обитая дёрном, тихо скрипела на ветру. Солома на полу сбилась в кучу, повсюду валялись черепки разбитой посуды.

– Проклятье, – повторил он шёпотом и стиснул голову руками.

Он мог помочь ему ночью. Больше было некому, Бэйл жил один.

Саймон вышел наружу. Селение пустовало, только ветер доносил заунывное пение со стороны церкви. Шум утих, но совсем не пропал. Теперь это походило на шелест перьев, но Саймон представил крысиные хвосты.

Он дошёл до землянки знахарки, обошёл изгородь, остановился, ища следы.

Трава рядом с тропой была примята, местами виднелись пятна крови и чёрной густой слизи. След привёл к обрыву.

Снизу, от океана, в лицо ударил поток ледяного воздуха. Рёв волн заглушил даже шум в голове. Саймон осторожно глянул вниз на раскрытую каменную пасть. Бездна.

Вместе с очередным порывом морского ветра в уши ворвался шёпот. Он не понимал слов, теперь язык был чужим. В детстве их учили, что во всем есть частица Бога, но в этом голосе не было Бога, лишь свирепый, бездушный холод. Чуждый всему живому разум звал.

– Что ты делаешь?

Он вздрогнул, повернулся.

Эрин стояла на тропе. Ветер вцепился в тёмные волосы, рвал старую юбку. Она подошла ближе, заглянула в глаза.

– Что ты делаешь?

– Бэйл ушёл. А вчера, – он запнулся, – вчера я видел его. Здесь. То есть, я думаю, это был он. Я… испугался, – голос не слушался.

Эрин посмотрела вниз. На лице не было страха или отчаяния, лишь смирение.

– Помнишь, когда мы были детьми, взрослые рассказывали сказки?

– Помню.

Это всегда были страшные сказки. Про лесных духов и великанов, пожирающих путников, про оборотней и драконов, про банши и дикую охоту.

– Была одна про богиню демонов-изгнанников с иссиня-чёрной кожей. Помнишь?

Про демонов-изгнанников, чья родина морское дно, и их богиню, древнюю, как сам океан и такую же безжалостную, любил рассказывать старший брат Эрин. Он пропал в пустошах семь зим назад.

– Домну.

– Да, – Эрин даже улыбнулась. – Мать Бездна и её дети. Что если это она призывает нас?

– Эрин, это сказки, – говорить приходилось наклонившись к самому уху. Он ощущал её волосы на щеке. Сегодня она выглядела лучше, только кожа стала ещё бледнее. Но в глазах рассыпались весёлые искры. Чему она радуется? Бэйл умер. И скоро подойдёт черед остальных. – Давай уйдём?

– И погибнем в пустошах? Нет, милый, здесь Отец Бернард защитит нас. Я уверена. В тот день, когда сгорела знахарка, мы пустили бездну в свои души теперь она зовёт. И только молитвы помогут противостоять зову.

Она стиснула его ладонь и потянула вниз по тропе. Пусть будет всё что угодно, но только вместе с ней.

***

Его разбудил крик. Он сел на досках, напряжённо вслушался. Кричал мужчина.

В разум вновь втекал шум, медленно, тягуче разливался по всему телу. Крик повторился, слышались шорохи и всхлипы.

Саймон повернулся, Эрин рядом не было. Он вскочил, натянул штаны и рубашку, и босиком бросился на улицу.

Деревня погрузилась в сумерки. Над океаном через облака пробивался закатный отсвет. Сколько же он проспал? И где Эрин?

Двери хижин были распахнуты. Тени толпились у церкви на вершине холма. Саймон побежал туда.

Они стояли к нему спиной, просто стояли и смотрели на стены церкви.

Внутри за закрытой дверью Отец Бернард молился. Слова прерывались стонами и хрипами.

Саймон подошёл к женщине, которая стояла ближе всех. Кэрри, жена каменщика. Он узнал её по копне рыжих волос. Правда, сейчас они слиплись в колтун. Он тронул её за плечо:

– Кэрри, ты… – и тут же отдёрнул ладонь.

На шее женщины пульсировали три разреза, их края раскрывались, обнажая красную плоть.

Она обернулась. Саймон отпрянул. Мутные, водянистые глаза, приоткрытый рот, блестящая натянутая кожа – от прежней Кэрри мало что осталось. Она разинула рот, но не издала ни звука. Лишь протянула короткую, раздутую руку в сторону океана.

Сердце заколотилось, забилось в груди, как рыба в сетях. Остальные не проявляли к нему интереса, а как будто дожидались чего-то. Или кого-то.

Саймон попятился, развернулся и побежал к землянке, выскочил на тропу, упал, смяв плетень.

Камни больно врезались в босые ступни. У обрыва никого не было. Он опоздал.

***

Он опоздал.

Или нет? Внизу, там, где на белом песке темнели силуэты лодок, он заметил одинокую фигуру. Она стояла по пояс в воде, раскинув руки. Вода вокруг светилась, будто в неё упала звезда.

Босые ступни скользили по мокрой глине. В темноте он едва различал тропу. Саймон пытался звать её, но выходил лишь шёпот, дыхание сбивалось, сердце не отпускал страх.

Наконец, песок. Он бежал, не обращая внимание на острые раковины.

Саймон остановился у кромки воды, вдохнул и закричал:

– Эрин!

Она не повернулась. Её кожа, неестественно белая, молочная, светилась. Волосы прилипли к плечам и тоже побелели. Сначала Саймону показалось, что волос и вовсе нет, до того они слились с кожей.

Кроткие волны ласкали изгиб спины, обнажали бёдра, накрывали плечи, уводили вглубь.

Саймон ринулся в воду. Волны росли с каждым его шагом. Одна ударила в грудь, он устоял.

Теперь над поверхностью он различал только затылок Эрин, тусклый свет луны бликовал на мокрой белой коже. Набежала волна.

Ноги уже не чувствовали дна. Саймон грёб, что есть сил. Пусть это случится сегодня, пусть океан заберёт его вместе с ней. Он с ужасом отметил, что почти не слышит шума в голове. Вместо него в висках молотом стучал страх. Эрин пропала.

Волна выросла перед ним чёрной тенью, Саймон нырнул. Его завертело, в темноте он не понимал, куда нужно плыть, где дно, а где поверхность.

На мгновение мелькнул белый хвост, вода наполнилась стрекотом и звуками, похожими на плач. Саймон метнулся туда, но его снова закрутило, вдавило в песок. Он оттолкнулся ногами, вынырнул, сделал вдох, его накрыло снова. Воздух с силой выбило из лёгких, он судорожно вдохнул. В грудь ворвался липкий ледяной ужас, потянул на дно. Плач раздался совсем близко.

***

Саймон сидел под кустом ракитника. Сквозь ветви солнце играло на насыпи, на его ладонях. Кожа на них натянулась и чесалась от соли. Как и на всём остальном теле. Саймон знал, что должен плакать, даже рыдать. Но слёз не было. Была пустота. Обречённость. Вина.

Он очнулся утром на берегу. Вода в бухте была спокойна, о ночном шторме напоминали лишь водоросли и раковины на песке. И он. Рубашка висела клочьями, он стянул её. Тело тут же отозвалось болью, на зубах скрипел песок. Проклятый песок был повсюду, в глазах, на волосах, в штанах, смешался с кровью из раны на плече. Шум исчез совсем. Но тишина давила даже сильнее.

Он помнил отдельные моменты: как поднимался наверх, как шёл сквозь пустое селение, мимо сорванной с петель двери церкви. Он бросил мимолётный взгляд в тёмное нутро и побрёл дальше, к роще.

И что теперь? Пальцы погрузились в сухую рыхлую землю. Жёлтые бутоны зашуршали под его ладонью.

Если бы они не сожгли знахарку, шум не пришёл бы?

Странная вещь – память. Она спрятала облик дочери и Эрин, остались лишь смутные силуэты, серый и белый.

Зато теперь он отчётливо помнил тот день. Он не просто шёл впереди, он был первым. Первым донёс священнику, кричал, что они обязаны покарать ведьму. Вспомнил медные волосы, зажатые в его пальцах, вкус крови во рту – от напряжения он прикусил губу.

Знахарка шептала что-то, умоляла, но он не помнил слов. Остальные окружили их, скалились. Наверное, и Эрин была там. Наверное, она тоже скалилась.

Отец Бернард зачитывал обвинения. За спиной развевалась чёрная ряса. Его голос прерывал ветер и рёв волн внизу, но вот прозвучало: «Виновна!»

А дальше огонь, шипение, визг. И голос. Ледяной, бездушный, он прокрался в душу и теперь звучал изнутри. Эрин была права. Они пустили Бездну в душу, и теперь она властна над ними. Разве у него есть выбор? Он наклонился и прикоснулся губами к земле.

***

Саймон поднялся и направился к деревне. Солнце быстро погружалось в огромную чёрную тучу. Он улыбнулся.

Что же ты так долго?

К тому моменту, как он дошёл до церкви, тусклый диск скрылся полностью. Саймон подставил лицо под первые капли дождя.

Он прошёл мимо смятой изгороди знахарки, вышел на тропу. По небу прокатился гром. Тело налилось силой. Это странно, ведь если подумать, последний раз он ел два дня назад.

Он поднял руку, кожа вобрала в себя черноту неба, под ней перекатывались мышцы. Саймон стиснул кулаки, ускорил шаг.

Трава на обрыве была истоптана, дождь смывал кровь в океан. Сверкнула молния. Внизу, в каменном круге, волны сомкнулись в водоворот. Оттуда пришёл голос.

Ты готов?

Саймон закрыл глаза.

Да.

И шагнул вниз.

Плохой срез

Александр Лещенко

Андрей, как и многие другие люди, ходил по проторенным маршрутам. Сначала: «Дом» – «Детский Сад» – «Двор» – «Дом»; потом «Дом» – «Школа» – «Двор» – «Дом»; затем позднее «Дом» – «Работа» – «Дом». Конечно, среди этих пунктов назначения имелись и другие, но перечисленные выше являлись основными.

Как правило, маршруты пролегали по хорошо знакомым дорогам, а иногда и вовсе никакой дороги не требовалось. Так, чтобы попасть из «Дома» во «Двор», достаточно было выйти из подъезда.

Однако пункт «Работа» располагался дальше всего. Чтобы добраться до места, где Андрей зарабатывал деньги, ему каждый раз нужно было пройти приличное расстояние. На автобусе туда особо не подъедешь, а такси – роскошь. Но парень не жаловался, так как утренние и вечерние походы на работу и с работы держали его в форме, заменяя хорошую зарядку.

Вот только сегодня вечером должен был начаться новый сезон любимого сериала, и Андрей не хотел ничего пропустить. Поэтому, чтобы быстрее добраться до дома, парень решил срезать дорогу и свернуть с той улицы, по которой всегда ходил, на боковую. Такой срез, почти по прямой, позволил бы ему сэкономить кучу времени.

Андрей уже не раз видел боковую улицу, но только сейчас впервые пошёл по ней. Табличка с названием была забрызгана чем-то красновато-коричневым, но он не обратил на это внимания, местные хулиганы развлекаются. От названия остались только первые две буквы «Д» и «А».

Андрей продолжил идти вперёд, но чем дальше он заходил, тем унылей становился пейзаж. Аккуратные домики исчезли, уступив место грязным хибаркам с покосившимися заборами. Стройные деревца перед зданиями сменили цвет с зелёного на серый и накренились, словно под невидимым грузом, прежде чистые лужайки покрылись мусором. И даже асфальт под ногами сначала растрескался, а потом и вовсе пропал, превратившись в какое-то грязное месиво.

– Да уж, плохой срез я выбрал, – пробормотал Андрей.

Однако парень не остановился.

«Но, в конце концов, я ведь всегда могу вернуться назад», – решил он, обходя очередную грязную лужу.

Улица сужалась, пока не стала напоминать своего рода туннель, с каждой стороны которого на Андрея взирали убогие лачуги. Ему показалось, что он заметил тени, мелькавшие в окнах. Но всё происходило так быстро, что парень решил, что ему просто померещилось.

– Блин, эту улицу надо было назвать Туннельной, – хмыкнул он.

Внезапно улица закончилась, как будто её обрубил гигантский топор великана, и Андрей оказался в широком дворе, куда выходили сразу несколько домов. Здания здесь были поприличней, чем там, откуда он только что пришёл, но всё равно несли на себе следы упадка.

Особняком стояло двухэтажное строение в другом конце двора. Рядом с ним располагались ворота, а за ними – о чудо! – вроде виднелась другая улица. С того места, где стоял Андрей, было особо не разглядеть, но, похоже, что она была нормальной.

Он пошёл через двор и только сейчас увидел в центре что-то типа бассейна. Хотя, подойдя поближе, парень понял, что это скорее больше походит на выгребную яму. Коричневая жидкость, по виду, да и по запаху, напоминавшая фекалии, ходила туда-сюда небольшими волнами, и это при полном отсутствии ветра. Однако для выгребной ямы пространство было слишком большим, да и кто, спрашивается, устраивает туалет прямо в центре двора. Андрей решил держаться подальше от зловонного озера и обойти его по широкой дуге.

Он заметил, что на лавочке рядом с одним из домов сидит старик. Решив спросить, куда ему идти, парень направился к пожилому мужчине.

– Извините, если я пройду через те ворота, – Андрей указал на ворота, рядом с двухэтажным зданием, – я выйду на Краснозвёздную улицу?

– Шта? – прошамкал старик, повернувшись к нему.

Андрей отшатнулся. В свете заходящего солнца, ему на миг показалось, что у собеседника вместо человеческой головы – рыбья. Но наваждение быстро прошло, просто старик, как и всё здесь, был, что называется, в упадке: небритый, грязный, вонючий. Во рту какая-то дрянь, отдаленно смахивающая на сигарету. Вот и померещилось. Правда, в чертах лица пожилого мужчины действительно имелось что-то от рыбы. Может, всё дело было в чёрных навыкате глазах или большом рте.

– Я выйду через те ворота на Краснозвёздную улицу? – повторил Андрей вопрос.

Старик выдохнул в лицо парню облако смрадного дыма и рассмеялся клокочущим смехом. Андрей терпеливо ждал, когда у пожилого мужчины закончится припадок веселья.

– Отседа ты уже никуда не выйдешь, – наконец скорее пробулькал, чем сказал, старик. – Отседа тебе только одна дорога – туда!

Он указал на зловонное озеро и опять зашёлся клокочущим смехом.

«Сумасшедший», – решил парень.

Махнув рукой на смеющегося старика, Андрей направился к воротам, но обнаружил, что рядом с ними уже стоит группа из нескольких человек. Подойдя поближе, он увидел, что все они, а среди них были мужчины, женщины и даже несколько детей, чем-то напоминают его недавнего собеседника. Грязные, вонючие, у всех глаза навыкате, а в чертах лиц что-то от рыб.

– Простите, можно я пройду? – сказал Андрей.

Парень хотел протиснуться сквозь толпу, но его оттолкнул назад широкоплечий и небритый мужик.

– Отсюда у тебя только одна дорога, чужак, – проговорил он, ощерив зубы в акульей улыбке. – Туда! – взмах рукой в сторону озера. – К Даргону, к Господину Сточных Вод и Повелителю Нечистот. – Мужик выхватил из-за пояса огромных размеров нож.

– О, Даргон, Господин Сточных Вод и Повелитель Нечистот! – подхватила за мужиком толпа, тоже доставая разнообразное оружие, в основном колюще-режущее.

Из домов, выходящих во двор, стали появляться люди: все вооружены, все распевают что-то там про Даргона и Нечистоты.

«Психопаты!» – в ужасе подумал Андрей. – «Я попал к каким-то ненормальным сектантам, и сейчас они утопят меня в выгребной яме!»

Кольцо людей, напоминающих человекоподобных рыб, стало смыкаться вокруг парня. Он рванулся к двухэтажному зданию, забежал внутрь.

Андрей оказался в подъезде. Захлопнув входную дверь, парень подтащил к ней какую-то рухлядь, что-то типа старого шкафа. Дверь тут же стала сотрясаться от ударов. Одна из квартир распахнулась и на Андрея ринулась тощая тетка, размахивающая ножом. Увернувшись, парень схватил нападавшую за руку и резко дёрнул, впечатав сумасшедшую в стену.

Он подобрал нож и побежал вверх по лестнице, но на втором этаже его уже поджидал мужик с топором. Недолго думая, Андрей метнул нож в грудь противника. Попал точно в цель, лезвие воткнулось в грязную плоть. Мужик удивленно хрюкнул, а в следующее мгновение Андрей уже налетел на него и сбил с ног. Схватив топор, парень разрубил голову его бывшему владельцу.

Судя по треску и ликующим крикам, донёсшимся с первого этажа, толпа психопатов прорвалась внутрь. Взгляд Андрея заметался из стороны в стороны, натыкаясь на запертые двери, пока не остановился на лестнице, ведущей на чердак.

Парень забрался наверх, там было открыто, и привалил люк несколькими ящиками. Снизу раздались удары. Люк вздрагивал, но ящики держали хорошо. С чердака на крышу вёл только один путь, через маленькое, забитое досками окошко. Используя топор, Андрей расчистил проход.

Он вылез на крышу, и тут глазам его открылась страшная, но вместе с тем и завораживающая, картина. Рядом со зловонным озером собралась процессия с факелами, окружив вонючий водоем почти идеальным кругом. Пришедшие пели, если это можно было назвать пением. Большинство слов Андрей не понимал, кроме разве что «Даргон». Имя повторялось множество раз. Удары в люк чердака прекратились, и из двухэтажного строения вышли нападавшие, которые присоединились к собравшимся около озера. Кажется, что там находилось всё население окрестных домов.

Солнце медленно заходило за горизонт, окрасив всё в красный цвет. И теперь жидкость в озере не напоминала экскременты, она походила скорее на загустевшую кровь. Громкость песнопений нарастала, все чаще повторялось: «Даргон! Даргон!» Поверхность водоема пошла пузырями, словно что-то большое поднималось из его глубин. Посреди озера стал расти кровавый холм. Вот он лопнул, как будто гнойный нарыв, и у парня от ужаса перехватило дыхание.

Андрей увидел гигантскую отвратительную тварь, которая сочетала в себе черты человека и рыбы: голова, хвост и плавники – рыбьи; туловище, руки и ноги – человеческие. Размером чудовище было с хороший трёхэтажный дом, если не выше. Очевидно, это и был Даргон – Господин Сточных Вод и Повелитель Нечистот, во всём своём мерзком великолепии.

Трёхпалая когтистая лапа схватила сразу двух фанатиков с факелами и забросила их в огромный рот с длинными зубами. Вопреки ожиданиям Андрея толпа вокруг озера не разразилась криками ужаса, они смотрели на монстра с обожанием и продолжали богохульные песнопения. А мерзкое отродье продолжало ужасную трапезу. Андрей решил, что у него появился хороший шанс убежать, пока эти сумасшедшие заняты чудовищем, а оно ими. Однако монстр быстро насытился и громоподобно рыгнул.

Один из факелоносцев указал факелом в сторону двухэтажного здания и что-то прокричал на гортанном языке. Чтобы он ни сказал, тварь в озере его поняла, повернула уродливую башку к Андрею и уставилась на парня.

Даргон выбрался из водоёма, по пути раздавив с десяток своих поклонников, и неспеша направился к дому. Андрей заметался по крыше, ища место, где бы спуститься, но тут было слишком высоко. Спрыгнуть, без риска сломать ногу, он не мог.

Гигантский монстр был уже близко, и парень юркнул назад на чердак. Вовремя! Потому что Даргон потянулся за ним, но сграбастал лишь воздух. Впрочем, это было только начало. Здоровенная лапа вышибла оконную раму и заскребла когтями в каких-то сантиметрах от Андрея. Он вонзил в лапу топор. Раздался рёв, в котором слышались боль и удивление, уродливая конечность резко убралась назад, едва не вырвав из рук Андрея топор. На его лезвии осталась какая-то коричневая жижа.

Рёв усилился, и чердак заходил ходуном, когда тварь начала дубасить огромными лапищами по крыше. С потолка сыпались пыль, паутина и штукатурка. А скоро начали обваливаться и целые куски крыши. Через появившиеся прорехи парень видел рыбью морду твари и её сверкающие зловещим торжеством глаза. Ещё чуть-чуть и от крыши ничего не останется, тогда Даргон сцапает свою жертву, как кот мышку, и забросит её в ужасную пасть.

Андрей кинулся к люку чердака, быстро скинул с него ящики. Скатился вниз по лестнице. Прямо на голову тому самому мужику с ножом, который первым упомянул Даргона. Видимо его оставили здесь, чтобы караулить парня. Глаза мужика расширились от изумления. А вот Андрей не растерялся, а просто снёс ему голову с плеч. Все здание сотрясалось от могучих ударов. Парень видел, как по стенам поползли трещины.

Сбежав на первый этаж, Андрей проскочил между ног Даргона и бросился к воротам. Они оказались заперты, но парень, отбросив топор, быстро перелез на другую сторону. Он увидел, как рушится двухэтажный дом, а из тучи поднятой пыли появляется громадная фигура чудовища. Монстр не собирался упускать намеченную жертву.

Андрей припустил по улице что было сил, слыша сзади громкие шаги, от которых сотрясалась земля. Взвизгнули ворота, когда гигантская туша проломилась через них. Шаги раздавались всё ближе, смрад, исходящий от чудовища, накрыл Андрея с головой. Что-то просвистело совсем рядом с парнем, и его рубашка превратилась в лохмотья.

Даргон чуть не сцапал его, но внезапно всё прекратилось: затих топот, ушёл смрад. Однако парень не остановился, чтобы посмотреть, что же случилось. Он продолжал бежать, пока совсем не выбился из сил и не упал на лужайку перед каким-то домом.

Немного придя в себя, Андрей огляделся и чуть не расплакался – он вернулся на нормальную улицу: нормальные дома, нормальные деревья, нормальная дорога. Оглянувшись, парень увидел, что пейзаж через каких-то сто метров начинает меняться в худшую сторону: лачуги, скособоченные деревья, грязь.

Превозмогая себя, Андрей решил немного вернуться назад, он хотел узнать на какой же улице, он только что побывал и едва не погиб. Табличка с названием, прибитая на скособоченном домишке, опять была заляпана чем-то красно-коричневым, виднелась только часть буквы «Д». Парень оторвал лоскут ткани от рубашки и протер её.

– Даргонова улица, – прочитал Андрей и ничуть не удивился.

Он нервно сглотнул и вздрогнул, когда услышал рёв гигантского монстра. Его можно было принять за вой ветра, но парень знал, что это Даргон – Господин Сточных Вод и Повелитель Нечистот, который был недоволен тем, что упустил свою жертву.

Развернувшись, Андрей пошёл домой. К его удивлению он почти не опоздал к началу сериала, пропустил лишь нескоро первых минут. Переодевшись и сев в уютное кресло, парень дал себе зарок, что больше никогда он не будет пользоваться неизвестными срезами, а всегда будет ходить только по проторенным маршрутам.

Глаз и капля

Артём Сидоров

> Запрос доступа к

C:\РФ\Якутия\57\сканы\археологи\дневник_Кузнецова. pdf

> Введите пароль

> **********

> Доступ предоставлен. Добро пожаловать, Павел Романович!

Доктор Астафьев аккуратно подергал пакетик чая в кружке и взглянул на экран. Александр Кузнецов – руководитель той самой археологической экспедиции, с которой все началось. Жаль, конечно, что более ранние части дневника утрачены… впрочем, они и не представляют интереса. Наверняка сплошные жалобы на тяготы пути. Но вот события с июля по август…

Отхлебнув обжигающий напиток, Павел Романович облокотился на стол и принялся за чтение.

***

15 июля

Сегодня, наконец, перевалили Эрикитский хребет. Уже неделю тащимся со всем барахлом по жаре, словно караван взмыленных верблюдов. Ни один транспорт не пройдет по здешним болотам и зарослям стланика.

Впрочем, откуда верблюду взяться на хребте Черского? Да и вместо погонщика у нас только стаи якутских комаров. Здешние насекомые – совершеннейший ужас, я до конца жизни буду видеть в кошмарах черные поедучие облака. Вернусь в Петербург – засяду дома и неделю не буду открывать форточку. Может и две.

Но это будет нескоро. А пока остается разве что покрепче застегнуть молнию палатки. Оставишь малейшую брешь – коллеги найдут утром обглоданные кости. Ума не приложу, как здесь удается выживать хоть каким-то теплокровным. Спрошу завтра Казбевича, это его профиль. Пусть хоть что-то умное скажет, вместо постоянного нытья о мозолях.

Это все лирика. Мы достигли разливов на реке Дарпир, а значит, до цели меньше десяти километров. Поверить не могу!

Поднимемся вверх по течению, там-то по нашим расчетам и находятся руины. Это поселение юкагиров упомянуто сразу в нескольких источниках, включая, что удивительно, китайские рукописи… я в предвкушении! Такого совпадения просто не может быть! Главное, чтобы мы не ошиблись в координатах – передвижение по горам дается отряду очень тяжело, все-таки, многие из нас провели жизнь за старыми книгами и ароматным чаем.

Впрочем, я уверен в своей гипотезе. Я так долго изучал спутниковые снимки, сравнивая их с теми схемами в манускриптах… Это должен быть Дарпир! Широкая долина в паре километров от озера Бугачан, деревня юкагиров совсем рядом! Место, где они прятались от кочевников, убежище в горах, что за бескрайними болотами.

Сейчас мне хочется выбраться из спальника и бежать сквозь ночь, чтобы скорее вонзить лопату в грязь и узнать правду. Столько лет работы, и все решится завтра!

Черт, да я бы так и сделал! Но снаружи гудит комариная стая, а мышцы ноют от долгого пути. Руины ждали нас сотни лет, еще один день ничего не изменит.

А сейчас пора спать. Комары – дурная колыбельная, но я понемногу привыкаю.

17 июля

Это триумф! Весь вчерашний день петляли по разливам – и откуда в середине лета столько воды? Спали, как убитые, а сегодня машем лопатами с самого рассвета. Уже к обеду начали попадаться черепки – и ладно бы только они! Ванька Голицын нашел кусок самой что ни на есть кольчуги! Плетение весьма любопытно, но это нам еще предстоит изучить.

Долина реки Дарпир – потрясающее место. Острые, почти альпийские вершины сторожат древнее русло там, где тысячи лет назад лежал исполинский ледник. Повсюду в реку впадают ручьи, во множестве стекающие из расщелин в скалистых стенах.

Сейчас июль, но в тенистых уголках долины притаились маленькие снежники – сувениры от прошлой зимы. В глубоких провалах и узких трещинах солнце не может до них добраться, так что у сугробов все шансы дожить до холодов.

И, конечно, сама река. Величественный Дарпир берет начало чуть выше по долине, где соединяются бурные ледниковые потоки. Широкая, полная разливов река дразнит солнечными зайчиками и резво убегает вниз, чтобы напоить своими водами первозданные якутские леса. Что за наслаждение работать в этом месте!

А самое главное – здесь нет комаров! Это какое-то чудо, нас чуть не сожрали всего в пятистах метрах ниже по течению! Может, их сдувает ветром? Так вроде бы не слишком дует…

Все взбудоражены, даже Казбевич, наконец, заткнулся и взялся за дело. Людка сказала, он полдня провел у реки, ковыряясь в каких-то окаменелостях. Что вообще можно найти возле русла? Готов поспорить, весной здесь настоящий потоп. Впрочем, Карл – профессионал, как и все мы. Не буду ему мешать.

Нас подгоняют сжатые сроки. По-хорошему, конечно, нужно аккуратно снимать слои почвы, все просеивать, перебирать отвалы… но у нас всего пара недель! Если не найдем ничего стоящего, университет не оплатит еще одну экспедицию. И о долине Дарпира придется забыть навсегда – ну уж нет!

У нас все получится! Сегодня мне уже попалось потрясающее ожерелье из зубов. Похоже, детское – цепочка совсем короткая. Казбевич определил клыки как рысьи. Если и дальше так пойдет, пусть ректор готовит свой кошелек, хе-хе.

Вечером связались с базой, получили одобрение для форсирования раскопок. Мы на пороге величайшего открытия!

В ближайшие дни попробуем оценить размеры деревни и, может быть, выделить расположение основных построек. Поселение находится на небольшом холме, по всей видимости, чтобы его не затапливало весенним половодьем.

За ужином пропустили по сто грамм за якутских богов. Кажется, они благоволят нашей затее! И я рад снова видеть огонь в глазах ребят. Неделя по колено в болотной жиже вымотает кого угодно.

О том, как мы потащим обратно трофеи, стараюсь не думать. Надеюсь, удастся вызвать вертолет из Усть-Неры. Теперь, когда успех очевиден, университет обязательно его оплатит.

21 июля

Работа идет своим чередом. Стратегически деревня расположена идеально. Ни один враг не потащится сюда ради наживы, а кто рискнет – сгинет в трясине. Хорошо, что для нас болота позади, а в широкой долине Дарпира только река и россыпи камней.

И все же…

Во мне крепнет уверенность, что поселение было уничтожено во время набега. И не просто уничтожено – стерто с лица земли. На месте построек сплошные угли, все чаще мы находим ржавое оружие и обрывки кольчуг. Порой вместе с костями.

Это крайне странно. Древние якуты не имели обычая оставлять своих мертвецов на поле боя и вряд ли поступили бы так с врагами. Традиционный для юкагиров шаманизм слишком сильно сближает миры живых и мертвых, они не рискнули бы навлечь на себя гнев беспокойных душ.

Но здесь – настоящий могильник. В костях застряли наконечники стрел, а сами тела разбросаны совершенно хаотично. Воины остались лежать там, где пали.

Признаться, у меня мороз по коже. Нашли уже не меньше десятка, и здесь их явно больше. Мы стоим на огромном кургане. Конечно, я много раз вскрывал захоронения, но это всегда было как-то… человечнее. Эти мертвецы сгнили на холме, забытые, как игрушки повзрослевшего ребенка. Неужели совсем никто не выжил, чтобы позаботиться о них?..

Нашли остатки частокола – сожженного, как и все остальные постройки. Он защищал холм с трех сторон. С севера в этом нет необходимости, здесь деревня вплотную прилегает к скальной стене. В той части повсюду россыпи валунов, и мы пока не добрались до них.

Вряд ли древние якуты знали слово «форт», но именно оно приходит на ум, когда представляешь эти толстые стены из бревен. Далеко же пришлось их тащить – в верховьях Дарпира только стланик и кривые карликовые деревца.

Ребята ходят мрачные, несмотря на потрясающие находки, валящиеся на нас как из рога изобилия. Семенов, например, обнаружил цельный скелет в прекрасно сохранившемся обмундировании! По узорам и амулетам легко определить юкагира, то же и с остальными найденными телами. Племенные знаки пока что у всех одинаковые – значит, захватчики ушли, оставив погибших врагов…

Завтра предложу перенести лагерь чуть дальше от холма. Мне кажется, так будет спокойнее. Никто не хочет ночевать на кладбище.

Один Карл радуется, как ребенок, и таскает все новые камешки. Нашел следы какого-то древнего рака. Глядя на растущую кучу его образцов, даже не знаю, возьмет ли вертолет такой груз.

Хотел бы я поглядеть на выражение лица нашего биолога, когда ему скажут тащить булыжники домой самостоятельно.

Пора спать. Нам всем тут нужно выспаться.

23 июля

Мы приостановили раскопки на большей части холма. Мертвецов слишком много, придется законсервировать это место и вернуться с большим количеством людей. Думаю, нужно проложить гать через болото. Полученных образцов хватит, чтобы убедить комитет выделить деньги.

До сих пор все найденные тела относятся к одному и тому же племени – в одежде и украшениях преобладают символы коня и солнца. Их оружие и кольчуги схожи, а там, где сохранилось клеймо кузнеца, оно одинаковое. Это большой отряд, прятавшийся здесь… и кем-то уничтоженный.

Что странно, мы пока не нашли скелетов женщин и детей. Возможно, захватчики угнали их в рабство?..

Сейчас наше внимание полностью обращено на скальную стену, примыкающую к холму с севера. Русло делает здесь крутой изгиб, много лет подтачивая темный камень. Впрочем, уже через десять метров Дарпир несет свои воды прочь от холма, словно река решила поцеловать скалу и скорее бежать дальше.

Вчера Гринёва пошла прогуляться после ужина – пыталась отвлечься от давящей атмосферы могильника, что уж тут скрывать – и обнаружила на камне резьбу.

Конечно, разобраться в узорах студентка не смогла, куда там. Но для этого у нас есть доцент Семенов, который немедленно подорвался ей помогать. Не знал бы я, что Сергей женат, точно бы решил – ухлестывает за Анькой!..

Так что сегодня весь день счищаем лишайники со скалы. Резьба покрывает почти всю стену, и она… она прекрасна! Гладкие линии, правильные геометрические фигуры, примитивные, но интуитивно понятные символы… похоже, племя Дарпира на сотни лет обогнало современников в искусстве обработке камня!

Я запутался. Они что, жили здесь в изоляции? Но как тогда смогли развиваться?.. Надеюсь, в дальнейшем мы найдем инструменты этого мастера.

В любом случае, хоть немного отвлеклись от костей и гнилых кольчуг. Даже Казбевич взялся помочь нам со скалой, даром что это не его работа. У Карла тоже какая-то аномалия – твердит о некоем… локальном вымирании? Отравлении грунтовых вод? Не слишком разбираюсь в его терминологии, если честно… да и бормочет толстяк до жути невнятно. А переспрашивать и неловко – получишь только очередной насмешливый взгляд глаз-бусинок из розовых складок лица. Как будто все тут обязаны знать его биологию!

По мнению Казбевича, много лет назад вся живность в реке в какой-то момент погибла. Он предполагает, что это произошло в тот же период, когда была уничтожена деревня на холме.

Но как такое возможно? Кочевники отравили Дарпир, чтобы лишить защитников форта воды?

Это бред. Река занимает половину долины, чтобы отравить ее, потребуется два фургона каких-нибудь ядреных химикатов. И все равно проворная вода резво унесет яд вниз по течению. Это просто… просто не сработает.

Не говоря уж о том, что притащить сюда столько отравы не под силу и целому племени якутов. Утонут вместе с ней в болотах.

24 июля

Почти добили лишайники – ну и работенка! В центральной части стены завал. Похоже, скала обрушилась во время какого-то древнего землетрясения, и теперь валуны накрепко вросли в землю.

Мы хотели оставить насыпь до следующего раза, но Голицын сдвинул пару булыжников наверху, и провалился рукой в какую-то полость. Пришлось попотеть, но втроем с Семеновым мы расшатали и сбросили вниз огромный камень. Чуть Людку не зашибли.

Похоже, в стене есть проход! Там темно и ни черта не видно – пока что внутрь не пролезть, даже голову не засунуть. Ну дела!

Мне даже сказать нечего. Определенно, форт в долине – уникальное поселение, нам стоит плясать от радости и делить темы диссертаций… вот только ощущение от этого местечка препоганое. Знаете, не склеп и не кладбище, а… как будто в морге находишься. Только без каталок и мраморных столов.

Даже комаров здесь нет. Сдохли, наверное.

Ну что ж, завтра разбираем завал. Скорее всего, пещера рукотворная, но даже если нет, юкагиры наверняка использовали ее для… чего-нибудь. Нужно выяснить это, прежде чем мы выдвинемся обратно… или хотя бы оценить размеры. Там может оказаться целый лабиринт.

Если честно, я бы оставил проход запечатанным до следующего раза. Но Голицын никак не угомонится, еще и вечером под коньячок переманил на свою сторону остальных. Интересно ему, понимаешь!

Придется и девчонок припахать, уж больно здоровый завал, да как раз напротив входа. Вот неудачно скала обрушилась…

Если честно, хочу поскорее убраться отсюда. Лучше болотная чача в сапогах, чем это место. Нас всего шестеро, а мертвецов здесь десятки. Мы как будто вторглись на их территорию. Тех, что откопали, разложили под тентом, и, черт возьми, я стараюсь к ним не подходить. Вчера Анька вылетела оттуда с воплями. Ей показалось, что скелет шевельнулся.

Студенческие предрассудки, я и сам был таким. Вот вскроет пару десятков могил, тогда поймет – старые кости никогда не двигаются. Мертвецы не встают и не бросаются на живых, как в кино. Это просто скелеты.

Нет, я держусь подальше совсем не из-за мистической паранойи. От трупов, как и от всей деревни, разит кощунством. Эти люди были убиты в собственных домах, их жены и дети замучены в рабстве… мертвецам только и осталось, что пялиться застывшими глазами в спины уходящим врагам. Предполагало ли племя коня и солнца, что кочевники заберутся так далеко?

Перечитываю собственные записи и понимаю, насколько бредово все это звучит. Сравнится ли еще одна разоренная деревня со средневековыми мясорубками? Да нет, конечно.

Это все от бессонницы. Третью ночь кошмары, да проще вообще не ложиться.

25 июля

С утра взялись разгребать завал, но едва оттащили несколько камней – зарядил дождь. Сидим по палаткам.

Пытался убедить Карла помочь, но потерпел очередное поражение. Он только фыркнул и ушел к реке.

Это жутко разозлило меня, и мы с парнями уже собрались поговорить с занудой по-мужски, как он сам к нам прибежал. Ковырялся на берегу и вместо своих раков нашел сразу несколько скелетов. Вода годами подгрызала холм, и они оказались совсем на поверхности.

Толстый биолог так перепугался, что мы даже бранить его раздумали. Оказалось, профессор Казбевич никогда не работал с телами, ха!

Кстати, Карл почему-то уверен, что русло очень давно не изменялось, а значит, воины погибли прямо на берегу. Ну, это уж точно сейчас не выяснить. А даже если так – еще несколько мертвых якутов. Какая разница? Они здесь повсюду.

Семенов подробно сфотографировал резьбу и теперь не вылезает из планшета. Пытались хоть днем отдохнуть, оказалось, у ребят тоже бессонница. Да куда там с его бормотанием!

Серега обещает кое-что интересное, но пока отмалчивается, просит еще сутки на расшифровку. Даже Аньке не дает посмотреть, хотя они здорово спелись в последнее время.

Похоже, ливень отнимет у нас несколько дней, так что времени у него полно.

26 июля

Гроза с самого утра. Хорошо, что мы убрались с холма, молнии сверкают совсем рядом… а может, это иллюзия. В любом случае, проверять никто не хочет.

Дождь лупит по палатке, будто поспорил с тучами, что пробьет в ней дыру. Река поднялась, шумит совсем близко, бурлит, крутится водоворотами.

Мне не привыкать – дождь в горах, какая неожиданность. Бывало и хуже.

А вот девчонки трясутся при каждом раскате грома. Думают, молниям больше бить некуда, кроме как в их палатку. Перебрались к Карлу, где биолог радостно встретил их десятком плоских шуток на тему статического электричества.

Все я, конечно, не расслышал, но там точно было что-то про эбонитовую палочку.

Голицын залил в себя флягу с коньяком и дрыхнет весь день. Не самое глупое решение.

Пока мы слушали его богатырский храп, Серега расшифровал часть резьбы и презентовал мне свои заключения. Но вместо ответов узоры на скале только сильнее нас запутали.

Подробные фотографии и схемы мы приложим к отчету, если же в двух словах…

Помимо традиционных животных и растительных узоров, характерных для этой местности, имеются кое-какие отличия. К примеру, люди изображены в нескольких вариациях.

Очень крупные фигуры – вероятно, боги или духи. Зачастую они имеют животные черты – головы зверей, крылья, один и вовсе походит на гигантского муравья. Если сопоставить их размеры с изображенными рядом деревьями, выходит, что якутские божества достигали высоты десятиэтажного дома!

Всего лишь больные фантазии предков. Они бы и гром снаружи палатки приняли за высшую силу.

Куда интереснее два других типа фигур.

Первые – традиционные для якутской живописи изображения людей. Преимущественно воины с копьями, несколько рогатых силуэтов – очевидно, шаманы. Рядом неизменно символы лошади и солнца. Похоже, именно их тела лежат на холме. Семенов окрестил это племя «коневодами», однако если они и содержали лошадей, ни одно животное не смогло бы пересечь болота.

А вот вторые… такого я раньше не встречал.

Совсем маленькие, едва достающие «коневоду» до пояса фигурки. Их можно принять за детей, если бы не очевидные силуэты женщин и стариков. Возле них символы капли и глаза.

Маленькие люди сражаются с «коневодами». Заманивают их в засады. Нападают втроем на одного, потому что иначе никак.

Прячутся от врагов в деревне на холме.

28 июля

День, когда все полетело к чертям. Надо срочно валить отсюда, но теперь мы не можем. У нас два трупа, нельзя просто бросить их здесь! К тому же, вчетвером мы не протащим снаряжение через болота. Нужен вертолет!

С базой пока не связывался. Понятия не имею, что им сказать, чтобы не загреметь в психушку. Или в тюрьму, я же руководитель экспедиции… черт!

Уже сутки не включал спутниковый телефон. Они должны были забеспокоиться. Надо придумать правильные слова…

Нет, нет, сперва приведу голову в порядок. И запишу все, по горячим следам. Чтобы потом не запутаться в показаниях.

Вчера весь день лил дождь. Разразился настоящий шторм, у нас порвало оттяжки на одной из палаток. Пришлось сложить стенки из камней, чтобы защититься от ветра.

Семенов закончил с расшифровкой. Фигуры богов по-прежнему оставались безучастны к остальным персонажам, а «коневоды» только и делали, что всеми доступными способами уничтожали «карликов». Похоже, именно последним принадлежал форт.

Мы пришли к выводу, что резьба на скальной стене была своеобразной летописью этого народа. Некоторые части почти уничтожены временем и непогодой, в то время как более поздние прекрасно читаются.

В наиболее древних изображениях племя капли и глаза представляется очень многочисленным. «Карликам» принадлежали большие деревни, может быть даже города… но та часть резьбы слишком пострадала от времени, и без специальной аппаратуры мы не можем закончить расшифровку.

Более поздние рисунки рассказывают о набегах кочевников, падении городов и об убежище в горах – последнем пристанище племени, куда их вытеснили «коневоды». Скорее всего, именно из-за поражения в войне жители изображали себя ниже захватчиков. Думаю, племя лошади обладало более совершенным оружием или тактикой ведения битвы… а может, их просто было больше.

Так или иначе, «карлики» ушли в горы и поселились в долине Дарпира. Отгородились от мира километрами болот, чтобы сохранить себе жизнь.

Изначально мы предположили, что капля и глаз символизируют плач и горе проигравших, но быстро поняли свою ошибку. Два символа обозначали некий… по всей видимости, культовый для «карликов» объект. Он располагался возле деревни и был традиционным атрибутом праздников.

Примечательно крайне почтительное отношение к «капле» со стороны племени. Позы «карликов» возле нее символизируют исключительно положительные эмоции – они держатся за руки, танцуют, водят хороводы. Скорее всего, так они задабривали духа или божество, с которым общались через предмет.

Именно капля и глаз высечены над проходом в скале, где Голицын сдвинул камень. Терзаемые любопытством, мы переждали грозу, и сегодня утром взялись за расчистку завалов.

Это заняло кучу времени, но к вечеру стало возможным попасть внутрь. На правах первооткрывателя туда полез Голицын. У него с собой был только фонарь.

Сперва он докладывал об узком проходе, который вскоре вывел в широкий зал. Едва Иван зашел туда, его голос стих, и он перестал нам отвечать. А через несколько мгновений раздались ужасные вопли.

Голицын орал во всю глотку, и не просто так. Он все время звал свою жену, да еще какую-то Алену… кажется, их дочь. Выл там внутри, умолял их скорее бежать, спасаться, потом просто плакал.

Мы слушали все это, переглядываясь в ужасе, и никому не хотелось лезть следом. Затем раздались гулкие удары, продолжавшиеся около минуты, потом что-то хрустнуло, и плач затих.

Иван больше не отзывался, а мы торчали там и не могли решить, как поступить. Может, в пещере скопился какой-то газ, и Голицын отравился им? Из прохода ничем не тянуло, но мы на всякий случай разобрали завал окончательно.

Не будь это место таким поганым, мы бы сразу кинулись на помощь товарищу. Но все эти мертвецы, рисунки… это подточило рассудок даже неунывающему Карлу. Мы пытались шутить, но я видел по их глазам – всем кажется, что в пещере засела какая-то паранормальная дрянь.

Даром что на дворе двадцать первый век, и при помощи устройства в моем кармане можно связаться в любой точкой планеты. Дьявол, в тот момент мы верили, что Голицына утащили мертвецы!

Кому-то пришло в голову позвонить его жене – Ваня так вопил, словно ее убивают на его глазах. Но с ней все оказалось в порядке, как и с дочкой. Отдыхают где-то в Турции. Мы соврали, что ошиблись номером.

Время шло, Голицын не показывался, стало темнеть. Наконец, Семенов решился отправиться внутрь при условии, что его обвяжут веревкой и если что вытянут. Это показалось нам разумным. Анька хотела идти с ним, но я запретил. Не знаю, правильно ли сделал.

Мы договорились, что Серега двинется медленно и будет постоянно сообщать нам, что видит перед собой. И он скрылся в проходе.

Сперва все было так же – узкий коридор, несколько метров. Затем зал, который Семенов предусмотрительно осветил из коридора.

Это была широкая комната, способная вместить добрую половину форта на холме. В центре располагалось углубление, напомнившее Семенову бассейн, но много о нем он не сообщил.

В нескольких шагах от входа лежал Голицын, его голова превратилась в кровавую кашу. По словам Сереги, лоб треснул, было видно бледный мозг. Похоже, Ваня бился о каменный пол, пока не погиб.

Я приказал вернуться – есть свидетели! – но Семенов ослушался. Он увидел на стенах прекрасно сохранившуюся резьбу и сделал несколько шагов, чтобы осветить зал фонариком.

После чего вскрикнул и перестал отвечать на вопросы. А следом раздались всхлипы и протяжный стон.

Мы живо натянули веревку и вытащили Серегу. Вот только было уже поздно – он свернулся калачиком и мелко дрожал. Глаза его были выцарапаны, а пальцы перепачканы кровью. Даже веки оторваны. Наш друг лишил себя зрения!

Анька сразу грохнулась в обморок, а мы с Карлом бросились останавливать кровь – у нас ведь была походная аптечка. Толку, правда, оказалось немного. Семенов впал в ступор, и, несмотря на все наши усилия, вскоре перестал дышать.

Не знаю, что вызвало смерть, да я и не врач. Крови он потерял совсем немного.

Может ли человек умереть от нервного потрясения? Если да, то именно это с Серегой и случилось.

Бормотал только что-то очень тихо. Кажется, чье-то имя. Не удалось разобрать.

Оттащили его под тент, к скелетам – а куда еще?

До сих пор помню удивительно теплую кровь на своих ладонях. Никогда бы не подумал, что она такая теплая. Сейчас, наверное, Серега уже остыл. Ночи тут холодные.

За Голицыным больше никто не полез. Да я и не просил – я же не идиот. Очевидно, он погиб.

Там какое-то дерьмо, в этой пещере. Оно сводит с ума моих людей и заставляет убивать себя. Вряд ли газ, кажется… нечто, на что нельзя смотреть. Парни взглянули и теперь лежат мертвые. Не просто же так Семенов вырвал глаза.

Я ходил к проходу, сидел и слушал около часа. Ни звука. Не похоже, чтобы в зале был кто-то живой.

Или этот кто-то выбрался, пока мы отвлеклись?

Нет.

Нет, это чушь.

Девчонки плачут всю ночь, Карл, как может, их успокаивает. Сам он неплохо держится, не ожидал. Все ждут от меня чего-то… но чего?

Что нам вообще теперь делать? На телефоне пять пропущенных от базы. Надо бы позвонить…

Гроза опять началась.

Черт с ним, расскажу все как есть, а ребята подтвердят. Если что – в дурку вместе поедем.

29 июля

Нас осталось трое. И нет, ночью из пещеры не вылезли кровожадные трупы. Оттуда вообще ничего не вылезло. Пещере плевать на нас.

Вчера кое-как дозвонился до базы и все рассказал. Не поверили, конечно, но вертолет прислать обещали. Как только закончится гроза.

Чтобы заснуть под раскаты грома, включил плеер – хоть какой-то звук, кроме проклятого дождя. И на кой черт я это сделал!

Глаз так и не сомкнул, а ближе к рассвету вскочил от грохота. Выстрел из ружья!

Стоит сказать, ружье у нас было. Мы брали его для защиты от медведей, их в здешних лесах полно. Пару раз даже пускали в ход на болотах – стреляешь в воздух, и косолапый сверкает пятками. Охотиться мы не планировали, еды с запасом.

Я мигом вылетел из палатки и бросился к пещере. Впрочем, можно было не спешить. Еще одно тело возле прохода. Анька.

Рядом дымится ствол, а вместо головы одни ошметки. Челюсть на какой-то ниточке висит, мозги повсюду. Застрелилась.

На кой черт она туда полезла?! Хотела отомстить за Семенова? Кому?

Но она хотя бы выйти смогла, может даже пыталась добраться до нас, но это… заставило ее убить себя.

Мы с Карлом отнесли тело под навес. Я старался не смотреть на голову, но не вышло. И перемазался весь. Черт, она же была такой красивой!

Людка и близко не подошла.

На базу не сообщал. Какая разница уже. Вертолета сегодня не будет – нелетная погода.

Решили сидеть втроем и присматривать друг за другом. Пещера слезы и глаза вызывает у нас страх и отвращение. Эта дрянь убила наших друзей!

Казбевич предложил убираться отсюда, пойти назад через болота. Мысль хорошая, вот только в трясине вертолет не сядет, а из широкой долины Дарпира нас смогут забрать. Останемся здесь.

Профессор начинает мне нравиться. Он, конечно, лентяй и зануда, но быстрее всех взял себя в руки и даже пытается подбадривать Людмилу. Не так-то просто сломать этого толстяка!

Мы долго обсуждали смерти друзей, глупо пытаться молчать об этом. И все-таки натура исследователя берет верх – когда допили вторую флягу, решили выяснить, куда же в клятой пещере все-таки нельзя смотреть.

Со слов Семенова – мир праху – там только резьба и этот бассейн. Ни алтаря, ни каких-то статуй – он сказал бы о них.

Резьба безопасна – Серега смотрел на нее и даже начал комментировать. А эффект, насколько мы успели понять, мгновенный…

Значит, все дело в бассейне. Нельзя заглядывать внутрь, парни погибли, когда подошли близко…

Это все звучит, как полная чушь, я знаю. Наверняка причина в другом – какой-то газ, или, может, инфразвук из-под земли… вот только никто из нас в это не верит. Там какая-то дрянь, на которую нельзя смотреть. И все тут.

Парни видели что-то, заставившее их покончить с собой. И разгадка – она прямо там.

В изображениях на стенах.

Капля и глаз, глаз и капля. Бассейн. Вода. Не смотреть на воду.

Снаружи гроза, вертолет будет нескоро. А мы сидим тут и трясемся.

Ха, кажется, мы все думаем об одном и том же. Что если зайти в пещеру, но повернуться спиной? Идти вдоль стены, сфотографировать рисунки, и убраться, не глядя на бассейн?

Безумство? Да, определенно!

Вот только что сделают спасатели, едва приземлится вертушка? Отправятся за телом Голицына. Они не станут нас слушать – хорошо, если сходу не закатают в смирительные рубашки. И погибнут. Но если бы мы точно выяснили, как работает пещера…

Какое нам дело до них? Казалось бы, да. Если отбросить фальшивую мораль, это просто незнакомцы.

Но есть еще кое-что.

Эта пещера – наше открытие. Это мы ее нашли! Это мы заплатили жизнями друзей за древние секреты! И что же, все лавры достанутся тому, кто придет после нас? Какому-нибудь профессорскому сынку?!

А мы – нас, конечно, больше не пошлют сюда. Не пустят, скажут, у нас психологическая травма. Опасно! Большой стресс!

Тьфу.

Мы поговорили тут. Завтра отправимся туда и все так и сделаем. Пройдем вдоль стен, сфотографируем резьбу и свалим. В бассейн – ни взгляда. Десять минут и готово.

Нужно попробовать выспаться.

30 июля

С тяжелым сердцем могу доложить – у нас получилось.

На рассвете мы втроем вошли в пещеру. Еще из прохода я швырнул в центр комнаты булыжник, и раздался всплеск. Все правильно. В бассейне – вода. Не смотреть на воду.

И мы повернулись спинами. И мы прошли вдоль стен.

Резьба сплошь покрывала ритуальный зал, исчезая под потолком. Теперь я понял, почему Серега не смог устоять – она выполнена на высочайшем уровне! Как будто племя «карликов» обработало скалу лазером. Этого, конечно, не могло быть, но тем поразительнее количество вложенного труда.

Мы двигались по залу и фотографировали. И все было в порядке! Наш план работал – просто не смотри в центр зала, и все!

Мы почти закончили, когда Людка споткнулась. В полу уже почти у входа оказалась какая-то трещина… я не успел ее подхватить, и, поднимаясь, она случайно оглянулась.

А потом… потом она кричала, а мы с Карлом вжались в стену и что есть сил зажмурились.

Она звала своих детей – Лешку и Наташу, я помню их, видел в Петербурге. Просила, чтобы они спасались, обернулись, бежали быстрее… потом просто бессвязно вопила.

Я стоял и молился, чтобы это скорее закончилось, но Казбевич не сплоховал – спросил, что Людмила видит в воде.

Это казалось глупым, но Карл снова и снова задавал вопрос. И, в конце концов, она ответила.

«Их всех убили».

После чего знакомые нам гулкие удары – Люда билась головой о камень. Потом глухой треск и тишина.

Мы все равно не смогли бы ей помочь.

Нужно было закончить обследование. Мы отсняли остаток рисунков, и покинули пещеру, не оборачиваясь. Еще одна жизнь в обмен на знания – последняя.

31 июля

Гроза стихает. Всю ночь совмещали фотографии на ноутбуке. Получилось целое полотно.

Резьба в идеальном состоянии, пещера надежно защищала ее от морозов и дождей. На расшифровку ушло совсем немного времени.

Примечательно, что неизвестный мастер использовал интуитивно понятные символы и пиктограммы. Знаки, которые он вырезал, предназначались не для соплеменников – для их далеких потомков. Язык забудется, одни боги сменят других, но рисунки… рисунки должны передать знания.

Глаз и капля в большом круге – именно так обозначали проклятый бассейн в племени «карликов». Силуэты на стенах не испытывали страха – наоборот, они охотно с ним взаимодействовали. И вот почему.

Если нам правильно удалось понять – а я уже ничему не удивляюсь – вода в пещере обладает неким… по-видимому, наркотическим эффектом. Или нет. Во всяком случае, «карлики» считали, что волшебное озеро способно показывать им… разные картины.

Места отдаленные и не столь, настоящее и будущее. Живых людей, и еще не рожденных.

Вот только вода не отражала реальное положение дел. Нет, это не волшебное зеркало сказочной колдуньи. Озеро не знает, кто на свете всех милее.

Племя «карликов» оберегало пещеру с ее бассейном. Они приносили воде дары – плоды и ягоды, и никогда – животных. Пели для озера, молились ему, устраивали в пещере шумные праздники. Но не смели подойти к священному месту в печали.

Это несколько раз повторяется на стенах. Хмурое лицо, перечеркнутое крестом. С плохим настроением нельзя. Табу.

Вся эта резьба на стенах… одна огромная инструкция для потомков. Мануал, как правильно использовать озеро. «Волшебный бассейн для чайников».

Потому что, если жидкость в зале не ведала печали и злобы, в нее можно было заглянуть без вреда для здоровья.

И тогда вода показывала прекрасные картины. Огромные замки будущего, чудесные технологии, неизвестные «карликам», широкие поля и богатые дичью леса. Бассейн показывал своим гостям мечту, «прекрасное далёко», что обязательно настанет, если все будет хорошо…

Как сложнейшая вычислительная машина, вода могла считать мысли людей, переработать их, понять и сложить их знания… И показать, чего они способны достичь. Если все будет хорошо.

А хитрый маленький народец все-все запоминал, записывал и… старался претворить в реальность.

Бассейн подсказал племени множество полезных изобретений – письменность, седло для лошади, принципы обработки металлов… чего там только не было! А «карлики», знай, запоминали, да пытались разобраться. И у них получалось! Древний народ далеко расселился по округе, они создавали прекрасные города, значительно опередившие свое время.

Пока о них не узнали соседи.

На закате их цивилизации все не было хорошо. «Коневоды» убивали их каждый день. Но озеро не знало. С плохим настроением – нельзя. Скорее всего, в позднейшие времена сюда не пускали родственников павших воинов…

Вода до последнего показывала счастливое будущее.

И не могла рассказать, каким оружием победить захватчиков. Потому что не знала о войне.

Что ж, это многое нам дало. Остается ждать вертолет, хоронить друзей и долго корпеть над снимками. Погода налаживается – завтра за нами прилетят.

5 августа

Мы в Якутске. Завтра я отправлюсь в Петербург, а Казбевич – в Москву, к себе домой.

Все закончилось… ужасно. Не знаю, писать ли об этом… впрочем, я и так, скорее всего, обречен.

Вертолет прилетел, вот только не за нами. Даже несколько вертушек, битком набитых военными. Они допросили нас, покивали… и полезли в пещеру. Как мы ни пытались остановить солдат – никто не слушал. Их командир, я не разбираюсь в погонах, велел нам убираться в палатку. Мол, за нами вышлют следующий борт.

Конечно, вскоре раздались крики. Никто не вернулся из пещеры.

Потом был еще один допрос. Теперь на нас уже не смотрели, как на сумасшедших. Ну… или в меньшей степени. Даже что-то записывали.

Всю ночь они переговаривались со своими. А на рассвете прилетел другой вертолет с какими-то большими баллонами по бокам. Солдаты вытащили из него огромный шланг, завязали какому-то парню глаза и отправили в пещеру. Он сходил и вернулся.

А потом они просто взяли… и откачали озеро. В баллоны на вертолете. И он улетел.

Для пробы послали какого-то солдата в пещеру без повязки – он вернулся живым. Сказал, там больше ничего нет.

Потом они забрали тела своих и улетели. Взяли с нас кучу каких-то расписок – я даже не читал. Станешь тут вникать, с пистолетом у затылка!

Сказали, борт за нами уже вылетел, забрали телефоны, планшеты и ноутбук. Ладно хоть еду оставили.

От Усть-Неры вертолет долетает за час, так что времени у нас с Карлом было всего ничего. И мы вошли в пещеру, чтобы посмотреть в бассейн.

Все, как и прежде – тела наших друзей, резьба, которую изучат уже другие специалисты. Вот только не было воды.

А на дне бассейна лежали груды скелетов. Маленьких, чуть больше ребенка. В сгнившей одежде, с переломанными костями. Остатки племени карликов – они и в самом деле оказались таковыми.

По всей видимости, во время последнего набега воины коня и солнца проломили стену, перебили жителей, а последних загнали в святилище. Миролюбивые карлики не могли долго сопротивляться, и вскоре все было кончено.

А потом якуты собрали тела врагов, и сбросили их в волшебный бассейн. Не думаю, что они делали исключение для раненых, женщин или детей. Это был геноцид.

Пещерное озеро стало братской могилой, а вода его напиталась агонией умирающих карликов, своими глазами увидевших гибель всех, кого они любили.

Вода больше не могла показать мечту – теперь она показывала кошмар. В мельчайших подробностях, реальнее, чем окружающий мир. Посмотришь – и уже не оторвешь взгляда.

И «коневоды» обрушили скалу. Похоронили опасное озеро вместе с его хозяевами. Но во время обвала по залу прошла трещина, и часть воды вытекла в Дарпир – русло находится совсем рядом, стена в том месте довольно тонкая…

Невозможно находиться на холме и не смотреть на Дарпир. Река занимает половину долины.

Так погибли оставшиеся в живых захватчики. И тела их навсегда остались на берегу.

Мы, наконец, выяснили все. Конечно, за исключением самой природы волшебного озера как явления. Но то, с какой оперативностью и в каком количестве сюда прибыли военные… наводит на определенные мысли.

Этими исследованиями займутся теперь совсем другие люди, без диссертаций и научных степеней. И мы никогда не увидим их статей в журналах. Никогда.

Что волнует меня куда больше – зачем им вода? Она представляет огромную опасность, даже стакана хватит, чтобы свести человека с ума! Даже нескольких капель, на которые можно посмотреть.

Тонны воды в баллонах черного вертолета… могут привести к катастрофе.

Древние карлики сумели использовать жидкость во благо, но удастся ли «задобрить» озеро после того, что с ним стало?

И собирается ли хоть кто-то этим заниматься?

А что, если вода будет слита в реку? В большое озеро?

В океан?

Очень скоро новые хозяева озера исследуют его свойства и поймут, какие возможности оно открывает. И тогда они захотят избавиться от свидетелей. Боюсь, нам не дожить до осени.

10 августа

Сегодня утром мне сообщили, что Казбевич умер на своей даче под Москвой. Разрыв сердца.

Ну да, ну да. Сердца и грудной клетки, от автоматной очереди в упор. Кого они пытаются обмануть?

Попробую скрыться. Они смотрят из каждой камеры, отслеживают все звонки… значит, буду держаться вдали от городов. Телефон я уже выбросил.

Что до этих записей – они должны сохраниться, если я погибну. Спрячу их где-нибудь, носить с собой – путевка на тот свет.

Пора в бега, хоть и жаль оставлять Петербург.

Просил бы помощи у богов, но, вспоминая их изображения на черной скале, не слишком-то хочется.

***

Павел Романович еще пару раз крутанул колесико мышки, убедившись, что дочитал заметки археолога. Впрочем, доктор Астафьев уже не в первый раз изучал черно-белые сканы мятого дневника. Он улыбнулся уголком рта – в конечном итоге судьба доцента Кузнецова, автора записей, сложилась весьма неординарно.

После чего ввел еще несколько паролей и приказал системе удалить файл.

Через час Павел Романович, совсем молодой для заведующего лабораторией, стоял возле тяжелой гермодвери. Там, внутри, в прозрачном резервуаре хранилась вода пещерного озера. Полгода назад они потеряли несколько хороших сотрудников, случайно заглянувших в молчаливую глубину, и с тех пор доступ в помещение разрешался только в специальных очках, экранирующих кое-какие световые волны.

Мрачный охранник посмотрел на доктора сверху вниз. Астафьев не нравился ему, как и половине лаборатории. Скромный тихий парень, безукоризненно выполняющий спущенные «сверху» задачи – вот только до жути нелюдимый.

В свои тридцать с хвостиком Павел Романович не имел не только семьи, но и близких друзей, не заводил отношений, не ходил в бар по пятницам – черт, да у него даже собаки не было! Доктор Астафьев лишь работал, работал и работал – с неизменной полуулыбкой, вежливым внимательным взглядом и подчеркнуто официальным общением с коллегами.

Почему именно этого типа назначили завлабом месяц назад, охранник не знал. Но он готов был поставить десять из своих двадцати четырех зубов – никто в комплексе не обрадовался новому начальнику.

И, конечно, как и все люди подобного толка, доктор Астафьев знал каждого из своих подчиненных по имени – отчеству.

– Доброй ночи, Глеб Петрович, – вежливо улыбнулся он, – доступ к резервуару, пожалуйста. Вот пропуск.

Защитные очки уже заняли место на переносице завлаба.

Охранник, не говоря ни слова, сделал шаг в сторону и нажал на встроенную в стену панель. Доктор имел право войти.

Гермодверь тяжело затворилась за спиной. Павел Романович позволил себе улыбнуться и подошел к прозрачному аквариуму, заполненному кристально чистой жидкостью. Доктор положил ладонь на толстое стекло.

– Озеро, исполненное знаний, – прошептал он, – эти идиоты не понимают твоей ценности!

Они действительно не понимали. Очередное оружие, слить в реку, слить в море… слить туда, слить сюда. Распылить с самолета, добавить в водопровод…

Бездумное уничтожение великого сокровища!

Того, чем они, скованные своими привязанностями, своими чувствами и тем, что называют «любовь», не могут воспользоваться. Они боятся озера из пещеры. Оно их убивает.

Павел Романович улыбнулся и снял очки.

В глаза ударило красным. Вода, напитавшаяся ненавистью, показывала чудовищные картины войны. Кровь и огонь, взрывы, ужасные монстры и титанические машины. Смерть и страдания, тысячи воинов, гибнущих вместе со своими семьями в разных частях света. Крики миллионов, сливающиеся в многоголосный вой, рвущий небо над городами.

Солдаты, поднимающиеся из мертвых и снова сражающиеся. Создания из-за грани, призванные для охоты на врагов и давно вышедшие из-под контроля. Невиданные доселе микроорганизмы, выкашивающие целые материки. Кибернетические импланты, обращающие в непобедимых воинов даже маленьких детей.

И удивительные технологии, которые позволяют все это создать.

Не было печали…

Гриборий Богданов

В дверь яростно колотили. Дима чертыхнулся и поплёлся открывать. Кого там принесла нелёгкая? За порогом стоял зомби и протягивал когда-то аккуратно запечатанную коробку. Совсем охамели в КтулхуЭкспресс. Хотя это – зомби, фиг с ним.

– Вам ар-р-гх… посылка, – прорычал зомбяк, еле ворочая языком.

– А дверь зачем выносить?

– Пр-р-ростите, выгорел с этой работой, – зомби потупил единственный глаз, показывая на почти отвалившуюся ступню в старом кроссовке «Арахнас». – С вас девяносто пять лавкрафтлей. И вот тут распишитесь.

– Так-так. Щас… – Дима закрыл дверь: не впускать же разваливающегося курьера в квартиру, нашёл деньги.

Блин, ну хоть одна хорошая новость за сегодня – доставили Нож Для Жертвоприношений. С опозданием, да и леший с ними.

Он снова открыл входную дверь:

– Держи, друг, – протянул сотню лавкрафтлей. – Где расписаться?

Зомби услужливо подсунул бланк.

– Ага, тут, тут и ещё тут, – Дима улыбнулся. – Сдачи не надо: на мозги оставь. Всего мрачного.

В который раз дверь была закрыта, за ней гулко загрохотало – похоже, всё-таки нога отвалилась у зомби окончательно. Бедняга.

Пританцовывая от радости, Дима прошёл в зал, водрузил посылку на стол:

«Ну-с, приступим к вскрытию», – аккуратно распечатал упаковку – глаза Димы вылезли из орбит.

Это что за фиговина? Вместо ритуального ножа (двергская сталь, рукоятка обтянута человеческой кожей, приятный дизайн) на дне коробки покоилось нечто.

Нечто напоминало щупальце осьминога обсидианового цвета и матово поблёскивало. Один его конец был заострён, а сама штуковина покрыта то ли присосками, то ли бугорками неясного происхождения и предназначения. Не было печали – с ЙогСотНета накачали… Что ты такое? Дима ткнул в щупальце пальцем. Твёрдое. Достал из посылки, задумчиво повертел в руках. Тяжёлое. В длину сантиметров тридцать. На штык чем-то похоже. Странная вещь. Надо будет оставить на сайте гневный отзыв – впаривают чёрт-те что. Повёлся на скидку.

Он положил «якобы нож» на стол. Всё. Похоже, лимит хороших новостей исчерпан. А уже сегодня Жертвоночь – где взять нормальный режик?

Вспоминая, что можно использовать вместо клинка, Дима пошёл на кухню, приготовил бутерброды, заварил чай. Вернулся в комнату уже спокойный. Прорвёмся.

Странной штуки на столе не было. Комок оборотничьей шерсти в пасть, была же тут! Он осмотрелся. Щупальце лежало на стуле. Мрачновато поблёскивало.

– Во дела… – сгрузил еду на стол, недоверчиво покосился на беглеца.

Щупальце дёрнулось, покатилось и свалилось на пол. Не раздумывая, Дима схватил непонятную штуковину: он заплатил за неё сотню лавкрафтлей и расставаться с ней просто так не намерен.

Запикал будильник. Дима глянул на часы – ё-моё, пора на работу, почему не было первых двух сигналов? Он закинул бутерброды в рюкзак, туда же сунул неясную посылку: не оставлять же «его» без присмотра. Бахнул чаю и взвыл – кипяток! За стеной, у соседей, два писклявых голоска поддержали вой: «Ааууууу!», а из рюкзака мерзенько захихикало. Или почудилось?

Рабочий день проходил в штатном режиме: был получен заказ на большое количество спальных гробов для вампиров. В цеху стоял шум: пилили, шлифовали, строгали, сколачивали – работа кипела. На перекурах стандартные разговоры: лешие подняли цену за кубометр досок, Люциферыч рвёт и мечет, Иваныч вчера напился горькой-троллинной и гужбанил с ведьмами, мумии, Лёшке Лохматому из третьего, неделя до пенсии – надо бы скинуться на поляну… Ничего необычного, но случился один инцидент. В обеденный перерыв.

Дима шагал в раздевалку, он вспомнил про бутерброды: «Щас захомячим, перекурим, вот и обед». Внезапно раздавшийся визг выдернул из размышлений о целесообразности питания в столовке: цены на производственное хрючево не кусались, а вот продукция – иногда да.

В раздевалке верещали громко, истошно. Он ворвался внутрь и обомлел. Картина. Димин шкафчик нараспашку, рядом на полу его же рюкзак – открытый. Чуть поодаль – Иваныч: бледный, на заднице, орёт в голосину. Что орёт – не ясно, а вот почему – вполне. Иваныч с ужасом взирал на правую кисть, где не хватало указательного пальца: вместо него обрубок, и кровища хлещет. На полу кровь, на рюкзаке, на Иваныче. Какого фига?

Иваныч увидел Диму и запричитал:

– Эта мразь мне палец оттяпала!

– Какая мразь? Какой палец? – Про палец Дима добавил на автомате – ответ был очевидным.

– Та, что у тебя в рюкзаке сидит.

– Мразь тут только одна, и это – ты, раз по чужим вещам лазишь. Вали отсюда, крысюк.

Дима прошёл мимо Иваныча, не обращая внимание на бормотание: «Да я только поправить, на место положить…», поднял рюкзак, заглянул внутрь. Там, среди остатков колбасы и хлеба, сидело щупальце и с упоением жевало то кровоточащий палец, то бутерброд.

У «якобы ножа» появился маленький ротик с острыми клыками. Штуковина довольно урчала, слизывая фиолетовым языком свежую кровь и хлебные крошки. Почувствовав на себе пристальный взгляд, щупальце тихонько хихикнуло, облизнулось и заползло вглубь рюкзака.

– Да что ты такое? – только и смог выдохнуть Дима.

До вечера он ловил на себе заинтересованные взгляды других работников, пару раз прибегал в цех мастер, всё мялся, крутился, но так и не подошёл. Хвала мраку. Иваныча видно не было. Дима не знал, что может вырасти из обеденного случая: штраф, комиссия по технике безопасности, экспертиза на квазимагический или проклятый предмет, выговор, увольнение? А и фиг с ними. Прорвёмся.

Рабочий день закончился, и Дима заглянул к своему другу – завскладом рогатому Гене.

– Привет, Генка, удели минуточку. Баба нужна.

– Для жертвы? – Гена ухмыльнулся. – Слышал, там что-то у вас произошло…

– Ген, давай без всяких. Бабу для жертвоприношения и я погнал, жрать охота.

– Ну-у-у… – рогатый скривил недовольную мину, – есть одна, на списание. Визжащий вариант: таких уже больше не производят, в тренде модель «тихая милашка».

Генка, стуча копытами, потопал в недра склада, Дима вышагивал рядом. Вдоль стены стояли девушки для жертвоприношения – пышные формы, пустой взгляд, минимум одежды.

– Ген, мне визгов не надо. У соседа-оборотня – щенки: на любой крик воют. Такой скулёж поднимают, что не дай Барон Самеди. Бесшумную бы, а деньги с зарплаты пусть вычтут, чтоб им икнулось.

Он резко остановился: почудилось или нет? В откровенном декольте у одной из барышень шевельнулось что-то чёрное. Так и есть – из аппетитных полушарий выглядывало содержание утренней посылки. И облизывалось. Гадство.

– Вот эту беру, – он указал на ножки девушки, – обалденные.

И пока Гена одобрительно цокал языком, разглядывая девчачьи прелести, Дима ухитрился вытащить непослушный «якобы нож» и запихнуть в рюкзак. Вновь еле слышно хикнуло. У-у-у-у, стервец.

– Дружище, оформишь бумаги? За меня ляпни подпись: жуть как тороплюсь, – Дима глянул на Гену, подмигнул. – С меня причитается.

Гена нахмурил брови, пожевал губы:

– Иди уже. Чего-то ты нервный, да и выглядишь хреново.… даже рогатому разрешил подпись свою шарахнуть… – на лице Генки читалась крайняя степень удивления. – Только бабу самовывозом!

– Да-да, я сейчас её и заберу. Спасибо, друг, выручил.

Дима зашёл домой. Вместе с девушкой для жертвоприношения. Устало вздохнул, посмотрел на грязь в коридоре: эх, можно было и зомби впустить. Жало скорпикоры кому-нибудь в спину! Устал…

– А ты можешь прибраться, – с надеждой спросил он у спутницы. – Или ужин забабахать?

Молчавшая до этого момента барышня томно прикрыла глазки:

– Неа. Я – жертва. Могу попробовать сбежать. Надо?

– Точно нет, – Дима был не против побега, в любой другой день он с радостью бы сцапал грудастую красавицу, но надо было ещё подготовиться к Жертвоночи и что-нибудь сожрать. – Посиди пока на кухне.

Нормально поесть так и не удалось. Дима заучивал зубодробительную латынь, рисовал мелом круг призыва, привязывал девушку к столу в гостиной. Ближе к полуночи всё было готово.

Трясясь от голода и усталости, он выговорил последние слова призыва. В комнате потемнело, что-то отвратительно забулькало, соседи-оборотни взвыли, ощущая приход в этот мир кого-то могучего, страшного.

Посреди комнаты появилось Оно. Неописуемо ужасное, в обрамлении извивающихся щупалец, слюнявых пастей, клыкастых ртов, зло глядящих глаз.

– Здоров, смертный. Я – Владыка Ньярли, – проскрежетала одна пасть. – Ну у тебя и грязища. Одобряю. Давай ближе к финалочке: времени мало, сегодня много вызовов.

Дима взмахнул «якобы ножом», с этими приготовлениями так и не успел найти замену, и воткнул его в грудную клетку девушки. Барышня подмигнула, мол, молодец. Минут пять он остервенело резал, вскрывал, рвал – наконец извлёк сердце, с силой дёрнул: хрустнуло, чавкнуло. Измученный процедурой Дима начал произносить ритуальную фразу:

– Я приношу этот дар, о великий Владыка Ньярли…

– Постой-постой, что это у тебя в руке? – перебил хтонический гость. – Да это же мой Ужастик! Милый засранец, папочка уже везде тебя обыскался. Иди сюда, уродец. Папочка накормит тебя тёмными душами и почешет пузико.

«Якобы нож», торчащий из ещё бьющегося сердца, легко выскочил из ослабевших Диминых пальцев, брякнулся на пол и покатился в сторону неописуемого ужаса. Сердце продолжало сокращаться, выплёскивая кровь, оставляя багровую дорожку.

– Я принимаю жертву, смертный, – продолжил Ньярли. – Спасибо за Ужастика, признаюсь, я уже начал нервничать. Ну, бывай. Сегодня ещё столько дел, – в голосе Владыки послышалась усталость. – И… за возвращение моего малыша, я исполнил твоё желание. Всего мрачного.

Щупальца, пасти, глазищи постепенно растворились в воздухе, оставив после себя запах рвоты и тины. Напоследок что-то тихонько хихикнуло.

Дима плюхнулся прямо на пол. Это что сейчас было? Отвратное завершение мерзкого дня? Очуметь. И какое ещё желание? Что за бред? Позади раздался лёгкий вздох, Дима обернулся – на него смотрела синими глазами барышня с огромной дырой в груди, без сердца. Она приоткрыла пухлые губы и пролепетала:

– Может, развяжешь меня, милый? Ты очень устал, сходи, прими душ, а я пока ужин приготовлю.

Виват король

Вадим Вербицкий

Трущобы Нагаты являют глазу не самое приятное зрелище. Сложно представить, чтобы жителю благополучных районов взбрело в голову оказаться здесь даже в дневное время суток. Меж тем я пришел сюда отнюдь не из пустого любопытства. Я всегда старательно избегал подобных неблагоприятных мест

О заклинателе духов я узнал из случайной беседы от одного своего старого знакомого, который услышал о нем от кого-то еще. Вероятно, так и расползлись в свое время слухи о господине К., и негромкая молва о нем разлетелась по всему Кобе, обрастая странными подробностями.

Я все еще сомневался относительно своего намерения и прежде, чем приблизиться к двери, успел дважды обойти вокруг скособоченного почерневшего строения, раздумывая, верно ли я поступаю. К тому моменту его густо поросший сорняками участок, что некогда именовался лужайкой, зарделся в лучах заходящего солнца, а маленькое западное окно ярко пылало, отражая багряный закат.

Жилище господина К. располагалось на отшибе Нагаты, где уже кончались трущобы, и между низкими покатыми холмами пролегала заброшенная железнодорожная ветка, за которой простирался только серый пустырь, обнесенный на горизонте едва ли не сплошным рядом промышленных труб.

Преодолев последние сомнения, я взошел на одряхлевшее крыльцо, постучался в дверь и через некоторое время услышал шаркающие шаги хозяина. Дверь медленно открылась, и в проеме показался мужчина лет сорока пяти, щуплого сложения и высокого роста. На нём плохо сидел сюртук – явно ему не в пору, застегнутый на единственную нижнюю пуговицу. Смерив меня угрюмым взглядом и не проронив ни единого слова, он лишь одним скупым небрежным жестом дал понять, что мне позволено войти в его дом.

Замешкавшись в некоторой нерешительности, я последовал за хозяином через узкую переднюю в комнату и обнаружил его там уже сидящим на высоком табурете между массивным, обитым железом сундуком, и затертым пюпитром, на котором возлежал раскрытый ветхий фолиант, вмещавший в себя, должно быть, тысячи страниц.

В дальнем углу, под откосом низко нависающей балки, подпирающей потолок, располагался обставленный благовониями синтоистский алтарь, на краю которого находилась стойка с большой курительной трубкой; у алтаря на полу расстелена выцветшая циновка, местами прожженная и испачканная каплями воска.

Эти старомодные предметы составляли весь скудный интерьер жилища отшельника. Ведь эта убогая комнатушка с облезлыми стенами являлась единственной в его тесной лачуге.

Субтильные и на удивление длинные ноги господина К., обутые в изношенные туфли, покоились на засаленной подушке с бахромой. Седоватые, неухоженные усы блестели в свете лампы и восковых свечей, расположенных в оконных нишах и канделябре на полу. На лице его лежала прямая полоска тени, как бы сглаживающая неровности большого носа и придающая его глазам поразительную глубину и проницательность.

Угловатое тощее лицо, казалось, странно менялось, когда огоньки оплывших свечных огарков трепетали из-за беспорядочных воздушных завихрений, вызванных моими шагами из одного конца комнаты в другой. Я был сильно обеспокоен своей неординарной проблемой и готовился рассказать о ней известному медиуму и заклинателю духов.

Все началось с дурного сна, в котором я бежал среди титанических каменных развалин, обрушенных колоннад с потемневшими капителями, напоминавших остатки античного храма. Бежал от сонма длинных теней, выползающих из зловещей черноты древних руин, то и дело бросаясь под своды сумрачных арок, сплошь оплетенных жгутами черных лиан, огибая замшелые статуи неведомых богов и вбегая в темноту полуразрушенных нефов, стараясь не смотреть на непотребные изображения на потрескавшемся мозаичном полу.

Страх, леденящий и безотчетный, гнал меня в сумрак развалин, в самое сердце тьмы, когда внезапно навстречу мне вышла неясная фигура, точно сотканная из черного клубящегося дыма.

Меня разбудил мой собственный крик. Была еще ночь, и где-то в подворотне слышались частые постукивания трости слепого бродяги. В спальне моей царил непроглядный мрак, скованный дремотной тишиной. Я услышал тихий скрежет за окном и встал с постели, словно желал убедиться, что это всего лишь ветка старого дуба царапалась о стекло.

Стоял туман, белый и густой, как прокисшее молоко. Бледный месяц, казалось, украдкой глядел на спящие улицы сквозь клочья дымчатых облаков. Его мертвенный свет проливался на крыши храма Бодхисаттвы Экаджати, вдали на побережье, где в окружении тучных деревьев суги, он походил на огромную жирную жабу, затаившуюся в траве.

На стылом полу меня мгновенно стало знобить, я продрог и быстро вернулся в постель, еще не успевшую остыть.

Дрожащий от ночного холода, я укрылся одеялом… и тут, увидел его, черного, точно сгусток кромешного мрака, идущего от окна, – у которого я только что стоял сам – неторопливо шествующего через спальню, мимо изножья моей кровати. Я слышал сухой шелест его длинных одежд, и ужас тотчас парализовал меня. Через несколько мгновений, которые показались мне вечностью, черный призрак исчез в темноте дальнего угла.

Он неотлучно пребывал со мной с тех пор повсюду. Незримый потусторонний преследователь. Где бы я ни был, ощущение его постоянного присутствия не оставляло меня. Время от времени я улавливал слабый звук, где-то на грани слуха, легкое невнятное шелестение – будто легкий ветер колеблет подолы штор или… длинных шелковых одежд. Внутренности мои словно обжигал холод, а на уме – одна назойливая невыносимая мысль, от которой сердце мое то сжималось и замирало, то вдруг срывалось на бешеный ритм.

Ведь я не верю… по крайней мере, прежде не верил в неправдоподобные слухи о пресловутой пьесе «Король в Желтом».

Преувеличенный интерес к странным историям и воспаленное воображение некоторых неуравновешенных индивидов уже наплодили огромное множество нелепых баек. И все же, согласно тем же слухам, которые давным-давно успешно сплелись в устрашающий городской миф, – без сомнений, известный немногим, но от того не утративший своей жуткой мистической ауры, способной возбуждать губительное любопытство в особо восприимчивых умах – конец для всех, кто прочел пьесу, был неизменно ужасен.

И я бы охотней поверил в невероятную мрачную легенду, чем в собственное умопомешательство. Вместе с тем я упорно отказывался связывать «Короля в Желтом» с появлением призрака и всячески гнал от себя эту гнетущую мысль.

Собравшись с духом, я перестал метаться по комнате и остановился перед восседающим посреди нее господином К. Не успел я разомкнуть губы, как вдруг он резко подался вперед и, протянув свою жилистую руку, вцепился в мою трость, чтобы в следующую же секунду выхватить ее у меня самым грубым и неучтивым образом. От неожиданности я издал непроизвольный стон и в тот же миг впал в нелепое оцепенение.

Между тем господин К. поиграл моей ротанговой тростью, подбрасывая ее в воздух с ловкостью трюкача, потер ее набалдашником о густую шевелюру своих закрученных волос, затем оперся на нее руками и, глядя мне в глаза, ломким голосом произнес:

– Проблема ваша, уважаемый, вполне разрешима. Кто-то из родных или коллег по работе сильно недолюбливал вас, завидовал вашему успеху…

По непонятной мне причине медиум резко изменился в лице и замолчал. Внезапно трость, выскользнув из его рук, упала на пол, и я услышал, как хрустнул набалдашник.

В изумлении, я сделал робкий шаг и поднял трость, не сводя глаз с взволнованного лица господина К.

Что же не так? Господин К. мог увидеть злого духа за моей спиной или астрального вампира, крадущего жизненную силу прямо из моей ауры, полагал я. Но могло ли подобное зрелище столь сильно впечатлить опытного заклинателя? Разве это явление не должно быть принято им за нечто вполне ожидаемое?

Судорожно глотнув воздух, я спросил:

– Неужели все настолько плохо? Проклятье, одержимость или… что похуже?

С обреченностью жертвы, я уставился на бледного как смерть заклинателя, в тревожном ожидании его ответа.

Но тот молчал.

Тогда, снова набрав в грудь воздух, я продолжил громоздить догадки, в которые не верил сам.

– Да-да, – пустился я вспоминать, – и есть кому… вот, еще господин С. Я часто ловил на себе его недобрый взгляд. Однажды он прямо-таки испепелить меня хотел своими маленькими черными глазенками. Ох, и мелочный человек, завистлив до абсурда, одиозная особа…

И тут, заклинатель жестом заставил меня умолкнуть. Тогда только я сумел разглядеть большие темные мешки под его глазами и крупные морщины, которыми изборожден был его узкий лоб. Насупив брови, он потер руки, будто готовился приступить к трапезе, и проделал странные пассы, как бы поглаживая невидимую кошку. Затем он поднялся, и его тонкие кисти и длинные костлявые пальцы замелькали над моей головой.

Но вдруг господин К. попятился и буквально рухнул на свой табурет. До чего же странный и несуразный тип! В глазах его застыл очевидный страх, но рот ощерился в искаженном подобии улыбки. Мои нервы натянулись до предела. Тревога взмыла ледяной волной с самого дна моей оторопевшей души.

– Что же это такое? – сухим голосом спросил я, чувствуя, как делаются ватными мои ноги. – Что вас так напугало, К.-сан?

Казалось, пустая комната отшельника наполнилась удушливым дымом страха и безысходности.

– Он должен быть поблизости… – в голосе господина К. прозвучало лихорадочное волнение.

Однако и только ли? Возможно, под своими эксцентричными гримасами он старался маскировать внезапно пробудившийся ужас.

Он поднял указательный палец вверх, делая предупреждение мне, охваченному нетерпеливым беспокойством.

Отчетливое ощущение присутствия кого-то третьего в комнате сжало мое сердце холодной рукой.

Однако уже через мгновение страх мой прошел. Его подавила тоска, неожиданно овладевшая мной. Неодолимая и опустошительная тоска по пламенеющим закатам двух солнц увлекла мои мысли в загадочную сумрачную Каркозу, дивную и кошмарную страну, пленником которой я вдруг всей своей грешной душой возжелал стать навечно.

Этот спонтанный прилив чувств привел меня в необъяснимое помрачение. Мнилось мне, что полумрак в комнате сгущается в углах, приобретая неясные призрачные формы. Страшные фантомы, напомнившие мне черные тени, которые гнали меня во мрак в кошмарном сне, отвратительно корчились на стенах. Вместе со мной, заклинатель разглядывал свою комнату, как будто видел ее впервые.

– Вы принесли мне знак? – глухо пробормотал он, при этом взгляд его испуганных глаз упал на трость в моих руках. – Вы ведь прочли ее до конца? – спросил он и больше не проронил ни слова, оставаясь неподвижным до тех пор, пока затхлая полутемная комната не озарилась яркой вспышкой ослепительного света.

Я слышал шелест страниц фолианта, потревоженных незримой силой…

Сквозь слезы опаленных глаз я видел, как потолок и стены, делаясь прозрачными, постепенно исчезали, предметы в комнате, точно утратив свою плотность, меркли и как бы растворялись в обжигающем неестественном свете огненно-красного луча, проникшего сквозь крышу и потолок.

Священный страх охватил меня, но в то же время я почувствовал скорое облегчение – неизъяснимая тоска по чарующим и одновременно зловещим закатам двойных светил, чьи тусклые блики играют на поверхности мертвого озера Хали, постепенно угасла. Вместе с тем, к вящему ужасу своему, я понял, что стал жертвой мистического обольщения и, что запретной мечте моей суждено было сбыться: уже сгущались сумерки, и два медных диска-близнеца медленно склонялись к горизонту, за которым тут и там вздымались циклопические островерхие башни, окутанные густой зеленоватой дымкой.

Согласно пьесе, знакомой нам обоим, я и заклинатель духов, пребывающий на грани безумия, должны будем умилостивить Короля.

В первом акте главную и единственную роль исполнил заклинатель. Он без устали плясал, прерываясь только для того, чтобы продемонстрировать свое умение ходить на руках, но временами поскальзывался – ведь сценой служил ему берег Хали – и неуклюже, но довольно забавно падал лицом в грязь. Пока господин К., вымазанный в грязи до неузнаваемости, самозабвенно исполнял роль паяца, зеленоватый туман сгустился над сценой, быстро затягивая бездонное, залитое багрянцем небо, усеянное мириадами черных звезд.

За абсурдной пантомимой заклинателя я наблюдал с последнего ряда зрительного зала, где обнаружил себя, когда глаза мои снова могли видеть.

Меня не оставляло чрезвычайно волнующее чувство, что где-то в партере сидел в величественном одиночестве некто третий. Но то, кем он мог быть, все еще было скрыто от меня. Меж тем густая мгла неотступно надвигалась, покрывая ряды зрительских кресел.

Однако недоступное глазам, не осталось сокрытым от моего внутреннего взора.

Его движения были неторопливы, по-королевски сдержанны и изящны. Аплодируя после каждого нелепого трюка господина К., словно бледные крылья мотылька, порхали его тонкие запястья, и блики серебристого неземного света, отраженные в его перстне, были непостижимо притягательны. Повторюсь, что я не мог полностью рассмотреть таинственного незнакомца из-за плотной дымки, повисшей между нами, только некоторые фрагментарные видения открывались моему необъяснимому внутреннему восприятию.

Почти неуловимые, едва ли не воздушные хлопки доносились до моего слуха, вызывая во мне необыкновенное чувство восторга. Ветвистая, плетеная корона стала моим новым восхитительным откровением. В плену безмерного пьянящего упоения, я почувствовал теплую слезу, скользнувшую по моей щеке, и неодолимая тяга преклонить пред ним колено, заставила устремиться в необозримые глубины зала.

Когда я перелез через несколько пустующих рядов, с целью добраться до партера, из закрытых туманом глубин послышался надтреснутый смешок, показавшийся мне совершенно идиотским. Я продолжил было свое продвижение в сторону сцены, как вдруг зал, который до этого момента я считал абсолютно пустым, взорвался оглушительным гулом аплодисментов.

Понимая, что залп оваций был адресован мне в награду за неистовый порыв найти Короля, я застыл в неуклюжей позе над затертым креслом и покорно поклонился невидимой публике отчаянных душ. Сделав глубокий неумелый поклон, я, наконец, опустился на сидение и с небывалым трепетом стал ожидать начала третьего заключительного акта безумного представления в Каркозе.

Я ждал выхода таинственной фигуры, чье стороннее присутствие пробудило во мне болезненное любопытство и священное благоговение. А ещё была неутолимая, выжигающая внутренности жажда доказать свою преданность – я готов был пожертвовать своим разумом, пасть ниц и молить, чтобы он даровал мне новое видение мира, такое же, каким обладают жители Каркозы. Я сгорал от этого чудовищного желания, утолить которое мог только он – Король в лоскутной мантии, увенчанный короной из замысловато переплетенных прутьев.

И вот снова ослепительный всплеск, за которым последовала темнота и жгучая боль в глазах.

Но стоило мне моргнуть, как передо мной возникло покосившееся строение, нищенское и убогое, в котором я тут же узнал дом заклинателя духов.

Что же было со мной? Смешение сна и реальности, иллюзия, наваждение или… безумие?

Я отчетливо помнил последовательность своих действий, предшествовавших моему приходу в это отчужденное и угрюмое место. Остальное казалось сном, неясные обрывки которого неумолимо затягивал туман забвения, а здравый смысл окончательно убедил меня в нереальности смутных фантастических воспоминаний.

Как после приятной легкомысленной отрешенности следует болезненное и невольное примирение с будничной действительностью, так разум мой скоро вернулся к своим переживаниям и тревогам, и озабоченность неординарной проблемой вновь набрала прежнюю силу.

Когда свет заката окрасил запущенную лужайку господина К. в багряный огненный цвет, я дважды обошел его дом, пока окончательно утвердился в своем решении – и дважды моему утомленному взгляду открывался причудливый знак, расплывчатый, точно мираж в медных лучах странного солнца. Но был ли я способен постичь в эти минуты его зловещий смысл, порожденный разумом чужого бога?

Всю дорогу от Х., где расположен мой дом, до невзрачной хижины господина К. я шел в сопровождении невидимки. Призрак неотлучно и повсеместно следовал за мной, но перед входом в дом заклинателя он словно бы затаился. Я знал, что чувство это кратковременно и обманчиво, и все же тревога в моей душе немного улеглась. И только после этого, как мне кажется, я поборол неуверенность в предстоящем общении с отшельником.

Взойдя на обветшалое крыльцо, я собирался постучаться в дверь, и тут заметил, что на янтарном набалдашнике моей трости пролегла глубокая трещина. Увидев, что дверь приоткрыта, я несколько раз окликнул хозяина, и, не получив ответа, осмелился войти.

Внутри царила темнота, слепая, непроницаемая, как в мрачном склепе, где присутствие смерти заставляет входящего удерживать уста в благоговейной тишине. Подобное непредвиденное чувство охватило и меня, стоило лишь сделать короткий неуверенный шаг.

Меня окружила густая мгла, но жёлтая полоска света, мерцающая в конце передней под дверью, дала мне понять, что в комнате горит свеча. И тут, до меня донесся тихий шелест, он был частым и торопливым, будто кто-то, а это должен был быть господин К., листал книгу в нетерпеливой попытке найти нужную ему страницу. По-видимому, мой приход остался для хозяина незамеченным. Упорно продолжая перелистывать свой фолиант, размещенный на металлической подставке, заклинатель выглядел ужасно озабоченным и не удостоил меня даже коротким взглядом, когда я прокашлялся и тихо поприветствовал его.

Он был всецело поглощен своим занятием, листая страницы с фанатичным упрямством и совершенно не считаясь с моим присутствием. Затем я обошёл комнату, чтобы встать к нему лицом, поскольку его лицо было обращено к западному окну, в нише которого под закопченной стеклянной колбой горела лампа. Помимо неё большую часть света давали свечи на высоком старинном канделябре, занявшем один из углов комнаты. От массивного сундука, окованного железом, вытянулась черная тень, накрывшая мои ноги, когда я встал над сгорбленной фигурой заклинателя.

И тут я заметил крошечный предмет, лежавший на полу, его полированная поверхность тускло сверкала, хотя я был не уверен, что свет достигал его там, где он находился – в пыльном мраке густой тени, вблизи сундука. Тем временем заклинатель, не отрываясь, корпел над своей книгой, что-то невнятно бормоча; к тому моменту он уже перестал её листать, глаза его лихорадочно забегали по строкам.

Нагнувшись, я поднял то, что привлекло мое внимание – осколок желтоватого стекла. По крайней мере, сначала я принял его за стекло, но затем, когда выпрямился, и осколок засверкал на моей ладони, у меня не осталось сомнений в том, что это был отломившийся кусочек янтарного набалдашника моей трости. Я вспомнил все…

В тот же миг мы услышали легкую, размеренную поступь и оба воззрились на дверь, выходящую в переднюю – я оставил ее открытой.

Заклинатель издал исступленный вопль, неожиданно вскочил с места и захлопнул проклятую дверь.

– Известно ли вам, – внезапно заговорил он тонким ломающимся голосом, – что Альдебаран восходит над Каркозой, а второе светило это…

Губы заклинателя тряслись. Он пытался сообщить мне что-то бесценно важное, что, вероятно, уберегло бы нас обоих, но голос его обессилел и сошел на невнятную хрипоту. От ужаса он онемел, и то, что он так отчаянно искал, корпя над своими книгами, которыми был доверху набит его старый сундук, теперь умрёт вместе с ним.

Ибо я, сам того не зная, принес с собой Желтый Знак!

Холодный ветер ворвался через распахнувшуюся дверь, при этом огни свечей даже не вздрогнули, и не всколыхнулись тени, когда слепящие лучи разлились по комнате. Я знал, что этот непостижимый свет погубит меня, отправив мою душу в сумрачную Каркозу, куда пришел сопроводить нас обоих Король. Шелковая маска, скрывающая его лицо, явилась взору моей обреченной души, поскольку телесные глаза мои утратили способность видеть навсегда.

Уже взошла большая полная луна, и звезды высыпали всюду, распространяя по небу черный свет. Среди созвездий я нашел Гиады, их воспевают здесь – в стране заблудших душ. И шквал аплодисментов напомнил мне о том, что скоро выход Короля. Уже я слышу, как он восходит, ступая мягко, как бесплотный дух, на сцену.

Шелест мантии предваряет его появление на берегу Хали. Сырой туман наплывает и стелется у ног Короля, когда он снимает маску. Зрительный зал благоговейно молчит. Непомерный восторг и запредельный ужас наполняют меня…

Низкие клубящиеся облака в неоглядной дали озаряются всполохами молний, ударяющих в шпили башен на горизонте. Страшный голос, рокот которого, подобно грому, разливается в бездонном, залитом багрянцем небе и сотрясает землю, произносит:

«Да начнется игра».

А затем, открыв свое лицо, озаренное невыносимым светом, Он молвит шепотом:

«Каркоза вечна, как и ты, дитя».

И шепот его звучит, как морская волна, ударившая в риф с раскатистым гулом. Зрительный зал взрывается залпом оглушительных оваций.

«Виват! – выкрикивают заблудшие души. – Виват! Виват!»

Кунак-Сурут

Антон Темхагин

Валерка не помнил, когда это все началось. Ну разве что только примерно, хотя точный день не назвал бы. Но что он знал наверняка, так это то, что все изменилось после поездки в Вертаново. Тогда они собрались всей семьей: мама, папа, старший брат Макс. Все, как обычно, но вот только та поездка обычной точно не была – в этом Валерка не сомневался.

Ну, хотя бы потому, что он вообще не помнил, когда они выехали и как добирались до поселка. И сам поселок в памяти тоже не отложился, лишь дорога обратно да смутный образ мрачной стены леса, из которой вырулила их машина – вот как раз в тот момент Валерка как будто проснулся.

Дальше тоже все было как в тумане – они очень долго ехали, несколько дней, наверное, папа все время сидел за рулем и почти не спал. Валерка вспоминал остановки на заправках, те редкие часы, когда папа все-таки отдыхал, а мама в это время тревожно всматривалась в окна, будто опасаясь кого-то там увидеть. Обычно разговорчивый и веселый Макс лишь мрачно глядел на маму и крепко сжимал Валеркину руку.

Позже мама сказала, что в те дни Валерка болел (затемпературил, когда они уже успели выехать из города), а потому и не помнил ничего – бредил все время и постоянно проваливался в сон. Ну а на вопросы про обратный путь родители и вовсе отвечали неохотно, даже сердились почему-то. Макс сказал, что тогда Валерке стало лучше, но все равно не до конца, так что мрачный лес, долгая дорога и остальные странности ему просто привиделись. Ну или приснились, это уже не важно.

Валерка бы и готов был в это поверить, но с той поездки в их доме все изменилось, и эти перемены мальчика пугали.

В первые дни после возвращения все было почти как раньше, разве что мама с папой ходили мрачные и дерганные, да и брат казался нервным – разговаривал мало и часто молча пялился в окно. Но все же в доме все стало как-то не так – Валерка чувствовал это, но не мог понять, что именно его беспокоит. Будто в самом воздухе повисло что-то – нечто тяжелое, тягучее и темное.

Мама и папа строго-настрого запретили Валерке выходить из дома. Даже из квартиры на лестничную площадку нельзя было. Как-то раз курьер привез им еду – Валерка шел мимо прихожей, когда раздался звонок, так что первым побежал открывать дверь. Но ручку он повернуть не успел – папа грубо оттолкнул его, а мама с причитаниями оттащила его в комнату. Валерка хотел было возмущаться и даже плакать, но взглянул на мамино лицо и в миг передумал, затих – это было не лицо, а бледная маска, перекошенная от ужаса.

– Тебе сказали – нельзя! Говорили же? Не подходи к двери! – не своим голосом рявкнула мама и быстро ушла.

Оставшись один, Валерка все-таки заплакал – он не понимал, что происходит, и от этого становилось нестерпимо больно, грустно и страшно.

Мама и папа тоже перестали выходить на улицу. Все продукты заказывали с доставкой на дом, на работу тоже больше не ездили – папа сказал, что они взяли отпуск, но Валерка почему-то не верил.

Макс, любитель гонять круглыми сутками на велике и пропадать с шумной компанией друзей, тоже сиднем сидел в квартире. Наверное, это удивляло даже больше, чем то, что родители неожиданно бросили работу.

Через несколько дней Валерке осточертело сидеть в четырех стенах. Он хотел в школу (сентябрь ведь уже, он должен пойти во второй класс!), хотел гулять, хотел просто подышать свежим воздухом! Но родители не разрешали даже окна открывать. Ни на сантиметр… Оттого в квартире было душно, но приходилось терпеть и это.

Делать было совершенно нечего, так что Валерка пытался вспомнить хоть что-то из той поездки в поселок. Сколько бы он ни старался – все равно ничего не выходило. В памяти словно дыру пробили. Он помнил, как готовился к школе – мама купила ему красивый новый рюкзак с супергероями, тетрадки всякие и книжки (Валерка обожал этот запах новой бумаги), а Макс учил его кататься на велосипеде. Потом… Потом – ничего. Большое белое пятно и мрачный лес за окнами машины.

Родители сказали, что перед началом учебного года они решили свозить его в Вертаново – на родину папы. Погулять, посмотреть на уральскую природу. Вдохнуть полной грудью целебный воздух. Сам папа в последний раз бывал там очень давно, еще до рождения Валерки. А, может, даже до рождения Макса. Словом – вечность назад. Ему самому хотелось посмотреть на родные места, пусть даже за столько времени там все изменилось. Ну, кроме природы, конечно.

А потом… Потом Валерка приболел и забыл всю поездку. Папа говорил, что так бывает, ничего тут страшного нет. Но Валерка знал – в поездке с ними что-то случилось. Что-то плохое, поэтому теперь все стало не так. И оттого дыра в памяти злила его еще сильнее. Что же там было?

Где-то через неделю после возращения из Вертаново все стало только хуже. Одной ночью Валерку разбудил крик – он сразу понял, что кричала мама из комнаты родителей. Макс сразу же вскочил с кровати и бросился в коридор, закрыв дверь комнаты прямо перед носом Валерки. Да еще снаружи чем-то ее подпер. Послышались шаги, вскрики, а потом приглушенные разговоры. Зажегся свет. Валерка слышал, что папа что-то втолковывал маме и Максу, а потом свет выключили, брат вернулся в комнату и велел мальчику ложиться в кровать.

– Спи, все хорошо. Маме просто кошмар приснился.

Но это был не кошмар – Валерка понял это потому, что на следующий день его родные совсем уж помрачнели и даже ели неохотно. Мама постоянно оборачивалась и украдкой глядела в сторону спальни, а отец ее одергивал, гладил по руке.

Родители вообще изменились. Перед едой (что на завтрак, что на обед, что на ужин) они теперь всегда читали странную молитву – длинную и непонятную. Валерка не разбирал ни слова, а когда пытался что-то спросить, то родные (даже Макс) раздраженно на него шикали.

Двери по всему дому теперь всегда закрывались – на кухню, в ванную, в комнаты. Всегда и без исключений. Вышел – закрой за собой дверь, и не важно, остался ли кто-то, скажем, на кухне, или нет. А перед тем, как открыть дверь, мама и папа сначала что-то говорили себе под нос, потом чуть приотворяли её и заглядывали через щёлочку внутрь. Только потом можно было заходить.

А затем во всей квартире стали перемещаться вещи. Поняли это не сразу, но когда нашли утюг в стиральной машине, чайник в обувнице, а набор кухонных ножей воткнутыми в стену в прихожей – сомневаться стало глупо. Валерка спрашивал родителей, как такое может быть, но они не отвечали. Только однажды отец кратко бросил:

– Это пройдет, не переживай.

И все на этом. Хотя по лицу папы мальчик видел, что тот сам не верит в свои слова.

Той ночью Валерка встал в туалет и случайно услышал голоса мамы и папы из их спальни. В ином случае он ни за что бы не сделал ничего подобного, но сейчас больше не мог терпеть – он осторожно прокрался к двери и приник к ней ухом.

Слышно было плохо, но кое-что Валерка разобрал. Родители говорили про Вертаново и еще про чего-то… Точнее – про кого-то, но его имени мальчик разобрать не мог.

– Как он нас нашел? Как? Мы же все сделали!

Это голос мамы. Испуганный и, кажется, заплаканный.

– Я не знаю. Он… Многое может. Но мы переживем. Все закончится. Надо только потерпеть.

А это уже папа. Голос неуверенный и хриплый.

Потом послышались шаги – похоже, кто-то из родителей встал с кровати, так что Валерке пришлось быстро (и по возможности тихо) сматываться.

С каждым днем странностей становилось все больше. В комнате мальчиков, в углу у шкафа, стали темнеть обои – сквозь них будто бы проступало что-то черное и масленое. Поначалу пятно казалось бесформенным, но потом стало четче. Мама пыталась оттереть его губкой, но папа ей запретил, да и все равно у нее ничего не получалось. Родители сказали, что это соседи виноваты – что-то сделали со стеной у себя в квартире. Что папа потом купит новые обои, поклеит их, и пятно исчезнет. Да и пятно это вполне обычное, просто клякса без формы.

Так говорили родители и Макс. Но Валерка-то видел, что в этом пятне четко проступают черты человеческого тела. Огромного, ростом под потолок.

Потом начали коптиться стекла во всей квартире. Как в окнах, так и в дверцах кухонных шкафчиков. Стекла просто покрывались чем-то, с виду напоминавшим пепел или золу – Валерка видел такую на даче, грядки ей посыпал. Мама пыталась и это отмыть, но быстро сдалась – копоть появлялась вновь.

А однажды ночью Валерка проснулся со странным ощущением – будто в комнате есть кто-то еще, помимо него и Макса. Кто-то третий.

Он медленно оглядел комнату, привыкая к темноте, а когда посмотрел на пятно на обоях, то стиснул ладонью свой рот, лишь бы не заорать.

Из пятна на стене что-то лезло. Оно как бы вздыбилось, стало объемным, распирало полотно обоев изнутри. Неприятный мокрый шорох (по-другому Валерка не смог бы это описать) стелился по комнате и пугал до дрожи.

Краем глаза Валерка заметил, что Макс тоже проснулся и смотрит на пятно. Точнее – на темное нечто, что пыталось прорваться внутрь, к мальчикам. Брат осторожно встал с кровати, подошел к Валерке и шепнул на ухо:

– Только не ори. Понял? Никак нельзя. Сейчас тихонько вставай, и иди к двери.

Валерка и рад бы, но тело его совершенно не слушалось. Ноги и руки окаменели, мальчик не мог двинуть даже пальцем. Слишком страшно…

Макс потянул его за руку, подхватил подмышки, поставил на пол. Только коснувшись голыми ступнями холодного пола, Валерка вновь почувствовал свое тело. Макс сжал его ладонь в своей, приложил палец к своим губам (Тихо!), и вместе они медленно пошли к двери.

Валерка старался не смотреть в сторону пятна, но все равно не смог удержаться. Уже когда они с братом выходили из комнаты, он заметил, что из стены появились длинные запутанные волосы, которые свисали прямо до пола. Или это только было похоже не волосы…

Макс аккуратно закрыл на ними дверь, а потом быстрым шагом потащил Валерку к родителям.

В ту ночь семья Синицыных больше не спала. Все четверо сидели в спальне взрослых – свет включать не стали. Отец сказал, что возвращаться в комнату нельзя. Пока, до утра. А потом он сам проверит, все ли там нормально.

– Он нас нашел. Теперь только ждать и терпеть, – сказал он напоследок, но не стал объяснять, о ком идет речь.

В комнате мальчиков слышалась возня – что-то скрипело, падало, трещало. Иногда казалось, что там двигают мебель, а порой раздавались глухие удары по оконному стеклу.

Мама тихо плакала, папа пытался ее успокоить, а Макс просто держал Валерку за руку и не собирался отпускать. Так всю ночь и провели.

Утром комнату Валерки и Макса было не узнать. Все перевернуто вверх дном – даже кровати. Вещи разбросаны по полу, люстра разбита, а на оконном стекле непонятные черные разводы.

Пятно на обоях осталось таким же, каким было сутки назад – темным и плоским. Больше из него никто не появлялся.

Когда Валерка собирал одежду с пола, то на полу рядом с перевернутой кроватью заметил что-то странное. На досках красовались черные знаки, целый ряд. Вроде букв, но такого языка мальчик точно не знал. Буквы были кособокие, вычурные, со множеством палочек и черточек. Валерка хотел рассмотреть их поближе, но папа не дал – он тоже их заметил и тут же выгнал сына из комнаты.

Мебель даже не стали ставить на место – мальчикам постелили в спальне родителей, а в комнату возвращаться строго запретили. Временно, конечно, как говорил папа, но Валерка давно перестал ему верить.

Однажды, когда он и Макс сидели на кухне вдвоем (родители тем временем прибирали квартиру), Валерка все-таки не выдержал и завалил брата вопросами: Что происходит? Почему? Что делать?

Макс отнекивался, отмалчивался, но потом вдруг спросил:

– Ты слышал о Кунак-Суруте?

Валерка опешил. Нет, конечно, о таком он ничего и никогда не слышал. Что это еще такое?

– Ну папа же рассказывал. Хотя… Короче, это такой бог. Ну или не совсем… В общем, в него верят там, где папа родился. В Вертаново, ну и вообще там везде. Вот. Говорят, что у него можно попросить что угодно, и он исполнит. Ну вот мы и попросили тогда. Не помнишь?

Валерка покачал головой. Дыра в памяти так и не рассосалась.

Макс вздохнул.

– Ясно. В общем, это все из-за этого. Из-за того, что мы попросили. Папа говорит, что надо потерпеть и все пройдет. Только ему не говори, ладно? Он меня прибьет тогда.

Папе Валерка и так бы рассказывать ничего не стал. Знал, что он только разозлиться. И на Макса, и на него. Так зачем?

Кунак-Сурут… В этом имени было что-то нехорошее, Валерка чувствовал всем сердцем. И когда это папа про него рассказывал? И что они могли у него попросить? У них и так все было хорошо.

Утром следующего дня Валерка услышал, как папа ругается в прихожей. Они ждали очередного курьера с едой, и он уже позвонил в дверь, но вместо того, чтобы забрать заказ, папа теперь стоял и громко ругался.

Потому что двери больше не было. Вместо нее оказалась аккуратно оклеенная обоями сплошная стена. Папа шарил по ней ладонями, надорвал обои и резко содрал целый лоскут, но под ними увидел кирпичную кладку. Ни следа входной двери.

Мама рыдала, глядя на отчаянные попытки отца сделать хоть что-то. Макс побелел и крепко сжал губы. А Валерка уже почти ничего не чувствовал. В последние недели он и так жил, как в кошмарном сне, так что его разум просто отказывался воспринимать новые странности.

– Что же нам теперь делать? Что мы есть будем? – запричитала мама.

Отец со злостью ударил кулаком по стене, поморщился от боли.

– Ничего. Скоро все закончится. Мы все правильно делаем, он уйдет.

Но он не ушел ни в этот день, ни на следующий. Запас продуктов в доме еще был, но надолго их бы все равно не хватило. Валерка заметил, как папа порой смотрит в окно, вниз, на площадку перед домом. Оценивает – можно ли спуститься? Пятый этаж все-таки. И, наверное, он бы все же решился, но просто не успел.

Через двое суток после того, как пропала дверь, вечером вся семья, как обычно собралась на кухне ужинать. В ход шли всякие крупы и тушенка – все, что долго хранилось. Валерка, папа и Макс как раз сидели за столом, когда мама (она раскладывала еду по тарелкам) с криком уронила кастрюлю на пол и дрожащей рукой указала на потолок.

Почему-то Валерка был готов к тому, что он увидит. Знал уже, что Кунак-Сурут от них не отстанет, кем бы он ни был на самом деле.

Часть потолка будто бы стала зыбкой, текучей, превратилась в полужидкую массу. И из этой массы вниз медленно сползало нечто.

Если бы Валерка и хотел, то все равно не смог бы описать, как оно выглядело. Его вид словно постоянно менялся, сложно было на нём сфокусироваться, смотри на него хоть в упор. Нечто оказалось здоровым, ростом под потолок, грязно-черным и каким-то неровным, рваным. Кажется, мальчик видел множество длинных тонких отростков, свисавших с тела твари, которые он тогда ночью принял за волосы.

Когда нечто спустилось окончательно, то замерло в нескольких шагах от стола. Тело его мерцало и дергалось, точно помехи в телевизоре. В ноздри ударил противный запах – смесь земли, хвои и разлагающейся плоти.

Мама закрыла рот ладонями и тихо скулила, не отрывая взгляда от твари у стола. Отец побелел, как полотно, а Макс отвернулся к двери, чтобы не видеть это страшное отродье. При этом он тянул Валерку за рукав, показывал, мол, отвернись тоже, не смотри на него!

Сложно сказать, сколько времени они так просидели. Валерке показалось, что прошла вечность, прежде чем папа наконец-то сказал не своим голосом:

– Аня, сядь. Сядь рядом со мной. Слышишь? Садись, говорю!

Мама послушалась – осторожно отодвинула свободный стул и уселась рядом с папой, спиной к твари. Она мелко дрожала, из ее глаз, размывая тушь, текли слезы.

Теперь папа повернулся к Максу и Валерке.

– Макс, сядь ровно. Развернись. Не смотри на него, смотри в тарелку. Но развернись, так надо.

Макс несколько секунд колебался, но все-таки сделал так, как просил папа. Смотреть на тварь он и так не собирался. Боялся.

– Валер, ты тоже смотри в тарелку, хорошо? – продолжил папа, а потом добавил, обращаясь уже ко всем. – Начинайте есть. Мы просто ужинаем, ничего не происходит. Не смотрите на него, его нельзя провоцировать. Просто едим, ясно? Он уйдет, я вам обещаю. Уйдет.

Еда не лезла в глотку, но Валерка заставлял себя отправлять в рот ложку за ложкой. На нечто за спиной мамы он старался не глядеть, но оно само все равно мелькало где-то на периферии зрения.

Тварь тем временем начала медленно покачиваться из стороны в сторону. А затем резко шагнула в сторону. Раз, другой, третий. Валерка точно не видел, чем оно шагает, если ли у этого вообще ноги, но оно двигалось. Сначала совсем медленно, но потом все быстрее и быстрее. Тварь словно водила хоровод вокруг стола, постепенно, сантиметр за сантиметром, приближаясь к людям.

Макс зажмурился и отложил ложку в сторону. Папа шевелил губами – наверное, понял Валерка, опять читает свою молитву. А мама, всхлипывая, смотрела в пустоту.

Когда тварь подобралась настолько близко, что со скрипом задела один из свободных стульев, мама вскочила на ноги и закричала:

– Я так больше не могу! Хватит с меня!

Папа поймал ее за руку, хотел остановить (Аня, нет!), но мама ловко вырвалась. Схватив со стола большой кухонный нож, мама резко развернулась и бросилась к твари.

В тот момент время для Валерки словно замедлилось. Он видел, как мама с ножом в руке летит в объятья к твари, но тут же останавливается прямо у мерцающей черной массы, будто парализованная. Масса отростками захлестывает ее голову и тянет, погружая в себя. Вот голова мамы целиком уходит в тело твари, мама начинает вырываться, бьет кулаками по черноте.

Валерка слышит ее хрипы – она задыхается внутри массы, но не может выбраться наружу. Какое-то время она еще пытается бороться, но потом обвисает, словно мешок. Ее руки и ноги судорожно подергиваются.

Папа рыдает, но не оборачивается. Он не видит этой сцены, но все слышит и понимает. До Валерки доносится его голос:

– Надо терпеть, надо терпеть, иначе конец…

Кожа мамы синеет. Когда она перестает дергаться, тварь с силой выплевывает ее из себя – мама отлетает к стене. Что-то громко хрустит, и Валерка не хочет думать, что именно.

Теперь папа видит, что стало с мамой. Он кричит в ярости и тоже вскакивает с места, бросая мальчикам:

– Бегите!!!

Валерка не может бежать. Он уже вообще не понимает, что происходит – это сон или реальность? Если сон, то когда он закончится? И почему же он такой страшный?

Макс хватает его за руку, тянет за собой. Ноги не слушаются, но брат помогает – вместе они выбегают из кухни. Макс захлопывает дверь как раз в тот момент, когда папа с ревом кидается к твари.

Они прячутся в спальне родителей. Макс забаррикадировал дверь, придвинул к ней комод, кресло, набросал сверху всяких вещей.

Пока брат носится взад и вперед, блокируя дверь, Валерка начинает вспоминать. Нет, та дыра так и не ушла, но, кажется, он припоминает что-то, что было до нее. То, чего он раньше не помнил. Или не хотел помнить… Четкой картинки все равно нет, но там точно было много шума, сильный удар, слезы и…

Боль.

Макс трясет его за плечи, что-то говорит, но Валерка не сразу разбирает слова.

– Слышишь? Слышишь ты меня? Что бы ни случилось – сиди тут. Понял?

Валерка кивает. Куда ему идти?

На кухне слышны глухие удары, хруст и папины крики. По ушам резанул звон разбитого стекла.

– Он тебя не тронет, слышишь? Кунак-Сурут не берет тех, кто… Короче, слушай. Помнишь, я говорил, что мы у него что-то просили? Так вот – он и правда все исполняет, но не просто так. Мы же там клялись ему тогда… Это типа как игра. Прятки. Если спрячешься от него, то считай, что выиграл. Если нет – он берет свою цену. Так папа говорит.

На слове «папа» голос Макса срывается, но он продолжает, как заведенный:

– Мы тогда несколько дней путали следы, кругами ездили, петляли. Думали, что не найдет. Но он нашел. Но потом еще есть шанс – если вытерпеть все. Да, теперь уже поздно.

Кухонная дверь с треском слетела с петель и грохнулась на пол. Тяжелые шаги прошлепали к спальне, Валерка услышал глухой удар.

Оно закончило с папой и теперь пробивается к ним.

Макс коротко обернулся на дверь, сглотнул и быстро сказал:

– Я пойду. Может, получится.

Брат подбежал к окну, распахнул его. В комнату хлынул поток холодного воздуха с улицы – такого долгожданного и приятного.

Комод у двери дрожал, сотрясаясь от ударов. Почему-то Валерка думал, что тварь может легко пройти к ним хоть через стену, но сейчас просто играется. Ее это забавляет.

Макс залез на подоконник, обернулся к Валерке.

– Тебя он не тронет. Ты только жди – я вернусь. Слышишь? Я вернусь.

На его глаза навернулись слезы. Макс утер их тыльной стороной ладони. Дверь тем временем трещала от ударов все громче.

– Ты только не злись на нас. На это все. Мы ведь… Мы для тебя просили у него, понимаешь? У нас выбора не было, последний шанс! Все, жди меня.

И с этими словами Макс свесил ноги с оконного проема и прыгнул вниз.

А Валерка теперь понял, откуда у него взялась эта дыра в памяти. Он ничего не забыл, нет. Просто у него не было тех воспоминаний. Совсем не было.

Потому что и его самого тогда не было. Не существовало на этом свете.

Комод отшвырнуло в сторону, дверь треснула и разлетелась на щепки. Но Валерка уже не боялся.

Макс прав, Кунак-Сурут его не заберет. Не заберет того, кого сам однажды вернул в этот мир.

Заяц из призрачного света

Алдана Букова

– Inсuredeburu museu, you bire see![4] – врезался в уши бодрый голос.

Ник тряхнул головой, и оплавленная сонной одурью реальность обрела резкие черты. Он огляделся – гладкие серые стены, черные потолки с точечными светильниками и длинная извилистая очередь, разделенная натянутыми на стойки лентами. Ник каким-то образом очутился здесь рядом с молодым японцем – именно он только что произнес фразу про музей. Ник посмотрел на японца, и тот в ответ улыбнулся, обнажив выступающие верхние зубы, отчего стал похожим на зайца.

Поморщившись, Ник попытался вспомнить, кто этот человеко-кролик. Кажется, они вместе пили вчера. С тех пор, как он прилетел в Токио три дня назад, Ник почти не спал – днем бродил по городу, а ночи проводил в барах и клубах. Соседи по хостелу – Ли из Гонконга и земляк-британец Норман – оказались веселыми ребятами, и в первый же вечер они все вместе отправились исследовать ночную жизнь.

Вскоре к ним присоединились Жак и Жаннетта из Канады, а затем пара из Таиланда. Интернациональная компания перетекала из бара в бар, росла и ширилась как полноводная река, вбирая в себя многочисленные притоки. Поток лиц в этой реке был изменчивым – одни появлялись, другие исчезали. Поэтому Ник совершенно не удивился, что не мог вспомнить попутчика.

Пока они стояли в очереди, Ником вновь овладело сонное отупение, сознание включилось только посреди темного квадратного зала. Впрочем, окружающее мало напоминало реальность: на полу и на стенах распускались и тут же опадали лепестки гигантских цветов, звучала медитативная музыка. Посетители активно селфили залитые цветными пятнами лица. И только тогда Ник вспомнил рекламу в журнале на борту самолета: в Токио открылся новый интерактивный музей со световыми инсталляциями. Так вот куда его занесло!

Человеко-кролик бесследно исчез. Ник забился в угол зала, уселся на пол и стал наблюдать. На смену цветам пришли падающие иероглифы и летящие птицы. Из коридора по стенам начали заползать призрачные фигуры, нарисованные контурами света.

Первыми шествовали музыканты и танцоры в старинных японских одеждах, они стучали в барабаны и приплясывали в такт монотонному ритму. За ними появились запряженные в телеги волы. На их спинах восседали огромные жабы, мерно помахивая веерами и разевая беззубые рты. Следом скакали группы гигантских зайцев со зловещими мордами – в темноте ярко светились глаза, ноздри, волоски на морде и небольших бородках, впадины длинных ушей. В однообразных движениях странной процессии было что-то жутковатое, Ник почувствовал легкий, но неприятный озноб.

Один из зайцев отстал от группы, стоявший рядом мальчик-подросток протянул руку к стене и дотронулся до контуров призрачного зверя. Заяц вдруг повернул жуткую морду, но смотрел не на мальчика – раскосые горящие глаза уставились прямо на Ника. Тот съежился под неожиданным взглядом. Заяц помедлил пару секунд, затем отвернулся и все теми же размеренными прыжками отправился догонять собратьев. Ник обхватил себя за плечи, теперь его трясло не на шутку.

По мере удаления процессия начала бледнеть и наконец растаяла, а в зале снова стали распускаться огромные цветы и разбрасывать повсюду лепестки. Ник постепенно расслабился и не заметил, как задремал.

Ему снилось, что посетителей музея охватила эпидемия ханахаки[5], – цветы прорастали изнутри, разрывали кожу, лезли из глаз и ушей, кровь заливала лица. Люди с дикими воплями метались по залу. Ник в ужасе собрался бежать, но ноги словно приросли к полу. Вдруг рядом с ним на стене появился тот самый призрачный заяц. Он ухмыльнулся, обнажив выступающие передние зубы, и произнес: «Если хочешь выжить, стань одним из нас». Заяц потянул к Нику полупрозрачную лапу, и тот в ужасе проснулся.

В зале уже никого не было, приятный женский голос в динамиках предупреждал, что музей закрывается и просил посетителей поторопиться. Ник вскочил и тут же едва не упал – ноги затекли от неудобной позы. Он медленно побрел к выходу из зала.

В коридоре было пусто и темно, только на стенах светились белые стволы бамбукового леса. Здесь звучала другая мелодия – более таинственная, в ней явно прослеживались мистические нотки, словно композитор специально хотел нагнать жути. Ник почувствовал безотчетную тревогу, обернулся и увидел, что прямо за ним следует знакомый заяц. Призрачная тварь кралась меж стволов бамбука, раздвигая стебли передними лапами, и уже успела поравняться с Ником. Он бросился бежать.

Ник не представлял, сколько времени пытался оторваться от преследования. В правом боку больно кололо, дыхание с трудом вырывалось из горла, ноги заплетались, а чертов призрак, созданный контурами света, не отставал ни на шаг. Наконец Ник остановился и, тяжело дыша, согнулся пополам. Перед глазами плыли темные круги. В отчаянии он выпрямился, повернулся к преследователю и хрипло закричал:

– Чего тебе нужно?

Заяц не ответил, лишь ухмыльнулся и протянул полупрозрачную лапу, точь-в-точь, как было во сне. И наступила тьма…

***

…Ник очнулся все в том же коридоре, только бамбуковые стволы теперь были не сбоку на стене, а прямо перед ним. Он брел между светящихся стеблей, раздвигая их руками.

Боковым зрением Ник уловил движение и услышал разговор на японском. Он почувствовал прикосновение к правому плечу и невольно обернулся. Японская девочка-подросток отвела руку, повернулась к нему спиной и стала делать сэлфи. На экране ее телефона Ник увидел огромного зайца, нарисованного на стене контурами света. Он приподнял руку, и заяц на экране двинул переднюю лапу вверх. За спиной девочки вдруг появился человек, как две капли воды похожий на Ника. Того, прежнего Ника, каким он привык себя видеть. Человек усмехнулся, обнажив выступающие передние зубы.

В чреве Юггота

Андрей Каминский

– Умри во имя Митры! Пусть Ариманий заберет твою мерзкую душу!

Уродливая тварь, напоминавшая огромного краба, не могла ответить проклятием, но оглушительное жужжание выдавало не меньшую степень экспрессии. Извивающиеся щупальца накрыли полупрозрачное забрало шлема, оставляя потеки розоватой слизи, тогда как огромные клешни стиснули человека с такой силой, что на крепчайшем сплаве скафандра появились длинные царапины. Но тут полыхнула яркая вспышка, и чудовище словно разрезало на две половины, судорожно сучащие суставчатыми лапами.

Сразивший монстра воин переступил через дергающиеся останки и осмотрелся по сторонам. Бой подходил к концу, хотя кое-где еще гремели разрывы световых гранат, и сверкали вспышки плазменных пушек, еще слышалось из черных домов без окон громкое жужжание, и мерзкие твари, взмахивая огромными крыльями, взлетали, держа в лапах вырывающиеся человеческие фигурки. Ужасная смерть ожидала всех, кто попал в лапы безобразных тварей, но за каждого убитого легионера Ми-Го расплачивались не менее дюжиной своих.

Ступени исполинской пирамиды залили лужи липкой сукровицы, заменяющей тварям кровь, и в ней, будто растворяясь в кислоте, распадались на части алые, как кровь, панцири мерзких существ.

– Вы не ранены, легат? – в наушниках послышался шум, и сразивший чудовище человек, увидел, как к нему подходят сразу несколько фигур, в таких же, как у него, скафандрах.

Он бегло осмотрел броню и успокаивающе махнул рукой.

– Пустое, – под голографическим забралом на мужественном сероглазом лице блеснула белозубая улыбка. – Идем, пора заканчивать с этим отродьем.

Держа наготове плазменные ружья, космодесант двинулся в зиявший, словно черная пасть, вход. Им предстояла самая трудная и самая славная часть операции.

Много веков минуло с тех пор, как Митрианский Империум покинул материнские объятья Гайи, выйдя в темный и безжизненный Эфир. Столетия ушли и на то, чтобы человечество обжило ближайшие планеты, превратив безжизненные миры в благословенных дочерей Гайи, населенных потомками колонистов Империума.

Отгремели и мятежи – смутьяны, громче всех кричавшие о возвращении к заветам пророка, на самом деле, прикрываясь именем Зороастра, исповедовали кровавую религию поклонения Черному Камню, пришедшему из межзвёздных бездн. Более века Гайя сотрясалась от жесточайших войн, пока, наконец, легионы Митры не ворвались в проклятый город, ставший оплотом мятежников и не перебили их всех. Поклонники Черного Камня из других городов были изгнаны с Гайи и расселены по спутникам Марса.

Тогда же выяснилось, что безумные культисты были лишь марионетками враждебной инопланетной расы, испокон веков вмешивавшейся в дела землян. Внешне чужаки выглядели оскорблением перед ликом Непобедимого Солнца, но внутри они оказались более ужасны, чем снаружи. Они стояли за всеми темными культами на Гайе, против которых боролось митрианское воинство – не только Черного Камня, но и Могильного Червя, Матушки-Крысы и Черного Фараона.

После того как Сыны Льва истребили нечестивцев, их жуткие покровители вступили в войну самолично. Множество славных сынов и дочерей Империума погибли в тысячах жестоких битв, развернувшихся и на самой Гайе и на иных планетах и в окружившем их безвоздушном Эфире.

И все же человечество выиграло в той войне, отбросив захватчиков за пределы Империума. Настала пора нанести удар по логову врага – темному и жуткому Югготу, притаившемуся на самом краю Короны Гелиоса. Именно там высадился Первый Марсианский Легион, под предводительством прославленного легата Митридата Корнелия Хеллборна. Ему Гайянский Империум поручил поставить точку в тысячелетней войне с самым коварным порождением злобного Аримания.

Легионы Митры разрушили огромные города – гигантские многоярусные сооружения из черного камня – победоносным маршем прошлись по циклопическим мостам, перекинутым через черные реки из жидкого газа. Мосты эти возвела еще более древняя раса, давно изгнанная и забытая. Были сожжены и грибные сады Юггота с их слизистыми отродьями, плюющимися смертоносным ядом. Оставалась лишь одна последняя цель, после которой миссию Хеллборна можно было считать выполненной.

Черная Пирамида.

Словно исполинский пик вздымалась она над городом Ми-Го: чудовищный зиккурат из маслянисто-черного камня, сплошь покрытого загадочными письменами и причудливыми рисунками. Некоторые из них легат узнал – перед тем, как отправить его сюда, жрецы Марсианского Митреума ознакомили его с темными, запретными книгами, давно сожженными на Земле, но сохранившихся в секретных библиотеках митрианцев. Иные из упомянутых там символов теперь красовались на стенах Пирамиды – и Хеллборн содрогался от омерзения, хорошо зная, что они означают.

И все же долг был превыше страха: собрав уцелевших легионеров, легат первым вошел в черную пасть входа, на самой вершине пирамиды, где высадился десант. Мерный шаг множества ног отразился от черных сводов, гулким эхом упав в те мрачные глубины, куда следовали легионы Митры. Они спускались в самое сердце Юггота – чтобы вырвать его, навеки уничтожив черное зло, нависшее над Вселенной.

Они спустились по каменной лестнице и оказались в обширном зале, чьи дальние своды терялись во мраке. Вдоль стен высились исполинские статуи, все из того же черного камня. Они изображали невыразимо омерзительных существ, немыслимых во Вселенной, сотворенной всеблагим Ормаздом.

Чудовища с перепончатыми крыльями и оскаленными клыками, покрытые чешуей, хитином и мехом, тянущие к ним когтистые лапы, щупальца, клешни и хоботы. В самом Друдж-Дите, обители Аримания, не могло быть подобных тварей – от имеющих отдаленное сходство с человеком, до совершенно неописуемых отродий, не похожих ни на что вообще.

В конце зала зиял чернотой зев входа, за которым обнаружилась лестница, уводящая вниз. Спустившись, легионеры обнаружили следующий зал – еще больший, чем прежде. Вдоль стен на полках стояли массивные цилиндры из незнакомого блестящего металла.

Посреди же зала возвышалось нечто вроде столов, словно выросших из черного камня. И на этих столах, залитых кровью, лежали части человеческих тел и аккуратно рассортированные внутренности – сердца к сердцам, печень к печени. Но особенно много было здесь голов, отделенных от тела – и в иных из них легионеры с гневом узнали своих товарищей, имевших несчастье ранее попасться в плен. Макушки черепов были аккуратно срезаны и зияли пустотой – кто-то заботливо вынул из черепной коробки все мозги для какой-то своей цели.

Ужасная догадка пронзила Хеллборна, вспомнившего некоторые страницы запретных гримуаров. Он щелкнул динамиком, многократно усиливавшим все звуки за пределами скафандра, и в его уши ворвался многоголосый шепот, полный отчаяния и боли. С невольным трепетом он осознал, что эти голоса – говорившие на чистом гаяйнском языке – исходили из металлических цилиндров.

Не обращая внимания на недоуменные взгляды легионеров, он ухватил с полки ближайший цилиндр и как следует приложил его о стол. Хрупкий металл треснул, из него пролилась прозрачная жидкость, а вместе с ней на стол вывалился влажный серый комок, пронизанный кровянистыми извилинами. Прежде чем отделенный мозг умер окончательно, Хеллборн услышал в динамиках затухающий благодарный отклик обретшего, наконец, покой создания.

У легионеров не было времени, чтобы одарить смертью все эти плененные разумы – дело, которое им предстояло впереди, не терпело отлагательств. Бросив последний скорбный взгляд на металлические цилиндры, Хеллборн вышел из комнаты.

Легионеры последовали за ним, спускаясь на следующий ярус. Он напоминал огромный колодец, со стенами выложенными плитками черно-зеленого камня. Слизь на стенках колодца испускала зеленоватое свечение, и в этом мерцании Хеллборн видел, как из трещин высовываются усики, клешни, щупальца, поблескивают чьи-то глаза. Под слоем слизи порой угадывались изображения неких тварей, но легат уже не тратил времени, чтобы присмотреться к ним.

Только запоздалый писк датчиков, заставил Хеллборна переключить экран верхнего обзора. С невольным криком он шарахнулся от шевелящихся у него над головой длинных щупалец, окруживших пульсирующую зубастую пасть. За ней тянулось длинное слизистое тело, напоминавшее исполинскую кишку. Голодным огнем светилось множество красных глаз. Вспышка плазмы испепелила мерзкую тварь, но в следующий миг пол закишел подобными же тварями.

Огромные пасти клацали зубами, длинные щупальца оплетали ноги людей. Несколько легионеров, погребенные под колышущейся слизистой массой, отстреливаясь вслепую, поразили своих же товарищей, исчезнувших в огненной вспышке вместе с облепившими их тварями. Покончив, наконец, с ползучей мерзостью, легионеры спустились еще ниже.

Новый зал оказался еще больше предыдущего, с бездонным провалом посреди пола. Не успели легионеры Митры сделать несколько шагов, как в их слуховые аппараты ударил оглушительный вой и из черного провала хлынули потоки слизи. За ними появилась безобразная белая башка с множеством мерцающих алых глаз. Она венчала длинное червеобразное тело, ползущее подобно слизню. В обхвате чудовище превышало слона, голова же была размером с быка. От жуткой морды поднимались толстые щупальца, окружившие шевелящейся бахромой пульсирующий зев, полный острых зубов.

Длинные щупальца разом ухватили с десяток легионеров, отправляя их в пасть – и даже несокрушимый доселе сплав не выдержал давления ужасающих клыков. В следующий же миг искрящаяся плазма испепелила дергающуюся тварь, но, даже умирая, она прихватила с собой еще несколько человек. Их изуродованные останки были преданы огню вместе со слабо шевелящимся телом монстра, после чего легионеры спешно покинули ярус, ставший для их товарищей местом последнего упокоения.

С каждым новым ярусом их атаковали все новые твари, еще страшнее и опаснее, чем прежние. В следующем зале, изрезанным, будто сотами, множеством небольших пещерок, на легионеров напали существа похожие одновременно на ящериц, муравьев и богомолов. На задних лапах они были, чуть ли не в человеческий рост, длинная морда оканчивалась отвратительной пастью.

Они накинулись столь внезапно, обрушившись со всех сторон, что легионеры побоялись стрелять, опасаясь задеть своих товарищей. Вместо этого они принялись рубить чудовищ лазерными ятаганами – и тут же выяснилось, что вместо крови в жилах тварей текла кислота, прожигающая скафандры насквозь. Множество легионеров, крича от боли, умерло в страшных муках, прежде чем воины Митры истребили нечестивых отродий.

На следующем ярусе перед легионерами открылся огромный бассейн, наполненный до краев черной, как смоль, жидкостью. В ней плавали существа, напоминавшие одновременно кальмаров, акул и крокодилов, с острыми зубами и мощными челюстями, прокусывавшими сплав скафандра.

Затем легионеры столкнулись с крылатыми созданиями, похожими на летучих мышей и москитов, с полупрозрачными черными крыльями. На очередных ярусах им пришлось сражаться и с ползучими студенистыми тварями, вроде исполинской помеси медузы с амебой и с множеством иных, не менее жутких тварей.

Но, несмотря ни на что, легионеры упорно шли вперед. Вел их Хеллборн, преисполненный, как праведного гнева, так и скорби по погибшим воинам. У него не мелькнуло и мысли о том, чтобы повернуть назад, как не посмел бы заявить что-то подобное хоть кто-то из легионеров. Умереть или победить – третьего пути не было дано Первому Марсианскому. Исполнение долга перед Светоносным Митрой – вот лучшая память и лучшая месть за погибших собратьев!

Но вот ярусы кончились – в самом сердце черной пирамиды, в неизмеримых безднах, взору легионеров открылся новый зал. Здесь не было ни ужасающих чудовищ, ни следов жесточайших пыток или иных свидетельств дэванической злобы Ми-Го. Не было здесь и идолов жестоких культов, лишь слабые отголоски которых доносились до Гайи. Гладкими были блистающие чернотой стены, словно застывший мрак раскинувшейся за Короной Гелиоса межзвёздной бездны, зловещим стражем которой стал Юггот. В центре же зала красовался Черный Камень – полупрозрачный кристалл со множеством неровных граней.

– Здесь! – произнес Хеллборн.

Люди разошлись по залу и стали осторожно устанавливать в разных его концах зловещие устройства, хранящие в себе сжатую мегаплазму. Когда они оставят Юггот, взрыв невероятной мощности уничтожит и пирамиду, и город Ми-Го. Сам же Хеллборн, преисполненный праведного негодования, решил самолично уничтожить главную святыню проклятых ксеносов. Приказав остальным отойти, он направил разряд ярко-голубой плазмы прямо на Черный Камень. Яростно ревущее пламя расплавило каменную глыбу, растекшуюся по полу облаком черного дыма.

Предчувствие непоправимой беды объяло Хеллборна сразу после этого рокового выстрела. Вспыхнули световые гранаты, заговорили плазменные ружья, но все световые вспышки тонули в набухавшей, стремительно растущей туче, столь же черной, что и уничтоженный Хеллборном камень.

Внезапно командир легионеров осознал, что объявшая его жажда разрушения, как и весь этот безумный поход вглубь черной пирамиды, были дэваническим внушением богомерзкого существа, более страшного нежели все, что им довелось встретить на этой проклятой планете. В голове Хеллборна всплыл прочитанный им вскользь отрывок из «Книги Червя». Строки, казалось, начисто забытые возникли в его голове столь же ясно, как если бы перед ним лежала та самая проклятая книга, открытая на нужной странице.

«В безграничной холодной Пустоте, вращается Черный Юггот, где в полном безмолвии пребывает Ксаксаклут, Властелин Ужаса. Веками он томится в Черной Бездне, терзаемый великим голодом, но Ми-Го, страшась внемировой Твари, удерживают его взаперти знаком Черного Трапецоида».

Мрак, вышедший из Черного Камня, меж тем сгустился в ужасающее существо. Уродливое раздувшееся тело покрывало нечто, походившее на длинный черный мех, но при ближайшем рассмотрении оказавшееся множеством темных гибких щупалец, каждое из которых оканчивалось змеиным зевом. В этой извивающейся поросли копошились многоногие твари с острыми жвалами.

Огромные лапы, походили на разлапистые дерева, с когтями длиной в человеческую руку. Из области живота свисали длинные зеленовато-серые щупальца с красными ртами-присосками, вместо ног также извивалось множество щупалец, оканчивающихся козьими копытами.

Венчала же весь этот ужас уродливая голова, в которой причудливо слились черты козла, дракона и некоего кровососущего насекомого вроде клопа. Мощные рога доставали почти до потолка, длинный красный хобот выскакивал вперед, словно змеиный язык. Под ним лязгала огромными клыками чудовищная пасть. По бокам головы ритмично подрагивали некие отверстия, напоминавшие жабры.

А на лбу твари виднелся огромный глаз, прикрытый тяжелым веком. Вот оно дрогнуло и поднялось, открывая похожее на рыбье око. В его взгляде было что-то чудовищное – безграничная, колоссальная злоба и ненасытный, вселенский голод. Черные, как ночь, вихри вращались в ужасном оке, парализуя и сковывая людей, оказавшихся не в силах тронуться с места.

Вырвавшийся из пасти оглушительный хохот сотряс пирамиду до основания – и в тот же миг легионеры качнулись вперед, полностью утратив волю к сопротивлению. Очертания твари вновь расплылись в черное облако, целиком накрывшее воинов – и тут же словно растаявшее в воздухе. Забрала шлемов прояснились, и в них отразились застывшие, будто окаменевшие, лица легионеров. Лишь одно отныне выглядело в них живым – одинаковые глаза, наполненные маслянисто-черной тьмой.

Спустя некоторое время Первый Марсианский Легион покинул пирамиду, словно кучка сомнамбул направляясь в сторону доставившего их звездолета. Впереди шло существо, что ранее звалось Митридатом Корнелием Хеллборном, и в глазах его, как и у всех бывших легионеров, переливался все тот же мрак. В нем воплотился неизмеримый Голод черной бездны, из которой пришел Ксаксаклут. Этот голод его новые рабы несли в ожидающий своих героев Империум.

Бонус

Щупальца в бездне,

Книгу сжимают во мгле.

Томик Лавкрафта.

Влад Волков.

Скрипачка

Марина Румянцева

Покусывая сухую травинку, я смотрел на окно чердака. Ставни глухо постукивали на ветру, сбрасывая завитки краски.

Придерживая кепку, обернулся на жёлтое поле пшеницы.

– М-да…

Бросил стебелёк травы на тропинку, зашагал к дому, проклиная вчерашнюю ночь и в тоже время испытывая жгучее желание вновь увидеть…

Покупая старый дом, я надеялся тихо отсидеться. Рисовать унылые сельские пейзажи, бросить пить и ждать, пока уляжется скандал в галерее.

Правда, с выпивкой вышла промашка: глухомань оказалась слишком глухой и развлечения в итоге, сводились к одному – каждый вечер я напивался вдрызг.

Но вчера ночью странный звук привлёк моё внимание. Неведомая мелодия звала подняться на чердак.

Под ногой скрипнула первая ступенька. Вторая, третья.

Звуки то шепчут, то кричат, то ближе, то дальше. Невесомые руки касаются рукавов, поддерживают, ведут.

Дверь на чердак распахнулась, наружу хлынул белый туман. Холод. Изморозь в мгновение ока покрыла дверь, стены, пол.

Изо рта вырвалось облачко пара. Под ногами скрипнул снег.

В маленькое чердачное окно я увидел скрипачку. Она самозабвенно играла в окружении снега.

Белые пальцы, острые плечи. Лицо, застывшее в неизбывной муке.

Поражённый, я не мог отвести взгляд.

Как она играла! Смычок летал над струнами, вырисовывая неземную мелодию.

Но тут скрипка взвизгнула, окончательно оглушив меня. Окружающий мир перестал существовать, я видел лишь белые пальцы, снег и смычок. Всё вертелось, крутилось, а белые нити пришивали ко мне что-то большое и чёрное.

Проснувшись в своей постели, я ещё долго не мог прийти в себя. Смотрел на тонкую занавеску, которая колыхалась от ветра, и не верил в реальность происходящего.

Когда вечером вновь зазвучала мелодия, я был готов. Вбежал по лестнице, рванул дверь на чердак и вновь застыл.

Скрипачка играла для меня. Мелодия звучала пронзительнее, тревожнее. То мягко струилась, то бежала, на самом пике скатываясь вниз, в глубокую пропасть.

Во всём мире не было ничего, ничего, кроме скрипачки, снега и чёрного неба за спиной.

Мелодия обволакивала, и в этом странном экстазе я проводил ночь за ночью.

На утро я не испытывал усталости, делая набросок за наброском, как одержимый. Не ел и не спал, днём рисовал, а ночью слушал странную, дикую мелодию.

Наслаждение, экстаз, эйфория.

Безумие.

Дни сливались в один бесконечный хоровод, и вот уже мелодия не отпускала меня ни на миг.

Белое, чёрное. Бумага, холст, краска.

Взмах кистью. Здесь. Чёрный. Экспрессия!

Больше движения, больше!

Мелодия всё звучит. Звучит, звучит!

Но однажды всё кончилось. Хорошее вообще заканчивается быстро.

В последний день скрипачка не играла, её руки безжизненно висели вдоль тела, а на лице застыла маска безысходности.

Тьма лезла наружу.

Всё, как на моих рисунках: чудовищные щупальца лезли в окно чердака. Чёрные тени заполонили дом и потекли дальше, пожирая реальность.

А я смотрел на скрипачку и думал, что зря не напился той ночью, или ещё раньше, в галерее, зря не дали отрубить себе руку.

Ктулху

Влад Волков

Под грудой непроглядной толщи вод,

Во мраке вязком, словно в подземелье,

Спит Ктулху, времени не зная ход,

Лелея сны свои о пробуждении.

Таится в той беззвёздной глубине,

Полипами покрыт несчётным войском.

И терпеливо ждёт, пока вовне

Сменяются и эры, и эоны.

Вокруг лишь копится многовековый ил,

Спускаются останки прошлой жизни,

Скелеты чудищ, кто когда-то жил,

Рыб, ящеров и раковины слизней

На кладбище покоятся при нём.

А он, как страж эпох, могильным камнем,

Как памятник всем тем, кто уже мёртв,

Спит бездны колоссальным изваяньем.

Как щупальца раскинется молва,

Как яд, терзает страх людские души.

«Сторукая в присосках голова» —

Твердят о нём все те, кто есть на суше.

А он, зажатый, сдавленный, всё ждёт,

Когда над ним окажется корабль.

И вот тогда уж сам он смерть несёт,

Всем тем несчастным, кто живёт без жабр.

Раскроются, как две луны глаза,

Утробный клёкот пасти защебечет,

И вот он начинает выползать,

Со дна почуяв души человечьи.

Стремглав он судно топит, атакуя,

И моряков на дно к себе несёт.

Чтобы напомнить всем, что бездна существует,

И почему надо бояться толщи вод.

Безумие Левиафана

Илья Вьюков

Космос. Корабль. Летим над луной.

Вдруг из отсеков – громкий вой.

Люди кричат. Сходят с ума.

Мечутся и убивают себя.

Чёрный бог бездны – Левиафан,

такого увидишь – не поверишь глазам.

Обвил наш корабль гигантским хвостом,

Сжал, разорвал. Мы все за бортом

Я выкинут в космос, лечу в пустоте,

скафандр спасает, но страшно мне.

Возле обломков скользит Древний Бог,

тела пожирает, никто не помог.

Мертва вся команда, остался лишь я,

страшнее смерти участь моя.

Левиафан в мой разум проник,

и вот я безумьем охвачен вмиг.

Марионеткой чудовища стал,

лучше бы тут мне конец настал.

Тело и душу мою извёл,

пока на Землю он путь не нашёл.

Вендиго

Влад Волков

На севере дальнем, где ветер свистит,

Деревьями мрачными, что шелестит,

Средь гор и пещер позабыта тропа,

Никто уж столетья не ходит туда.

Устал там народ от извечных потерь,

Мол, в снежных горах есть неведомый зверь.

Горячие очи и нравы жестки,

Непрошенных он раздирал на куски.

Прозвали «Вендиго», «Итаквой» зовут,

Но только людской род забыл туда путь.

С трепещущим сердцем о нём говорят,

Что дикие нравы в том звере царят.

С трудом вспоминают все те, кто видал,

Двуногое иль, как кентавр, ступал.

Дрожат и трясутся, не могут уснуть,

Твердят о создании ростом с сосну.

Клянутся, что видели сквозь снегопад,

Копыта, дробившие в грязь черепа.

Косматое нечто в лохматой шерсти,

С зубами, чтоб мясо сдирать до кости.

С мордою волчьей стоит часовым,

С рогами оленя и рылом свиным.

Старинный народ его Богом считал,

Кровавые жертвы к горам поднимал.

Жестокую дань регулярно платил,

Чтоб древнее чудище их защитил.

Ушли поколенья, сменялись века,

Обрядная память уж очень зыбка.

Давно позабыты легенды в горах,

Что людям вещали о Древних Богах.

Помнят лишь тучи, что ночи мрачней,

Шёпот деревьев да горный ручей.

Снежные шапки пиков вершин,

В свете Луны пишут образ картин.

За мясом отважно, кто к скалам полез,

Средь диких лесов тот навеки исчез.

Охотников мало в округе теперь,

Их всех погубил сей таинственный зверь.

Не веря в те сказки, народ уходил,

Но, видимо, чудище там пробудил.

Ни выстрелов звука, никто не кричит,

Лишь чавканье воющей твари в ночи.

Мы все трепетали под полной Луной,

Когда раздавался неведомый вой.

Никто не вернулся, с тех пор там царит,

Лишь хруст черепов под мощью копыт…

Хоррор-хайку во славу Древних

Александр Лещенко

– Некрономикон I —

«Что ж, почитаем».

Хмыкнув, открыл он книгу.

«Некрономикон».

– Плохо спит Ктулху —

Волна поднялась.

Потоплен быстро корабль.

Плохо спит Ктулху.

– Шабаш на кладбище —

Кладбище: шабаш.

Демоны, оргия, смерть.

Дьявол доволен.

– Голос глубины —

Корабль. Мёртвый штиль.

«Ветер в обмен на жертвы».

Глубины голос.

– Дар богу боли —

Люди и цепи.

Крючья впиваются в плоть.

Дар богу боли.

– Рыбак и монстр —

Рыбак очень рад.

Дёргается поплавок.

Рад монстр не меньше.

– Некрономикон II —

«Некрономикон».

Магия, кожа и кровь.

Знания мёртвых.

– Жрец древних Старцев —

Цилиндр, монокль, трость.

Господин эксцентричный.

Жрец древних Старцев.

– Черепа на чердаке —

Особняк старый.

Многие тайны хранит.

Чердак – черепа.

– Лайнер и щупальца —

Лайнер круизный

щупальца весь обвили.

Вниз утянули.

– Книга, зло, душа —

Книга открыта.

Вызвано древнее зло.

Платишь душою.

– Крах ритуала —

Ритуал начат.

Дева убита. Но крах!

Не девственница…

– Некрономикон III —

Листы шелестят

«Некрономикона». Там.

В подвале. Кто-то.

– Тёмная козлица —

Козлица снится.

Шествует в тёмном лесу

легион младых.

– Дань речной твари —

Быстрая вода.

Кровь уносит убитых.

Дань речной твари.

– Стриптизёрша, щупальца, рабы —

Шест, стриптизёрша.

Обнажена. Щупальца.

Мужчины – рабы.

– Кайдзю-паук —

Всё ближе паук.

Крейсер ракетный дал залп.

Но кайдзю живуч.

– Повелитель мук —

Дворец из лезвий.

Миллион трупов. Их царь —

Повелитель мук.

– Некрономикон IV —

Колдунья прочла

всё в «Некрономиконе».

Сожрал её том.

– Игрушка монстра —

Лапа из моря.

Нефтяная платформа.

Игрушка монстра.

– Человек-краб —

Щёлкают клешни.

Мёртв парень. Человек-краб

девушку хочет.

– Сводящие с ума —

Пещера в горах.

Стена. Иероглифы.

Всех сводят с ума.

– Круг камней —

Раскаты грома.

Стоим мы в круге камней.

Призван древний бог.

– Океанский гад —

Цунами идёт.

За ним океанский гад.

Он выше волны.

Азатот

Влад Волков

Что есть сил, коль можешь, сияй!

Средь крупы рассыпанной звёзд.

И сколь далеко ни блуждай,

Видишь нас сквозь мрак Мира Грёз.

Крась пурпурной кровью закат,

С севера Авророй свети!

Тем, кто преклонился у врат,

Сил придай подальше пройти.

Жертву мне свою назови,

Сына забери, но не дочь.

Силою меня надели,

Дай нам пережить эту ночь.

В разум мой пошли свой ответ,

Слышать мне позволь этот зов!

Там, где тьма, там должен быть свет.

Древний не потерпит оков.

Я восславлю имя твоё,

Прахом на могилы детей.

Знаньям обучу я её,

Сделаю навеки твоей.

Зажигаем свечи души,

Те, кто так боится огня.

Там на перекрёстках, в тиши,

Где морок вчерашнего дня.

Символы твои нанесу,

Камнем с убиенной жены.

Где туман рождает росу,

Там цветут прекрасные сны.

Синевой своей озари,

Ею переполни меня.

Эту ночь себе забери,

Дай нам свет грядущего дня.

Голос средь кристаллов небес,

Звуком флейт ползёт мимо стен.

В разум, где нет больше завес.

Пусть грехи смывают из вен.

Стоя у надгробной плиты,

Я восславлю имя твое.

Скромно приносящий дары,

Забери его, не её.

В вихре танца нас закружи,

Сил придай прожить эту ночь.

Выстрой нам свои миражи,

Ниспошли, что может помочь.

Там, на перекрёстках миров,

Где молитвы наши слышны.

В трещинах твоих кандалов.

Там горят лишь свечи души.

Я смиренно жертву принёс,

Их на блюде в пищу прими.

Видишь нас сквозь мрак Мира Грёз.

С дочерью позволь мне уйти.

В этом лабиринте зеркал,

Дланью верный путь укажи.

Тот нашёл, кто долго искал.

В вихре танца нас закружи.

Озари сияньем своим,

Радугой сквозь весь небосвод.

С губ дрожащих прочь пусть летит:

«Иа! Зи Азкак! Азатот!»

В серебристом свете Луны,

Оставляя чёрную тень,

Молим бога вечной войны:

Дай нам встретить завтрашний день.

Где бурлит величье твоё,

Там же, где кишит твоя власть,

Криками клубит вороньё,

Словно разверзается пасть.

Пусть кружатся перья смолы,

Мы походкой ветра уйдём.

Тихо ритуал завершим.

Клятвы мы тебе принесём.

Пешка Хастура

Илья Вьюков

Я стою над Каркозой:

великой, большой.

Хастур – Жёлтый Король

даст мне жалкую роль.

Роль избранной пешки,

мучения – усмешки.

Моя жизнь пробежит,

для него пройдёт миг.

Моя роль —

постоянная боль.

Легион червей

жрёт судьбу семьи моей.

Вспомнит меня Жёлтый Король,

в его взгляде зажжётся огонь.

Окажусь я в Каркозе, на алтаре.

Пешка стала ферзём, но не радостно мне.

Вот культист поднимает нож,

мордой на осьминога похож.

Моя смерть открывает портал.

Ужас этот никто и не ждал.

Неименуемое

Влад Волков

Я слышу многостворчатые пасти,

Взвивающиеся к небу из груди.

Знамёна низвергают, символ власти,

Плетутся фараоны позади.

Я видел, как возносятся святые,

Как мёртвые шагают сквозь Дуат,

Как падают сквозь бездну остальные,

Кто вызов бросил правящим Богам.

Поднялись в воздух сотни мощных крыльев,

Их глаз, смотрящих вдаль, уже не счесть.

Но зверь завыл под слоем серой гнили.

И шей, и морд – шестьсот шестьдесят шесть.

На пиках возвышалась тьма казнённых,

Визжащих, проклинающих вовек,

Всех грешников и во грехе рождённых,

Всё то, что взял и создал человек.

Там первый сразу мог стать и последним,

И сбились иерархии чины.

Все, как один, тонули в вязкой бездне,

Дотла сгорая, коль обречены.

Там Стикс бурлил, и скалилась Харибда,

Там змей Уроборос хвост поглотил.

А пучеглазые молились на свой идол,

Чтоб бог Бокруг их дланью защитил.

Под блеск доспехов мраморных валькирий,

С суккубами сражалось в облаках,

То воинство, что о пернатых крыльях,

С молитвой Элохиму на устах.

Где скрежет молний – там и звуки грома.

Гиганты спорят, кто из них лютей.

Но все склонятся, если выйдет Кронос,

Который пожирал своих детей.

И голубь не притащит ветку вербы,

И око Ра не льётся из-за туч.

Лишь воет Гарм, скулит протяжно Цербер,

Но не соединить врата и ключ.

Людские слёзы, вопли и моленья,

На капищах у склепов и гробниц,

В неистовстве всех жертвоприношений,

Все кланяются, падают все ниц.

Идут войной, друг друга убивают,

Калечат, пожирают средь молитв.

К воинственным богам своим взывают.

Арес и Морриган, Сехмет и Святовит,

Взирают с полным боли взглядом,

Как полыхают континенты битв,

Как возникают девять кругов Ада,

Под гулкий зов, что Гавриил трубит.

Война за души – мелочной разборкой,

Покажется, коль буду я готов.

Пророк Богов, древнейших, мудрых, зорких,

Избавившихся от своих оков.

Как пленники, мы сбросим свои цепи!

Пусть мёртвые восстанут из могил,

И гимны воспоют Ньярлатотепу,

Что в бегство всех врагов их обратил.

И воссияют древние кристаллы,

И вздрогнут в страхе даже божества,

Когда мы распахнём свои порталы,

И мир пожрёт космическая мгла.

Пусть долго не взывали к нам обряды,

И пусть Неименуемый забыт.

Мы храмы возведём средь маскарадов,

Под грохот мощных дьявольских копыт.

С последним вздохом обречённой плоти,

Победа далека и отнята.

Настану я – и всё в момент умолкнет.

И сладко воцарится темнота.

Сказки дедушки Хазреда

Александр Лещенко

Алла едва смогла найти то место, где должен был пройти новогодний утренник Кирюши. Вроде бы знала город, как свои пять пальцев, но про улицу Инсмутовскую слышала в первый раз. Но улицу она всё-таки нашла, а вот и нужный дом. Перед ней предстал особняк готического вида. Над входом красовался баннер: «Сказки дедушки Хазреда».

«Хазред, какое странное имя», – в который раз подумала Алла. – «Наверное, переделали восточные сказки на новогодний лад».

Приглашения на утренник прислала старая подруга, они уже сто лет не виделись. Та вроде бы вышла замуж за американца по фамилии Марш и укатила в Америку в малоизвестный городок: то ли Данвич, то ли Аркхэм, то ли Провиденс.

Алла с Кирюшей вошли в особняк. Прихожая была какая-то странная, вся уставлена полками с книгами. Мелькнула мысль, что что-то здесь не так. Корешок одной из книг бросился в глаза, но Алла успела разглядеть только первую букву названия – «N», когда к ним подошёл высокий мужчина. Бледный, с вытянутым лицом, в своём старомодном костюме он выглядел очень эксцентрично. Мужчина проводил Аллу и Кирюшу в зал.

В центре стояла большая ёлка, вся увешанная игрушками. Едва только Алла с сыном заняли места, как вдруг услышали громкое:

– Йа, йа!

Алла вздрогнула, а это всего лишь ведущий проверял микрофон. Судя по чалме, халату и седой козлиной бородке, это и был дедушка Хазред. Заиграла весёлая новогодняя музыка, и рядом с ёлкой показалась Снегурочка. Сначала Алле почудилось, что у неё отвратительная козлиная голова. Но тут девушка сбросила маску, улыбнулась и стала звать к себе детей. Алла нехотя отпустила Кирюшу. Дети и Снегурочка закружились в хороводе вокруг ёлки.

– Йа, йа, Шуб-Ниггурат! Козлица с легионом младых!

«Да этот Хазред просто пьян!» – возмутилась Алла. – «Несёт какой-то бред!»

Хоровод кружился всё быстрее и быстрее. С головы Снегурочки слетела синяя шапка, а под ней обнаружились настоящие рога.

– Йог-Сотот знает о вратах! Йог-Сотот – это врата! Йог-Сотот – это ключ и это страж! Прошлое, настоящее, будущее – всё в руках Йог-Сотота! – не унимался Хазред.

Внезапно ёлка вспыхнула и почти мгновенно сгорела. Теперь на её месте оказалась колонна, наверху которой восседала кошмарная статуя. Множество глаз, ртов, щупалец, паучьих лап – скульптор был явно сумасшедший. В центр зала вышли какие-то люди в чёрных балахонах, они заключили в круг и хоровод, и колонну.

Алла уже собиралась вскочить, схватить Кирюшу и бежать отсюда, но тут Хазред стал читать что-то нараспев. Что-то непонятное, что-то богохульное. Его голос зачаровывал, сковывал волю.

– Ктулху фхтагн! – громко выкрикнул Хазред.

И рядом с колонной появилась громадная фигура в костюме Деда Мороза и с мешком. Голова поднялась, нижняя часть лица змеилась мерзкими щупальцами. Поставив мешок на пол, тварь развязала тесёмки. Оттуда хлынула первозданная чернота – невообразимый и неописуемый Космический Ужас, дремавший миллионы лет, но теперь пробудившийся.

Тьма поглотила зал и людей.

На ритуале «Ктулху фхтагн!» говорили

Александр Лещенко

Родился в 20-ом веке, тогда же и начал писать. Однако серьёзно писательством увлёкся только в веке 21-ом. С 2016-го года участвует в различных сетевых конкурсах: «Чёртова Дюжина», «Фант Лабораторная Работа», «Астра-Блиц».

Любимые авторы: Стивен Кинг, Эдгар По, Говард Лавкрафт, Ричард Лаймон и многие другие. Предпочитает писать хоррор, но не чурается и других жанров, например, таких, как фантастика и юмор.

Публиковался в антологиях: «Звёзды не для нас», «Генератор Страхов», «Адское шоссе», «Готика». Редактор-составитель серии антологий «Фантастический Калейдоскоп».

Основное кредо автора: «Развлекаться во время творческого процесса и развлекать других результатами творчества».

Ссылки:

1) Группа автора в «Вконтакте»:

https://vk.com/dm_dark_mansion

2) Страница автора на сайте «Лаборатория Фантастики»:

https://fantlab.ru/autor73972

Андрей Каминский

Пишет давно, но, в основном, это сетевые публикации. Сферы интересов: темное фэнтези, хоррор, эротика, альтернативная и реальная история.

Любимые авторы: Роберт Говард, Кларк Эштон Смит, Говард Филлипс Лавкрафт, Уилбур Смит, Андрей Дашков.

Есть фанатский сборник рассказов по вселенной Хайборийской эры. Написан по итогам участия в конкурсах, посвященных Хайборийской эре на сайте «Хайборийский мир». Там же принимал участие в нескольких хоррор-конкурсах.

Ссылки:

1) Страница автора на сайте «Author. Тoday»:

https://author.today/u/ostgot061

2) Страница сборника рассказов по вселенной Хайборийской эры на сайте «Лаборатория Фантастики»:

https://fantlab.ru/work975021

Андрей Лакро

Писатель, иллюстратор и публицист.

Член жюри международного конкурса «Кубок Бредбери – 2019». Лауреат конкурса рассказов мистики и хоррора «Чёрная весна – 2020».

Основатель нового литературного поджанра «энтомотура». Официально опубликованный рассказ в этом поджанре: «Земная Надежда» (Антология «Открытый космос» к 60-летию первого полёта человека в космос, «Перископ-Волга», 2021 год).

Иллюстратор сборника рассказов «Сказки для Алисы» авторства Дмитрия Хитрова («Издательские решения», 2022 год).

Антон Темхагин

Пишет столько, сколько себя помнит. Любовь к хоррору идет еще с детства: примерно в 9 лет написал фанфик по мотивам фильма «Фантазм» с реками крови и прочими ужасами. О Лавкрафте узнал позже – хорошо помнит, как не мог оторваться от его «Шепчущего во тьме». С тех пор прочитал у него все.

Рассказы автора можно найти на «Мракопедии» и «Ютубе», да и вообще в сети.

Артём Сидоров

Начал писать в 2021 году, трижды публиковался в журнале «Darker», а также в антологиях «Из России с ужасами. Кайдзю-хоррор» и «Темное шоссе» издательства «Хоррорскоп».

Пишет в жанрах хоррора и фантастики, иногда смешивая их… да с чем угодно.

Любимые авторы – Г. Ф. Лавкрафт, Д. Лондон, А. Сапковский.

Ссылки:

1) Группа автора в «Вконтакте»:

https://vk.com/public209954942

Артём Толмачёв

Писать начал ещё в младших классах школы. После окончания института серьёзнее и глубже увлёкся творчеством.

Творческая активность: участие в различных литературных (проза, поэзия) проектах и конкурсах, публикации в тематических сборниках и антологиях («Писатель года 2017» и «Дебют 2017» (издательство РСП), «Современная поэзия 2018» (ИСП), «Камертон», «К западу от октября», «Лабиринты безумия», «Хоррорскоп», «Из России с ужасами. Тёмная поэзия», «Апокалипсис грёз», «Самая страшная книга» и др.). Опубликован дебютный роман-новеллизация «Мафия. Книга первая» (Издательство «Перископ-Волга», Волгоград, 2020).

Любимые авторы: Марио Пьюзо, Эрих Мария Ремарк, Говард Лавкрафт, Владислав Женевский.

Литературные направления и предпочтения: мистика, ужасы, «странная» проза, криминал.

Вадим Вербицкий

Автор малой прозы. В своем творчестве отдает предпочтение макабрическому жанру, хоррору, мистике и мрачному сюрреализму, черпая вдохновение в произведениях любимых авторов и просто спонтанных мрачных настроениях. В число избранных вдохновителей входят: Г. Уэллс, Р. И. Говард, Г. Ф. Лавкрафт, К. Э. Смит и др.

Родился и проживает в г. Одесса, в Украине. В 2004 г. окончил Одесский национальный университет. Любимые занятия – проводить время с семьей, читать художественную литературу и писать собственные сочинения.

Первые пробы пера начались в 2016 г., затем последовал ряд публикаций в нескольких периодиках и антологиях.

Вадим Громов

Российский писатель-фантаст, работающий преимущественно в жанре хоррора, автор книг для детей. Родился в пгт. Коммунар, Ленинградской области, Гатчинского района. Среди любимых писателей: Александр Бушков, А. П. Чехов, Роберт Маккаммон, Стивен Кинг и многие другие. Попытки писать предпринимались автором ещё в середине 1990-х годов.

Дебютный роман «Искалеченный мир» вышел в 2013 году в серии «Форпост» издательства «АСТ». В 2015 году в серии «Прикольный детектив» вышла сказка для детей «Дело о пропавшей короне».

С 2014 года автор участвует в отборе «Самая страшная книга». Один из рассказов, «Маргарита», вошёл в сборник «Самая страшная книга 2015».

Ссылки:

1) Страница автора в «Вконтакте»:

https://vk.com/id94387431

2) Страница автора на сайте «Лаборатория Фантастики»:

https://fantlab.ru/autor35644

Влад Волков

Писатель, поэт, философ.

Пишет прозу и стихотворения в жанрах ужасов, мистики, фэнтези, фантастики. Предпочтение отдаёт «лавкрафтовской» тематике. В сфере интересов также мифология, криптозоология, конспирология. В хорроре предпочитает изучать первобытный страх человека перед неведомым и непознанным, дикой природой, её тайнами и загадками, но также в своих произведениях обращается и к устоявшимся архетипичным образам.

Публиковался в сериях «Из России с ужасами» (Хоррорскоп), «К западу от октября», «Классики и современники» (МСРП) и других.

Геннадий Негагарин

Литературный вагабунд, многолетний участник литературных конкурсов «Бумажный слон», «Кубок Брэдбери», «Квазар», «Пролет фантазии», «Малеевка-Интерпресскон», «Новая Фантастика».

Публиковался в научных сборниках статей по истории, экономике, архивному делу: «Телескоп: Научный альманах», Всероссийский сборник статей «Человек в условиях войн и революций», «Вестник архивиста». Художественные рассказы «Байки из open space», «Дядя Миша», «Бобро пожаловать в Космос!» опубликованы в сборниках «Наука веселья», «Сон во сне» и «Открытый космос» издательского дома «Перископ-Волга».

В данный момент занят написанием космофантастической повести с элементами вирда «С видом на вечность и обратно».

Ссылки:

1) Страница автора на сайте «Author.Today»:

https://author.today/u/petrovich/works

Даниил Лукьянченко

Начал писать 2,5 года назад. Первое время опирался на творчество Говарда Лавкрафта, позже стал вдохновляться Эдгаром По и Стивеном Кингом.

Два рассказа были напечатаны в сборниках издательства «Перископ-Волга».

Ссылки:

1) Страница автора на сайте «Author.Today»:

https://author.today/u/danikluk591

Дарья Равина

Писатель, поэт, культуролог.

Словоблудием баловалась с ранних лет: сочиняла стихи, фанфики, придумала собственную Вселенную и пыталась написать роман в трёх частях, но не хватило терпения. Серьёзно занялась творчеством в 2020 году, когда бушевала пандемия коронавируса и по всей стране вводились ограничения передвижения.

Всегда любила космическую фантастику, морские приключения и загадочные, иррациональные истории. Увлечение творчеством Говарда Филлипса Лавкрафта началось с рассказа «Дагон». Впоследствии были найдены вдохновители и последователи писателя, многие из которых теперь также горячо любимы.

Илья Вьюков

Родился с талантами, видеть то, что другим не познать. И тот, кто увидит хоть раз, окрасится кровью их глаз.

Ведь он видит другое: монструозное, иное. И рисует об этом на холстах. А рассказы описывает в тетрадках.

Ибо открыт у него третий глаз. И постигнув скверны враз. Он увидит другой мир в инфернальных снах. И опишет, всё это в своих жутчайших книгах.

Ссылки:

1) Страница автора в «Вконтакте»:

https://vk.com/vyujanin

Марина Мельникова

Всерьёз литературным творчеством увлеклась в 2016 году. Именно тогда впервые приняла участие в конкурсе короткого рассказа и неожиданно для себя выиграла настольную игру. Это так её впечатлило, что остановиться уже не получилось. С тех пор пишет с переменным успехом в жанрах фантастики, мистики, иногда фэнтези и хоррор.

Публиковалась в издательствах: Той, IMPRIMATUR, Перископ-Волга и в литературном журнале Мастерская Писателей. Участвовала в конкурсах Фантлаба, на Фантастах.ру и в Литкреативе.

В двух конкурсах Литкреатива заняла первые места.

Один из её рассказов в жанре хоррор взяли для озвучки на канал «Страшные истории от Ворона».

Ссылки:

1) Страница автора на сайте «Самиздат»:

http://samlib.ru/editors/m/marina_melxnikowa/

Марина Румянцева

Появилась на свет в 1985 году.

Получила образование по специальности психолог. Знать, почему люди делают то, что они делают – бесценно.

Придумывает истории с детства. В 2017 году впервые участвует в конкурсе «Фантлабораторная работа». Финалист литературных конкурсов.

Марина Румянцева – иллюстратор хоррор сборника «Фантастический калейдоскоп».

Произведения Марины Румянцевой можно встретить в таких изданиях, как: «Хоррорскоп», крафтовый журнал «Рассказы», «Фантастический калейдоскоп», сборниках «Перископ-Волга», «К западу от октября» и многих других.

Ольга Краплак

Начала сочинять рассказы в 28 лет, до этого написала много плохих стихов в школе. Публиковалась в журнале «Мю Цефея», альманахе «Притяжение».

Была финалисткой «Колфана», «ФЛР», побеждала в «Астра-Блице».

Любимые авторы: Юкио Мисима, Дэвид Фостер Уоллес, Франц Кафка и Александр Грин.

Наши книги

Генератор Страхов

(антология рассказов тёмных жанров)

Это путешествие в непредсказуемый и опасный мир, где за каждым поворотом могут таиться чудовища.

Проклятая книга, которая убивает всех, кто заглянет в её конец, не прочитав перед этим всё остальное. Странный город, населённый страшными существами, где кошмары становятся явью. Мать, желающая принести в жертву дочь. Живой астероид, который жаждет поглотить неосторожных исследователей.

А также: злобные хомячки, правительственные эксперименты, жуткие чудовища, психи в космосе и многое другое. Всё это живет и ждет, убивает и умирает на страницах «Генератора Страхов».

Шёпот грёз безумных

(антология микрорассказов тёмных жанров)

О чём могут шептать безумные грёзы?

О разном. Они могут рассказать о женщине, спасающей своего ребёнка от страшной твари. Или о фотографиях, которые можно использовать для убийства. О растении-паразите, уничтожившем целую семью.

Не отворачивайтесь, не затыкайте уши. Шёпот уже у вас в голове. Девушка, в груди которой сдох сверчок. Воющая стая ночных собак. Дерево-людоед. Тварь из-подо льда. Призрачный кот.

Контакты

1) Группа серии «Фантастический Калейдоскоп» в «Вконтакте»:

https://vk.com/dm_fk

Примечания

1

«Global Geography» – издание, выдуманное автором.

2

Слово «бхута» на санскрите имеет несколько значений:

1) в индийских философских системах: элементы, стихии, составляющие материальную основу космоса; 2) низшие демоны, воплощение злых духов. Состояли в свите Шивы (индуистского божества); 3) душа умершего человека, не получившая материального тела, привидение.

3

лат. «Дальний Туле» – имеется в виду мифический остров Туле, северный предел ойкумены на некоторых старинных картах. Остров Туле немецкие ученые-оккультисты называли прародиной германской нации и связывали его северное расположение с так называемой космогонической «доктриной вечного льда».

4

Невероятный музей, вот увидишь! (джапанглиш)

5

Ханахаки – вымышленная болезнь неразделенной любви, при которой в человеческом теле начинают развиваться цветы. Сперва она поражает дыхательные пути, из-за чего вырывается наружу через кашель или же «цветочную» рвоту, позднее цветы начинают прорастать через кожу.

Content

Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том II

Увидеть Вадим Громов

Крысы в гараже Станислав Романов

Туманный мост Алдана Букова

Отверстия Герман Шендеров

Знамение Гаала Вадим Вербицкий

Ловец человеков Ольга Краплак

Астральный киллер Дарья Равина

Ужас севера Алиса Горислав

Адам Геннадий Негагарин

Когда оживают кошмары Андрей Лакро

История Ричарда Моргана Даниил Лукьянченко

Они приходят по ночам Александр Лещенко

Чёрный фараон Андрей Каминский

Завалы Фнургу-Сафна Андрей Куприн

Тёмные, цветные, голодные… Марина Мельникова

Голос из прошлого Кирилл Берендеев

Явление Азатота Артём Толмачёв

Неотделимые улучшения Гера Домовникова

Зов стихии Екатерина Белугина

Плохой срез Александр Лещенко

Глаз и капля Артём Сидоров

Не было печали… Гриборий Богданов

Виват король Вадим Вербицкий

Кунак-Сурут Антон Темхагин

Заяц из призрачного света Алдана Букова

В чреве Юггота Андрей Каминский

Бонус

Скрипачка Марина Румянцева

Ктулху Влад Волков

Безумие Левиафана Илья Вьюков

Вендиго Влад Волков

Хоррор-хайку во славу Древних Александр Лещенко

Азатот Влад Волков

Пешка Хастура Илья Вьюков

Неименуемое Влад Волков

Сказки дедушки Хазреда Александр Лещенко

На ритуале «Ктулху фхтагн!» говорили

Наши книги

Примечания