Джон Перри

Эра великих географических открытий. История европейских морских экспедиций к неизведанным континентам в XV–XVII веках

John Parry

THE ABE DF RECONNAISSANCE

DISCOVERY, EXPLORATION AND SETTLEMENT

1450–1650

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2019

Введение

Между серединой XV и концом XVII в. европейцы научились думать о мире в целом и обо всех морях как об одном. Уроки были почерпнуты из опыта и отчетов очевидцев. За эти два с половиной века европейские исследователи посетили большинство обитаемых регионов земного шара; почти до всех из них в действительности можно было добраться по морю. Они обнаружили обширные территории, ранее неизвестные им, и сделали приблизительные наброски очертаний мира, который мы знаем. Этот период, особенно его первая половина, обычно называют эпохой Великих географических открытий – и на это есть основания. Однако географические исследования являются лишь одним из многочисленных видов открытий. Эта эпоха была свидетелем не только самого быстрого расширения географических знаний на протяжении всей европейской истории, но и первых крупных побед практических исследований над авторитетами, зарождения той тесной связи чистой науки, технических и прикладных наук и каждодневной работы, являющейся неотъемлемой чертой современного западного мира. На протяжении этого периода, особенно его второй половины, европейские ученые сделали наброски очертаний физической вселенной, которые, в общих чертах, признаны обычными образованными людьми нашего времени, и сформулировали законы, выведенные из движения и взаимодействия ее частей. Все открытия в любой форме, все оригинальные мысли в любой форме некоторым образом связаны, хотя и отдаленно: вполне естественно видеть связь между этими конкретными формами. Моряку, исследовавшему не нанесенные на карту моря, была нужна помощь знающих людей, особенно сведущих в математике, астрономии и естествознании, а также – хотя это пришло позже – в медицине. Естествоиспытатель, видя успехи географических исследований (самые практические из всех форм исследований и самые разрушительные по чисто априорным соображениям), естественно, получал стимул к дальнейшим исследованиям в избранной им области. К обоим видам открытий побуждали труды философов, стихи поэтов и произведения памфлетистов.

Связь, безусловно, была; но ее природа была и сложной, и неуловимой одновременно. Современный историк, привыкший делать в результате поисков открытие как плод исследований, подвержен искушению и преувеличивать, и предвосхищать его. В настоящее время все с уверенностью ожидают, что каждое десятилетие будет приносить новые важные дополнения к растущей сумме человеческих знаний. В XV и XVI вв. люди – даже образованные – не были в этом так уверены. Интеллектуальный настрой XVI в. был особенно консервативным и полным почтения к авторитетам. Даже имея перед глазами доказательства того, что мореплаватели находят земли, о существовании которых они не знали и не подозревали, ученые мужи медленно проводили аналогии в других предметных областях. Мысль о том, что за горизонтами классических представлений, древней философии и религиозных учений лежит некая Америка – бездна знаний, которую предстоит изучить и понять, в те годы была еще нова и удивительна; ее разделяло сравнительно небольшое число людей. Естествоиспытатели в меньшей степени были озабочены исследованиями, а в большей – попытками дать точное и непротиворечивое объяснение известным явлениям. Важно, что Коперник – наверное, самая незаурядная личность в науке XVI в. – приходил к своим важным умозаключениям благодаря смеси рассуждений и интуиции и почти не делал попыток проверить свои гипотезы путем реальных наблюдений. В Европе первое большое астрономическое исследование, основанное на тщательных и подробных наблюдениях на протяжении большого периода времени, было предпринято в конце XVI в. – начале XVII в. несговорчивым и неуправляемым энтузиастом Тихо Браге и Иоганном Кеплером – гениальным математиком, в руки которого по счастливому стечению обстоятельств попала масса сырого материала от Тихо

Браге. До конца изучаемого нами периода – безусловно, до периода, когда жили и работали Браге и Кеплер, научные исследования в целом имели тенденцию оставаться гипотетическими и умозрительными, быть больше связанными с умозрительными построениями, чем с точными наблюдениями и экспериментами. Более того, ученые все еще должны были быть осторожными, чтобы не подвергнуться обвинениям в ереси – опасность, которой они обычно избегали, придавая форму гипотез выводам, которые они в некоторых случаях на самом деле считали доказанным фактом. У Галилея трудности с церковными властями возникли главным образом из-за его пренебрежения элементарными мерами предосторожности. В таких обстоятельствах науку и технику, интуицию и опыт, эксперимент и повседневные умения можно было лишь очень и очень постепенно соединять воедино, чтобы они озарили друг друга.

В настоящее время бытует распространенная точка зрения, по крайней мере среди образованных людей, что знания не только могут бесконечно расширяться, но и все такие расширения потенциально полезны – все новые знания так или иначе рано или поздно будут использованы на практике. С другой стороны, сравнительно многие полагают, что технический подход не должен тормозить фундаментальные исследования; наоборот, он может оказаться плодотворным при рассмотрении проблем чисто теоретического характера. Он может помочь исследователю в естественных или общественных науках при решении фундаментальной задачи выбора тем исследования и дисциплинирует его склонность к теоретизированию, заставляя его подчинять свои теории определенным критериям четкости и проверяемости. Эти идеи и предположения тоже были чужды интеллектуальной атмосфере рассматриваемой эпохи. Тогда наука была очень далека от того, чтобы ее использовали в целях развития техники, как о том иногда говорят в наши дни или как это должно быть, по мнению некоторых. Возможно, благодаря именно этому она приобрела самобытность и интуитивную силу, но непосредственная польза от нее была ограниченной, и еще меньше от нее ожидали люди-практики. Научные открытия, обладавшие явно практической ценностью, были второстепенными, часто случайными. Система взаимных ограничений и стимулов между чистой наукой и техникой – обычное подчинение теорий критериям четкости и проверяемости – действовала лишь в очень ограниченных областях. Географические исследования со связанными с ними искусством навигации и картографией были не просто главной сферой человеческих устремлений, в которой научные открытия и каждодневные технические приемы оказались в тесной смычке еще до середины XVII в.; за исключением искусства ведения войны и военного инженерного искусства и (в очень ограниченной степени) медицинской практики, это была почти единственная сфера их приложений – отсюда и их огромное значение в истории науки и научной мысли. Даже в этой области связь устанавливалась медленно и трудно. Моряки и исследователи получали лишь жалкие крохи со стола философов и ученых. Элементарные действия арифметики, естественно, были одними из первых, которым они научились и которые применяли. Арифметика, освободившая человека от зависимости от абака (счетной доски), стала практичной благодаря арабским цифрам, впервые появившимся в Европе в учебнике арифметики Леонардо Пизанского в начале XIII в. Леонардо был выдающимся человеком, он много путешествовал, будучи родом из купеческой семьи и думал о практических нуждах людей. Его книга вела читателя до тройного правила. Он услужливо написал также и учебник по геометрии и ее применении к измерениям. Позднее дошла очередь и до тригонометрии плоского прямоугольного треугольника – простого и необходимого инструмента для навигационного счисления пути, но который медленно находил свое регулярное применение в жизни. Влияние астрономии началось еще позже. Сначала долгое время считалось, что лишь простейшие небесные явления – явная неподвижность Полярной звезды и движение Солнца относительно Земли – имеют какое-то практическое значение для людей, путешествующих по океану. И лишь в XV в. развился метод их использования. Долгое время после этого великие открытия продолжали ограничиваться миром науки. Влияние Коперника на развитие астрономии было огромным. Его влияние на развитие искусства мореплавания было ничтожно мало. Галилей сделал огромный косвенный вклад в развитие мореходства, но – по крайней мере в наши дни – не благодаря своим астрономическим рассуждениям и наблюдениям. Именно его труд в области оптики, способствуя изготовлению инструментов, в конечном счете, упростил и уточнил задачу мореплавателя. Тот факт, что изобретение телескопа, давшее возможность оценивать относительные расстояния между небесными телами, произвело революцию и в астрономии, с точки зрения моряков того времени, был несущественным. Точно так же мореплавателей едва ли – и то лишь косвенно – коснулось громогласное заявление Кеплера, прозвучавшее во введении к «Новой астрономии», о том, что Земля «круглая, населена антиподами самой незначительной величины и быстро летит среди звезд».

Если открытия и гипотезы ученых лишь иногда и случайно оказывались полезными для моряков, то большинство моряков – иногда даже бороздящие моря исследователи и составители учебников по навигации – со своей стороны были скептически настроены и невосприимчивы к научным идеям. В те времена моряки в гораздо большей степени, чем в наши дни, были обособленной породой людей, практичных и консервативных, применявших традиционные приемы и полагавшихся на накопленный опыт. Но это не означает, что мы преуменьшаем их умения или опыт. Гидрография и лоцманское дело развивались в позднем Средневековье постепенно. Задолго до XV в. у моряка имелись морские карты и лоции хорошей точности для известных торговых путей в Средиземном и Черном морях и у берегов Западной Европы, а также инструменты – рихтовальная линейка и циркуль-измеритель, компас и лотлинь – достаточно точные, чтобы прокладывать курс и идти этим курсом по таким картам. Карты, средневековые лоции и инструменты, однако, годились лишь для ограниченного пространства и относительно коротких переходов по привычным торговым путям. Информация о мире, находящемся за пределами этого пространства, и советы, как плыть по широким просторам океана, можно было почерпнуть только из книг. И моряки, традиционно с недоверием относившиеся к книжным знаниям, впитывали их очень медленно. Даже арифметика, элементарная арифметика Леонардо Пизанского, если привести простой пример, очень медленно приживалась в их среде. Для коротких, уже известных отрезков путей в ней не было необходимости. В середине XVI в. отчеты о корабельных запасах, записи о пройденных расстояниях все еще часто велись с помощью римских цифр. Более того, большинство моряков, естественно, не горели желанием уходить со знакомых торговых путей, на которых они зарабатывали себе на жизнь, если только не видели в этом явных преимуществ. Даже великие первооткрыватели XV и XVI вв. не имели своей главной целью сделать открытие ради открытия. Их главная цель и главная задача, возложенная на них пославшими их правителями и инвесторами, состояла в том, чтобы связать Европу или конкретные европейские страны с другими регионами, которые, как было известно или считалось, имели большое экономическое значение. Открытие далеких неведомых островов и континентов, подобно многим научным открытиям, происходило случайно, зачастую неожиданно. Иногда оно было явно нежеланным. В XV и XVI вв. таким в некоторой степени случайным путем был накоплен огромный объем географических знаний; но эти знания, несмотря на (или по причине) свой огромный объем, были по-прежнему приблизительны и схематичны. По большей части они охватывали только береговые линии, исследованные в общих чертах, и гавани. Знаниям не хватало точности и единства; оставалось много пробелов, и продолжали существовать некоторые долголетние мифы. В истории открытий в широком смысле слова изучаемый нами период был периодом осторожных, прощупывающих, хотя и выдающихся, начинаний. «Эпоха разведывательных исследований» – такое название кажется для нее самым подходящим.

Даже желая обратиться к книгам за помощью, первые первопроходцы-разведчики этой эпохи имели мало таких руководств. Книги о мире за пределами Европы, доступные европейцам в начале XV в., можно грубо поделить на две категории: научные трактаты и рассказы путешественников. Рассказы путешественников включали как отчеты настоящих путешественников, так и придуманные небылицы. И те и другие повествовали главным образом об Азии и очень поверхностно об Африке. Первые походы скандинавов в Гренландию и Северную Америку оставили даже в Скандинавии лишь смутную память, сохранившуюся в эпических сказаниях. В других местах о них не было известно, и они не оказывали влияния на развитие разведывательных исследований. Путешествия в Африку были записаны чуть лучше. Отчеты великих арабских путешественников – Масуди, Ибн Хаукаля, аль-Бакри, Ибн Баттуты – были неизвестны европейцам в оригинале, но следы их влияния появлялись в Европе время от времени. Идриси (ал-Идриси), который писал, находясь на норманнской Сицилии в XII в., передал обрывки арабских знаний в Западную Европу. Большая часть этой информации была не только неточной, но и с точки зрения морехода-исследователя явно обескураживающей. Масуди, например, достаточно точно описывал посещенные им места, но в отношении всего, что выходило за эти рамки, полагался на слухи и догадки. Он полагал, что «зеленое море тьмы» (Атлантический океан) не судоходно, а холодные и знойные регионы Земли необитаемы. Этой его точке зрения следовали и многие авторы более позднего периода – как мусульмане, так и христиане. Каналом более реальной информации была школа еврейских картографов и мастеров-инструменталыци-ков на Мальорке во второй половине XIV в. Иберийские евреи занимали удачное положение посредников между христианским миром и мусульманским, а у евреев с Мальорки были особые преимущества благодаря связи через Арагон с Сицилией и своим торговым связям в Магрибе. Им были знакомы рассказы и арабских, и – уж какими бы они ни были – европейских путешественников об Африке. Знаменитый Каталанский атлас, созданный на Мальорке Авраамом Крескесом приблизительно в 1375 г., был, наверное, самым лучшим и точным и уж, безусловно, самым красиво оформленным собранием средневековых морских карт в практике мореходного дела. Оно представляет собой первую и на протяжении долгого времени единственную попытку приложить средневековые гидрографические методы к миру за пределами Европы. В добавление атлас содержит и значительный объем информации о территориях, удаленных от морей. В него входит тщательно выписанный портрет Мансы Мусы – верховного правителя из династии королей народа мандинго XIV в. В атласе Тимбукту (Томбукту) находится приблизительно на правильном месте, и рядом с ним изображено озеро, из которого вытекает одна река – явно Сенегал, которая течет на запад к морю, а другая река – очевидно, Нигер – течет на восток, чтобы соединиться с Нилом. Этот предположительно непрерывный водный поток был замечен в атласе португальскими вдохновителями исследований в последующих веках.

В отношении Азии европейцы меньше зависели от арабских источников; рассказы путешественников, имевшиеся в их распоряжении, были более многочисленны и подробны. Однако они были даже еще более устаревшими. Большинство из них были написаны в конце XIII – начале XIV в. во время самой длинной передышки в противостоянии христианского мира давлению мусульман на его восточной и южной границах между VII и XVII вв. Этой передышкой он обязан не усилиям армий крестоносцев и не вмешательству пресвитера Иоанна из средневековой легенды, а завоеваниям Чингисхана. Быстрые и опустошительные походы монгольской конницы на огромных просторах привели к возникновению империи, которая охватила Китай, большую часть Центральной Азии и Восточной Европы. Преемники Чингисхана – монголо-татарские ханы были терпимы в религии, желали торговать, интересовались миром, лежавшим за пределами их обширных владений. Их власть была в достаточной степени эффективной, чтобы путешествие было безопасным для тех, кто находился под их защитой. На протяжении чуть более ста лет европейцы могли путешествовать на Дальний Восток, и некоторые это делали. В 1245 г. францисканский монах Джованни Плано Карпини был отправлен папой римским с миссией к великому хану в его стан – столицу Каракорум в Монголии. Другой монах, Гийом де Рубрук, предпринял аналогичное путешествие в 1253 г. Венецианские купцы Николо и Маффео Поло отправились в 1256 г. в путешествие, которое в конечном счете привело их в Пекин, который незадолго до этого монгольские ханы сделали своей постоянной столицей; в 1271–1273 гг. они возвратились туда с сыном Николо Марко и пробыли там до 1292 г. В начале XIV в. другие священнослужители – Джованни из Монтекорвино, Одорико Порденоне, Андрей из Перуджи, Журден де Северак, Джованни Мариньоли, если упоминать только самых известных, посетили Китай (некоторые попали в него с побережья Индии) и написали рассказы о своих путешествиях. Существование справочника купца середины XIV в., содержащего подробное описание средне– и дальневосточных торговых путей, наводит на мысль о том, что значительное число переезжающих с места на место купцов, которые не оставили сохранившихся записей, совершали аналогичные поездки. Все эти приезды и отъезды европейских путешественников резко прекратились в середине XIV в. «Черная смерть» (эпидемия чумы), пронесшаяся по Азии и Европе, временно положила конец большинству дальних путешествий. Нашествие еще одной конной орды грабителей – турок-османов, которые приняли ислам и начали священную войну против христианства, воздвигло еще одну преграду между Востоком и Западом. Наконец монгольская империя распалась. В 1368 г. потомки Хубилай-хана были свергнуты с их трона в Пекине, где их сменила местная китайская династия Мин[1], представители которой вернули традиционные официальные нелюбовь и презрение к «западным варварам». Монголо-татарские ханы, со своей стороны, в основном приняли ислам[2] и не предпринимали попыток восстановить разрушенные связи. Так что в XV в. Европа почти полностью полагалась на труды авторов XIII в. и их знания Дальнего Востока.

Из всех повествований об Азии, написанных средневековыми путешественниками-европейцами, «Путешествие» Марко Поло самое лучшее, полное и информативное. Его долгое проживание в Пекине, привилегированное положение, которого он достиг как доверенное лицо на службе Хубилай-хана, миссии, которые на него возлагались во многих отдаленных друг от друга уголках владений хана, – все это, вместе взятое, дало ему уникальную возможность собирать информацию. Он был старательным, хотя и не очень проницательным наблюдателем; обладал хорошей памятью и талантом описывать то, что видел, просто, доходчиво и подробно. Когда он писал о том, что слышал, но не видел, то сохранял в целом здравый скептицизм. Его рассказы основаны на фактах, не сфальсифицированы и, насколько можно судить, точны. Они в достаточной степени лишены абсурда и чудес, которые доставляли удовольствие средневековым читателям и составляли основу литературы о путешествиях того времени. «Путешествие» читала широкая публика, с нее делали копии. Без сомнения, эта книга была источником информации об Азии, представленной в Каталонском атласе, который был одним из совсем немногих сборников карт, предназначенных для использования на практике, типа портулана, чтобы включать такую информацию. Однако превосходство «Путешествия» над другими произведениями того времени на аналогичные темы не было повсеместно или немедленно признано. «Путешествия» Одорико Порденоне пользовались такой же популярностью в XIV в. Одорико лучше, чем Марко, описывает обычаи китайцев, и его произведения чаще оживляют рассказы о чудесах и диковинках. Важно, что по своей популярности обе книги уступили знаменитому сборнику выдуманных рассказов о путешествиях «Приключения сэра Джона Мандевиля». Ничто не иллюстрирует географическое невежество европейцев лучше, чем неспособность читающей публики в течение долгого времени проводить различие между рассказами Марко Поло как рассказами очевидца и ложными чудесами Мандевиля как между источником серьезной информации и развлечением. Описания Марко Поло черных камней, которые китайцы жгли как топливо, было принято не с большим и не меньшим доверием, чем описания Мандевилем людей с собачьими головами. Мандевиль сыграл свою роль в разведывательных исследованиях, так как, наверное, ни одна книга не возбудила большего интереса к путешествиям и открытиям и не сделала больше для популяризации идеи о возможном кругосветном путешествии. Однако постепенно, по мере того как начались серьезные поиски морского пути в Индию, уникальная ценность «Путешествия» Марко Поло как надежного источника информации стала общепризнанной среди более проницательных любителей географии. Эта книга повлияла на большинство первопроходцев эпохи разведывательных исследований. Португальский принц Энрике Мореплаватель (Генрих) читал ее в рукописи. Она была напечатана в Гауде в 1483 г. и не раз еще после. У Колумба имелся ее печатный экземпляр. Описание Марко Поло огромных, тянущихся с востока на запад просторов Азии и его упоминание Японии, расположенной к востоку от китайского побережья, возможно, способствовали формированию географических представлений у Колумба; по крайней мере, она оказала им сильную поддержку. Во времена Колумба это по-прежнему было самое лучшее повествование о Дальнем Востоке, доступное европейцам; но так как в нем описывалась политическая ситуация, которая давно уже изменилась, оно неизбежно вводило в заблуждение, равно как и воодушевляло.

Марко Поло и путешественники вообще имели очень небольшое влияние на ученых-географов и космографов в более позднем Средневековье, настолько широка была пропасть между теорией и знанием. Научные трактаты, доступные европейцам, распадаются, как и рассказы путешественников, на две большие группы: трактаты, написанные в чисто схоластической традиции, черпающие информацию главным образом из библейских источников и произведений отцов церкви и горстки древних авторов, давно принятых и уважаемых; и трактаты, которые использовали недавно открытые труды древней науки, попавшие в Европу главным образом путем перевода с арабского. О первой группе нечего сказать; ведь как «Путешествие» Марко Поло и аналогичные книги о путешествиях имели свои картографические аналоги в Каталонском атласе и других картах типа портелана, так и схоластические географии имели свои аналоги в огромных mappae-mundi (картах мира), таких как Херефордская и Эбсторфская карты, с центром в Иерусалиме и симметрично расположенными континентами – всеохватные по масштабу, великолепные в исполнении и бесполезные для практических целей. Симметрия и ортодоксальность, а не научная достоверность вообще были руководящими принципами этих трудов. Самым важным – на самом деле почти единственным – отходом от этой традиции до начала XV в. была географическая часть трактата Роджера Бэкона Opus Majus 1264 г. Для своего времени – Бэкон был необычайно широко знаком с арабскими авторами. На основе литературных данных он полагал, что Азия и Африка простираются на юг за экватор и (в противоположность утверждениям Масуди и его последователей) зона с жарким климатом обитаема. И в своих специфических географических воззрениях, и в своем объективном подходе к научным проблемам в целом Бэкон был почти единственным среди ученого сообщества. Однако не совсем единственным, так как он оказал очень сильное влияние на последнего великого географа-схоласта, труд которого не только подводил итог лучших идей Средних веков, но и устанавливал важную связь с более поздними событиями. Книга Imago Mundi кардинала Пьера д’Альи – ведущего географа-теоретика своего времени – была написана приблизительно в 1410 г. Это обширный кладезь знаний Библии и Аристотеля, имеющий небольшое отношение к опыту путешествий – автор этой книги не знал ничего, например, о Марко Поло. Д’Альи был плодовитым писателем на многие темы; его труды пользовались огромным авторитетом среди ученых. Книга Imago Mundi оказывала широко распространенное влияние на протяжении всего XV в. Она была напечатана в Левене (Лувене) приблизительно в 1483 г. Экземпляр этой книги Колумба с его собственноручными пометками на полях хранится в библиотеке Коломбина в Севилье. Как и все теоретики, с которыми был согласен Колумб, д’Альи преувеличивал протяженность Азии с востока на запад и соотношение суши и моря на земном шаре. Часть его трактата на эту тему была скопирована почти слово в слово с трактата Бэкона Opus Majus. Помимо влияния на Колумба, главный интерес д’Альи состоит в том, чтобы познакомиться шире, чем его предшественники, даже Бэкон, с арабскими и малоизвестными классическими авторами. Он сравнительно мало использовал их труды; он хорошо был знаком, например, с Almagest Птолемея, но там, где возникали противоречия, он ставил выше авторитет Аристотеля и Плиния. Тем не менее, несмотря на весь свой схоластический консерватизм, д’Альи был вестником возвращения ряда новых волнующих произведений классики и географических трудов, на написание которых они вдохновили.

На протяжении эпохи разведывательных исследований обычный образованный человек считал, что древние были более культурными людьми, более изящно себя вели и выражали свои мысли, были более дальновидными при ведении дел, чем его современники; за исключением религиозной сферы (большим исключением, надо сказать), он считал их более образованными. В начале рассматриваемого нами периода, в середине XV в., эта вера была общепринятой и в целом обоснованной, но еще больше она была такой в изучении географии. Древние действительно лучше знали географию и космографию, чем европейцы в XV в. Верно то, что некоторые древние авторы – Плиний и Макробий, например, произведения которых широко читали в Средние века, пересказывали информацию чуть более достоверную, чем информация сэра Джона Мандевиля. Но в начале XV в. читателям было так же трудно различать Плиния и, скажем, Страбона, как и Мандевиля и Марко Поло. Для ученых путь к более ясному пониманию, естественно, вел к более всестороннему изучению, более осторожному толкованию всех относящихся к делу древних произведений, которые могла открыть наука. И на самом деле в области географии изучение в XV в. забытых или до сих пор неизвестных классических авторов было щедро вознаграждено. Оно открыло Европе краткий географический справочник Страбона о мире того времени и, что более важно и оказало большое влияние, «Географию» Клавдия Птолемея.

Птолемей писал свои произведения в середине II в. нашей эры. Во времена наибольшего расширения Римской империи было естественно появление спроса на полное описание самой империи и «ойкумены», главную часть которой она, как казалось, составляла. Птолемей намеревался в своих произведениях суммировать все географические и космографические знания своего времени. Сам он не был ни первооткрывателем, ни каким-то особенно оригинальным мыслителем, а просто старательным компилятором. Он унаследовал и использовал труды немалого количества греческих географов, математиков и астрономов, многие из которых жили и работали с ним в одном городе – Александрии. Его слава покоится на двух трудах: «Географии» и «Астрономии», известной обычно под своим арабским названием «Альмагест» («Величайший»). Обе книги были хорошо известны и высоко ценились в Средние века среди арабских ученых, которые были самыми прямыми наследниками классических греческих знаний. Это была книга для ученого-практика, служившая скорее эзотерическим целям астрологии, нежели удовлетворению научной любознательности вообще, а еще меньше – помогавшая ориентироваться в море. В ней была подробно изложена простая и прекрасная картина прозрачных концентрических сфер Аристотеля, вращающихся вокруг Земли и несущих на себе Солнце и звезды, и добавлена чрезвычайно замысловатая и своеобразная система круговых траекторий и эпициклов, чтобы объяснить необычные движения планет и других небесных тел относительно Земли. В XII в. «Альмагест» был переведен на латинский язык Герардом Кремонским, увлеченно изучавшим арабские научные знания в Толедо. В течение XIII в. книга стала известна и получила признание научного мира схоластов, хотя ее меньше понимали и гораздо меньше переворачивали с ног на голову, чем собственные произведения Аристотеля, большая часть которых достигла Западной Европы приблизительно в это же время и теми же путями. Система Аристотеля – Птолемея с ее небесными сферами и эпициклами оставалась, хотя и во многих вариантах, общепринятой академической картиной мира до тех пор, пока Коперник, не доверяя ее чрезмерно напряженной сложности, не начал в XVI в. ее разрушать.

Однако косвенное влияние «Альмагеста» не ограничивалось учеными. Краткий обзор перевода Герарда Кремонского был сделан приблизительно в середине XIII в. Джоном Голливудом или Сакробоско – английским ученым, читавшим в то время лекции в Париже (который, кстати, также составил один из самых первых европейских учебников арифметики, появившийся чуть позже, чем знаменитая «Арифметика» Леонардо Пизанского). Маленькая книга Сакробоско De Sphaera Mundi стала и на протяжении почти трех веков оставалась самым известным учебником для начальной школы. Разумеется, это не был учебник по навигации, хотя позднее его часто связывали с учебниками по навигации. Его значение состояло в его широком распространении. Он дошел до наших дней в более чем тридцати первопечатных изданиях, помимо многих рукописных изданий. Ее прочитали, вероятно, большинство студентов университетов в период позднего Средневековья. Сакробоско сделал больше, чем любой другой автор, чтобы дискредитировать фундаменталистов – сторонников теории о плоской Земле, таких как Космас Индикоплеустес, который оказывал огромное, хотя принимаемое не без возражений, влияние на космографическую мысль на протяжении семи веков. Благодаря Сакробоско, по крайней мере среди образованных людей, в XV в. бытовало знание, что Земля круглая.

«География» Птолемея оказала сильное воздействие на Европу гораздо позже и совершенно иным образом. Любопытно, что такая знаменитая книга так долго оставалась неизвестной. Талантливый мавр из Сеуты по имени ал-Идриси, который на протяжении многих лет работал при дворе Роже-ра II Сицилийского, очень часто ссылался на Птолемея при составлении своей собственной «Географии» – знаменитой «Книги Рожера». Но влияние Идриси было меньше, чем заслуживали достоинства его книги, и ни один европейский ученый не попытался разузнать об источниках, которыми тот пользовался. «География» Птолемея сначала была переведена на латынь не с арабской рукописи, а с греческой, привезенной из Константинополя. Перевод делал Якоб Ангелус – ученик прославленного Кризолораса; он был закончен приблизительно в 1406 г. или чуть позже. Его появление стало одним из самых важных событий для развития географических знаний европейцев.

Главная часть текста Птолемея представляет собой утомительный географический справочник мест, расположенных по регионам, с широтой и долготой каждого места. Птолемей разделил свою сферу на знакомые 360° широты и долготы и из своего расчета окружности Земли вычислил длину одного градуса на экваторе или на меридиане. Он предлагает метод расчета длины градуса долготы для любой данной широты и объясняет, как построить «сетку» параллелей и меридианов для карт, нарисованных в конической проекции. Идея использовать координаты – широту и долготу для определения положения точек на земной поверхности – не была так уж нова для средневековой Европы. Астрологические эфемериды строились относительно положений в зодиаке, а вычисленные расхождения в долготе обязательно использовались для «коррекции» этих таблиц для мест, отличных от тех, для которых они составлялись. Роджер Бэкон даже пытался составить реальную карту на основе координат. Карта, которую он отослал папе Клементу IV, потеряна; и Бэкон, опередивший в этом, да и не только в этом, свое время, не оказал никакого влияния на картографию и не вдохновил никаких подражателей. Использование Птолемеем координат как основы и системы отсчета при построении карт возобновилось в XV в. как новое революционное изобретение. Вторая часть «Географии» представляет собой собрание карт и включает карту мира и отдельных регионов. Сам ли Птолемей чертил карты для сопровождения своего текста – этот вопрос вызывает сомнения. Он подразумевал, что любой разумный читатель, используя информацию, содержащуюся в его тексте, может самостоятельно подготовить для себя карты. А карты, которые появились в Европе в XV в., – кто бы ни был их автором – были основаны на его координатах и вычерчены по его плану. На них в добавление к подробно и достаточно точно нарисованному, хотя и растянутому, Средиземному морю изображены континенты: Европа, Азия и Африка. Африка – широкая и усеченная, Индия – еще более усеченная, Цейлон – сильно преувеличен в размерах. К востоку от Индии нарисован еще один полуостров больших размеров – Золотой полуостров (так называли Малайский полуостров древние греческие и римские географы, в частности Клавдий Птолемей. – Пер.);

еще дальше не восток – большое морское пространство – Великий залив; и, наконец, у самой дальней восточной оконечности на карте – страна Китай. Во внутренних районах Азии есть города и речные системы, которые нелегко соотнести с какими-то реальными местами. Внутренние районы Африки изображены с некоторым намеком на детали: в Африке есть не только Лунные горы, но и озеро, из которого вытекает Нил, и другие реки; но Южная Африка присоединена к Китаю, делая Индийский океан почти полностью окруженным сушей; а все вокруг на восток и на юг – суша, Terra Incognita (лат. неизведанная земля).

Птолемей был компилятором, не автором. Его представления об измерении Земли исходили от Марина Тирского, который получил их от Посидония; концепция сферы, поделенной на градусы угловых расстояний, и представления о координатах – широте и долготе – были взяты у Гиппарха; огромный каталог названий мест был составлен из различных Periploi — навигационных указаний для Средиземного моря у Марина и, возможно, Страбона, хотя Птолемей приводит мало подробностей описаний из Страбона. Компиляция включает отбор, и авторитеты, которыми пользовался Птолемей, не всегда являются самыми лучшими образцами классических представлений по этому предмету. Например, переняв систему измерения Земли у Марина, он навсегда сохранил и популяризовал недооценку размера Земли и, следовательно, величину градуса: 500 стадий, или 62½ римской мили. Эта цифра была меньше реальной приблизительно на четверть. Несколькими веками раньше Эратосфен благодаря умелому и очень удачному расчету получил гораздо более точную цифру. Более того, Птолемей допускал – и в этом он отличался от Марина, – что «известный» современный ему мир охватывает 180°; он рассчитал это, опираясь на самую дальнюю открытую оконечность суши на Западе – Канарские, или Счастливые, острова, и соответственно продлил Азиатский континент на восток. Эти ошибки вместе с ошибочным окружением Индийского океана со всех сторон сушей, двумя полуостровами-близнецами и заливом в Юго-Восточной Азии, а также ошибочным расположением рек в Африке должны были иметь важные последствия.

Разумеется, у Птолемея не было ни компаса, ни практичных средств для измерения долготы. Число известных ему достоверно измеренных широт было, по его собственному признанию, невелико. Он мог устанавливать положение малоизвестных мест только путем нанесения расстояния до этих мест, взятого из соответствующих сообщений, вдоль приблизительно указанного направления от более известных мест и рассчитывая расхождения в широте и долготе посредством плоских прямоугольных – не сферических – треугольников. Как следствие, положение, которое он определяет для многих мест за пределами хорошо известного Средиземноморского региона, катастрофически неточное. К тому же такой текст, как у Птолемея, с длинными списками названий и цифр особенно уязвим к искажениям при переписывании. Можно предположить, что спустя века к собственным ошибкам Птолемея добавились многочисленные ошибки копировщиков.

Европейские ученые начала XV в., однако, не имели надежных критериев для критики Птолемея точно так же, как их не было и для критики Марко Поло. Краткость Птолемея удовлетворяла их требования и их собственные литературные привычки, и многое из того, что он писал, было для них новым, волнующим и неопровержимым. Карты, основанные на его информации, несмотря на свои многочисленные ошибки, были во много раз лучше средневековых mappae-mundi и охватывали территории, обычно не входившие в портуланы. Использование им координат было главным достижением, которое – хотя оно и не было понятно морякам – не могли игнорировать ученые. Мы видели, что кардинал Пьер д’Альи написал свой главный труд Imago Mundi приблизительно в 1410 г., до того как он увидел латинский перевод Птолемея. В 1413 г., после повторного обретения «Географии», д’Альи написал вторую книгу – Compendium Cosmographiae, в которой он суммировал, хотя и в искаженной форме, взгляды Птолемея. В чем-то это был шаг назад, так как в Imago Mundi д’Альи описал внутреннюю часть Африки и не окруженный со всех сторон сушей Индийский океан; в Compendium он подчинился Птолемею. Последовало августейшее признание. Historia rerum ubique gestarum папы римского Пия II – этого ученого и образованного гуманиста – в значительной степени представляет собой дайджест Птолемея, хотя и не лишенный критики, так как папа придерживался той точки зрения, что можно проплыть вокруг Африки. У Колумба был печатный экземпляр этой книги, из которой он и почерпнул имевшиеся у него знания о «Географии» Птолемея. С момента ее первого появления латинский перевод «Географии» был принят среди ученых с огромным – хоть и не лишенным критики – уважением. Были сделаны сотни рукописных копий. Первое из многочисленных печатных изданий, которые обеспечили идеям Птолемея все более широкое распространение, появилось в Виченце в 1475 г., самое первое издание, которое включало карты, – в Болонье в 1477 г., а гораздо лучшее издание – в Риме в 1478 г.

Растущая неудовлетворенность устаревшими картами Птолемея сначала никак не уменьшила популярность его текста, так как усовершенствованные карты, включавшие результаты реальных плаваний, стали прилагаться к нему начиная с 1482 г. Великолепное Страсбургское издание 1513 г. содержит сорок семь карт, одиннадцать из которых – новые; это первый усовершенствованный атлас, который оставался самым лучшим на протяжении многих лет – фактически до 1579 г., когда Ортелий установил новые стандарты благодаря своей великой книге Theatrum Orbis Terrarum. Издания книги Птолемея – некоторые исключительной красоты и качества – продолжали появляться в Риме, Венеции и Базеле. Из серьезного практического применения они были вытеснены ввиду развития голландской школы географии и картографии только в конце XVI в. (но, разумеется, не лишились интереса историков). Так что на протяжении почти двухсот лет Птолемей был ведущим источником теоретических географических знаний. Его идеи в географии и астрономии были и стимулирующими, и пленяющими, а прогресс знаний в обеих областях требовал, чтобы его теориями сначала овладели, а затем их вытеснили. Главной задачей разведывательных исследований было поставить под сомнение веру в обязательное превосходство знаний древних. Не только в специфической области географии, но и почти во всех отраслях науки в изучаемый нами период наступал момент, когда Западная Европа, если можно так выразиться, наконец приблизилась к Древнему миру, а немногие храбрецы, понимавшие и питавшие уважение к тому, чему учили древние, тем не менее были готовы оспорить их выводы. Так что в процессе своих разведывательных исследований мореплаватели поспешно отплывали в неизведанный мир и, обнаружив, что он больше и разнообразнее, чем они ожидали, начинали сначала сомневаться в написанном Птолемеем, затем доказывать его неправоту во многих конкретных случаях и, наконец, рисовать на картах и глобусах новую, более убедительную картину. Аналогичным образом, но независимым путем Коперник и его последователи, изучавшие Птолемея и наблюдавшие за небом, замечали определенные небесные явления, которые труды Птолемея не могли объяснить должным образом. Они начали сначала робко и осторожно ставить под вопрос, а затем разрушать геоцентрическую систему мира Аристотеля– Птолемея и теоретически допускать существование вместо нее гелиоцентрической системы. В обоих случаях прогресс от почтительного принятия до сомнения, от сомнения к отказу и замене длился много лет. В конечном счете, во всех отраслях науки разведывательные исследования произвели переворот.

Но как же начались разведывательные исследования? Информация о мире за пределами Европы, доступная для европейцев в первой половине XV в., была, как мы уже видели, дезориентирующей в большей или меньшей степени. Она была либо чисто теоретической и схоластической, игнорирующей практический опыт, либо устаревшей или просто нереальной, состоящей из мифов и догадок. Специальные знания о средствах коммуникации с африканским или азиатским побережьями за пределами Средиземного моря – единственного используемого пути, находившегося во власти турок (на их условиях), – были даже еще более недостаточными. Политическая ситуация, на первый взгляд, едва ли могла быть менее благоприятной. Самая свежая полученная информация из новых открытых древних источников была интересной и ценной, но в целом очень обескураживающей – например, окруженный сушей Индийский океан у Птолемея. Какие другие факторы сработали, чтобы в эти неблагоприятные пятьдесят лет началось движение по исследованию всего мира?

Первые шаги к экспансии были поистине скромными: поспешный захват португальскими войсками крепости в Марокко, осторожное расширение рыболовства и чуть позже торговли вдоль атлантического побережья Северной Африки; простое расселение виноградарей и крестьян, выращивающих сахарный тростник, лесорубов и овцеводов на некоторых островах Восточной Атлантики. В этих предприятиях начала и середины XV в. не было ничего, чтобы предположить широкую мировую экспансию. Во второй половине XV в., однако, новые успехи в мореходстве и картографии, сделанные благодаря новой комбинации теоретических знаний и опыта навигации, впервые дали возможность исследователям измерять и фиксировать местоположение (по крайней мере, широту) точки на неизвестном побережье и даже – при благоприятных условиях – корабля в море. Новые методы проектирования кораблей, соединившие в себе европейские и восточные традиции, дали возможность морякам не только совершать долгие первопроходческие путешествия, но и повторять их и тем самым устанавливать регулярную связь с новыми открытыми землями. Развитие теории и практики артиллерийского дела и особенно морской артиллерии дало европейским исследователям огромное преимущество перед жителями даже самых цивилизованных стран, к которым они ходили по морю, и возможность иногда защищать себя по прибытии от численно превосходящих сил, а также побуждало их основывать фактории даже в местах, где им были явно не рады. Это важное техническое превосходство в кораблях и пушечном вооружении обеспечивало непрерывное продолжение разведывательных походов и стабильность их результатов. К концу изучаемого нами периода европейские исследователи не только сделали приблизительные наброски очертаний большинства мировых континентов, но и основали на каждом континенте, за исключением Австралии и Антарктиды, европейские представительства – фактории, поселения или поместья в зависимости от характера местности; они были небольшими, разрозненными и разнообразными, но постоянными. Делая это, они не только получали помощь от естествоиспытателей и стимулировали дальнейшее развитие естествознания, хоть и неуверенно и косвенно сначала, как мы уже видели. Они также привлекали внимание к новым, имеющим большие перспективы проблемам в общественных науках, экономике, антропологии и искусстве управления. В этих областях тоже осторожно, но повсеместно шли разведывательные исследования, широко, но неровно происходило приращение знаний с важными последствиями для Европы и мира в целом. Во всех отраслях науки по мере развития разведывательных исследований и изменения их характера на более уверенный, по мере того как картина мира для европейцев становилась все полнее и подробнее, идея о непрерывно расширяющихся знаниях становилась все более привычной, а связи между наукой и практической жизнью – более тесными. Особое отношение к знаниям, высокая готовность применять науку непосредственно на практике в конечном счете стали главными чертами, которые отличают западную цивилизацию – изначально цивилизацию Европы – от других великих цивилизованных обществ. Беспрецедентная власть, которую дали знания, в конце концов привели Европу от разведывательных исследовательских походов к завоеванию всего мира и таким образом создали вчерашний мир, большей частью которого управляли европейцы, и мир сегодняшний, почти целиком принявший европейские технологии и методы управления пусть даже лишь для того, чтобы избежать реальной власти европейцев.

Часть первая

Условия для открытий

Глава 1

Отношение и побудительные мотивы

Среди многочисленных сложных мотивов, которые побудили европейцев, и особенно народы Иберийского полуострова, отважиться на путешествие за моря в XV и XVI вв., два были очевидными, всеобщими и признаваемыми: жажда наживы и религиозный фанатизм. Многие великие исследователи и завоеватели недвусмысленно провозглашали эти две цели. По прибытии в Калькутту Васко да Гама объяснил индийцам, которые были вынуждены его принять, что он приехал в поисках христиан и пряностей. Берналь Диас – самый откровенный из конкистадоров – писал, что он и ему подобные отправились в Индии, «чтобы служить Господу и его величеству, нести просвещение тем, кто пребывает во тьме, и обогатиться, как того желают все люди».

Земля и труд тех, кто ее обрабатывал, были главными источниками богатства. Самый быстрый, очевидный и привлекательный с точки зрения общества способ разбогатеть – захватить и удерживать феодальное владение – землю, уже занятую усердными и покорными крестьянами. Испанским рыцарям и особенно людям знатного происхождения давно уже был привычен такой способ, который предоставляла успешная война с мусульманскими государствами в Испании. В большинстве уголков Европы во время постоянных массовых волнений в XIV и начале XV в. такое приобретение земли часто осуществлялось путем частной войны. В конце XV в., однако, правители снова стали достаточно сильными, чтобы препятствовать ведению войн частными лицами; и даже в Испании территория, все еще открытая для захвата законной сил ой оружия, была сильно ограничена и находилась под защитой своих феодальных отношений с королевством Кастилия. Другие возможности были маловероятны, если только правители Гранады не объявили бы о прекращении своей вассальной зависимости и тем самым не дали бы кастильцам повод начать официальный последний завоевательный (освободительный) поход. И даже если бы эта война оказалась успешной, короли и крупные дворяне получили бы львиную долю добычи. Для менее знатных людей наилучший шанс добыть землю силой оружия сохранялся лишь за пределами Европы.

Вторая возможность состояла в том, чтобы захватить и эксплуатировать новые земли, либо незанятые, либо занятые «ни на что не годными» или непокорными народами, которые можно истребить или изгнать. Новые земли могли колонизировать предприимчивые фермеры или мелкие владельцы стад птицы или скота. Такие люди часто хотели быть сами себе хозяевами и избегать все возрастающих досаждающих обязательств, накладываемых феодальным землевладением и корпоративными привилегиями скотоводов, перегоняющих скот с зимних пастбищ на летние, особенно в Кастилии. Это была менее привлекательная, но все еще многообещающая альтернатива, которую также можно было рассматривать за пределами Европы. В XV в. таким образом были заняты остров Мадейра и Канарские острова – соответственно португальскими и испанскими поселенцами – простыми людьми, которые взяли в долг деньги у ссудодателей знатного происхождения в обмен на сравнительно легкие обязательства. Эти поселения были экономически успешными. Они приносили доходы королям и аристократам, особенно принцу Энрике Португальскому, которые их финансировали. Так возникла мода уезжать на острова, которая длилась более двухсот лет. Слухи о других островах и материках, которые можно открыть в Атлантике, подогревали интерес к заморским приключениям такого рода.

Менее гарантированным и в большинстве мест менее привлекательным с общественной точки зрения способом разбогатеть было вложение денег в торговлю, особенно с далекими странами. Самым большим успехом пользовалась торговля очень ценными товарами в небольшом количестве, большая часть которых была привезена либо с Востока (пряности, шелк, слоновая кость, драгоценные камни и тому подобное), либо имела средиземноморское происхождение, но пользовалась спросом на Востоке (кораллы и некоторые высококачественные ткани). Такая торговля почти целиком проходила по Средиземному морю, и ее вели главным образом купцы из приморских городов Италии, особенно венецианцы и генуэзцы. Некоторые народы с побережья Атлантики уже с завистью глядели на эту приносящую богатства торговлю. У Португалии, в частности, имелись длинное атлантическое побережье, хорошие гавани, немалое количество рыбаков и мореходов среди населения и класс торговцев, почти полностью освобожденных от феодального вмешательства. Португальские корабелы были умелыми работниками и жаждали перейти от прибрежной атлантической торговли вином, рыбой и солью к более широким и прибыльным, но рискованным предприятиям с золотом, пряностями и сахаром, а также работорговли. У них было мало надежд прорваться в средиземноморскую торговлю, охраняемую итальянскими монополистами, обладавшими грозным морским флотом, непревзойденными знаниями о Востоке, полученными от многих поколений купцов и путешественников, и усердными дипломатами, сумевшими проникнуть за древнюю разделительную черту между христианским миром и мусульманским. Поэтому у торговцев-капиталистов в Португалии и Западной Испании были сильные мотивы для того, чтобы по морю искать альтернативные источники золота, слоновой кости и перца; и согласно информации, циркулирующей в Марокко, такие источники существовали. Весьма вероятно, что в плаваниях к берегам Западной Африки португальцев подгоняла информация о золотых приисках королевств Гвинеи, полученная благодаря завоеванию Сеуты и неизвестная в остальной Европе. По крайней мере, такие плавания быстро продемонстрировали, что плавать в тропиках легче и не так опасно, как думали пессимисты. И если, как намекали некоторые произведения о путешествиях того времени, по морю добраться до источников шелка и пряностей на Востоке, это даст еще более мощный стимул к морским экспедициям-исследованиям.

Торговля пряностями обманула ожидания; но оставался один товар, в котором португальцы хорошо разбирались и который всегда был главным в торговле во всех уголках Европы, – рыба. Еще задолго до того, как Колумб достиг берегов Америки или стал возможен морской путь в Индию, спрос на торговлю соленой рыбой поощрял португальских рыбаков, занимавшихся ловлей рыбы в глубоких водах, уходить все дальше в Атлантический океан. Рыбная ловля приводила их в воды Исландии, расположенной на пути в Америку. Так что рыболовство было одной из главных причин их интереса к северо-западному побережью Африки.

Драгоценные товары – самые ходовые – можно было достать не только путем торговли, но и более прямыми способами: грабежом, если эти товары находятся в собственности людей, чья религия или ее отсутствие можно сделать оправданием нападения на них; или прямой эксплуатацией, если источник снабжения обнаружен либо на необитаемой территории, либо обитаемой лишь невежественными дикарями. И здесь тоже слухи и будоражащая воображение литература о путешествиях наводили на мысль о возможности существования доселе неизведанных рудников, золотоносных рек или жемчужных промыслов. Случайные непредвиденные сокровища тоже время от времени встречались на пути отважных моряков: неожиданно найденный на пустынном пляже кусок серой амбры или мощный бивень нарвала.

Все эти экономические соображения, эти мечты о быстрой рискованной наживе во много раз усиливал религиозный фанатизм. Первооткрыватели и конкистадоры были по большей части набожными людьми, религиозное рвение которых принимало формы одновременно общепринятые и практические. Из всех возможных форм религиозного фанатизма моряков, а также правителей и инвесторов, которые их посылали в экспедиции, особенно привлекали две. Одной было желание обращать в христианство – взывать к умам и сердцам отдельных неверующих путем проповедей, увещевания или силой примера, любыми средствами убеждения, лишенными силы или угроз, и таким образом приводить неверующих в общину верующих. Другой формой было незамысловатое желание обеспечить с помощью военных и политических средств безопасность и независимость своей собственной религиозной общины, а еще лучше – ее главенство над другими, защитить верующего от вмешательств и нападений, убить, унизить или подчинить неверующего. Разумеется, эти две возможные линии поведения можно было смешивать или комбинировать. Например, можно было подчинить себе неверующих, чтобы обратить их в христиан. Однако в общем и целом в головах людей различались две формы выражения религиозного рвения на деле. Первая требовала больших усилий с малой вероятностью близкой материальной поживы. Вторая, имевшая политико-военное выражение, оправдывала широкомасштабные завоевания и грабежи. Это был аспект религиозного рвения, давно знакомый в Европе, так как на протяжении нескольких веков он был одним из главных побудительных мотивов Крестовых походов.

В XV в. путешествия, полные открытий, часто описывались как продолжение Крестовых походов. Безусловно, об угрожающей близости ислама всегда помнили правители того времени, особенно в Восточной и Южной Европе. Тем не менее эти правители были в большинстве своем в достаточной степени реалистами, чтобы видеть, что Крестовый поход традиционного образца – прямой военный поход против мусульманских правителей в землях Восточного Средиземноморья с целью захвата святых мест и основания христианских княжеств на берегах Леванта – не был уже даже отдаленно возможен. Крестовые походы такого типа в предыдущих веках были дорогостоящими и в конечном счете закончились неудачей. Разнообразная смесь мотивов среди крестоносцев – религиозный пыл, любовь к приключениям, надежда на поживу, желание сделать себе имя, а также зависть и недоверие среди правителей, имевших отношение к походу, всегда были мощными факторами, мешавшими эффективному единству. Европейские народы никогда не организовывали Крестовые походы на государственном уровне. Даже те армии, которые возглавляли лично короли или императоры, были связаны воедино лишь феодальными и личными узами. Ни одно средневековое европейское королевство не обладало организацией, способной управлять дальними владениями; только рыцарские ордена имели четкую организацию, и их ресурсов было недостаточно. Такие завоевания, как латинские государства, основанные после 1-го Крестового похода, были возможны исключительно благодаря отсутствию единства среди местных арабских княжеств и не могли устоять против ответного нападения талантливого мусульманского правителя, сумевшего объединить силы. В конечном счете политический эффект от Крестовых походов свелся к тому, чтобы уменьшить Восточноримскую (Византийскую) империю – ведущее христианское государство Восточной Европы до в основном греческой территории и дать возможность венецианцам вымогать торговые привилегии в Константинополе. Начиная с XIII в. великие феодальные монархии Северной Европы утратили интерес к Крестовым походам и предоставили войну с исламом тем, у кого соседями были мусульмане: византийским императорам, их соседям – балканским королям, царям и князьям и христианским королям Иберийского полуострова.

Эти закаленные войнами правители, предоставленные самим себе, добились значительных успехов. Греческая (Византийская) империя, применяя гибкую дипломатию, равно как и военное упорство, продемонстрировала поразительную способность к выживанию. Она по-прежнему была грозной морской державой. Она возвратила себе большую часть территорий в XIV в. И хотя она была ослаблена, обычно могла сохранять свои позиции в стабильных условиях в противостоянии разнообразным оседлым и относительно мирным мусульманским государствам, среди которых было не больше единства, чем среди христианских королевств. Главная опасность для империи исходила от недавно принявших ислам орд варваров, которые время от времени мигрировали из своих обжитых мест в Центральной Азии, прорывались на земли «плодородного полумесяца», разрушали сформировавшиеся мусульманские государства, создавали новые объединенные военные султанаты и начинали священную войну против неверных христиан. В случае получения успешного отпора орда могла успокоиться и стать, в свою очередь, организованным стабильным государством; но способность греков к сопротивлению под ударами, следующими один за другим, становилась все слабее. Самым опасным из таких вторжений с европейской точки зрения было вторжение турок-османов, начавшееся в XIV в.

На другом конце Средиземного моря эти огромные штурмующие волны ощущались сначала лишь как слабая рябь на воде. Противостояние иберийских королевств исламу было долгой, шедшей с переменным успехом местной войной, которая в позднем Средневековье неуклонно делала успехи. В начале XV в. единственным мусульманским государством, оставшимся в Европе, был давно существовавший и высокоразвитый эмират Гранада[3]; и хотя этот эмират раньше был богатым и могущественным, теперь он платил дань Кастилии, и правители Кастилии могли ждать с нетерпением – с хорошими шансами на успех – его окончательного включения в состав их собственных владений. Правители Португалии больше не имели сухопутных границ с соседями-мусульманами и начали обдумывать нападение с моря на богатые государственные образования арабов и берберов в Северной Африке.

Конец XIV – начало XV в. принесли короткую передышку осажденным грекам. В Леванте столкнулись друг с другом два великих мусульманских государства. Одним из них был мамлюкский султанат в Египте и Сирии, основанный за век с четвертью до этого тем великим султаном Бейбарсом, который выгнал оставшихся «франков» (крестоносцев) из Сирии и разгромил внука Чингисхана. Другим было более молодое османское государство в Малой Азии, непокойное, агрессивное и представлявшее постоянную опасность своим соседям – и христианам, и мусульманам. Турки переправились через Дарданеллы в 1353 г. и в 1357 г. заняли Адрианополь, тем самым почти окружив Византийскую империю. В какой-то степени выживание Византии зависело от власти мамлюков в тылу у османов. В самом конце XIV в. оба эти мусульманских государства были разбиты конницей последнего великого кочевника – монгольского правителя эмира Тимура (Тимурленга, что по-таджикски – «Тимур-хромец», отсюда Тамерлан)[4]. В 1400 г. Тимур разграбил Алеппо и Дамаск; в 1402 г. разгромил османскую армию у Анкары (Ангоры), разграбил Смирну и взял в плен султана Баязета I. Естественно, христианские правители смотрели на этого самого жестокого завоевателя как на избавителя. Византийский император предложил платить ему дань. Даже кастильцы отправили к нему посольство, которое, однако, прибыв в Самарканд, обнаружило, что Тимур уже умер. Так что передышка у христиан была очень короткой. Тимур умер в 1405 г. в ходе начатого в конце 1404 г. похода на Китай. Его наследники рассорились, а его достижения больше никто не сумел повторить. В конечном счете нашествие Тимура косвенно серьезно не сыграло на руку Византии и христианской Европе. Османы не очень серьезно пострадали и оправились от своего поражения быстрее, чем их соперники-мамлюки. Их военная организация и вооружение были лучшими среди мусульманских государств. Их гражданская администрация оказывала сравнительно легкое давление на порабощенных подданных и делала османов не такими уж нежеланными завоевателями с точки зрения чрезмерно обложенного налогами крестьянства. Следующим был вопрос, куда в первую очередь будет направлена их грозная сила – на мамлюков, шиитское государство Сефевидов в Иране или против Византийской империи (от которой, кроме Константинополя, мало что осталось). И первые, и второе, и третья в конечном итоге были повержены (Иран позже оправился); но Византийская империя, самая слабая из этой тройки, первая подверглась ударам. В 1422 г. снова был осажден Константинополь. Восстания в Малой Азии и контрудары Венгрии против турок продлили сопротивление греков, но великий город в конце концов был взят Мехмедом II в 1453 г.

Падение Константинополя было давно ожидаемым и так долго откладывалось, что во многом психологический эффект от этого события в Европе рассеялся. В Италии весть о его падении стала сильным побудительным мотивом для всеобщего, пусть даже неустойчивого, замирения среди основных государств Священной лиги. Но действенный призыв к оружию не прозвучал, и, несмотря на многочисленные разговоры об этом, всеобщий Крестовый поход не состоялся. Если Европа была осажденной крепостью, ее гарнизон был не так уж мал и не так уж плотно окружен, чтобы его члены ощущали особую необходимость объединения. Тем не менее это событие ознаменовало рождение Османской империи – самого сильного государства на Ближнем Востоке, рядом с которым большинство европейских государств выглядели мелкими княжествами; более того, державы, склонной к военной экспансии. Государства Балканского полуострова и Дунайского бассейна немедленно почувствовали на себе турецкую агрессию. Они оказались в положении отчаянно обороняющихся и шаг за шагом отступали до конца первой трети XVI в., когда в 1529 г. султан Сулейман I Кануни (законодатель), в европейской литературе Сулейман Великолепный, начал безуспешную осаду Вены. Что было еще серьезнее с европейской точки зрения, турки-османы почти за одну ночь стали самой грозной из средиземноморских держав. До того момента они были скорее наездниками, нежели моряками. Во времена Мухаммеда I они потерпели сокрушительное поражение на море от венецианцев. Однако захват Константинополя сделал их наследниками морской мощи Византии. Боясь за свои торговые привилегии, венецианцы поспешили заключить с османами мир, и им удалось сохранить большинство своих деловых связей и некоторые колонии, особенно Крит. Однако они не могли удержать Морею (Пелопоннес) и другие территориальные владения или помешать туркам и дальше совершать агрессию в Средиземном море. В 1480 г. Мехмед II вторгся в Италию, захватил Отранто и создал там процветающий рынок рабов-христиан. Продолжение завоевательного похода (с целью захвата Рима) было остановлено только смертью султана в следующем году. Морская мощь в конечном счете сделала разгром мамлюков и распространение власти турок на берегах Леванта бесспорными и совершенно исключила любое прямое морское нападение любой западноевропейской армии на центры мусульманской власти на Леванте. К середине XV в. плащ крестоносцев лег на плечи иберийских королевств. Среди европейских государств они были единственными, которые все еще могли нанести ущерб исламу. В тех обстоятельствах их действия неизбежно носили местный и ограниченный характер, но успехи даже местного значения могли иметь широкий отклик в исламском мире, если их энергично использовать. Именно на фоне катастрофических поражений европейцев в Леванте следует рассматривать войны Кастилии с Гранадой и португальские экспедиции в Северо-Западную Африку.

И в Кастилии, и в Португалии идея о Крестовом походе все еще могла разжечь воображение людей благородного происхождения с авантюрными наклонностями, хотя на Иберийском полуострове крестоносные устремления в позднем Средневековье носили более тонкий и сложный характер, чем упрямый авантюризм крестоносцев предыдущих Крестовых походов, не лишенный стремления получить выкуп и поставить его на кон в азартной игре и не имевший ничего общего с христианской апостольской миссией, которая еще раньше обратила в христианство Северную Европу. Никто и не предполагал, что на ислам сколько-нибудь серьезное впечатление могут произвести проповеди или идейные споры. Мусульмане были не только сильны и хорошо организованы, они еще умны, самоуверенны и цивилизованны. У монаха-миссионера было бы не больше шансов заполучить новообращенных в Гранаде или Дамаске, чем у муллы в Риме или Бургосе. В лучшем случае на него смотрели бы как на интересную диковинку, в худшем – как на шпиона или опасного сумасшедшего. Долг предпринимать попытки обращать в христианство, безусловно, признавался. Отдельные пленники, особенно если они были захвачены юными, воспитывались в вере тех, кто их захватил. Естественно также, что значительное число мусульман под властью христиан – или христиан под властью мусульман – принимали религию своих правителей либо по убеждению, либо из политического или корыстного расчета. Завоеватели-христиане могли иногда пытаться насильно обратить массу всего мусульманского населения в христианство, но обращение, достигнутое таким способом, обычно считалось неискренним и часто временным. Ни один христианский правитель не имел или не пытался создать какую-либо организацию людей, сравнимую с турецкими янычарами. Истинное широкое обращение в христианство повсеместно считалось недостижимым идеалом. Более того, оно могло быть невыгодным с финансовой точки зрения, так как и мусульманские, и христианские правители зачастую взимали особые налоги с подданных, исповедующих религию, отличную от их собственной. Такая практика поощряла завоевательные войны, но препятствовала попыткам обращать в свою веру завоеванных. Также, несмотря на громкие разговоры об уничтожении неверных, жестокая политика истребления никогда серьезно не рассматривалась как осуществимая или желательная.

Связь с арабским миром в Средние века повлияла на образование в грубой и примитивной Западной Европе. Европейские искусство и промышленность многим обязаны арабам. Греческая наука и знания нашли дорогу к средневековой Европе – в той мере, в которой они вообще были известны. Даже замысловатые условности позднесредневекового рыцарства были в какой-то степени скопированы с арабских обычаев и романов. Иберийский полуостров был главным каналом контактов между двумя культурами; и наиболее умные из тамошних христианских правителей понимали ценность и важность этой посреднической функции. Архиепископ Раймунд Толедский в XII в. основал школы, в которых еврейские, арабские и христианские ученые сотрудничали в ряде работ, которые – когда о них стало известно в научных центрах Европы – открыли новую эру в средневековой науке. Король Кастилии Альфонсо X тоже собрал при своем дворе ученых представителей трех религий, так как он горел желанием впитать мудрость и Востока, и Запада. Он был первым европейским королем, который систематически проявлял интерес к отделению культуры от церкви. Его труды о Востоке были переведены на французский язык и оказали влияние на Данте. Его астрономические таблицы изучали в Европе веками; их читал сам Коперник и делал к ним аннотации. И хотя он был особенным, он был далеко не единственным таким терпимым и мудрым. Величайшим из всех монархов Реконкисты был Фердинанд (Фернандо) III – король и святой; эпитафия на его могиле гласит, что он был королем, который терпимо относился к культам неверных.

Тогда на Иберийском полуострове христианские и мусульманские королевства веками существовали бок о бок и волей-неволей, когда не воевали друг с другом, поддерживали друг с другом какие-то отношения, хоть и формальные. Время от времени христианские правители заключали с мусульманами союз против христиан и наоборот. Аналогичным образом в отдельных королевствах христиане и мусульмане жили бок о бок и, зачастую не проявляя по отношению друг к другу особого уважения и симпатии, привыкали к обычаям друг друга. Там, где происходил переход в другую веру, имели место смешанные браки и смешанная кровь. Культура Испании, за исключением ее северных регионов, неизбежно подвергалась глубокому воздействию. Арабское влияние проявилось в огромном количестве различных заимствований в испанском языке, обычаях (изоляция женщин), архитектуре и планировке городов, уловках в торговле и огромном разнообразии практических приспособлений: ирригационных и водоподъемных устройствах, планировке и оснастке лодок и кораблей, седельном снаряжении и ременной упряжи. Мавританское влияние было не таким явным в Португалии по сравнению с Испанией. К XV в. Крестовые походы на территории Португалии стали чуть более чем далекими воспоминаниями; отсюда несколько книжные и романтические представления о Крестовых походах, например, принца Энрике (Генриха) Мореплавателя, контрастировавшие с гораздо более заземленным отношением его испанских современников. Однако в различной степени и Испания, и Португалия были местом проживания смешанных обществ, и, вероятно, сам этот факт помог испанцам и португальцам лучше, чем другим европейцам, понимать и взаимодействовать с еще более экзотическими культурами, с которыми им пришлось повстречаться, когда они пустились в заморские плавания.

К XV в. европейская цивилизация развилась до такой степени, что больше не зависела от влияния арабского мира, чтобы научиться чему-либо, а в Испании мода на все африканское имела тенденцию к превращению в бесплодную манерность. При жаждущем наслаждений и необузданном дворе Генриха IV Кастильского эта манерность была доведена до крайностей, в которых христианская религия осмеивалась, открыто перенимались многие мавританские обычаи, а война с исламом фактически была отложена. Война за кастильское наследство Изабеллы привела к резким переменам. Изабелла, побуждаемая не только сильными религиозными убеждениями, но и мрачным предчувствием опасности, угрожавшей с Востока, была полна решимости немедленно начать приготовления к войне с Гранадой (правители которой, ободренные Войной за кастильское наследство, воздержались от выплаты дани в 1476 г.) и по возможности, в конечном счете, вести войну на вражеской территории в Африке, как это уже сделали португальцы в Сеуте в 1415 г. Систематические военные операции с целью завоевания мавританского королевства город за городом начались в 1482 г. Испанцы начали этот последний Крестовый поход в Европе, испытывая смешанные чувства по отношению к врагам – мусульманам. Среди этих чувств были: глубокая религиозная экзальтация, отвращение к неверным, измененное (у феодалов) уступками экономической выгоде, жажда наживы в смысле не только надежды на грабеж, но и решимости использовать мавров как вассалов, общественная неприязнь, измененная долгим близким общением, определенная зависть к их экономике (ведь мавры были обычно лучшими фермерами и ремесленниками и зачастую более ловкими торговцами, чем их конкуренты-испанцы) и, наконец, сильный политический страх – страх не перед Гранадой, а перед мощной помощью, которая может прийти на выручку Гранаде, если это государство (эмират) не подчинить власти христиан. Что касается Гранады, изолированной и разделенной внутри себя, то исход никогда не вызывал серьезных сомнений. Ее столица пала в 1492 г. Вся Испания впервые за много веков оказалась полностью под властью монархов-христиан. Территория Гранады была должным образом поделена на феодальные владения среди военачальников этой военной кампании.

Это завоевание не освободило Испанию от страха перед исламом. И вторжение испанцев в Северную Африку, начавшееся с захвата Мелильи в 1492 г., не помешало продвижению турок. В начале XVI в. они завоевали Сирию и Египет и распространили свою власть на североафриканское побережье. Колоссальную мощь Османской империи можно было тогда призвать защитить мусульманских правителей побережья и, возможно, даже поддержать восстание среди недовольных мавров в Испании. Это была слишком большая сила, чтобы испанские королевства со своими вооруженными силами могли бросить ей вызов. Тем временем воодушевление и честолюбивые замыслы, порожденные войной с Гранадой, сохранялись и были лишь отчасти удовлетворены победой. Выход для этой сдерживаемой воинственной энергии был найден лишь год спустя после падения Гранады благодаря сообщению Колумба об островах в Западной Атлантике и его уверенному утверждению, что эти острова могут быть использованы как промежуточные базы на пути в Китай. На протяжении жизни одного поколения чувства, которые подняли испанцев против Гранады, развились в смелые и методичные империалистические устремления, которые в поисках новых провинций для завоевания нашли свой шанс за морем. Пока португальцы, стремившиеся создать свою империю, искали в Западной Африке среди всего прочего «заднюю дверь», через которую можно было напасть на арабов и турок, империалистические устремления испанцев благодаря случайному открытию получили направление действий в новом мире.

Гранада для испанцев была тем, чем был ослабленный Константинополь для турок в его последние годы перед завоеванием: кульминацией ряда завоеваний и началом нового завоевания. Существовала любопытная аналогия между ролью турок в Византийской империи и ролью кастильцев в мусульманской Испании. Турки были кочевниками; они пришли на Ближний Восток как чрезвычайно мобильные конные орды, действовавшие против оседлого сельскохозяйственного или проживавшего в городах населения. Они обосновались как владыки, живя за счет труда покоренных крестьян и набирая себе чиновников и технических специалистов из числа образованных людей в среде своих новых подданных; но сами они так и не утратили свой характер наездников. Кастильцы никогда не были настолько тесно связаны с лошадьми, как турки, но они тоже – в Андалусии и других местах – использовали мобильные и почти полностью конные вооруженные силы против оседлых сообществ. Среди них в засушливом нагорье Кастилии поискам пастбищ для выпаса полукочевых стад давно уже отдавалось предпочтение перед земледелием. Так было выгоднее с общественной, военной, а также экономической точек зрения; это было наследство, полученное после веков периодических войн и постоянно менявшихся границ. Человек верхом на коне, хозяин стад был лучше приспособлен к таким условиям; крестьянин, наоборот, был экономически уязвим и презираем обществом. По мере развития завоеваний кастильцы, а среди них – высшее сословие, класс воинов – сохранили свои скотоводческие интересы и владения, мобильность и военную эффективность, а также уважение к человеку верхом на коне. Подобно туркам, они, насколько это было возможно, использовали умения вассальных народов, равно как и своих собственных крестьян и ремесленников. Такой общественный уклад привел к появлению класса воинов, хорошо подготовленных для завоевания и последующего подчинения оседлых народов Нового Света, которые были благоденствующими землепашцами или послушными городскими жителями, никогда до того момента не видевшими лошадей и крупного рогатого скота. Маленькие отряды конных испанцев смогли добиться поразительных побед, а затем остаться в качестве квазифеодальных господ, сохранив свои собственные скотоводческие интересы и занятия и доверяя покоренным ими крестьянам выращивать для них зерно, как это делали в Старом Свете и они, и турки. Их мобильность как всадников давала им возможность подавлять восстания с минимальными усилиями. В этом отношении Реконкиста в Испании была похожа на тренировку перед имперской экспансией в Америке.

Однако Изабелла по совету окружавших ее непреклонных церковнослужителей не была особенно расположена позволять маврам из Гранады мирно прижиться как мусульманам – вассалам христианских владык. Ее религиозное рвение должно было найти выражение не только в завоевании и установлении господства, но и в обращении в христианскую веру. После захвата Гранады она приступила к политике решительной христианизации. Эта политика, изначально ограниченная проповедями и уговорами, добилась весьма малого успеха, несмотря на преданность своему делу строго соблюдавших все предписания веры францисканцев, которым это дело было поручено. Нетерпение королевы и ее советника Сиснероса вскоре привело к принятию более суровых мер – систематическим преследованиям и резкому ужесточению церковной дисциплины. Изгнание евреев, насильственное крещение мавров в Гранаде, чрезвычайные полномочия, данные новой инквизиции, – все это было радикальным отходом от средневековых традиций Испании. Все три меры были в целом одобрены обществом, чего не случилось бы сто лет назад, и в Кастилии (но не в Арагоне) их энергично претворяли в жизнь. Они представляли собой одновременно и реакцию на возросшее давление ислама на христианский мир после падения Константинополя, и усиление религиозного фанатизма, а также религиозной нетерпимости в Испании. Это усиление фанатизма, это новое стремление с воодушевлением обращать в свою веру быстро перекинулось на Новый Свет, где нашло новые и более эффективные формы выражения.

Гуманистические знания, апостольское рвение и дисциплина были главными чертами реформы церкви в Испании, предпринятой кардиналом Хименесом де Сиснеросом в конце XV – начале XVI в. В рядах монашеских орденов было много людей, охваченных духовной смутой, близкородственной тому недовольству, которое вспыхнуло в эпоху Реформации в Северной Европе. Реформы Сиснероса взывали к этому недовольству и сделали его действенным. Прежде всего он стремился очистить духовенство, усиливая аскетизм и возвышая проповедническую миссию монахов нищенствующих орденов. Из монашеских орденов он благоволил к монахам своего ордена – францисканцам, а среди францисканцев – монахам, строго соблюдавшим все предписания веры, которые в Испании и Португалии избрали своим делом проповедование простой и аскетичной христианской веры среди бедного и заброшенного пастырями сельского населения и язычников, как четко предписывали им папские привилегии. Движения за проведение внутренних реформ, аналогичные францисканской обсервации, возникали приблизительно в начале века и в других орденах, особенно среди доминиканцев и иеронимитов. Поразительное увеличение числа нищих после реформы произошло еще при жизни Сиснероса. Из этой части населения появилась духовная элита евангелического толка, которая симпатизировала Эразму Роттердамскому, а позднее в этом же веке попала под подозрение в приверженстве лютеранству. Из ее рядов также вышло духовное ополчение, в которое вступали дисциплинированные, хорошо обученные религиозные радикалы, готовые сражаться в Новом Свете. Американские индейцы, которых встречали испанцы во времена Сиснероса, были слабыми, примитивными и малочисленными, но со второго десятилетия XVI в. испанцы вступили в контакт с оседлыми народами Мексики и Центральной Америки, строившими города, и при общении с ними миссионерская политика стала делом исключительной важности. Эти народы были многочисленны, хорошо организованы и обладали материальной культурой, которая, несмотря на техническую слабость, впечатляла и привлекала испанских завоевателей. Эти индейские народы ничего не знали о христианстве, что было недостатком, за который их нельзя было винить или наказывать; с другой же стороны, они не были заражены исламом. Их собственная религия включала ритуалы ужасающей жестокости, но каждый в отдельности они в большинстве своем казались мягкими и понятливыми людьми, а их аграрный коллективизм был идеальной основой для создания христианских коммун. Ни королевская власть, ни церковь в Испании не могли игнорировать возможность и долг привести таких людей в лоно христианской церкви или оставить это на совести конкистадоров. Королевская власть с самого начала решила поручить американскую миссию нищенствующим орденам. По крайней мере, в течение какого-то времени она оказывала сильную поддержку обетам отказаться от всего земного, христианскому учению о сострадательном Боге и институциональной власти святых даров. Такая миссионерская политика с ее логическим продолжением в виде условий контроля над местным населением неизбежно вступала в конфликт с экономическими интересами лидеров испанских колонистов и вызывала долгие и язвительные споры. Но монахи завоевали уважение и симпатии многих конкистадоров, включая Кортеса, который сам обратился с прошением отправить францисканцев-миссионеров в Мексику. Ощущение того, что они «несут свет тем, кто пребывает во мраке», испытывали даже простые солдаты, и оно помогает объяснить их убежденность в том, что, какой бы греховной ни была их собственная жизнь, святые сражаются на их стороне. Здесь не подразумевается простодушное легковерие. Рассказы о реальном появлении святого Иакова в сражении были придуманы летописцами, не конкистадорами. Берналь Диас относился к этим «чудесам» с определенной иронией. Тем не менее конкистадоры перед сражением молились святым Петру и Иакову, и среди них было сильно чувство божественной поддержки. Несколько в меньшей степени и в совершенно других обстоятельствах это было справедливо и в отношении португальцев в Индии. Миссионерское рвение, желание принести истинную веру миллионам языческих душ следует поставить на одно из первых мест среди побудительных мотивов разведывательных исследовательских походов.

Однако жажда наживы и религиозное рвение, даже вместе взятые, – это еще не все. Беспрецедентная суровость, с которой Изабелла отнеслась к маврам в Гранаде, было более чем выражение религиозной нетерпимости и политической враждебности. Это был умышленный отказ королевы от африканского элемента в культуре Испании, который сопровождался в равной степени преднамеренным подтверждением общности Испании с остальной христианской Европой. Железная воля и острый ум королевы работали на то, чтобы положить конец интеллектуальной изоляции Испании не путем робкого и оборонительного обскурантизма, а путем решительного и уверенного поощрения европейских научных знаний. Ее правление было золотым веком для университетов. Знаменитые учебные заведения в Алкале, Саламанке и Вальядолиде ведут отсчет своего существования с этого времени. (Толчок к основанию подобных учебных заведений вскоре был перенесен в Новый Свет, так что и Мексика, и Перу приблизительно через поколение после своего завоевания обрели свои университеты.) В годы правления Изабеллы в Испании начали работать много печатных станков. В стране приветствовали и поощряли появление иностранных ученых и книг – итальянских, французских, немецких и фламандских. Идеи и литературные традиции, характерные для итальянского Возрождения, распространились и по Испании, хотя и в формах, измененных испанскими рассудительностью и консерватизмом, и без поверхностного язычества большинства итальянских произведений. Ученые классической школы, такие как Альфонсо Фердинандо де Паленсия и Антонио де Лебриха (Небриха), который получил образование в Испании и в Италии сначала в Саламанке, затем в Болонье, работали в традиции Лоренцо Валла. Великая Библия Полиглотта[5] является одним из главных успехов научной мысли эпохи Возрождения. В более популярных литературных формах итальянское влияние тоже проникло в Испанию. Рыцарская поэма «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто была быстро переведена на испанский язык и получила широкую читающую публику в Испании. Всевозможные эпические поэмы и романы вошли в большую моду в Испании в начале XVI в. Берналь Диас, когда писал о том, как он в первый раз увидел захватывающую дух панораму города Мехико (Теночтитлана), вполне естественно заметил, что ему при этом пришел на ум роман об Амадисе[6].

Вместе с литературными традициями Ренессанса испанцы переняли и умонастроения: культ отдельной личности, стремление сделать себе репутацию. Это стремление играло жизненно важную роль в сознании и характере конкистадоров и объясняло их вспыльчивость и ранимое самолюбие, нелюбовь к дисциплине и строгой регламентации, настоятельную потребность в том, чтобы с ними советовались по каждому принимаемому решению. С другой стороны, оно объясняет их необычайную отвагу и презрение к ранам и усталости в результате преданности вере. Они вели себя, как писали их хронисты, с серьезностью людей, сознающих, что они участвуют в великих делах. Это были люди, которые видели в себе не подражателей, а соперников героев древности и романов. Кортес – самый колоритный из конкистадоров, остро чувствовавший настроения своих солдат, который сам был продуктом эпохи Возрождения из Саламанки, снова и снова в своих речах и письмах возвращался к этой теме. Иногда он ссылался на богатства, которые их ждали впереди, а иногда – на успешное завоевание душ язычников, но чаще всего – на перспективу прославиться. Например, пытаясь убедить своих солдат на берегу у Веракруса сжечь корабли, в которых они приплыли с Кубы, он «привел много сравнений с подвигами, совершенными храбрыми героями-римлянами». Когда его более осторожные спутники заметили, что даже Александр Великий не пытался совершить ничего столь же безрассудно смелого, как захват Мехико силами четырехсот солдат[7], Кортес сказал им, что в истории будут рассказывать о них более великие вещи, чем о военачальниках древности. Были и более сомнительные сравнения, конечно. Кортес не мог пропустить аналогию между Куаутемоком и Верцингеторигом[8]; vae victis (лат. горе побежденным). Но Кортес подобно Цезарю сделал себе репутацию учтивого, дипломатично снисходительного и расчетливого человека и сильно рисковал, когда останавливал своих союзников индейцев, когда те начинали резню побежденных ацтеков. Берналь Диас – каждый историк конкисты неизбежно возвращается к этому честному старому воину (ок. 1492 – ок. 1593) – гордился не родовой знатностью, а тем, что принимал участие в ста девятнадцати сражениях, что более чем вдвое превышало число сражений Юлия Цезаря, и, подобно великому римлянину, желал – как он сам объясняет – описывать свои собственные подвиги, равно как и подвиги Кортеса, «в форме записок и рассказов… прославленных солдат, которые участвовали в войнах в былые времена, чтобы мои дети, внуки и потомки могли сказать: «Мой отец открыл и завоевал эти земли… и был одним из самых первых в рядах завоевателей». Это горячее стремление создать себе репутацию не ограничивалось, разумеется, испанцами. Оно было характерно для большинства первопроходцев разведывательных исследований любой национальности. Спокойная (хотя ее можно было избежать) смерть Хемфри Гилберта на борту судна «Сквиррел» была более поздним примером этого. Такие люди искали не только богатств, «каких желают все люди», не только заслуг в глазах Бога, но и славы среди своих соплеменников и в будущем.

С новым отношением к отдельной личности эпоха Возрождения воспитывала новое отношение, тоже итальянское по своим истокам, к государству. Чуткая осторожность, обдуманное объективное внимание ко всем самым эффективным и простым средствам достижения желаемой цели стали вытеснять старое понятие о государстве как сети установленных, освященных традициями прав и обязанностей во главе с монархом, который выступает как судья в спорах. Возникло понимание, что правительство может использовать силу против своих подданных или соседних владык, преследуя как рациональные интересы, так и в поддержку законных притязаний. Подобно многим итальянским правителям, Изабелла Кастильская была обязана своим положением на троне комбинации войны с дипломатией. Безжалостное восстановление общественного порядка и дисциплины было одним из ее главных достижений и большим вкладом в распространение авторитарных настроений в Кастилии. Для иллюстрации принципов управления государством, написанных Макиавелли, нет лучших образцов, чем правление Фердинанда Арагонского и Иоанна II Португальского. Верно, что это более гибкое отношение к монаршей власти и искусству управлять государством, этот культ государственной выгоды были ограничены, особенно в Испании, консервативным законодательством, равно как и неуступчивостью отдельных личностей. Тем не менее это отношение помогло подготовить умы людей к выполнению огромной задачи – политической и управленческой импровизации, с которой столкнулось правительство Испании в Новом Свете.

XV в. был замечателен внезапным ростом среди немногих талантливых и высокопоставленных людей неподдельной бескорыстной любознательности. Подобно стремлению к классическим знаниям (и, разумеется, связанная с ним), эта любознательность была одной из главных особенностей эпохи Возрождения. Сначала ее едва ли можно было назвать научной, так как она была беспорядочной и несистематической. Люди в эпоху Возрождения стремились скорее поглощать знания, нежели переваривать их, накапливать, а не отбирать их. Их любознательность гораздо сильнее проявлялась в исследовании, чем в систематизации, но она была всепоглощающей, живой, непринужденной. И пока она разъедала и постепенно ослабляла общепринятые средневековые системы знаний, она в то же время жадно и вдохновенно собирала информацию, из которой, в конечном счете, будут построены новые системы. Ее разделяли не только ученые, но и владыки, и люди дела в их окружении, особенно в Италии, но также и в Португалии и Испании. География и космография выделялись из всех предметов, но были и многие другие. Внимание, уделяемое исследованиям в области медицины в то время, особенно анатомии, хорошо известно. Менее явным, но также важным в развитии стремлений к открытиям является новое и более внимательное отношение к естественной истории. Насколько сильно исследователи и вдохновители исследований прямо и сознательно были движимы научной любознательностью, сказать невозможно на основе скудных сохранившихся данных, но на отношение исследователей к тому, что они видели, и на то, как принимали их сообщения в обществе на родине, сильное влияние оказывали эти новые настроения. Например, Берналь Диас был сильно впечатлен, но не особенно удивлен, увидев обширные коллекции растений и диких животных, содержавшихся при дворе Монтесумы; ботанические сады и зверинцы были широко распространенными увлечениями правителей в эпоху Возрождения. Ему казалось совершенно естественным, что и у Монтесумы такие же интересы. Альварадо, который поднялся к кратеру вулкана Попокатепетль (5465 м) отчасти для того, чтобы добыть серу для изготовления пороха, а отчасти из бравады и любопытства, сознательно или нет имитировал знаменитый подвиг Петрарки, совершившего восхождение (16 апреля 1335 г.) на гору Вента (Ванту) в Провансе в век, когда об альпинизме и слыхом не слыхивали. Одна из самых первых книг об Америке, написанная очевидцем событий Овьедо, «Общая история Индий» великолепно иллюстрирует этот интерес в эпоху Возрождения четким и подробным рассказом о животных и растениях. Выражением географического любопытства – бескорыстного желания узнать, что находится за горизонтом, было выдающееся произведение XV в. De Orbe Novo Петра Мартира (Пьетро Мариано Вермильи), написанное ученым-итальянцем, нашедшим родину в Испании.

Технические изобретения в XV в., не связанные непосредственно с использованием моря, служили расширению и популяризации этой растущей любознательности. Самым важным из них было, разумеется, книгопечатание, которое не только сделало возможным гораздо более широкое распространение лоций, навигационных учебников и других пособий для грамотных моряков и не только разносило вести об открытиях гораздо быстрее, чем это могли сделать рукописи, но и способствовало быстрому росту читающей публики, а делая это, создало огромный спрос на сравнительно легкое чтение – чтение, предназначенное для грамотных, образованных людей, которые не были профессиональными учеными. Этот спрос удовлетворялся отчасти романами, но в основном рассказами о путешествиях – как реальных, так и выдуманных. Например, «Путешествия» Мандевиля в XV в. имели широкое хождение в рукописи среди людей, которые не были уверены в том, реальными или нет были путешествия, описанные в книге. Но позднее она распространилась еще шире в печатном издании и достигла наивысшей точки своей популярности во второй половине XVI в., когда уже заподозрили, что это фальсификация, и тогда ее читали главным образом для развлечения. Многие серьезные книги – De Orbe Novo Петра Мартира, Paesi novamente retrovati Монталь-боддо, Cosmographia universalis Себастьяна Мюнстера (все они бестселлеры, выдержавшие много изданий) – широкая публика читала с таким же настроением; а еще позднее библиотека ни одного джентльмена не была полной без внушительных фолиантов Grands Voyages де Бри. Это лишь немногие из самых знаменитых среди сотен хорошо известных названий. Популярность книг о путешествиях и ссылок на дальние страны в пьесах и аллегориях была поразительной чертой литературной жизни XVI в. и во многом способствовала неуклонному росту интереса к исследованиям и открытиям.

Исследователи, инвесторы, которые отправляли их за моря, публика, которая аплодировала их подвигам и извлекала выгоду из их открытий, были побуждаемы сложной смесью мотивов и чувств. Поколения историков пытались разложить эту смесь по полочкам, выделить в ней элементы, на которые можно навесить ярлык «средневековый», «эпохи Возрождения», «современный» и т. д.; но она так и остается смесью. Возрождение в общепринятом понимании этого слова было в основном достижением Средиземноморья, а разведывательные исследования – Атлантики. Заманчиво было бы описывать Иберийский полуостров, с которого отплывало большинство первых исследователей, как место, где соединились средиземноморские знания, любознательность и изобретательность и вдохновили храбрых и умелых на переход через Атлантику. В этом тезисе есть много правды, но это не полное объяснение, и, связывая друг с другом Возрождение и разведывательные исследования, мы должны проявлять осторожность и не предвосхищать события. Португальские капитаны выходили в Атлантику с целью разведать обстановку задолго до того, как итальянское Возрождение оказало серьезное влияние на культуру Иберийского полуострова. Большинство этих первых плаваний – по крайней мере, те из них, о которых остались записи, – предпринимались по приказу или при поддержке португальского принца Энрике (Генриха) Мореплавателя – самого известного из предшественников и вдохновителей разведывательных исследований. Воды между мысом Святого Винсента (Сан-Винсенти) на юго-западе Португалии, Канарскими островами и северо-западным побережьем Марокко были уже известны при его жизни отважным португальским рыбакам. Принц Энрике сделал своих собственных приближенных капитанами кораблей и поставил им задачу – достичь и пройти определенные географические объекты. Так, из привычки совершать повседневные выходы в море с целью рыбной ловли и торговли вдоль сравнительно короткой полосы побережья выросла программа последовательных, хотя и прерывистых исследовательских плаваний дальше на юг. Конечно, принц Генрих (Энрике) сам не выходил в море, разве что в качестве главнокомандующего в войне с мавританским государством со столицей в городе Фес[9]. Позднесредневековые представления о поведении, подобающем королевской особе, помешало бы принцу крови принимать участие, даже если он захотел бы, в длительных исследовательских плаваниях на небольших судах, плохо приспособленных для особы его положения. Его задачей было предоставить корабли, обеспечить поддержку, организацию и награду. Можно предположить, что по крайней мере официальные цели были продиктованы личными желаниями принца. Современник принца Энрике Зурара – летописец его достижений – перечисляет мотивы, которые побудили начать исследование западных берегов Африки, и утверждает, что первым из них было желание узнать, что находится дальше Канарских островов и мыса Бохадор. Однако нет и намека на научное или бескорыстное любопытство, цель была сугубо практической. Диогу Гомиш – один из капитанов принца Энрике – вполне определенно писал об этом. В его отчете о своих плаваниях он утверждал, что принц хотел найти страны, откуда шло золото, попадавшее в Марокко по путям, проходившим через пустыню, чтобы «торговать с ними и таким образом содержать его двор». Снова знакомая формула: служи Богу и богатей. Вторым побудительным мотивом принца Энрике Зурара ставит желание открыть новые выгодные виды торговли, но настаивает, что торговля должна быть налажена только с христианскими народами, которых исследователи надеялись встретить за пределами страны мавров. Это была обычная средневековая теория. Хотя некоторые борцы за чистоту нравов полагали, что любая торговля несовместима с рыцарским званием, считалось законным лишать нехристи – ан ресурсов для разжигания войны косвенными средствами, если прямыми средствами цель не была достигнута. Третьей, четвертой и пятой целями принца, которые упоминает Зурара, были обычные цели Крестового похода: собрать сведения о силе мавров, обратить неверных в христиан и попытаться заключить союз с любыми христианскими правителями, которые, возможно, им встретятся. К этому времени по Африке распространилась старая легенда о пресвитере Иоанне, подпитываемая, без сомнения, слухами о коптском королевстве Абиссиния, и надежда вступить в контакт с каким-нибудь таким правителем связывала исследование Африки в прежними средиземноморскими Крестовыми походами.

Шестым и, по мнению Зурары, самым сильным побудительным мотивом было желание принца Энрике исполнить предсказания своего гороскопа, которые обязывали его «совершить великие и благородные завоевания и прежде всего… попытаться найти то, что было скрыто от других людей». Это тоже была общепринятая средневековая практика и напоминание о том, что во времена принца Энрике знания астрономии все еще применялись больше для предсказания судьбы, нежели для навигации. Фигура принца Энрике остается загадкой для историка, но хроника нам рисует портрет консервативной, непреклонной средневековой личности. Чертами характера, которые в наибольшей степени подчеркивали знавшие его современники – Зурара, Диогу Гомиш и венецианский купец капитан Кадамосто, были строгая набожность, личный аскетизм и одержимость идеей Крестового похода. Зурара действительно при жизни Энрике писал ему панегирики, но тем более это причина предположить, что он подчеркивал черты характера, которыми гордился сам Энрике. Что касается Кадамосто, он явно восхищался принцем; причем он не зависел от него, и у него не было причин лукавить. В том, что Энрике был одержим идеей Крестового похода, не может быть никаких сомнений. Несмотря на свою постоянную нужду в деньгах – нужду, которую духовный рыцарский орден Христа удовлетворял лишь частично, принц смирился лишь к концу жизни, да и тогда неохотно, как и с торговлей, которую начали вести его капитаны (ввиду отсутствия христианских монархов в Западной Африке) с язычниками. Он всегда был готов в любой момент прекратить непрямой Крестовый поход в форме плаваний к африканским берегам ради прямых военных походов на Марокко, если бы его августейших родственников можно было убедить участвовать в этих дорогостоящих и бесплодных авантюрах. Памятная записка, которую принц написал в 1436 г., настаивая на нападении на Танжер, и его собственное отважное и непреклонное поведение при командовании этой операцией вызывают в памяти страницы из Фруассара. Все это было далеко от Возрождения с его искренним, живым любопытством, четким практичным чувством целесообразности, страстным желанием человеческой славы, любовью к учению и искусствам. Свидетельства того, что Энрике оказывал поддержку образованию, далеко не ясны. Сам он не был особенно образованным и, в отличие от своих августейших братьев, не оставил письменных сочинений. И хотя он был щедрым покровителем моряков и картографов, история о школе астрономии и математики в Сагрише – чистая выдумка[10]. Безусловно, этот богобоязненный аскет-рыцарь не был гуманистом эпохи Возрождения.

Понятие Возрождения само по себе неуловимо, ему трудно дать определение. Один выдающийся ученый недавно напомнил нам, что Возрождение в некоторых аспектах было более «средневековым», чем считают многие историки. Однако какое бы определение ему ни давали, разведывательные исследования – начальный процесс открытий – пошли независимо от принца с его средневековыми побудительными мотивами и допущениями. Принц Энрике и его капитаны были из эпохи Средних веков. Даже Колумб, как мы увидим, начал свое знаменитое предприятие с интеллектуальным багажом, который был в основе своей средневековым и традиционным. Во второй половине XV в. движение стало набирать скорость и силу благодаря ряду жизненно важных технических усовершенствований и изобретений. К концу XV – началу XVI в. оно еще ускорилось и глубоко изменилось благодаря идеям, связанным с Возрождением в Италии и завезенным оттуда на Иберийский полуостров. Была сделана попытка определить эти идеи. Остается описать технические аспекты вопроса: финансы, организацию и инструменты.

Глава 2

Опыт торговли и финансовая поддержка

На протяжении XV в., да и большей части XVI в. Средиземное море и морская торговля на нем оставались самой важной составной частью оживленной торговой и морской жизни Западной Европы. В середине XV в. Средиземное море во многом все еще было отдельным миром. Это был большой мир, еще не уменьшившийся благодаря сравнению с миром огромных океанов за пределами Суэца и Гибралтара. Кораблю – обычному торговому судну при нормальной погоде – могло потребоваться два месяца, чтобы пройти, скажем, от Барселоны до Александрии; возможно, две-три недели – из Мессины до берберского Триполи; 10–12 дней – из Генуи до Туниса. На нем было много свободного места, да и само судно могло почти полностью само себя обеспечивать. Около 60 миллионов человек, населявших страны, граничившие с этим внутренним морем, все вместе производили большую часть продуктов, многие виды сырья и почти все товары промышленного производства, которые потребляли. Они строили свои суда и корабли и вели свою торговлю. Самая богатая, оживленная и разнообразная экономическая деятельность этого региона была сосредоточена на сравнительно небольшой площади Северной Италии, включавшей Милан, Флоренцию, Геную, Венецию и их более мелких соседей и сателлитов. Милан и Флоренция были в основном промышленными центрами с процветающей экспортной торговлей. Венеция и Генуя, крупные промышленные центры, были также и главными морскими базами огромных торговых (и военных) флотов.

Большая часть морских перевозок Северной Италии и Западного Средиземноморья вообще, как и большая часть морских перевозок везде, была связана с перевозкой банальных крупногабаритных необходимых грузов, из которых зерно было, вероятно, самым важным. Большинство крупных городов должны были ввозить необходимую его часть по морю и рекам через значительные расстояния, а во времена местного неурожая – увеличивать свой импорт по первому требованию. На Востоке Константинополь – огромный по европейским стандартам город – был большой утробой, поглощающей все зерно, которое привозили туда таким путем. Но Константинополь мог обращаться и к плодородным регионам на берегах Черного моря. Другой колосс урбанизации, Каир, имел даже еще лучшее местонахождение. Долина Нила всегда могла прокормить Каир и Александрию, и много еще оставалось. Аналогичным образом процветающие торговые города Сирии имели запасы зерна у самого своего порога. На Западе, более населенном и менее продуктивном, ситуация была более сложная. Флоренция, Генуя, Венеция, Рагуза (Дубровник), Неаполь, города восточного побережья Испании – последние в основном производили вино, или оливковое масло, или шерсть – все они импортировали зерно по морю, так как местного его производства было недостаточно или оно было ненадежным, а местный наземный транспорт дорогим. Главными поставщиками зерна для Западного Средиземноморья были Апулия и Сицилия (обе контролировались правителями Арагона, которые регулярно его импортировали). Но Западное Средиземноморье в целом редко само себя обеспечивало зерном, и города-импортеры часто прибегали к дешевому зерну из Леванта, имевшемуся там в изобилии. Венеция особенно рассчитывала на зерно с Востока; ее колонии в Эгейском море были удобным источником снабжения, и республика также регулярно ввозила зерно из Египта. Поэтому в Западном Средиземноморье существовала специализированная, сложная и неизменно гибкая морская торговля зерном. Венецианские, генуэзские, рагузские суда были большими, предназначенными для перевозки больших грузов.

И хотя зерно было самым жизненно необходимым товаром, оно было далеко не единственным крупногабаритным пищевым продуктом, который перевозили по Средиземному морю. Соль и засоленные продукты были важными статьями торговли. Венецианцы были главными перевозчиками соли, Истрия и Сицилия – главными источниками экспорта. Рыболовство было распространено повсеместно; рыбный промысел тунца в Мессинском проливе и прибрежных водах Прованса был богатейшим источником рыбы для засолки. Однако запасы средиземноморской соленой рыбы никогда полностью не удовлетворяли спрос на нее, и города Италии и Испании импортировали еще и рыбу, пойманную и засоленную в атлантических водах. На протяжении XV в. португальцы привозили тунца, выловленного в своих водах, а в самом конце века они обнаружили, что средиземноморский рынок жаждет соленой трески, выловленной у берегов Ньюфаундленда.

Другими главными пищевыми товарами, перевозимыми по морю в больших количествах, были оливковое масло, вино и сыр. Сыр разнообразных сортов возили сложными перекрестными путями из французской исторической провинци Овернь, Пармы, Милана и больше всего с Сардинии, откуда он целыми кораблями прибывал в Италию, Францию и Испанию. Южная Италия и Южная Испания были главными поставщиками оливкового масла. И та и другая, но особенно Италия, экспортировали его в обмен на зерно даже в Египет. Однако ближе к концу века экспорт оливкового масла из Андалусии получил новое направление – на Канарские острова, а еще позже – в Вест-Индию, где оно продавалось по очень высоким ценам. Средиземноморская торговля вином, раз уж виноградарство было распространено в этом регионе, не могла сравниться с целыми огромными флотилиями судов, которые отплывали из Жиронды, а позднее из Гвадалквивира и уходили в пункты назначения в Атлантике; но Неаполь обеспечивал морскими перевозками потребности Рима и городов, расположенных еще севернее. Неаполитанские вина предназначались для каждодневного использования. Выше ценились, как предметы роскоши, сладкие крепкие вина с Кипра и Крита – с родины знаменитого семейства сортов винограда мальвазия, – которые продавали по высокой цене по всему Средиземноморью от Константинополя до Генуи, а за пределами Гибралтара – в Англию. Наряду с этими более редкими сортами вин шла торговля сушеным виноградом – испанским изюмом и греческой сабзой, а также миндалем и апельсинами по тем же самым путям на венецианских и генуэзских судах. Сахар в XV в. даже в Средиземноморье по-прежнему был дорогим предметом роскоши. Крит и Кипр были его главными поставщиками, но во второй половине XV в. Сицилия и некоторые регионы Восточной Испании тоже производили его в небольших количествах. Сахар отправляли в Венецию из Мессины, в Геную – из Аликанте, Картахены и (после захвата Гранады) Малаги.

Оживленный и по меркам того времени такой густонаселенный урбанизированный регион, как Северная Италия, был вынужден ввозить не только продовольствие, но и многие виды промышленного сырья, особенно для текстильного производства. Суконное производство, основа богатства Флоренции, уже не зависело так сильно от английской шерсти, которой на самом деле уже не хватало в необходимых количествах. В основном шерсть во Флоренцию поставляли из Испании – Аликанте или Картахены, реже – из Барселоны и Валенсии. В этой торговле выделялись большие рагузские, а также венецианские и генуэзские суда. Квасцы, необходимые как протравка и дезинфицирующее средство, тоже импортировались в больших количествах; по тоннажу поставок они, вероятно, превосходили любой другой товар, за исключением, возможно, зерна. Большие залежи квасцов в Тольфе неподалеку от портового города Чивитавеккья начали широко разрабатывать в начале XVI в. В XV в. большую часть квасцов, используемых в Северной Италии, привозили из Малой Азии. Их перевозки были монополизированы генуэзскими грузоотправителями, которые осуществляли их не только в Италию, но и в Англию и Нидерланды. Сам большой размер многих генуэзских торговых судов был следствием необходимости перевозить этот объемный и сравнительно дешевый товар.

Шерстяное сукно было не единственной тканью, производимой в больших количествах в Северной Италии. Города Ломбардии, особенно Кремона, специализировались на легких и дешевых хлопчатобумажных тканях, которые широко шли на экспорт: в Германию через альпийские перевалы, в Северную Африку и Левант. Но более важным был все же шелк. В эпоху Возрождения расточительство в одежде сделало шелк серьезным соперником шерстяным тканям. И хотя импортировать шелк-сырец из Китая и Туркестана в XV в. становилось все труднее, итальянцы пытались преодолеть эти трудности, развивая шелководство у себя на родине. Верхняя Италия – крупнейший в Европе производитель шелка-сырца в наше время – тогда производила его очень мало. Сицилия и Калабрия были главными регионами, производившими шелк, который отправляли в Северную Италию из Мессины.

В то время как Флоренция была главным текстильным центром Средиземноморья, Милан был центром металлургии и производства металлоизделий, особенно оружия и доспехов. Залежи железа были настолько широко распространены, что большинство средиземноморских железообрабатывающих центров могли использовать руду, найденную поблизости, а вот медь, олово и свинец были ценными статьями дальней торговли. Медь привозили в основном с юга Германии по суше и большую ее часть реэкспортировали в Восточное Средиземноморье на венецианских судах. Англия была уже на протяжении многих веков главным поставщиком свинца и олова, которые доставляли в Средиземноморье на венецианских и генуэзских судах.

Эта торговля продовольствием, сырьем и промышленными товарами была повседневной основой процветания Средиземноморья. Более известной, к которой стремились, и для немногих удачливых купцов и капиталистов более выгодной была торговля предметами роскоши с Востока: китайскими и персидскими шелками, гораздо лучшими, чем итальянские шелка; индийскими хлопчатобумажными тканями; ревенем, выращиваемым в Китае и очень ценившимся как лекарство; драгоценными камнями – изумрудами из Индии, рубинами из Бирмы, сапфирами с Цейлона; и больше всего – пряностями. Общий термин «пряности» в позднем Средневековье включал не только приправы для консервирования и придания вкуса пище, но и лекарства, красители, парфюмерию, мази, косметику и всякие дорогие виды продуктов. Пеголотти, чья купеческая торговая книга XIV в. уже была упомянута, приводит перечень из двухсот восьмидесяти восьми различных «пряностей», включая одиннадцать видов сахара, много видов воска и смол и, что удивительно, клея. Однако самыми значимыми специями, по крайней мере по своей ценности, были те, которые в наше время и носят такое название, – ароматические приправы и консерванты, почти все выращиваемые на Востоке. Самой распространенной специей был перец. Виды стручкового (красного) перца выращивали во многих уголках тропических стран, включая (как суждено было узнать португальцам и испанцам) Африку и Новый Свет; но самые ценные виды белого и черного перца в Средние века получали из плодов piper nigrum, который выращивали на Востоке и использовали там как приправу с очень древних времен. В XV в. большую часть перца привозили в Европу из Западной Индии, но самый лучший перец рос на Суматре. Корица и тогда, и сейчас ограничивается почти одним Цейлоном. Мускатный орех (а также получаемые из его сушеной шелухи ароматные специи) выращивали главным образом на островах Банда. Гвоздику, пользовавшуюся самым большим спросом из всех специй, выращивали только на нескольких небольших островах Молуккского архипелага. Эти разнообразные и ценные товары пользовались неутолимым спросом на Ближнем Востоке и по всей Европе. Все их можно было купить на рынках специй в Западной Индии. В Средиземном море их торговлей занимались в основном венецианцы и генуэзцы, но итальянцы были только последними звеньями длинной, хорошо налаженной цепочки посредников.

Во времена расцвета владычества монгольских ханов большую часть товаров из Китая, предназначенных для Европы, перевозили по суше на спинах верблюдов и ослов по многочисленным караванным путям до конечных пунктов – портов Леванта и Черного моря. И европейские купцы довольно часто сами путешествовали вместе со своими товарами по этим путям. Г[роцветающие колонии итальянских купцов выросли в главных пунктах назначения – Константинополе и его торговом предместье – Пере, в Тане (Азов), Каффе (Феодосия) в Крыму и других черноморских портах. В XIV в. безопасный путь Пеголотти в Пекин стал чрезвычайно опасным, и поездки европейцев на Восток прекратились. Сухопутные маршруты в целом утратили свою значимость не только из-за неспокойной политической обстановки, но и по тем же физическим причинам, которые заставляли грабителей-кочевников постоянно передвигаться с места на место. Растущее обезвоживание земель Центральной Азии делало выпас скота ненадежным. Поток товаров, перевозимых по суше, уменьшился, и древние города, через которые проходили караваны, обеднели. И хотя в XV в. персидские шелка все еще привозили из Тебриза в Трапезунд, а оттуда – в Константинополь, основная торговля предметами роскоши между Европой и Дальним Востоком шла на большинстве ее этапов по морю. На ее восточном конце были китайцы, джонки которых собирали гвоздику и мускатный орех с островов Ост-Индии и доставляли их на продажу в огромный малайский порт Малакку. Торговый путь из Малакки через Бенгальский залив в Индию находился в руках купцов-мусульман, будь они индийцами, малайцами или арабами. В Индии дальневосточные грузы вместе с корицей с Цейлона и перцем из самой Индии продавались в портах Малабарского берега – Каликуте, Кочине, Каннануре, Гоа и далее севернее в портах Гуджарата. Торговля этих портов с остальным побережьем Индийского океана находилась в основном в руках арабов. От Малабарского берега их построенные из тикового дерева океанские baghlas (багалы) направлялись со своим драгоценным грузом в гавани Персии (Ирана), Аравии и Восточной Африки, совершая плавания, частота которых была связана с регулярным чередованием северо-восточного и юго-западного муссонов. Существовали два альтернативных пути из Индийского океана в Средиземное море и два главных перевалочных порта – Аден и Ормуз. Из Адена путь на север по Красному морю – этой горячей воронке, полной рифов, был медленным и опасным, и большие baghlas редко отваживались заходить в Баб-эль-Мандебский пролив. Торговлю в Красном море вели небольшие прибрежные суденышки, ходившие там в огромном количестве, – zaruqs, sambuqs и суда латинского типа, в основном египетские, курсировавшие из одного порта в другой до Суэцкого залива Красного моря, который был гаванью для Каира и долины Нила. В Персидском заливе большие корабли-бумы с двумя торцами, и по сей день являющиеся характерной чертой этого региона, возили восточные пряности и такие восточноафриканские товары, как слоновая кость, из Ормуза в Шатт-эль-Араб. Оттуда транспортировка товаров проходила речными судами и караванами верблюдов по Евфрату в Алеппо, через Багдад в Дамаск или даже через всю Малую Азию в Константинополь в зависимости от политической обстановки и преобладающего спроса. Из Константинополя, Александрии и Антиохии, Триполи и Бейрута – средиземноморских торговых гаваней для Алеппо и Дамаска – итальянские корабли везли грузы шелка и специй в Венецию и Геную. Торговые издержки и налоги на торговлю были огромными, но такими же были и прибыли. Говорили, что купец мог отправить шесть грузов и потерять пять, но при этом остаться с прибылью при продаже шестого груза.

В Константинополе итальянцы – особенно венецианцы – были доминирующей и привилегированной группой, по крайней мере до 1453 г. На Эгейском море венецианские колонии были колониями в современном смысле этого слова с действующей территориальной администрацией. На Черном море в большей степени строго торговые колонии – самоуправляемые общины деловых людей – пережили упадок сухопутной торговли шелком. Самая значимая из них – Каффа, хоть и не была уже конечным пунктом пути в Китай, оставалась крупной торговой столицей, часто посещаемой турками и татарами, а также русскими, поляками и различными балканскими народами. Здесь и на многих более мелких черноморских рынках итальянцы научились вести дела со сравнительно примитивными кочевыми народами, которым они продавали соль, грубое полотно и даже готовую одежду и покупали у них черную икру и рабов. В Алеппо, Дамаске, Александрии, с другой стороны, итальянцы были чужаками в городах, управляемых могущественными, цивилизованными, но зачастую своенравными мусульманскими правителями. Их образ жизни, условия, на которых они могли заниматься бизнесом, да и само право его вести вообще зависели от договоренностей, заключенных с правителем, которые тот мог пересмотреть или даже – как крайний случай – объявить недействительными. Основные группы торговцев занимали fondaci (от арабского слова funduq) – огороженную территорию фактории, где купцы жили и хранили свои товары. У венецианцев были две такие огороженные территории в Александрии. В пределах своей территории каждая торговая община во многих отношениях была самоуправляемой, но чиновники fondaco могли нести корпоративную ответственность за долги по договорам или преступления, совершенные членами их общины за ее пределами. Эта модель экстерриториальных факторий, иногда открытых, иногда укрепленных в зависимости от эффективности местной власти, стала знакомой характерной чертой торговой экспансии европейцев на Востоке. Если коротко, то все виды поселений, которые основывали португальцы и другие европейцы на Востоке в XVI и XVII вв., имели своих предшественников в виде итальянских поселений в позднем Средневековье на Средиземном и Черном морях.

Своей манерой вести, а также финансировать свой бизнес итальянцы демонстрировали методы, которые позднее стали использовать на Востоке все. Чтобы заплатить за ценные товары, ввозимые с Востока, они экспортировали шестяные и льняные ткани, оружие и доспехи, всю продукцию, производимую в Северной Италии, и реэкспортировали металлы – медь, свинец и олово – из Северной Европы. Их торговый баланс с восточными партнерами, однако, был обычно отрицательный, так что они также экспортировали кружева с золотой или серебряной нитью. Чтобы покрыть отрицательный баланс, итальянцы развивали в значительной степени местную торговлю, предназначенную (в предвосхищении «провинциальной торговли» на Востоке в следующем веке или двух) поддержать основную дальнюю торговлю предметами роскоши. Рабов с Кавказа, купленных в Каффе, генуэзские торговцы продавали в Александрии, где цены на них были высоки. Из североафриканских портов итальянские купцы вывозили кораллы, ценившиеся почти как драгоценные камни в Восточной Африке и поставлявшиеся туда через Александрию. Итальянцы участвовали во внутренней торговле Магриба с королевствами Южной Сахары (по крайней мере, один предприимчивый флорентинец продал ткань из Ломбардии в Томбукту) и получали благодаря этой торговле часть золота, которым они оплачивали еще более драгоценные «пряности».

Венеция и Генуя – Венеция особенно – на протяжении XV в. были центрами, из которых восточные предметы роскоши попадали в Западную и Северную Европу. Эти товары транспортировали по рекам или караванами вьючных животных через Италию, через альпийские перевалы в Южную Германию, которая в этом и многих других отношениях образовала часть внутренних территорий Венецианской республики, по морю в Марсель и вверх по течению Роны в Центральную Францию, по морю в Аликанте, Малагу, Барселону, а оттуда караванами вьючных животных – на большие ярмарки Центральной Испании, через Гибралтар ежегодными караванами итальянских торговых галер в Англию, Нидерланды и на Север. Эти ежегодные караваны торговых судов, так называемых фландрских галер, начали ходить в 1314 г. и ходили более двухсот лет. Они были одной из самых характерных черт позднесредневековой торговли и являли собой поразительный пример сотрудничества власти и частного предпринимательства. Власть обеспечивала организацию и обычно часть вооружения, хотя вооруженные корабли Венецианской республики тоже возили товары, а большинство судов каравана находились в частной собственности.

Морская торговля Италии с Левантом, Западной и Северной Европой с ее возможностями больших потерь, равно как и высоких прибылей, поддерживалась огромными накоплениями капитала. Если Венеция (опередившая Геную) была главным морским портом западного мира, то Флоренция была величайшим банковским центром с банком Медичи – на протяжении XV в. крупнейшей финансовой организацией. Его деятельность добралась до каждого уголка Европы, Леванта и Северной Африки; сюда входили не только банковские операции и обширная торговля предметами роскоши, но и торговля основными продуктами питания, особенно зерном, контроль за многими предприятиями текстильного производства и разработка месторождений квасцов. Многие другие банки во Флоренции и других городах Северной и Центральной Италии обладали огромным капиталом и широкими деловыми интересами и имели своих представителей во всех крупных городах. Размеры и эффективность организации торговли и финансов в Италии, превосходство произведенной в Италии продукции, монополия Италии на торговлю восточными товарами – все это соединилось, чтобы в большей или меньшей степени привязать в коммерческом отношении всю Европу к Северной Италии.

На протяжении века итальянская торговля неуклонно увеличивалась в объеме. Так как Италия была колыбелью торгового роста перед эпидемией «черной смерти» (чумы) и депрессией XIV в., то Италия же указала путь и к восстановлению в XV в. Однако к середине века начали появляться конкуренты; и экономические, технологические и политические изменения были благоприятны для этих конкурентов и заставляли итальянцев прибегать к все более изобретательным уловкам, чтобы поддерживать свои лидерские позиции. Северная Европа, как и Средиземноморье, имела процветающий и хорошо развитый промышленный – в основном текстильный – регион в Южных Нидерландах, который импортировал большую часть сырья. Так как поставки английской шерсти сокращались, фламандцы все больше и больше обращались к Испании и конкурировали с итальянскими покупателями высококачественной испанской шерсти. В начале века политическая связь между Испанией и Нидерландами дала фламандцам преимущество в этой конкуренции. Еще более серьезной была конкуренция в городах Южной Германии в производстве дешевого полотна и металлообработке, особенно в производстве оружия. Южная Германия была горнодобывающим районом и имела хорошие запасы и серебра, и меди. Войны и отрицательный баланс торговли с Левантом постоянно повышали потребность Италии и в драгоценных, и недрагоценных металлах, но растущий спрос на огнестрельное оружие в конце XV в. подтолкнул оружейников в Нюрнберге, вместо того чтобы экспортировать медь в Италию, импортировать олово по Рейну, отливать и экспортировать бронзовые пушки, а также доспехи и оружие из железа и стали. Немецкие оружие и доспехи – и изделия из металла вообще – были, наверное, несколько хуже итальянских, но они были дешевле.

В конце XV в. итальянцы начали испытывать относительную нехватку судов, отсюда и высокие цены на корабельную древесину в районе Средиземноморья. В 1520 г. Венецианский арсенал добился принятия закона, резервирующего все запасы дубовой древесины Истрии для использования на флоте, – зловещий знак для будущего торгового флота. Сосредоточенность венецианцев и генуэзцев на больших кораблях и торговле с далекими странами всегда оставляла большой объем местной прибрежной торговли для вспомогательного судоходства – каталонского, французского, греческого. В разнообразную прибрежную торговлю и даже в какой-то степени менее выгодную дальнюю торговлю в Средиземном море в последнее десятилетие XV в. вторглись задешево построенные и относительно небольшие атлантические корабли басков, галисийцев и португальцев. Изначально они стали заходить в Средиземное море с грузами соленой рыбы, но большое их количество здесь стали нанимать итальянские капиталисты для совершения чартерных рейсов с грузами зерна и квасцов.

Но ни один из этих элементов конкуренции или нехватка сырья не оказали серьезного влияния на господство итальянцев в торговле предметами роскоши; однако, с точки зрения итальянцев, им сопутствовало неуклонное ухудшение политической ситуации. Падение Константинополя было серьезным ударом. Оно изолировало итальянские колонии на Черном море и угрожало тем колониям, которых находились в Эгейском море. Но оно не остановило торговлю. Венецианцы нашли способы вести дела с турками или при их посредничестве, но утратили свои особые привилегии и были вынуждены платить гораздо большие таможенные пошлины на уменьшившийся объем торговли. Войны между турецкими и персидскими (иранскими) правителями к тому же периодически прерывали поставки шелка из Ирана и специй, шедших через Ормуз. К концу века Александрия стала самым надежным каналом поставок, но мамлюкские правители, понимавшие, что их власть слабеет и богатство иссякает, и подвергавшиеся угрозе со стороны турок, постоянно повышали непомерно высокие поборы с иностранных купцов в Каире и Александрии. В 1428 г. экспорт перца стал монополией египетского султана, и цены неуклонно росли. В 1480 г. венецианские торговые агенты воспротивились особенно крутому подъему цен, и султан Египта три дня держал их взаперти в их fondaco, пока не было достигнуто соглашение. Такие своевольные меры были редки, так как и мамлюкам, и венецианцам был необходим этот бизнес; а Венеция, если ее слишком притеснять, могла предпринять жесткие морские ответные меры, как по своему опыту знали мамлюки. Однако в начале XVI в. завоевание турками Египта и Сирии оставило итальянские fondaci на милость правителей, которые меньше думали о торговле и которых было гораздо сложнее запугать, чем их предшественников мамлюков. Более того, начиная с 1484 г. Италия сама подверглась ряду вторжений с севера (французов), так что к трудностям в торговле прибавились война и дезорганизация на родине.

Итальянцы могли, пока они были монополистами, переложить на своих европейских покупателей издержки на преодоление этой череды препятствий для стабильной торговли предметами роскоши. Для покупателей высокие цены подчеркивали желательность нахождения либо альтернативных источников снабжения, либо других путей к тем же источникам. Португальские моряки и испанцы из атлантических портов находились в нужном месте, чтобы попытаться провести такие поиски. У португальцев имелись многочисленный флот из небольших кораблей и моряки, закаленные рыбным промыслом в океане. Их капитаны набирали опыт и знания в средиземноморской торговле. У них была довольно хорошо организованная, хотя и ограниченная система морского инвестирования и страховки; их поощряла и поддерживала королевская семья. В самом начале XV в. и португальцы, и испанцы использовали свои островные колонии в Атлантике для производства предметов роскоши, пользовавшихся спросом в Средиземноморье. Торговые агенты португальского принца Генриха (Энрике) Мореплавателя завезли сахарный тростник и мальвазийские сорта винограда на остров Мадейра, и еще до смерти принца в 1460 г. сахар и вина сорта «Мамзи» начали там производить в экспортных количествах. Чуть позже началась эксплуатация торговых возможностей побережья Гвинеи, и перец малагетта – по всеобщему признанию, грубый и дешевый заменитель индийских сортов – стал важным объектом торговли, наряду с рабами, золотым песком, слоновой костью и гуммиарабиком. Это было полезное дополнение к товарам, ввозимым в Европу; и некоторые итальянцы, из которых одним из первых был Кадамосто, проявили интерес к этому острову и позже торговле с Гвинеей. Однако эта торговля так и не сравнилась по объему или ценности с левантийской; крупные итальянские торговые дома ее оставили без внимания.

В 70-х гг. XV в. морской на всем своем протяжении путь в Индию стал казаться практически осуществимым. В конце века (20 мая 1498 г.) португальская флотилия (четыре судна Васко да Гамы) достигла Каликута и вернулась (два судна, в июле и августе 1499 г.) в Лиссабон с грузом пряностей – впервые. В 1501 г. первая партия восточных специй из Лиссабона достигла португальской фактории в Антверпене, которая быстро стала главным центром распространения португальских специй по северо-западу Европы. Поразительно, но итальянцы не были обескуражены этими событиями, хотя, вероятно, сочли их неприятными. Они не могли помешать морской торговле между Индией и Португалией, Португалией и Нидерландами, а также принять в ней участие без риска начать войну в океане, для которой их корабли не были предназначены, а их моряки – подготовлены. Так что они продолжали вести свой бизнес. Большие торговые дома Венеции, привыкшие к превратностям судьбы, опытные в торговой дипломатии и умеющие распоряжаться огромными капиталами, сохранили свою веру в будущее торговли с Левантом, и события XVI в. подтвердили, что эта вера была оправданной. Действительно, ежегодная отправка флотилий кораблей в Англию и Нидерланды перестала приносить прибыль, и эти организованные плавания прекратились в 1532 г. Также верно и то, что в первые годы XVI в. специи на левантийских рынках были в дефиците, вызванном отчасти грабительскими действиями португальцев в отношении арабских торговцев в Индийском океане, но продлившемся и обострившемся из-за завоевания турками-османами Египта в 1517 г. В нескольких случаях между 1512 и 1519 гг. венецианские купцы были вынуждены покупать пряности у Лиссабона, чтобы выполнять заказы своих регулярных покупателей в Южной Германии и других местах. Однако итальянцы проявили поразительную гибкость, столкнувшись с встававшими перед ними трудностями. К 1519 г. Венеция пришла к соглашению с турецкими властями в Каире и Александрии и ввела жесткие пошлины на импорт, борясь с импортом, поступающим в республику с Запада. Торговля специями – или большая ее часть – вскоре вернулась на старые рельсы. В середине XVI в. объем торговли с Левантом был так же велик, как и раньше, по крайней мере он был такой же, как и у португальцев, которые везли специи вокруг мыса Доброй Надежды. Спрос Европы на специи в XVI в. казался неутолимым. В прямой конкуренции за цену и качество далеко не все преимущества были на стороне океанской торговли. Издержки и риски путешествия вокруг Африки были очень велики и имели тенденцию к росту, а португальцы не могли предложить товары, которые могли бы стать выгодными для внешнего фрахта. Они покупали специи на золото, и выручка от их продажи после плавания «обратно» должна была покрывать издержки и плавания «туда». Практически не было разницы между ценой перца, привезенного из Леванта, и перца, привезенного в обход мыса Доброй Надежды, когда он достигал Западной Европы. Возможно, была разница в качестве. Арабы и венецианцы, вероятно, были более разборчивыми покупателями, чем португальцы. Более того, широко бытовало мнение, что специи могут испортиться и потерять свой аромат в долгом морском путешествии. Этот слух, несомненно, распустили венецианцы, но он, вероятно, был основан на каких-то фактах, так как португальцы возили грузы в мешках на кораблях, имеющих течи, через широты с очень непостоянной погодой. Поэтому венецианцы, которых португальцы, открывшие путь в Индию через океан, из бизнеса не вытеснили, успешно конкурировали с ними на протяжении всего XVI в. как поставщики пряностей, по крайней мере для части Европы, и продолжали получать свои пряности старыми путями. Более того, экспортная торговля с Северной Европой товарами средиземноморского происхождения – хлопковыми и шелковыми тканями, стеклом, вином, миндалем, фруктами – продолжала расширяться и оставалась почти целиком в руках итальянцев до конца века. В течение ста лет после открытия Васко да Гамой пути в Индию средиземноморская торговля все еще имела большее значение, чем торговля с внешним миром в Атлантическом и Индийском окенах. Не ХЛТ, а XVII в. увидел ее закат. Наследниками торгового главенства итальянцев в Средиземноморье стали не португальцы, а англичане и голландцы.

Эти обстоятельства объясняют особенности торговли в начале эпохи Возрождения. Итальянские города-государства, привыкшие к монополии на ряд прибыльных видов торговли, сосредоточились в основном на сохранении и расширении этой монополии. Их корабли были предназначены, а моряки подготовлены для этого; большая их часть была непригодна для плавания по океану. И хотя итальянцы имели самые современные для того времени географические знания и самые передовые в Европе картографические умения и навыки, они принимали активное участие в исследовательских плаваниях по океану только в качестве отдельных экспертов на службе правительств других стран. У Португалии и Испании были корабли, моряки, мотивы и возможности для исследования океана; главные исследовательские экспедиции отплыли из гаваней Иберийского полуострова, и команды кораблей были укомплектованы в основном испанцами или португальцами. Однако испанцам и португальцам не хватало капитала, торгового опыта и финансовой организации, чтобы коммерческим образом использовать сделанные ими открытия. Правда, у каталонцев были относительно развитые кредитная система и методы ведения бизнеса, но их капитал был ограничен, и они по большей части мало интересовались океанической торговлей. Только в Северной Италии и Южной Германии существовали торговые и финансовые дома, достаточно крупные и хорошо организованные, чтобы предоставить средства, которых не было у испанцев и португальцев. Только прибегнув к опыту и займам капитала, накопленного в Италии и Южной Германии, испанцы и португальцы могли воспользоваться богатствами Вест– или Ост-Индии.

По крайней мере с XIII в. в итальянских городах существовало огромное разнообразие торговых и грузоперевозочных объединений, обладавших капиталом. Средневековые корпорации – торговые и ремесленные гильдии, компании, регулируемые государством, были по большей части официальными организациями, регулировавшими торговлю своих членов и заставлявшими их принимать единые для всех правила; сами они обычно не были торговыми концернами. С другой стороны, компании, создаваемые для ведения торговых дел, обычно были не корпорациями, а, скорее, ad hoc (лат. устроенный для конкретного случая) средствами для объединения либо нескольких обладателей капитала, каждый из которых вкладывал в дело свою долю, и все вместе они использовали труд других, либо нескольких партнеров, из которых одни рисковали только своим капиталом, а другие – только своими умениями или трудом, и все они имели каждый свою долю в прибыли в заранее оговоренном размере, либо нескольких активных участников предприятия, которые все вкладывали в предприятие и свой капитал, и труд, а также жили и работали вместе. Все эти виды объединений под различными названиями – commenda, societas, compagnia и т. д. – использовались в морской торговле.

В добавление к гильдиям и торговым товариществам в позднем Средневековье в Северной Италии появилось небольшое количество объединений, которые соединяли в себе некоторые черты и тех и других, что означало слияние финансового и коммерческого предприятий. Большинство таких организаций начали свою деятельность как объединения государственных кредиторов. Непредсказуемые изменения и сложности в государственных финансах обязывали итальянские города-государства давать своим кредиторам гарантии выплаты процентов или в форме права на определенные доходы государства, или в форме особых торговых или административных привилегий. В последующие века другие и более крупные государства прибегали к аналогичным методам. К XV в. такие гарантии привели в Италии к созданию корпоративных организаций кредиторов, выполнявших экономические функции. Они были двух типов. Compere были финансовыми корпорациями, обеспечивавшими определенные государственные доходы. Такой корпорацией был знаменитый генуэзский дом ди Сан-Джорджо, банк которого, созданный по особой привилегии в 1408 г., стал занимать центральное место в финансовых делах города. Второй группой корпораций были таопе — объединения отдельных людей, образованные для осуществления какого-то предприятия – военного похода, например, по поручению государства. Самым прославленным таопе была также генуэзская корпорация семьи Джустиниани. Это был колонизаторский концерн, который, помимо другой деятельности, управлял островом Хиос.

За пределами Италии большие объединения капитала были самым обычным явлением в городах Южной Германии. Известные семейные торговые дома, которые выросли там в XV в., – Фуггеров, Вельзеров, Хохштеттеров и других – напоминали огромные итальянские концерны по разнообразию своего бизнеса. Они занимались торговлей сукном, бумазеей и шелками, были связаны с импортом и распространением специй, экспортом серебра и меди в Италию и Нидерланды, а также разработкой месторождений. Горное дело с его фиксированным и контролируемым обеспечением было в те времена особенно безопасным капиталовложением. Кредитная система, известная как Verlag, давала возможность шахтерам и нанятым рабочим получать авансы в денежной или натуральной форме на инструменты и пропитание. Инвесторы извлекали прибыль в форме полученной продукции. Торговля и горное дело вместе дали возможность немецким торгово-промышленным домам вступить в более опасную область – банковское дело и международные финансы. И подобно итальянцам, они содержали сеть торговых представителей во всех главных торговых и финансовых центрах Западной Европы. И примеры методов ведения бизнеса, и их огромные финансовые ресурсы для капиталовложения были – за высокую цену – в распоряжении испанцев и португальцев для снаряжения экспедиций и совершения открытий.

Правительства стран Иберийского полуострова проявили сначала понятное нежелание допустить иностранное участие. В осуществлении торговли с Западной Африкой и Бразилией в XV и XVI вв. правители Португалии часто сдавали в аренду часть бизнеса товариществам, очень похожим на генуэзские таопе. Эти товарищества состояли из местных членов, и их капитал был невелик, как и объем их торговли. Эта тенденция к образованию торговых компаний за границей довольно развитого типа, однако, не развилась дальше в Португалии отчасти из-за нехватки капитала, отчасти из-за враждебного отношения правительства. Гораздо позже не португальцы, а голландцы и англичане проявили себя самыми способными учениками итальянцев в этом отношении. Король Португалии считал торговлю с Индией, которая стала возможной после 1499 г. (возвращения из Индии экспедиции Васко да Гамы), слишком ценной, чтобы оставлять ее отдельным людям или частным корпорациям. С самого начала она была королевской монополией и осуществлялась на средства короля на его страх и риск и на его собственных кораблях. Лицензии отдельным купцам выдавались лишь в исключительных случаях. Однако самому правительству не хватало капитала, чтобы снаряжать необходимые флоты и закупать грузы специй, которые те привозили. В 1505 г. были открыто разрешены иностранные капиталовложения. Крупную флотилию, которая отплыла из Лиссабона чуть позже[11], финансировали почти полностью иностранцы; генуэзские и флорентийские капиталовложения вместе доходили приблизительно до 30 000 флоринов, Вельзеров – до 20 000, Фуггеров и Хохштеттеров – по 4000. Прибыли от этого плавания были очень большими: свыше 175 % в год, но этот эксперимент больше не повторялся из-за недобросовестности португальцев и их промедления при их разделе. Корона предпринимала и последующие плавания, но продавала все грузы в Лиссабоне торговым синдикатам, главным образом итальянским и немецким, которые отправляли все товары в Антверпен и распродавали их оттуда. Очень часто корона продавала грузы заранее, когда они были еще в море, или брала заем под залог будущих грузов, так что в результате иностранцы предоставляли большую часть капитала и как кредиторы и посредники получали большую часть прибыли.

Торговля с испанской Вест-Индией развивалась по-другому. После неэффективного первого эксперимента с королевской торговлей королевская власть Испании передала этот бизнес в частную монополию купцам-экспортерам из Севильи, которые, естественно, были готовы хорошо заплатить за эту привилегию. Торговля осуществлялась по сложным и раздражающим правилам. Начиная приблизительно с 1526 г. она была организована – сознательно или нет – в форме караванов судов по образцу галерных флотов, которые в те времена все еще осуществляли венецианскую торговлю с Англией и Нидерландами. Внешние капиталовложения сначала поступали медленно и осторожно, так как торговля была невелика и была связана главным образом с поставкой орудий труда и продуктов питания – муки, оливкового масла и вина в бедные, ведущие борьбу за существование колонии. Большая часть этой продукции шла из Андалусии и легко могла быть доставлена севильскими грузоотправителями, которые имели опыт аналогичной торговли с Канарскими островами. Обратные грузы на этом раннем этапе включали кожи, немного сахара и золота. Однако по мере своего разрастания колонии экспортировали все больше драгоценных металлов и ценных тропических продуктов питания и требовали больше промышленных товаров, так что нужно было больше капитала для финансирования быстро растущей торговли. Негибкая, основанная преимущественно на овцеводстве экономика Испании, прежде всего Кастилии, не могла расширить достаточно быстро свою индустриальную составляющую, чтобы удовлетворить этот спрос. Севильские купцы экспортировали все больше товаров, которые были не их собственными и необязательно испанскими. Товары для торговли, которые везли корабли знаменитой экспедиции Магеллана, были поставлены Фуггерами через испанский торговый дом де Аро, являвшийся их торговым представителем. Даже после официального включения в 1543 г. в знаменитую Consulado — торговую гильдию, созданную для защиты их монополии, севильские купцы продолжали действовать не как корпоративный орган, а как отдельные представители. Как судовладельцы они торговали на комиссионной основе, экспортируя от своего имени товары, принадлежавшие другим фирмам, или принимали иностранных купцов и финансистов в неофициальные партнеры, чтобы достать капитал для покупки кораблей и товаров. Через их посредничество огромная часть торговли Испании с Вест-Индией в XVI в. фактически перешла в руки генуэзцев и торговых домов Южной Германии.

В течение некоторого времени в XVI в. – в период правления императора Карла V – немцам было даже разрешено открыто принимать активное участие в развитии колоний самостоятельно. Фуггеры, которые на протяжении многих лет владели на условиях аренды в Испании ртутными рудниками в Альмадене и серебряными в Гуадальканале, также разрабатывали рудники в Санто-Доминго (Вест-Индия) и Новой Испании (Мексика). Этим же занимались и Вельзеры; и они также предприняли в 1527 г. амбициозную и неудачную попытку создать поселение в Венесуэле. Другая немецкая фирма Эхингеров с 1528 по 1632 г. имела монополию на торговлю рабами в Вест-Индии.

Такие открытые концессии, как эти, были редкими и непопулярными и прекратили свое существование со смертью Карла V. Но международные финансисты сохранили свой контроль над торговлей и продукцией Вест-Индии ввиду настоятельной потребности в финансах правителей на Иберийском полуострове. Постоянно занимая деньги на военные расходы, показные мероприятия и даже на обычную работу администрации, монархи в XVI в. погрязли в беспорядочных долгах. Пряности из Индии, серебро из Америки текли через Португалию и Испанию в руки итальянских и немецких банкиров, которые были правительственными кредиторами, а от них распространялись по всей Европе. Иногда из-за войн или недобросовестности этот поток прекращался, и та или другая группа кредиторов становилась банкротом. Но пока была возможность, кредиторы пользовались затруднительным положением правительств, чтобы получить всевозможные торговые привилегии – от аренды рудников до контрактов по торговле рабами. На начальном этапе эпохи разведывательных исследований первые важные открытия в океане были сделаны по большей части отважными португальцами и испанцами; но за расширение открытий, основание поселений, торговлю и создание империи платили капиталисты, штаб-квартиры которых находились в старых торговых центрах Средиземноморья и Южной Германии. В эти центры в основном и возвращались прибыли. Международные финансы сделали проведение разведывательных исследовательских экспедиций делом всей Европы.

Глава 3

Корабли и кораблестроители

Корабли, используемые в великих первопроходческих плаваниях, не были специально предназначены для выполнения этой задачи и обычно не являлись выдающимися образцами кораблей своего класса и времени. Флотилия, с которой Васко да Гама отплыл в Индию в 1497 г., действительно была экипирована с большой тщательностью и за немалые деньги под опытным руководством Бартоломеу Диаша; а два корабля были специально построены для этого плавания. Эта экспедиция была главным королевским делом, предпринятым – так как Диаш уже открыл путь в Индийский океан – с большими надеждами на прибыльный успех. Даже при этом «Сан-Габриэль» и «Сан-Рафаэль», хотя они и были крепкими и хорошо вооруженными кораблями, не отличались явно по дизайну от обычных торговых судов. Другими двумя кораблями флотилии были корабль с припасами и каравелла. Свое плавание в 1487 г., в котором был открыт мыс Доброй Надежды, Диаш совершил на небольших каравеллах широко распространенного типа, который использовали португальские купцы для прибрежной торговли. Флотилию Колумба, с которой он вышел в море в 1492 г., очень экономно снарядили представители правительства, испытывавшего затруднения с финансами. Двумя кораблями его флотилии были маленькие торговые каравеллы с Рио-Тинто. Они были реквизированы у их владельцев муниципалитетом Палоса, который получил королевский приказ предоставить два судна для плавания в качестве штрафа за какую-то провинность перед муниципалитетом. Флагманский корабль был почти наверняка пао — низкое и широкое с выступающими боками грузовое судно с полным парусным вооружением, по размерам больше, чем каравелла, но сравнительно небольшое для своего класса. Оно было построено в Галисии, но зафрахтовано в Палосе Колумбом для своего путешествия. Судно оказалось негодным для сложной проводки по фарватерам Вест-Индии и потерпело крушение у берегов острова Эспаньола (ныне остров Гаити). Пять кораблей Магеллана были куплены королевским правительством в Кадисе в 1518 г. Они тоже были обычными торговыми судами, а по крайней мере один современник счел их старыми, прогнившими и небезопасными для плавания. Ни правительства, ни инвесторы в первые годы разведывательных экспедиций не обязательно разделяли оптимизм моряков-исследователей, которых они нанимали. И что вполне понятно, они не хотели рисковать первоклассными кораблями или очень большими суммами капитала на спекулятивные предприятия, в которых могли потерять целые флотилии или – даже если люди и корабли сохранятся – открытия могли не принести прибыль. Лишь позднее, когда пути уже были исследованы, а возможности получения прибыли продемонстрированы, уже можно было свободно занимать капитал на океаническую торговлю; и лишь тогда корабли стали специально строить для долгих плаваний в Индию или Новый Свет.

Я не хочу сказать, что корабли первооткрывателей были непригодны для достижения их целей. Их успехи доказывают обратное. В конце XV в. еще не было накоплено достаточно опыта плавания по океану, на котором мог бы быть основан дизайн кораблей исследователей. Военные корабли того времени, безусловно, были менее подходящими, чем торговые суда. Спустя века, когда в распоряжении капитана Кука уже был накопленный предшественниками огромный опыт[12], а за ним стояли ресурсы Британского адмиралтейства, он выбрал большое парусное грузовое судно, используемое в северных странах для перевозки угля, для своих долгих исследовательских плаваний. Одной из самых поразительных деталей всей истории разведывательных исследовательских экспедиций является тот факт, что первые плавания с их очень длинными переходами по неизведанным водам океана смогли совершить, а один раз совершив, регулярно повторять, корабли, построенные для обычной торговли в Западной Европе. Веком раньше такие достижения были бы немыслимыми. Корабль в XIV в. с попутным ветром и при других благоприятных обстоятельствах мог предположительно достичь Америки, идя по прямой. Но такое случайное открытие никоим образом не могло бы привести к повторным плаваниям с целью поселения и торговли. XV в., на самом деле, был периодом очень быстрых изменений и развития дизайна европейских морских кораблей; это развитие сравнительно мало было подвержено влиянию конкретных нужд – необходимости совершения открытий в океане, но которое тем не менее было обязательным условием успешных плаваний по океану.

В позднем Средневековье регион Средиземного моря был местом не только самой оживленной и выгодной торговли в Европе, но и имел самые старые и крепкие традиции кораблестроения. Эту традицию отчасти сформировали геофизические условия – отсутствие приливов и отливов, сравнительно долгий период благоприятной погоды во внутреннем море, а отчасти – особые мореходные и торговые требования Римской империи. Две главные особенности средиземноморского судоходства, унаследованные со времен империи, продолжали существовать и на протяжении Средних веков: использование очень больших и тяжелых, медленных и неповоротливых деревянных судов для перевозки объемных грузов, таких как зерно; опора на весельные суда для работы, требующей маневренности и скорости.

Весельные галеры были традиционными военными кораблями Средиземноморья и оставались в этом регионе главным компонентом боевых флотилий до XVII в. Галерные флоты в спокойную погоду могли маневрировать с точностью современных оснащенных эскадр; но им, построенным для скоростного передвижения, не хватало и дальности действия, и мореходных качеств. Большинство боевых галер имели легкую конструкцию. Галеры, заложенные на средиземноморских судоверфях в XV в., имели длину 120 футов (36,6 метра) и более, лишь около 15 футов (4,5 метра) в ширину и высоту надводного борта 5–6 футов (1,5–1,83 метра). Обычно у них одна мачта была выдвинута вперед, и ее единственный парус при попутном ветре служил либо для увеличения скорости, либо для того, чтобы дать отдых гребцам. Такие корабли были беспомощны в бурном море и совершенно не подходили для условий Атлантики, хотя испанцы успешно использовали легкие галеры в конце XVI в. в борьбе с пиратами (в том числе англичанами) в Карибском море, где условия были в чем-то сходны со Средиземным морем.

В конце XIII – начале XIV в. главный прорыв был сделан в развитии конструкции галер. Приблизительно в это время средиземноморские государства – особенно Венеция – начали строить в добавление к традиционным легким галерам небольшое количество огромных галер – более крупных судов более крепкой конструкции с относительно большей высотой надводного борта и соотношением длина/ширина, не превышающим шесть к одному. Их можно было использовать на войне, и в таковом качестве они применялись в XVI в., особенно в битве при Лепанто (1571 г.). Но в XV в., в период их самого быстрого развития и самой плодотворной эксплуатации, галеры использовали в коммерческих целях. Приблизительно двадцать больших галер выходили в море из Венеции каждый год. Большинство из них были построены на вервях морского Арсенала и закупались или – чаще – фрахтовались у государства транспортными компаниями, которые их эксплуатировали. Они обеспечивали регулярные перевозки из Венеции в Константинополь и Александрию и промежуточные порты и доставляли паломников на Святую землю (Палестину), когда позволяла политическая обстановка. Они могли плавать и плавали в Атлантике, по крайней мере летом. Знаменитые флоты, которые на протяжении двухсот лет и более ходили в Кадис, Лиссабон, Брюгге и Саутгемптон, состояли из больших галер. Они были способны показывать удивительные результаты. В одном известном случае в 1509 г. при внезапно возникшей угрозе войны фландрские галеры получили приказ немедленно возвращаться на родину и проплыли из Саутгемптона в Отранто (Таранто) приблизительно 2500 миль за 31 день. Это были трехмачтовые суда, и когда они находились в море, то полагались главным образом на свои паруса. Из-за своих размеров и веса они могли проходить на веслах лишь небольшие расстояния и использовали весла только для входа и выхода из гавани, в затишье или в экстренных случаях. Эта практика имела то преимущество, что давала им возможность точнее соблюдать график движения, чем обычным парусным кораблям, и делала их быстрее и надежнее в долгих плаваниях. И даже если эти галеры не были снаряжены для ведения боевых действий, это были мощные суда, способные к энергичной обороне особенно потому, что гребцы на них (в отличие от большинства боевых галер) были наемниками, которым можно было доверить оружие. Надежность была характеристикой, которая главным образом привлекала на большие галеры и пассажиров, и фрахт. Их главным недостатком были трудность и дороговизна комплектации их командой и ограниченное грузовое пространство. Галере, перевозящей всего лишь 200 или 250 тонн товаров, нужна была команда из 200 человек. Ставки страхования были ниже, чем для парусных судов, но фрахтовые ставки были гораздо выше, так что экономически выгодно было перевозить товары, имеющие большую ценность, в небольшом объеме. Закон Венецианской республики требовал от своих граждан, чтобы все пряности и аналогичные товары перевозились на галерах отчасти для того, чтобы обеспечить безопасность грузов, а отчасти для того, чтобы защитить построенные государством галеры от конкуренции со стороны парусных судов. Такая защита стала неэффективной, когда разрушилась венецианская монополия на торговлю пряностями, а конструкторы и моряки совместно создали парусный корабль, который стал соперничать с большими галерами в надежности и прочности и при этом требовал гораздо меньшую по численности команду.

Большая команда, необходимая для того, чтобы управлять галерой, не только повышала ее эксплуатационные затраты, но и ограничивала дальность ее плавания. Галера не могла везти в добавление к товарам запасы продовольствия для прокорма большого количества людей в долгом плавании далеко от суши. По этой причине большие галеры, которые в зените своей популярности в XV в. были, вероятно, самыми надежными и эффективно выполнявшими свои задачи судами, бороздившими европейские воды, не сыграли значительной роли в разведывательных исследованиях. Моряки смогли пересекать огромные океаны только тогда, когда обрели достаточную уверенность в парусных кораблях, чтобы оставить свои весла на берегу.

Средиземноморский средневековый парусник на первый взгляд был даже еще менее подходящим судном, чем большая галера, для плавания по океану; но он был больше, чем галера, более адаптируемым и легче поддавался влиянию изобретений из внешнего мира – хоть с Индийского, хоть с Атлантического океанов. В истории парусных судов, как и в истории галер, важные изменения произошли в XIV в., но XV в. был периодом их самого быстрого и революционного развития. На протяжении тысячи лет после распада Римской империи большие корабли – или, по крайней мере, их корпуса – строили в Средиземноморье во многом такими, какими их разработали римляне. Крепкий каркас из шпангоутов и поперечных балок возводили над килем, форштевнем и ахтерштевнем и скрепляли вместе железными болтами. На этот каркас настилалась деревянная обшивка с помощью металлических гвоздей или деревянных клиньев. Обшивка настилалась вгладь из конца в конец, а швы конопатили паклей и смолой. Через определенные промежутки выделялись более толстые доски обшивки – вельсы, чтобы защитить остальные от истирания или ударов. Часто из обшивки торчали концы поперечных балок – любопытная особенность, предназначенная, возможно, обеспечить дополнительную защиту или просто означавшая сложность нахождения косослойной древесины в средиземноморских лесах. Впереди обычно находилась небольшая судовая надстройка (или ее вообще не было), но корма была высокой и заполненной и поддерживала ступенчатую надстройку, в которой находились каюты. На многих кораблях, особенно во время долгих Крестовых походов, были большие кормовые отверстия у ватерлинии для погрузки лошадей – свидетельство крепости конструкции этих средиземноморских кораблей. Управление осуществлялось с помощью боковых рулей. Форштевень, ахтерштевень и киль были изогнутыми – самая характерная черта, отличавшая все южноевропейские корабли. Даже когда в позднем Средневековье в Средиземноморье стало принято вешать один руль на ахтерштевень, сначала он имел форму ятагана, чтобы соответствовать изгибу ахтерштевня. В море, где не бывает приливов и отливов, такая форма имела важные преимущества, так как давала возможность кораблю, случайно севшему на мель, вновь оказаться на плаву благодаря перемещению груза вперед или назад. С другой стороны, корабль с изогнутым килем не мог стоять на берегу. Если корабль шел на буксире, то его нужно было закреплять на берегу – важнейшая операция с большим и тяжелым кораблем. Очистка днища, повторное конопачение и другие подводные ремонтные работы обычно выполняли тогда, когда корабль накреняли в мелких водах и кренговали с помощью снастей на мачтах. Этот неудобный способ – потому что при этом деформировались мачты и потому что обшивка не могла высохнуть перед конопачением – среди иберийских моряков получил название querena italiana. Этот способ просуществовал не один век до тех пор, пока не исчезла причина им пользоваться, и создавал морякам, совершавшим плавания через океан, немало проблем.

Два отчетливых внешних влияния оказали воздействие на средиземноморское судоходство в Средние века: влияние арабов с западного побережья Индийского океана и влияние кораблестроителей с атлантического побережья Северо-Западной Европы. В Новое время большие арабские суда обычно строили на основе каркаса из ребер и стропил, а обшивка прикреплялась к ребрам с помощью клиньев или деревянных нагелей. У некоторых особенно больших baghlas (багалы), которые регулярно совершают торговые рейсы между Восточной Африкой и Персидским заливом, а иногда и пересекают Индийский океан, есть массивная транцевая корма, зачастую резная и позолоченная. Все эти особенности были переняты у европейских судов со времен вторжения португальцев в Индийский океан. В Средние века арабские корабли были двухсторонними, каковыми некоторые из них и по сей день являются, особенно bourns (бумы) в Персидском заливе. Доски обшивки соединялись встык с помощью кокосового волокна (койры), и каркас, необходимый для крепости корпуса, делали после завершения остова корабля. Сохранение этого примитивного метода скрепления приблизительно до 1500 г. трудно объяснить. Арабам было хорошо знакомо железо, и они могли получить его из Индии или Египта. Более того, тик – самая распространенная кораблестроительная древесина в Индийском океане – это маслянистая древесина, которая сохраняет железо, в отличие от дуба, который способствует его коррозии, поэтому построенные из тикового дерева корабли не подвергаются разрушению от наличия железного крепежа, а корабли, построенные из дуба, подвергаются.

Позднее корабли из тикового дерева со скрепленной железом обшивкой доказали свою прочность и надежность. Вероятно, затраты были решающей причиной: железо было дешевым, кокосовое волокно – и дешевым, и имелось в изобилии. Сшитые кокосовым волокном доски обшивки также образуют гибкую поверхность, подходящую для использования в волнах прибоя. Но такая обшивка совершенно не подходила для больших кораблей вроде тех, что были распространены в Средиземноморье, даже если бы там можно было достать кокосовое волокно. В настоящее время даже в Индийском океане она встречается только в очень удаленных уголках. Поэтому арабы очень мало способствовали развитию строительства корабельных корпусов в Средиземном море. В этом отношении их суда мало изменились за последние тысячу лет.

Латинский парус – единственный тип паруса, который можно было увидеть на арабском судне, имеет треугольную или почти треугольную форму, привязан к длинному брусу и поднят косо по отношению к мачте. Сама мачта обычно имеет выраженный наклон вперед. Латинский парус является характерной особенностью ислама, как и сам полумесяц. Это очень эффективный многоцелевой парус для малых и средних судов. Место и дата происхождения латинского парусного вооружения неизвестны. Возможно, в Леванте во времена Византии, но в целом доказательства свидетельствуют в пользу Индийского океана и более ранней эпохи. Изобрели ли арабы треугольный парус или нет, но он распространился по всему Средиземноморью вслед за арабскими вторжениями. До той поры средиземноморские корабли сохраняли квадратное парусное вооружение римских времен: одна-две мачты с одним квадратным парусом на каждой и с одной веревкой с каждой стороны, которая служила то галсом, то шкотом. И хотя малый парус artemon, предшественник современного бушприта, вероятно, придавал некоторую маневренность судну, римский квадратный парус служил только для плавания с попутным ветром. Если ветер был неблагоприятным, то корабль с таким парусным вооружением должен был либо тащиться на веслах, если это позволяли его размеры и конструкция, либо оставаться в гавани. Аналогичным образом смена ветра, когда корабль находился в море, могла создать серьезные трудности. Треугольный парус имел много преимуществ, из которых повышенная маневренность была самой важной. Однажды появившись, такое парусное вооружение вскоре вытеснило квадратный парус сначала в Леванте, а к XI в. стало обычным не только в Средиземноморье, но и на тех берегах Атлантики, где было сильно влияние арабов: в Андалусии и Португалии.

Треугольный парус, получивший развитие в Средиземном море, несколько отличается от своего аналога или предшественника в Индийском океане. Арабский треугольный парус чрезвычайно мешкообразный, обычно он скроен таким образом, что передняя часть паруса отрезана, оставляя короткую переднюю шкаторину. Новый средиземноморский латинский парус – треугольный, с более плоской конфигурацией и реем, плотно прилегающим к мачте посредством бейфутов. Все эти усовершенствования подчеркивают превосходство латинского паруса над отжившим свое квадратным парусным вооружением, на смену которому он пришел. Треугольный парус проявляет себя гораздо лучше на ветру, чем квадратный, потому что его рей обеспечивает длинный и жесткий передний край. Он более универсальный, и путем разнообразных, хоть и немного трудоемких, регулировок браса, галса и шкота его можно установить для практически любых ветровых условий. Для него требуется лишь простейший стоячий такелаж. На самом деле на многих судах с такими парусами ванты устанавливаются только с наветренной стороны. Эта простота такелажа делала его в Средние века особенно подходящим для судов, на которых использовались и весла. Высокий концевой отсек дает парусу преимущество при маловетрии и плавании по закрытым руслам и устьям рек, о чем можно судить по ходовым качествам ghaiassas в дельте Нила в наши дни. Лучше всего он проявляет себя, когда на траверзе сильный ветер, и при таких условиях судно с треугольным парусом, особенно маленькое, имеет поразительную возможность развивать большую скорость. Несколько хуже он ведет себя, когда судно на ходу. Огромный грот, выдвинутый вперед, склонен «зарывать» носовую часть судна, которое будет непредсказуемо отклоняться от курса при попутной волне или с малейшими изменениями ветра; и с такой парусной оснасткой неожиданный поворот через фордевинд может быть очень опасным.

Каким бы красивым и эффективным ни был треугольный парус, у него есть несколько недостатков. Оснащенное таким образом судно не может легко лечь на другой галс. Некоторые небольшие средиземноморские суда – александрийские фелуки, например, – могут идти по ветру и для коротких смен галса будут держать рей с наветренной стороны мачты; но более крупные суда не могут делать это без риска и серьезных потерь работоспособности, так как мачты не оттянуты вперед, и напряжение, вызванное установлением огромных парусов сзади, может быть опасным. По этой причине суда с треугольным парусным вооружением любого размера почти всегда поворачивают по ветру. Парус поднимается, галс тали и ванты ослабляются, а шпор рея оттянут к подножию мачты; шкот протягивают вперед, рей держат круто к ветру, в то время как корма раскачивается поперек ветра, а галс тали и ванты устанавливают на новую наветренную сторону; затем выбирают шкоты на новый галс. У паруса нельзя взять рифы.

Большинство судов с треугольным парусным вооружением везут два или три набора парусов разных размеров для разных погодных условий. Паруса трудно свернуть на реях; реи опускают при вхождении в гавань и снова поднимают, когда надо ставить паруса. Все это трудоемкие операции, особенно потому, что каждая мачта несет только один парус, паруса обязательно большие, а рангоуты, необходимые для того чтобы их носить, длинные, тяжелые, и с ними нелегко управляться. Длина главного рея обычно равна общей длине корабля. Он состоит из нескольких сегментов, скрепленных встык или в замок, суживающихся к концевому отсеку. Дополнительный сегмент можно прикрепить к концевому отсеку в хорошую погоду или убрать его в плохую. Есть ограничение на размеры рея, который, в свою очередь, ограничивает размеры корабля. Арабы, мастера плавания под треугольным парусом, так и не решили эту проблему. В позднем Средневековье средиземноморские моряки нашли частичное решение, установив три мачты вместо двух, что было обычно для Индийского океана. Даже при этом их самые большие торговые корабли с латинским парусным вооружением не имели достаточно парусов и поэтому двигались медленно. Количество мачт можно было увеличивать. Суда с латинским парусным вооружением нельзя строить, выходя за рамки сравнительно скромных размеров без потери работоспособности, и им всегда требуется большая команда в соответствии с их размерами, чтобы управляться с тяжелыми рангоутами. Большая венецианская галера с ее тремя большими латинскими парусами, имея полностью укомплектованную команду, в добавление к гребцам и бойцам имела еще и пятьдесят моряков. Даже без весел суда с латинским парусным вооружением были дорогими ввиду затрат на рабсилу. Неуклонный рост экстенсивной торговли объемными и сравнительно дешевыми товарами вроде зерна, соли и квасцов в позднем Средневековье создавал спрос на парусные корабли, которые были бы дешевы в эксплуатации. С такими грузами грузоотправители могли принять судно менее маневренное, чем судно с латинским парусным вооружением, менее надежное, чем галера, при условии что эксплуатационные издержки – которые означали главным образом фонд заработной платы морякам – были малы. Чтобы удовлетворить этот спрос, средиземноморские кораблестроители снова позаимствовали и адаптировали чужие конструкции – на этот раз из атлантического судоходства Северо-Западной Европы.

Моряки атлантического побережья от Балтики до Галисии разработали правила проектирования кораблей независимо от средиземноморской традиции, отличавшиеся от нее во многих аспектах. У их кораблей были прямые кили, так что они могли легко садиться на мель во время отлива. Их ахтерштевни были прямыми, и с очень давних времен у них был кормовой руль, укрепленный на столбе посредством рулевых крюков. Корабли имели обшивку внахлест – с перекрывающими друг друга досками, укрепленную с внутренней стороны шпангоутами, которые, по крайней мере в некоторых случаях, вставлялись по завершении строительства корпуса корабля. С внешней стороны обшивку внахлест защищали и укрепляли выступающие планки, приколоченные гвоздями к концам поперечных балок, а также вертикальные кранцы или ростры, через определенные промежутки пересекавшие планки в некоторых случаях по всей длине корабля, в других случаях – только в местах, где требовалось дополнительное усиление, – ниже носовой части и за башнями. Эти башни и ростры, которые их поддерживали, были явно характерными особенностями северных кораблей, построенных для плавания в бурных и непредсказуемых водах; у них не было изящных линий некоторых средиземноморских судов; они были низкими, широкими и плавучими, и моряки на них мало пользовались веслами по этой же причине, а их сравнительно примитивное парусное вооружение давало им небольшую маневренность. Поэтому защита таких кораблей от врагов была главным образом оборонительного характера, а их строители стремились дать им, как и крепостям на берегу, преимущество укрепленной высоты. Изначально деревянные башни с зубчатыми стенами на носу и корме для лучников были временными конструкциями; и во многих северных портах были гильдии строителей таких башен. Особых ремесленников нанимали, чтобы добавлять такие башни на корабли, предназначенные для плаваний в опасных водах, или снимать их, когда те уже были не нужны. Однако в XIV в. такие укрепленные убежища все чаще становились постоянными деталями надстройки. К началу XV в. вместо укреплений на носу и корме судна – непрочных квадратных башен, не имеющих отношения к дизайну корпуса корабля, – появились ют, который превратился в рубку на палубе, и бак – высокая треугольная платформа, покоящаяся на колене форштевня. Обе башни долго сохраняли свои зубчатые оборонительные фальшборты. Их строили из более тонких досок, чем сам корпус корабля, над главной палубой, которая тянулась, не прерываясь, из конца в конец судна.

Большинство северных торговых судов в XIV в. имели только одну мачту с поперечным реем, состоявшим из одного массивного поперечного бруса, на который складывали большой квадратный парус. Однако, хотя квадратные паруса и использовались постоянно на Севере, чему не мешало влияние арабов, они усовершенствовались и перестали быть примитивным парусным вооружением древних времен в нескольких важных аспектах. Обычно парус был свернут на рее, и доступ обеспечивался выбленками на вантах, что было сугубо северной особенностью. Галсы и шкоты были отдельными веревками, позволявшими кораблю лавировать, не убирая паруса. Беседочные узлы регулярно применяли для удержания боковой шкаторины паруса против ветра, а рифление – чтобы уменьшить парус, так как риф-сезени пересекали весь парус через равные интервалы. Прямое парусное вооружение, снова появившееся в Средиземноморье, во многих отношениях превосходило римские прямые паруса, которые во время «темных веков» раннего Средневековья уступили место треугольному парусу сарацинов.

Северные торговые корабли, построенные описанным выше образом, имевшие парусное вооружение и широко известные как коти, пришли в Средиземноморье вслед за крестоносцами и торговали там во все возрастающем количестве в XIV в. Многие из них были с берегов Страны Басков, и баскам, а также другим иберийским морякам принадлежит инициатива последовавшей комплексной гибридизации. Коти, хоть и были неуклюжими и медленными, привлекали внимание благодаря своей вместительности, простоте парусного вооружения и небольшим командам для управления ими. Кораблю с латинским парусным вооружением, перевозившему в Средиземном море, скажем, 250 тонн груза в XIV в., требовалась команда численностью 50 человек; кораблю с прямым парусным вооружением и такой же грузоподъемностью – только около двадцати плюс вдобавок, возможно, полдюжины юнг. Прямое парусное вооружение не вытеснило латинский парус из Средиземноморья так массово, как латинский парус вытеснил прямой парус четырьмя-пятью веками раньше. Латинское парусное вооружение сохранилось на небольших кораблях прибрежного судоходства, на всех кораблях, оснащенных веслами, и вообще на кораблях, которым требовались маневренность и скорость. Однако к 1400 г. прямой парус был широко принят на вооружение больших, медленных и вместительных торговых кораблях в большинстве регионов Средиземноморья.

Частично вернувшись к прямому парусу, средиземноморские моряки не довольствовались им, как моряки из более северных стран Европы. С характерной для них изобретательностью они начали приспосабливать его так, как подсказывала им их собственная практика обращения с латинскими парусами. К скрепам, которые поддерживали северный прямой рей, они добавили подъемник у кронштейна рея, так что появилась возможность использовать более длинные и тонкие реи, которые (как латинские реи и в отличие от северных реев) обычно состояли из двух перекладин, крепко связанных вместе и перекрывавших друг друга у прикрепленного к середине рея свернутого паруса. Привыкшие к такелажу у основания и наивысшей точки латинского рея, они вскоре заменили одну веревку на рее, как это было принято на северных судах, на более мощные брасы и шкентеля брасов и приладили такелаж к булиням. В паруса вставляли клинья, чтобы создавать отдельные полости, наполненные ветром, по обеим сторонам от срединной линии. Чтобы приводить к ветру, использовали бортовые скулы судна в добавление к булиням. Это были лини, прикрепленные к коушу в центре основания паруса; они проходили вокруг мачты через коуш и дальше вниз к палубе, разглаживаясь в середине паруса, в то время как булинь придавал жесткость боковой или задней шкаторине паруса. Эти приспособления были очевидными улучшениями и вскоре распространились и в Северной Европе. Им следует противопоставить два полезных приспособления северян, которые на протяжении многих лет отказывались перенимать средиземноморские моряки: выбленочные тросы и риф-сезни. Вместо выбленочных тросов в вантах они по-прежнему использовали для доступа к реям и марсам скок-ванты до верха мачт. Этот ограниченный и неудобный доступ был отражением некоего консерватизма; средиземноморские моряки, привыкшие к латинским парусам, не сразу переняли практику северян убирать паруса на реи, а на протяжении нескольких лет продолжали опускать реи, как они это всегда делали. Соображения обороны тоже могли играть свою роль, так как без выбленочных тросов вражеские моряки, идущие на абордаж, не могли легко взобраться на марс. Отсутствие таких тросов до конца XV в. служило отличительной чертой южных кораблей с прямым парусным вооружением от северных с аналогичным во всех других отношениях парусным вооружением и одинаковой постройки. Вместо риф-сезеней южане использовали бонеты – дополнительные полосы холста, которые в хорошую погоду можно было привязывать к основанию главного нижнего паруса и убирать – в плохую. Использование этих бонетов, которые не смогли вытеснить риф-сезени, распространилось в Северной Европе наряду с другими средиземноморскими модификациями прямого парусного вооружения. И хотя риф-сезени были широко распространены в парусном оснащении северных кораблей приблизительно до 1450 г., после этой даты приспособление южан стало применяться повсеместно.

У северного кога, как мы уже видели, обычно была одна мачта. Средиземноморские моряки привыкли к двух– или трехмачтовым кораблям и, перенимая и изменяя конструкцию кога, они, естественно, добавили дополнительные мачты к одной главной мачте. Изначально это делали одним из двух способов: путем установления короткой фок-мачты обычно с одним прямым парусом, получая простейшее бриговое парусное оснащение; или путем установления бизань-мачты обычно с треугольным парусом, получая парусное оснащение как у кеча (небольшое двухмачтовое судно. – Пер.). Оба этих способа, но особенно второй, сильно улучшили управляемость базового кога с прямыми парусами и его ходовые качества при изменении направления движения судна. Второй способ был, вероятно, более распространен, но оба они были повсеместно в ходу приблизительно к 1430 г. На одном корабле можно было скомбинировать оба способа: поставить прямые паруса на фок-мачте и грот-мачте и латинские – на бизань-мачте. Такой трехмачтовый гибрид появился около 1450 г., и на протяжении более двухсот лет латинские паруса были задними парусами на всех европейских трехмачтовых кораблях. К 1450 г. средиземноморские моряки также обнаружили еще одно важное преимущество прямого паруса – легкость, с которой большой по площади холст можно разделить на части для удобства обращения с ним. Первым шагом в этом направлении было добавление марселя (топселя) сначала размером с носовой платок, который выбирался не к рею – это пришло позже, – а к кромке марса. Другие добавления последовали в конце XV в.: шпринтовый парус, привязанный к рею ниже бушприта, полезный при поворотах носовой части судна при выходе в море; на некоторых больших кораблях – фок-марсель; на некоторых – дополнительная бизань-мачта и тоже с латинскими парусами, хотя эта бизань исчезла к середине XVI в. Настоящая революция – союз между прямым и латинским парусным вооружением, между Атлантикой и Средиземноморьем – произошла на коротком промежутке времени длиной приблизительно 20 лет в середине XV в. Результатом этого тесного союза стал базовый барк – прямой предок всех кораблей с прямым парусным вооружением эпохи разведывательных исследований и более поздней великой эпохи плаваний. Новый и плодовитый гибрид, он быстро распространился не только по Средиземноморью, но и лишь с незначительными местными отличиями на всем побережье Европы.

Применять эти специальные термины – барк, бриг, бригантина, кеч – к кораблям XV в. – это, конечно, анахронизм. Корабли того времени классифицировались не по своему парусному вооружению, а по конструкции и назначению их корпусов и по размерам. При адаптации средиземноморского корабельного корпуса к атлантическому прямому парусному вооружению произошедшие изменения имели такие же глубокие последствия, как и изменения, вызванные приспособлением прямых парусов к средиземноморским рангоутам и парусному вооружению. От боковых рулей вскоре отказались в пользу кормового руля. И хотя изогнутый киль и ахтерштевень еще сохранялись несколько лет, к 1450 г. механические преимущества прямого ахтерштевня получили всеобщее признание. Киль стал прямым, чтобы прямо сопрягаться с ахтерштевнем, и образовавшийся в результате этого угол был заполнен толстым брусом для скрепы штевней с килем – дейдвудом. Башни на корме и носу северных судов появились и на южных больших судах; открытые арки под ними давали доступ с палубы к жаровне и канатам на носу судна, к каютам на корме. Полуют, на котором стояла кормовая надстройка, убрали, так что на кораблях и южан и северян эти башни были приблизительно одной высоты; полубак даже имел преимущества по высоте на некоторых кораблях и тем самым поменял давнюю средиземноморскую традицию делать носовую часть низкой, а корму – высокой. Однако, наоборот, некоторые превосходства в конструкции кораблей южан остались на Юге и распространились на Север, особенно это касалось строительства каркаса из шпангоутов и бимсов и обшивки судна вгладь, прибитой к шпангоутам гвоздями. Обшивка судна внахлест так и не прижилась на Юге, но ее использовали иногда при обшивке башен и в легкой обшивке ниже полубака. Даже на Севере она исчезла с большинства больших кораблей в конце XV в. Определенные внешние особенности, такие как крепежные утки и ростры, изначально ассоциировавшиеся с обшивкой внахлест, пережили все эти перемены на какое-то время, но к середине XVI в. эти рудиментарные остатки строительства внахлест уже быстро исчезали.

Все эти изменения во внешнем виде и парусном вооружении можно проследить на рисунках, картинах и печатях того времени. Изменения в размерах труднее проследить из-за отсутствия достоверных цифр. Нам не известно ни одно из размерений ни одного из кораблей Колумба. В ссылках на корабли того времени часто упоминаются цифры грузоподъемности, но тонна как единица измерения корабля неточна и варьировала в зависимости от страны, а часто и порта. В конце XV в. и на протяжении большей части XVI в. в большинстве европейских стран считалось, что единицей, используемой для расчета платы за перевозку груза и портовых пошлин, является полная грузоподъемность судна при нагружении его каким-нибудь обычным товаром, регулярно перевозимым в данном регионе. Товарами, которые чаще всего брали за стандартный образец, были вино, оливковое масло или соль. В Севилье и на атлантическом побережье Испании и Португалии в целом таким стандартным товаром было вино, а единицей стандарта – tonelada, равная двум пайпам (962 литрам). Два пайпа вина в бочке весили около 2000 английских фунтов (около 907 кг) и вмещали от 40 до 45 кубических футов (от 1,13 до 1,27 кубического метра) жидкости; но среднее пространство, которое они занимали в трюме, предоставленное для днищ бочек, и неиспользуемое пространство в обоих концах корабля было значительно больше. Английская тонна, произошедшая от слова tonneau, связанного с торговлей бордоским вином, была больше приблизительно на одну десятую; botta из венецианской торговли вином была меньше приблизительно на две пятые. Выражая размер кораблей раннего периода разведывательных исследовательских походов, испанская tonelada была самой распространенной и удобной единицей. Тоннаж определяли эмпирическим путем исходя непосредственно из загрузки. И не раньше середины XVI в. в портах появились таблицы эквивалентов различных видов товаров. Серьезные попытки вывести формулу для вычисления грузовместимости из размерений корабля были предприняты еще позже. Опытные моряки или портовые чиновники могли достаточно точно вычислить на глаз вместимость корабля средних размеров; но грузоподъемность очень больших судов была предметом широко варьирующих и, вероятно, сильно преувеличенных догадок.

Сложное взаимодействие идей северян и южан к концу XV в. привело к появлению среди кораблей большого разнообразия «гибридов», сильно варьирующих по размеру и отличавшихся друг от друга дизайном согласно тому, какую долю особенностей северных или южных кораблей они имели. Во всем этом смешении комбинаций выделялись два крайних типа, несмотря на многочисленные варианты, как узнаваемо определенные. Суда, известные в большинстве европейских стран как каракки, были самыми большими торговыми кораблями. Каракки грузоподъемностью 600 тонн не были редкостью в Южной Европе, а некоторые, по отзывам, превышали 1000 тонн. Они были широкими и грубоватыми, как старые северные коги, крепкие, с обшивкой вгладь, большими и хорошо развитыми башнями, тремя мачтами с прямым парусным вооружением на фок– и грот-мачтах и латинским – на бизани. Появилась тенденция включать башенные структуры в конструкцию корпуса с внешними вельсами, идущими параллельно кривизне борта, но с отверстиями на уровне внутренней палубы, чтобы наилучшим образом использовать межпалубное пространство. Ют (кормовая надстройка корабля), особенно в XVI в., становился все более вычурным с выступающими один над другим кормовыми подзорами, как на высоконагруженных судах со шкафутами, нарисованных Питером Брейгелем Старшим. Такие массивные корабли могли показаться неподходящими для задач исследования – такими они и были; но их размер и грузоподъемность, а также крепкая конструкция понравились правительству Португалии для ведения торговли с Востоком, поэтому они играли особую и характерную для них роль в исследованиях эпохи разведывательных экспедиций.

На другой чаше весов были суда для каботажной торговли, широко известные как каравеллы. Название «каравелла» объединяло разные типы судов, но все они были сравнительно небольшими, с грузоподъемностью обычно не более, наверное, 60–70 тонн и длиной 70–80 футов (21,3x24,4 м). В них было мало от кораблей северных широт; их предками были средиземноморские и арабские суда. Самыми известными были каравеллы, построенные на побережье Португалии и Андалусии, выходившие из гаваней рек Тахо (Тежу), Рио-Тинто и Гвадалквивир. Опытный и проницательный морской путешественник Кадамосто считал португальские каравеллы самыми легко управляемыми и лучшими судами того времени; а их репутация в исследованиях Африки и трансатлантических экспедициях подтверждает его мнение. Похоже, что они они имели обшивку вгладь, но были легче и имели более изящные линии, чем большинство парусных кораблей того времени. У них была только одна палуба, а некоторые, возможно, имели открытую палубу или полупалубу. У них не было передней надстройки, лишь скромный приподнятый полуют и транцевая корма. Вероятно, ее ближайшим современным аналогом является самбука из Адена или портов Красного моря. Каравеллы, которые принц Энрике (Генрих) Мореплаватель отправил торговать и исследовать побережье Западной Африки, вероятно, были двухмачтовыми судами с латинским парусным вооружением, но позже в этом веке широко распространились трехмачтовые каравеллы, которые могли ходить под прямыми парусами, когда того требовали обстоятельства. Рисунки на картах того времени и в других местах демонстрируют разнообразие комбинаций. Одной из них было знакомое барковое парусное вооружение – прямые паруса на фок– и грот-мачтах и треугольные на бизани, как у миниатюрного корабля или каракки. На других рисунках приблизительно конца века изображены треугольные паруса на грот– и бизань-мачтах с прямым парусным вооружением на фок-мачте, установленной очень далеко впереди, наводя на мысль, что фок-мачта была добавлена к судну, на котором изначально были только две мачты. Время от времени на судне встречались четыре мачты, из которых одна, а иногда и две могли нести прямое парусное вооружение. Варианты указывают на многофункциональность этих небольших судов. Испанские и португальские мастера в конце XV в. совершенно запросто изменяли парусное вооружение своих каравелл согласно работе, которая им предстояла. Они считали латинские паруса удобными для осторожного вхождения и выхода из устьев рек, ведения обычной прибрежной торговли или прибрежных исследований, но для долгих переходов в регионах с постоянными ветровыми условиях – например, для плавания к островам Зеленого Мыса или Канарским островам летом – прямые паруса были предпочтительнее; так что они пересекали реями одну или две мачты, всегда сохраняя, по крайней мере на бизани, латинские паруса из соображений равновесия и маневренности. Выходя в плавание с поставленными прямыми парусами и свернутыми парусами бизань-мачты, они могли выиграть во времени и иметь гораздо меньше проблем. Разумеется, такое преображение означало замену такелажной оснастки, вантов и подъемных механизмов, всего бегучего такелажа и части рангоутов; но этот труд не мог быть излишним. Колумб в своей первой экспедиции, помимо корабля «Санта-Мария», имел две каравеллы, из которых одна – «Нинья» – имела треугольное парусное вооружение; но по его приказу «Нинью» превратили в caravela redonda (исп. круглая каравелла) во время его остановки на Канарских островах перед дальнейшим путешествием. Работу выполнили примерно за неделю, и, вероятно, вполне удовлетворительно выполнили, так как с «Ниньей» никогда не было никаких проблем, и она участвовала и во второй экспедиции.

Каравеллы были непривычно небольшими судами для долгих плаваний по океану, и немногие из морских капитанов эпохи разведывательных исследований, по крайней мере после Бартоломеу Диаша, полагались на одни только каравеллы. Дело было не в безопасности, так как каравеллы были лучше построены в своей основе и были более надежными, чем многие более крупные корабли. Размер сам по себе имел сравнительно небольшое значение для безопасности во времена, когда корабли шли сравнительно медленно и строились для того, чтобы плыть по морям, а не прорезать их воды. Колумб, должно быть, никогда не видел залитую водой палубу. Однако каравеллы, вероятно, были очень некомфортабельными. У них были маленькие каюты – обычно лишь одна на корме; более того, они не могли перевозить людей, продовольственные припасы, товары и оружие, необходимые для долгих плаваний, до пунктов назначения, где должны были проходить и исследования, и торговля и где европейцев мог ожидать враждебный прием. Между каравеллой и неповоротливой караккой стоял целый ряд кораблей промежуточного типа. Большинство исследователей в эпоху разведывательных экспедиций предпочитали суда грузоподъемностью 100–300 тонн с прямыми парусами, относительно скромными, но достаточными надстройками на носу и корме. Кораблестроители в атлантических портах Испании и Португалии, являвшиеся посредниками на протяжении всего XV в. между средиземноморскими и североевропейскими традициями, построили много таких кораблей. «Санта-Мария» Колумба, корабли Магеллана, большинство кораблей Васко да Гамы и Кабрала были такого класса. Когда была такая возможность, исследователи выходили в море флотилиями, включавшими – так делали и Васко да Гама, и Кабрал – одну или две каравеллы, которые они использовали для перевозки депеш, прибрежной разведки и других случайных поручений, которые в более поздние времена адмиралы поручали фрегатам. Такие корабли и такие флотилии впервые появились у европейцев в результате упорных экспериментов и внесенных изменений в конце XV в.

По сравнению с XV XVI в. был периодом неуклонного и планомерного развития без каких-либо серьезных переворотов в конструкции кораблей. Средний размер кораблей, предназначенных для плавания в океане, увеличивался на протяжении всего века. Тенденция использовать все большие по размерам корабли была особенно выражена на португальском Carreira de India (порт, путь в Индию), где, будучи связанной с таким же ярко выраженным консерватизмом в вопросах внешнего вида, она к концу века дошла до опасной крайности. Грузоподъемность каракки Madre de Deus, взятой Берроузом в 1592 г., по оценке Хайлюйта, составляла 1600 тонн, и она была не единственным колоссом в торговле. Однако только на пути в Индию полагались на небольшое число таких очень больших кораблей. В других местах морские монстры такого рода были не в чести для плаваний по океану, и была тенденция использовать все больше грузовых кораблей средних размеров вместо маленьких судов типа каравеллы. Эта тенденция, особенно после 1550 г., отчетливо прослеживается в документах, связанных с торговлей с Вест-Индией, в которой был задействован гораздо больший объем перевозок, чем на португальском пути в Индию. По закону минимальный размер торговых кораблей в этой торговле составлял 80 тонн, а максимальный – 550 тонн. Ближе к концу века корабли все больше и больше приближались к максимуму, а некоторые его превосходили.

Растущие размеры требовали парусов большей площади и подталкивали к большей изобретательности в соотношении и подразделении парусов. В начале второй половины века появились стеньги вместе с эзельгофтами и шлагтовами; их ввели в обиход сначала голландцы, но потом быстро переняли все. Сборка верхних мачт, которые можно было убрать или поднять, делала более безопасным наличие гораздо больших по размеру топселей, а в больших кораблях – добавление брам-стеньги выше топселей.

Однако самые важные усовершенствования в XVI в. произошли в конструкции корпуса, и в этой связи особенно следует упомянуть два достижения, которые по-разному повлияли на разведывательные исследования. Одним из них было создание голландцами специализированного грузового судна – fluyt (флейт), или голландской плоскодонки. Флейт был более чем плавучим хранилищем. У него был глубокий трюм и почти плоское днище, превосходное соотношение длины киля и общей длины судна – то есть гораздо меньший свес носовой и кормовой частей, почти вертикальный нос и закругленная выпуклая подводная часть кормы вместо привычной массивной транцевой кормы. Их длина была в четыре – шесть раз больше ширины. Чтобы минимизировать продольную слабость судна, их носовые и кормовые надстройки были уменьшены до простейших кают. Мачты флейтов были установлены далеко друг от друга, чтобы дать место вместительному главному люку. Парусное вооружение было простым и работало насколько возможно с помощью лебедок или такелажа, чтобы сэкономить на рабочей силе. Самое важное: для предотвращения роста численности корабельной команды и эксплуатационных расходов на флейтах было лишь несколько пушек – или их не было вовсе. Такие суда спускали на воду в значительных количествах в последние два десятилетия XVI в. Даже в документах, относящихся к торговле с Вест-Индией, ссылки на felibotes встречаются довольно часто. В конце XVI в. и на протяжении большей части XVII в. обладание большим количеством этих очень экономичных грузовых кораблей позволило голландцам завладеть львиной долей торговых перевозок в Атлантике как в Европе, так и в обеих Америках.

Другое крупное усовершенствование было в противоположном направлении и вело к созданию боевого корабля. Средиземноморские военно-морские флоты долго и упорно оставались верными давно им привычным галерам. Некоторые средиземноморские кораблестроители, особенно в Венеции, признавая, что на кораблях, предназначенных для плавания по глубоким морям, от весел придется отказаться, делали серьезные попытки внедрить на парусных военных кораблях некоторые ценные детали конструкции галер. Результатом этих попыток было создание галеона, который был длиннее и уже, чем высокая каракка и ее родственники более маленьких размеров, с небольшой надстройкой и особенно отличавшийся формой носа. Первый галеон по меркам того времени имел необычно изящный судовой тамбур; у него был слегка или почти не выступающий полубак, а внизу зубец, как у галеры. Этот изначально имевшийся острый зубец, оказавшийся менее полезным, чем ожидалось, вскоре исчез, но изящный тамбур остался, и декоративный компромисс между остроконечным зубцом галеры и полубаком каракки в конечном счете стал отличительной чертой передней части палубы галеона, крепящейся к форштевню и находящейся впереди бака. Первый галеон, построенный Венецианской республикой для плавания в открытом море, был спроектирован в Арсенале корабельным мастером Маттео Брессаном между 1526 и 1530 гг. Судно имело большой успех и стало объектом для подражания во всей Западной Европе, особенно в Испании. Во второй половине XVI в. обязанность сопровождать испанские флотилии, идущие в Вест-Индию, была возложена главным образом на корабли этого типа. Это всегда были корабли большой грузовместимости – обычно 250–500 тонн, и их размеры имели тенденцию к увеличению. В 1570-х гг. и испанцы, и англичане ввели в эксплуатацию ряд чрезвычайно эффективных 600-тонных галеонов, а к концу века трансатлантические конвои часто имели в своих рядах галеоны грузоподъемностью свыше 800 тонн. Некоторые из самых крупных кораблей были, вероятно, слишком большими, чтобы они могли легко маневрировать, но все они были мощными и приспособленными боевыми кораблями со сравнительно резкими линиями, построенными для того, чтобы нести на себе тяжелые пушки. Единственный груз, который они перевозили, за исключением личных вещей и запрещенного груза, принадлежавшего их офицерам, было золото и серебро в слитках. С такими кораблями испанцы долго поддерживали в рабочем состоянии жизненно важные коммуникации со своими американскими королевствами и защищали их от непрерывных массированных нападений. Все морские державы Западной Европы строили галеоны, и, хотя такие корабли явно не подходили для исследований, они сыграли выдающуюся роль в боях за плоды открытий. Они стали предками целой флотилии прекрасных линейных кораблей, построенных из дуба для английского Королевского флота.

Глава 4

Моряки и искусство судовождения

И хотя не существует точного описания кораблей, входивших в состав флотилии Колумба в 1492 г., у нас есть сравнительно подробная информация о моряках. Испанская корона платила им жалованье и требовала полной отчетности. Рискованное предприятие Колумба было самым первым плаванием с целью совершения открытий, для которого сохранилась такая информация. То ли из-за преднамеренной секретности, то ли из-за уничтожения документов впоследствии таких подробностей о первых экспедициях португальцев нет. С Колумбом вышли в море 90 человек, и за исключением одного-двух писарей и чиновников большинство из них были по профессии моряками. Горсточка из них были северянами, вероятно, это была часть первоначальной команды «Санта-Марии». Большинство остальных были из Андалусии либо из небольших гаваней Кондадо-де-Ньебла – Палоса – порта приписки двух каравелл, Могера, Уэльвы и Лепе, либо из приморских городов – Кадиса, Санлукара-де-Баррамеды и Эль-Пуэрто-де-Санта-Марии, либо из Севильи. Никто из них, насколько известно, не был отобран в это плавание благодаря своему особому опыту в проведении исследований, но, вероятно, у многих из них уже имелся опыт довольно долгих экспедиций.

Кондадо расположен очень близко к Португалии, и национальность моряков всегда было очень трудно установить точно. Моряки из Палоса и Могера плавали на португальских кораблях и ходили на своих очень похожих судах в торговые плавания к островам или в экспедиции за рабами к побережью Гвинеи. Кадис, Санлукар-де-Баррамеда и Севилья вели процветающую торговлю вином и фруктами с Бристолем и другими северными портами; и во всех этих гаванях были рыболовецкие флотилии, часть которых выходила далеко в море за тунцом. Этот регион дал много моряков для последующих экспедиций в Атлантике. Моряки Колумба, как подтвердили их успехи, были знающей свое дело подходящей командой. Видимо, их набирали неофициально, почти случайно, посредством личных связей с местными моряцкими семьями, такими как Пинсоны и Ниньо, представители которых играли ведущие роли в организации всего предприятия. Они занимались обычной морской деятельностью, характерной для атлантического побережья Испании. Из их характеристик и биографических данных, а также заметок Колумба в Journal об их поведении во время плавания вполне можно сделать вывод о том, какие моряки принимали участие в первооткрывательских плаваниях в конце XV в., когда эпоха морских исследований вступила в свой океанский этап, а также об их искусстве судовождения.

Из 90 человек около сорока плыли на «Санта-Марии», а остальные пятьдесят были поделены между двумя каравеллами. По современным меркам корабли были переполнены людьми; но так как корабли не везли солдат и везли очень мало оружия или товаров, эта теснота была не такой невыносимой, как во время некоторых экспедиций того времени. В XVI в. было обычным делом везти одного человека на каждые две тонны тяжеловооруженного корабля. У капитана корабля была каюта на корме, у других офицеров, вероятно, были спальные места в третьем классе на кормовой части главной палубы. Гамаки были неизвестны до 1492 г.; они были одним из главных вкладов аборигенов Вест-Индии в европейскую цивилизацию. Носовой кубрик в XV в. еще не стал традиционным убежищем для команды, и небольшие носовые кубрики кораблей Колумба, вероятно, были заполнены канатами и такелажем, так что команда спала на палубе. Одно случайное упоминание в Journal наводит на мысль о том, что крышка люка была у матросов излюбленным местом; так как палуба была выпуклой, чтобы вода стекала в штормовые порты, это было единственное ровное место. В плохую погоду команда могла спать внизу на балласте.

Корабельными офицерами во времена Колумба были владелец судна и лоцман. На большом корабле, особенно на корабле, вооруженном для ведения боевых действий или выполняющем какую-то особую задачу, или на торговом корабле в долгом плавании с ценным грузом обычно был капитан, который осуществлял общее командование, и он не обязательно был моряком. Он мог быть военным или купцом в зависимости от работы, для которой корабль был зафрахтован. На маленьком корабле и на большинстве кораблей, занимавшихся обычной торговлей, владелец судна был одновременно и капитаном. Владелец обязательно был моряком; он командовал матросами и нес прямую ответственность за управление кораблем и укладку груза и балласта. Лоцман отвечал за судовождение и был помощником капитана. Владелец и лоцман командовали двумя вахтами матросов, на которые была поделена команда корабля. На кораблях Колумба каждый из них получал одно и то же жалованье, вдвое превышавшее жалованье простого матроса.

Ранги главных корабельных старшин и рабочих определенных специальностей несколько варьировали в различных регионах Европы, но некоторые из них были, вероятно, универсальными. На каждом из кораблей Колумба были двое самых незаменимых – боцман и стюард. Боцман отвечал за якоря и канаты, паруса, снаряжение и такелаж в целом. На испанских кораблях, видимо, также его личной обязанностью было следить за тем, чтобы огонь гасили каждый вечер – важный момент. Стюард отвечал за продовольственные припасы – продукты, воду, вино и дрова для растопки, а также лампы, песочные часы и тому подобное. По крайней мере на некоторых кораблях на нем лежала ответственность за обучение юнг азам их традиционных обязанностей (они должны были переворачивать песочные часы и выкрикивать соответствующие слова в различных ситуациях, согласно корабельной рутине). Следующими по старшинству после главного корабельного старшины были рабочие определенных специальностей, которые по-испански назывались oficiales (чиновники), что несколько сбивало с толку. На каждом корабле любых размеров необходим был плотник, конопатчик и бондарь. Плотник отвечал за починку корпуса корабля и рангоутов, конопатчик – за все, что имело отношение к водонепроницаемости: он должен был конопатить и смолить швы, очищать подводную часть судна и смазывать ее жиром при всяком удобном случае, когда корабль можно было кренговать. В XVI в. считалось, что жир защищает корпус корабля от корабельного червя; различные формы защитной обработки – конским волосом и смолой с легкой обшивкой в XVI в. и свинцом – в XVII в. были признаны неудовлетворительными или слишком дорогими для этой цели, так что покрытие жиром осталось обычной практикой до применения медного покрытия в XVIII в. Помимо заботы о швах в корпусе корабля, конопатчик, а не плотник должен был содержать в исправности насосы. Корабельный насос состоял из деревянной трубы, обычно высверленной из прямого бревна, с деревянным поршнем и кожаными клапанами, который приводился в движение с помощью ручки в суженной части. Не на всех кораблях были насосы; некоторые полагались на ведра и брашпиль (лебедку для подъема якорной цепи). Бондарь же отвечал за содержание в сохранности и вскрытие всех бочек и бочонков: очень важная задача, от должного исполнения которой могли зависеть жизни всей команды.

Многие задачи, выполнение которых в более поздние годы стали оставлять специалистам на судоверфях, в те времена как само собой разумеющееся дело выполняли члены команды корабля. Ничто в истории разведывательных исследований не производит большее впечатление, чем проворство и бесстрашная способность к импровизации, проявляемые рабочими и моряками, работавшими под их руководством. Они часто выполняли крупные ремонты корпуса корабля и рангоутов, используя природную древесину на далеких якорных стоянках или при необходимости в море во время шторма. Иногда в попутных волнах, например, руль мог соскочить с оси, сломаться или потеряться, и корабельные рабочие делали для корабля новый руль и даже ковали для него новые стропы и рулевые крюки. При случае они делали веревку из кактусового волокна, смолу добывали из смолистых деревьев, масло – из ворвани китов или тюленей. Иногда, когда корабли погибали у безлюдных берегов, их команды строили новые корабли или, по крайней мере, крепкие лодки. Корабельный плотник Мартин Лопес, который состоял при армии Кортеса, руководил строительством и спуском на воду на озеро Тескоко целой флотилии бригантин, достаточно больших, чтобы перевозить пушку, установленную на носу. Для успеха первооткрывательских плаваний мастерство, изобретательность и широкомасштабную организацию гражданских складов и королевских судоверфей всегда должны были дополнять опыт и мастерство корабельных плотников из многочисленных маленьких атлантических гаваней, ходивших в плавания на кораблях, которые они помогали строить и содержать в исправности.

Во флотилии Колумба не было мастера-парусника. Вероятно, любой знающий боцман и многие простые моряки умели кроить и крепить паруса. Когда «Нинье» переустанавливали парусное вооружение в Лас-Пальмасе, ее латинские паруса, вероятно, перекроили в прямые, и эта мудреная работа, видимо, не представляла собой никакой трудности.

Другим специалистом, который, что удивительно, отсутствовал в корабельных командах Колумба, был корабельный кок. Мы не знаем, кто готовил еду на кораблях в XV–XVI вв. У офицеров командного состава были свои слуги, которые, возможно, не только подавали, но и готовили пищу. Наверное, простые моряки или юнги готовили еду для своих товарищей по команде. Как можно было готовить еду для такого большого количества людей в таких стесненных условиях – это второстепенная загадка. Единственным приспособлением для готовки пищи была жаровня – крепкий железный поддон или неглубокий короб, заполненный песком, на котором можно было разжигать открытый огонь. Обычно она стояла в носовом кубрике, который был для нее самым безопасным местом, или – если судно перевозило пассажиров – на шкафуте. Она всегда таила в себе опасность и в плохую погоду не использовалась. Постоянный очаг из камня начали широко использовать не раньше XVTII в. Сама пища в такой хорошо снаряженной экспедиции, как у Колумба, была достаточно разнообразной и, вероятно, не хуже, чем еда работников и крестьян на берегу в зимние месяцы. Традиционным мясным блюдом были говядина или свинина, замаринованные в рассоле, и многие корабли везли с собой соленую рыбу в бочках – сардины и анчоусы на юге, сельдь – на севере. Свежепой-манная рыба, как предполагалось, должна была разнообразить соленые припасы, особенно в затишье; иногда упоминаются рыболовные снасти и крючки – один раз у Колумба – как один из пунктов корабельных запасов. Обычным хлебом на корабле были галеты. В Лиссабоне по приказу короны было организовано производство этого жизненно важного припаса, и до обширных печей, выпекавших галеты, от королевского дворца было рукой подать. В добавление к этому корабли обычно везли бочки с мукой, сильно смешанной с солью для отпугивания крыс и жучков-долгоносиков. Очевидно, моряки делали из нее лепешки, которые они выпекали в золе, как это до сих пор делают арабские моряки. Другими пунктами в списках продовольствия были сыр, репчатый лук, чеснок, сушеные горох и бобы и стручковый горох. Сушеные фрукты были роскошью для офицерского стола. Джон Хокинс до того, как начал возить сухофрукты, перевозил в своих трансатлантических плаваниях большие партии апельсинов. Новые открытия в начале XVI в. дали возможность добавлять к корабельным запасам некоторые полезные продукты. Для кораблей, обеспечивавших самих себя продовольствием, ямс на Востоке и маниок в Вест-Индии полюбили за их способность долго храниться. Из муки, полученной из маниока, можно было делать плотные, крепкие буханки, которые могли храниться месяцами. Их полезность для снабжения кораблей провиантом объясняет быстрое распространение этих растений по всему миру в тропической зоне. Достать соль в тропиках иногда было трудно, а после завоза в Новый Свет европейских животных на некоторых островах Вест-Индии развилась регулярная торговля высушенной на солнце или копченой говядиной и беконом для снабжения кораблей продовольствием. Практика возить с собой живой скот и птицу для убоя во время плавания – за исключением иногда кур – распространилась гораздо позже. Питьевая вода была постоянной проблемой. Некоторые большие португальские корабли, ходившие по Carreira, имели на борту деревянные баки, которые могли собирать дождевую воду в ненастную погоду. Португальцы узнали об этих баках от арабов в Индийском океане. Однако большинство европейских кораблей полагались на бочки для хранения их запасов воды. Вода в бочках быстро протухала, так что возили и большие запасы вина. Обычной ежедневной порцией вина на испанских и португальских кораблях было около полутора литров на человека. Винные бочки и бочки с водой составляли по крайней мере часть балласта, и, когда они пустели, их по этой причине часто заполняли морской водой.

Теснота и грубая пища всегда были жребием моряков в море; также им приходилось переносить и холод, и сырость, а о матросской форме и постельных принадлежностях, отпускаемых морякам на корабле, еще и не слышали. Все эти неудобства вместе с опасностями, подстерегавшими на море, и жестокостью врага принимались как неизбежные риски, о которых забывали, сойдя на берег. Однако в конце XV в. корабли стали совершать гораздо более дальние переходы в открытом море, в результате чего различного рода риски стали угрожающе более частыми. Такой опасностью была цинга – болезнь, связанная с дефицитом витамина С, вызывавшая высокую смертность на океанских кораблях в эпоху разведывательных исследований. В плавании, по крайней мере в 1492 г., Колумбу необычно повезло в этом отношении: здоровье моряков на его кораблях их не подводило на всем его протяжении. Поразительно, но на каждом из его кораблей был человек, который назывался хирургом, хотя были ли эти люди действительно квалифицированными врачами – трудно сказать. Возможно, это были моряки, которые сошли на берег, чтобы заняться аптекарским или хирурго-брадобрейским ремеслом. В такой небольшой экспедиции они, вероятно, несли вахту или помогали в обслуживании корабля. Какова бы ни была их квалификация, у них было мало работы по медицинской части. Однако Колумб во время своего плавания не проводил очень много времени в море, а в Вест-Индии он смог получить свежий провиант. Опыт Васко да Гамы в его гораздо более долгом путешествии был значительно хуже и более типичен. Из моряков с кораблей Магеллана[13] лишь 15 человек (в том числе 3 малайца) вернулись в Испанию[14]; от цинги умерло гораздо больше людей, чем от ран или утопления. Многомесячные плавания в Индийском или Тихом океанах лишь с сушеной или соленой пищей и непригодной для питья водой превращали многие корабли в плавучие кладбища. Эффективность свежей пищи для предотвращения или лечения цинги была широко известна, но лишь в XVIII в. появился какой-то прогресс в области решения проблем здоровья и консервирования продуктов в долгих морских плаваниях. На протяжении всей эпохи в разведывательных исследовательских экспедиций моряки, плававшие по океану, принимали ужасы цинги вместе со всеми другими опасностями как обычный риск в своей профессии. Единственным улучшением, исходившим из здравого смысла капитанов, таких как Джон Хокинс, стало решение брать меньше моряков и держать их в лучшей форме, а для этого кормить их как можно лучше.

Болезни ставили перед капитанами приводящие в замешательство и противоречивые проблемы. Болезни, переносимые комарами, такие как желтая лихорадка и малярия, нападали на моряков в тропических гаванях. И хотя их природа не была понятна, вскоре выяснилось, что их можно избежать, оставаясь в море. С другой стороны, многие болезни, к которым вели антисанитарные условия, имели кумулятивный эффект в море, когда члены команды долгое время находились в скученных условиях. Неукоснительная чистота, ассоциируемая в наши дни с хорошо отлаженной работой на судне, – сравнительно недавнее явление. Европейские моряки в эпоху разведывательных экспедиций по привычке соблюдали чистоту не больше, чем их современники на берегу. У них было мало условий, чтобы стирать свою одежду или мыться самим. Элементарные санитарные меры предосторожности можно было принимать лишь в очень дисциплинированных корабельных командах. На немногих больших кораблях к концу XVI в. имелись кормовые балконы, очевидно для офицеров. Помимо них, единственными санитарными приспособлениями даже на больших кораблях были открытые коробы, перекинутые через леер, – такие и по сей день можно увидеть на парусных кораблях в Индийском океане. В отчетах о плаваниях в XVI–XVII вв. часто встречаются упоминания о нежелании пассажиров, иногда даже и моряков, пользоваться этими ненадежными жердочками, особенно в плохую погоду. У кораблей португальской Carreira, которые перевозили большое количество солдат и других пассажиров, была особенно дурная репутация по части грязи и убожества условий. Связь между болезнями и грязью смутно понимали образованные современники или, скорее, подозревали, что существует связь между болезнью и дурными запахами, исходящими от отбросов; но мало кому из капитанов удавалось навести дисциплину в этом вопросе. Те, кому это удалось, иногда упоминаются как выдающиеся исключения. Кухонные отбросы и всякая грязь, которые оставались на борту, смывались в бортовые скулы и скапливались среди балласта. Это была одна из причин, по которой предусмотрительные капитаны предпочитали каменный балласт. Испанские трансатлантические корабли, готовившиеся к выходу в открытое море, часто везли кирпичи или рубленый камень в качестве балласта, чтобы его разгрузить и использовать для строительства в Новом Свете. Однако в целом в качестве балласта на корабле были песок или галька, начерпанные с отмелей гавани или накопанные с ближнего пляжа; их насыпали прямо на днище корабля. Песок был явно антисанитарным материалом, так как впитывал нечистоты как губка. В полужидком состоянии он перемещался с качкой корабля и так и норовил забиться в насосы и засорить их. Однако его легче всего было достать и управляться с ним, так что его регулярно использовали, несмотря на протесты обремененных заботами капитанов. Когда трюмная вода начинала невыносимо вонять, единственным средством было «прошерстить» судно: выгрести лопатами балласт, отскрести трюм, побрызгать его уксусом и взять новые камни или песок. Естественно, такая трудоемкая работа делалась только тогда, когда это было совершенно необходимо; и ее нельзя было выполнять в море.

Большая команда на корабле в XV – начале XVI в. была нужна не только для того, чтобы сражаться за него в случае возникновения проблем, но и обращаться с ходовой частью, которая по современным меркам была грубой и неповоротливой. Двумя самыми трудоемкими рутинными операциями были подъем лебедкой грот-рея и снятие с якоря. Грот-рей обычно опускали в гавани; в море тоже рей опускали на палубу, чтобы убрать паруса, или частично опускали, чтобы увеличить или уменьшить парус, стягивая его веревкой или убрав бонет. Реи были длинными и тяжелыми перекладинами. На некоторых больших кораблях к началу XVI в. с ними управлялись при помощи гардель-блоков, брашпилей или лебедки. Чаще всего их поднимали матросы, прямо натягивая прочные фалы из пеньки с помощью массивных шкивов на топе мачты. Сами шкивы представляли собой крепкие куски твердой древесины с выдолбленными полостями для того, чтобы пропускать канат через отверстие на одном конце. Шкивы такого сравнительно примитивного вида до сих пор можно увидеть на арабских кораблях. За исключением насосов и лебедок или брашпилей, которые работали с канатами, шкивы были почти единственными механическими приспособлениями, облегчающими труд на корабле. Попытки сократить численность команды в соответствии с водоизмещением – что было необходимо и с экономической точки зрения, и ради здоровья моряков – во многом зависели от разумного использования снастей.

В качестве якорно-швартового устройства корабли того времени использовали якоря, аналогичные по дизайну современному образцу, принятому в Адмиралтействе: веретено с двумя изогнутыми рогами у пятки якоря, заканчивающимися лапами. Некоторые якоря, особенно в Южной Европе, не имели штоков, но на атлантическом побережье у якоря обычно был шток, соединенный с веретеном под прямым углом к рогам, чтобы, когда якорь доставал до дна, одна из лап зацепилась за землю. Шток якоря часто был деревянным, и он был накрепко приделан к веретену. Веретено и рога якоря были железными, приваренными вместе к пятке. Железо было неоднородным и ломким, и якоря иногда терялись, так как их рога отламывались в месте сварки. В долгих экспедициях корабли часто теряли 1–2 якоря; корабли небольших и средних размеров возили с собой от 2 до 5 якорей, большие корабли – 7 или больше. Канаты делали из просмоленной пеньки. Одной из опасностей, наводивших ужас в Магеллановом проливе, были скалы на его дне с острыми краями, которые перетирали пеньковые канаты, что приводило к потере якорей. Якоря были легкими по современным меркам, а канаты – короткими, так что их удерживающая способность была невелика. Это был один из многих аспектов, демонстрировавших, что в эпоху разведывательных исследований размер и вес кораблей имели тенденцию опережать эффективность такелажа, с помощью которого ими управляли, – веская причина использовать относительно небольшие корабли для исследовательских плаваний. Стоящие на якоре большие корабли обычно изображались с по крайней мере двумя становыми якорями и часто одним кормовым якорем. На протяжении XVI в. такелаж для якорей улучшался, вес самих якорей увеличивался, а канаты удлинялись в зависимости от размера корабля. У корабля «Арк Ройял» водоизмещением 800 тонн Уолтера Роли (Ралей, Роли) были три становых якоря каждый весом 20 центнеров и один запасной якорь весом 22 центнера; его канаты имели 15 и 17 дюймов в окружности и 100 морских саженей (1 морская сажень – 1,8288 метра) в длину. Способность штормов в Северном полушарии отклонять корабль от курса вправо все прекрасно понимали, и на кораблях самые лучшие становые якоря везли на правом борту.

На многих картинах корабли XV в. изображены с массивной поперечной балкой или catena, проходящей через корабль ниже бака и выступающей с каждой стороны. Вероятно, канаты обносили вокруг этой балки, когда корабль стоял на якоре. Однако около 1500 г. catena исчезла, и ее сменили крепкие вертикальные кнехты с краспицами, вокруг которых было удобнее обматывать канаты. При снятии с якоря канат на небольших кораблях можно было вытаскивать прямо руками, но даже на совсем маленьких судах часто имелась палубная лебедка, установленная на траверзе на носу. Корабли любых размеров имели главный шпиль, а большие корабли – одну или более вспомогательную лебедку, или гардель. Главный шпиль представлял собой вертикальное деревянное веретено, проходящее сквозь одну или более палубу; его закругленное основание было установлено в подпятнике, а его верхняя часть была квадратной и имела отверстия, через которые можно было пропустить две или три перекладины одну над другой, чтобы обеспечить действие рычага. Голову шпиля со всеми перекладинами, вставленными в пазы на одной и той же оптимальной высоте, изобрели лишь в конце XVII в. Автоматический зубчато-реечный механизм и палы, чтобы не дать шпилю двигаться в обратном направлении, появились в конце XVI в. или начале XVII в. Однако шпиль XVII в. уже имел вельпсы вокруг веретена, чтобы обеспечить достаточный рабочий диаметр и захват. Шпиль устанавливали на шкафуте, так что канаты можно было направлять на него либо из носовых клюзов, либо из швартовных клюзов на корме, если нужно было сниматься с кормового якоря. Чтобы удержать канат, в то время как его снимали с причальных тумб и канат уходил на большой шпиль, необходим был какой-нибудь стопорный механизм, и – самое позднее – к концу XVI в. было изобретено приспособление, известное как voyol. Это был кусок крепкого троса, на который через промежутки наращивались 7 или 8 «клешней»; «клешня» представляла собой кусок веревки с клотиком на конце, которая служила для удерживания каната. На кораблях умеренных размеров первые несколько морских саженей каната можно было выбрать руками с помощью voyol, но на больших кораблях сам voyol нужно было соединять со вспомогательным или шпилем, или гарделем. Канат попадал на большой шпиль, пройдя voyol, а затем якорь выбирался матросами, толкавшими перекладины шпиля.

Когда корабль находился в открытом море, становые якоря закреплялись за бортом. Когда якорь находился у клюза, его брали на кат и фиш, то есть тащили в горизонтальное положение с помощью такелажа, прицепленного к кольцу и пятке якоря соответственно, а затем закрепляли на борту корабля с помощью канатов. В XV в. одну лапу якоря часто подвешивали над планширем, а его ствол – на стропах, возможно, с выступающего конца catena. В XVI в. становые якоря стали слишком тяжелыми, чтобы закреплять их в таком положении. Различные эксперименты с передвигаемыми бимсами и фиш-балками, снастями и стропами привели в середине века к использованию постоянных кат-балок и фиш-балок как стандартных фиттингов, к которым на большинстве парусных судов были подняты становые якоря, где они и оставались закрепленными на протяжении последующих 300 лет. Все другие якоря, пока корабль находился в море, поднимали на борт корабля и складывали вниз. Когда использовали кормовой якорь, его обычно бросали вниз под корабельную шлюпку, а впоследствии снимались с якоря, используя буйреп. Шлюпки на больших кораблях были снабжены для этой цели лебедками. Сами лодки были тяжелыми и неповоротливыми, и в коротких переходах в хорошую погоду их часть тащили на буксире за кормой. Поднятие на борт шлюпки было, вероятно, гораздо более проблематичной операцией, чем поднятие якоря.

В море корабельная команда в XV в. работала, по-видимому, как правило, в две вахты под командованием капитана и лоцмана соответственно; вахты как тогда, так и теперь сменялись каждые четыре часа. Хронометраж был проблематичным и затруднительным. Полуденный час можно было грубо определить, установив столбик-указатель солнечных часов или колышек в центр картушки компаса и отследив момент, когда он пересечет меридиан; но с магнитным компасом этот метод был неизбежно приблизительным. Ночью, так как «хранители» Полярной звезды описывают полный круг вокруг полюса каждые 24 часа звездного времени, была возможность определять время по относительному положению Кохаба – самой яркой звезды из всех «хранителей». С этой целью можно было использовать простой пассажный инструмент. Он состоял из круглого диска с отверстием в центре для визирования Полярной звезды и вертящейся стрелки, которую надо было наводить на Кохаб. Метки по краю диска указывали на полночный угол для различных дат года; путем экстраполяции можно было определить время для наблюдаемого угла в любой час для любой даты. Помимо несовершенства инструментов, разница между солнечным и звездным временем была неизбежным источником ошибок, но без хронометров более точного метода не было. Оба метода были известны морякам, выходившим в океан в конце XV в. Кроме этих грубых периодических астрономических сверок, время можно было измерить с помощью песочных часов. Получасовые песочные часы переворачивали восемь раз за вахту, и момент их переворота объявлял мальчик, стоявший на вахте. Эти точные часы выдували в Венеции; тысячи таких песочных часов ежегодно продавали судовым поставщикам во всех портах Европы. Они были хрупкими, и на кораблях везли запасные. На флагманском корабле Магеллана было восемнадцать таких часов.

Обычная вахтенная работа состояла в откачке воды, так как все деревянные корабли в какой-то степени протекают; в том, чтобы подмести, вымыть и отскрести все деревянные части корабля, отрегулировать тросовые талрепы или снасти, с помощью которых ставился стоячий такелаж. Последний требовал постоянного внимания, так как все корабельные снасти были из пеньки и бесконечно растягивались, когда были новыми, провисали, когда высыхали, и натягивались с каждым проливным дождем. С другой стороны, моряки в XV – начале XVI в., в отличие от своих потомков, наших современников, проводили мало времени за покраской. Покраска в те времена была ограничена перилами и стойками и – иногда – геральдическими гербами. Работы на надводной части корабля производили с помощью какой-то темной субстанции, возможно, ворвани или смолы или их смеси. Помимо рутинных работ по уборке или техническому обслуживанию, главными задачами вахтенных были: вести наблюдение, устанавливать к ветру паруса при изменении курса судна или ветра, увеличивать или уменьшать паруса и вести судно.

Наблюдательные пункты не требуют никаких комментариев; их обычным местонахождением была гротстеньга, а впередсмотрящие были глазами корабля. О подробностях работы с парусами в конце XV – начале XVI в. можно сделать вывод по картинам того времени; самые давние подробные описания содержатся в морских учебниках XVII в. В отсутствии риф-сезеня обычным способом увеличения паруса было привязывание бонетов к основанию нижнего прямого паруса, а чтобы его уменьшить, нужно было убрать бонеты. Топсели сворачивали наверху либо на реях, либо вертикально на марсе. В штормовую погоду сами нижние прямые паруса могли убирать, а на маленьких кораблях эта операция, вероятно, требовала участия всех моряков, так как она включала спуск рея. Можно только догадываться, что именно делали с углами паруса, и как именно спущенный парус собирали с помощью нок-горденей. Установка парусов управлялась снастями, шкотами и булинями, а выравнивание реев – их брасами. И хотя ходовые качества кораблей с прямым парусным вооружением в XV в. сильно улучшились, они все еще были недостаточными по современным меркам, и долгое движение против ветра было утомительным и тяжелым делом, которого следовало всячески избегать. Бизань с латинскими парусами, очевидно, при этом выполняла очень важную функцию, и в начале XVI в. управляться с ними стало легче благодаря появлению гандшпугов, столь хорошо заметных на картинах Брейгеля. Треугольный парус, оснащенный таким образом, можно было развернуть через корму, а не перед мачтой. Даже с таким усовершенствованием положить корабль на другой галс с помощью такелажа, вероятно, было чрезвычайно трудно, а при свежем ветре – невозможно. На коротком и широком корабле при относительно большом грот-парусе сзади риск потерять управление и лишить корабль маневренности, наверное, был очень велик. Вероятно, капитаны, как правило, предпочитали делать поворот через фордевинд, соглашаясь на последующую утрату подветренного хода. Вероятно, сама ширина таких кораблей делала их послушными рулю и тем самым минимизировала потери при таком повороте, но многие корабли и тогда, и позднее погибали из-за нехватки пространства для осуществления поворота на фордевинд, когда оказывались запертыми в бухте на подветренном берегу в слишком ненастную погоду, когда пытались изменить курс с прямыми парусами.

Осуществлять рулевое управление быстро совершенствующимися кораблями в эпоху разведывательных исследований было непросто, и в этом отношении размер и сложность конструкции кораблей имели тенденцию опережать их механические качества. Кораблем управляли посредством длинного румпеля, прикрепленного с помощью шипа к головной части руля и действующего через отверстие, вырезанное в корме. Рулевой стоял у румпеля на заднем конце главной палубы и управлял судном по компасу. Квартердек над его головой мешал ему видеть и паруса, и небо. Его действия контролировал офицер, стоявший наверху на вахте, который, очевидно, выкрикивал свои приказы через открытый люк в квартердеке. Кораблями размеров каравеллы можно было так управлять без особых трудностей, но на более габаритных кораблях осуществлять связь между офицером и штурвальным стало труднее, а сами размер и вес руля представляли собой большую проблему, особенно при волне с траверза и попутной волне. Корабли этого периода с их относительно неуклюжим парусным вооружением не так-то просто было развернуть кормой к ветру, как современный парусный корабль. В шторм опасной силы было принято идти с попутным ветром под приспущенными или даже совсем спущенными парусами. Высокая корма служила для того, чтобы корабль не заливали волны, но немало воды, вероятно, попадало через отверстие для румпеля с каждой попутной волной, и нужно было много сил и мастерства, чтобы удерживать румпель ровно и не давать кораблю повернуться боком к волнам. На больших кораблях руль был оснащен вспомогательными снастями, которые были прикреплены к болтам с проушинами по обеим сторонам от румпеля, чтобы уменьшить физический труд при управлении судном. Даже при всем при этом сообщалось, что для того, чтобы удерживать румпель судна Madre de Deus (награда Берроуза в 1592 г.) в бурном море, требовались от двенадцати до четырнадцати человек. В начале XVII в. появилось приспособление, с помощью которого кораблем можно было управлять с квартердека. Это был вертикальный румпель – длинный рычаг, работающий на оси поворота, установленной на квартердеке. Его нижний конец через кольцо был прикреплен к румпелю, верхний конец выступал над квартердеком, и за него держался рулевой. Толкая верхний конец вертикального румпеля к левому или правому борту, он двигал румпель, находившийся внизу. Вертикальный румпель имел то преимущество, что давал возможность рулевому наблюдать за парусами, но движения румпеля были очень ограниченны, так что он был бесполезен в штормовую погоду. Еще одно усовершенствование в XVII в. стало результатом развития свисающих кормовых подзоров и дало возможность перенести головную часть руля в кормовой подзор через небольшой вертикальный порт для руля и покончило с большими горизонтальными отверстиями для румпеля. Это, конечно, сильно улучшило водонепроницаемость кормы. Окончательным решением всех этих проблем управления парусными кораблями стало оснащение головной части руля поперечным румпелем и проведение линей через ряд ведущих шкивов к горизонтальному барабану, установленному на квартердеке, который можно было вращать посредством колеса; но корабельное рулевое колесо появилось не раньше XVIII в.

Компас, по которому осуществляли рулевое управление кораблем в конце XV в., давно развился из своей примитивной формы в виде иглы, намагниченной от магнитного железняка и плавающей на щепке в миске с водой. Его производством занимались профессиональные мастера-инструментальщики. Намагниченную железную проволоку сгибали вдвое и приклеивали под круглой картушкой компаса, установленной на оси в центре, на которой она могла свободно вращаться, и помещали в круглую коробку. Сделанная из мягкого железа стрелка имела склонность терять свой магнетизм, и время от времени ее приходилось вынимать из коробки и «подпитывать» от естественного магнита, который имел при себе каждый лоцман. На картушку компаса были нанесены деления восьми основных «ветров» и их более мелкие деления общим числом 32, а иногда 64. Поэтому можно было считывать румбы до 5–6°, хотя градусы как мера румба на компасе и в то время, и долго еще не использовались, и один из первых уроков, который получал начинающий моряк, состоял в том, чтобы научиться правильно называть все румбы компаса в прямом и обратном порядке. Любопытно, что нет упоминаний о курсовой черте – указательной отметке на корпусе компаса, напротив которой читали курс корабля до конца XVI в. Очевидно, рулевой определял направление движения по мачтам или носу судна. На кораблях любого размера, вероятно, имелись два компаса – один для рулевого и один для офицера, который определял курс корабля. Когда компасом пользовались в море, его защищали от погодных условий и устанавливали на такой высоте, чтобы рулевому было удобно его видеть. Ночью возле него ставили лампу. Во многих инвентарных корабельных списках XV–XVI вв. упоминаются сундуки для ламп и компасов, хотя никакой более подробной информации об этих предшественниках современных нактоузов у нас нет. Шарниры – поворотные кольца для удержания компаса в ровном положении при качке корабля – использовались по крайней мере с начала XVI в. Отклонение не было серьезной проблемой на кораблях, которые содержали незначительное количество железа, но на тот факт, что о его существовании знали в XVI в., указывает часто повторяющаяся настоятельная рекомендация, чтобы нактоузы были закреплены деревянными клиньями, а металлические детали компаса – ось и поворотное кольцо были сделаны из латуни.

Компас появился в атлантической Европе из более развитого Средиземноморья. Традиционно его происхождение связывают с портом Амальфи. Другой очень важный инструмент, от которого зависела безопасность корабля, был лот – более простой и еще более древний, который вполне мог появиться независимо на атлантическом побережье; конечно же, им более постоянно пользовались там, чем в Средиземном море. В большинстве регионов Средиземноморского бассейна берег круто обрывается до значительных глубин; море чистое, так что на мелководье можно увидеть дно; и сравнительно редко бывает туман. Поэтому редко возникает необходимость делать промеры глубины. Вблизи берегов Атлантики, с другой стороны, морское дно уходит от береговой линии то круто, как у берегов Испании и Западной Ирландии, то отлого, как к западу от Ла-Манша, до глубины около 100 морских саженей (или 600 футов, или около 183 метров), прежде чем резко уйти на большие глубины. Внешний край континентального шельфа – линия, где континентальный склон круто вздымается вверх к поверхности моря, четко определяется дальностью 100 фатомов (морских саженей). Используя глубоководный лот, моряк мог получить первое и своевременное предупреждение о своей близости к берегу – около 200 миль, если это побережье Испании или Португалии, и более 100, если это Бретань или юго-запад Англии. Вдали от большей части атлантического побережья в пределах промеров глубин часто спускается туман, вода непрозрачная, и глубина постоянно варьирует в зависимости от прилива и отлива. У моряка в этих водах должны быть – даже еще прежде средств определения направления – какие-то средства для того, чтобы через частые интервалы узнавать, сколько точно воды у него под кораблем, и выявлять наличие скрытых скал и отмелей. Для этого он использовал, а на маленьких судах и до сих пор используют промерочный лот.

Самые первые дошедшие до нас подробные описания лотов относятся к концу XVI – началу XVII в. Этот инструмент мало изменился с тех пор; вероятно, он был во многом точно таким же и веком раньше. Глубоководное грузило весило около 14 фунтов (6,35 кг) и было соединено с линем длиной 200 морских саженей с отметинами сначала 20, а затем через каждые 10 морских саженей в виде соответствующего количества узлов на маленьких веревочках, прикрепленных к каждой отметине. Точное количество отметин варьировало в разных местностях, но принцип был один. Чтобы использовать промерочный линь, корабль ложился в дрейф; промеры глубины можно было производить с лодки. Или же грузило переносили на нос судна, а линь сворачивали бухтами через определенные интервалы вдоль всей длины с наветренной стороны палубы к корме, и у каждой бухты стоял матрос. Когда грузило бросали через борт, каждый матрос после раскручивания своей бухты линя кричал об этом следующему человеку ближе к корме; и по мере того как линь раскручивался, уходил вниз и переставал бежать, замеряли глубину по количеству фатомов перед глазами капитана – или же «дна нет».

Закрепление реев и дрейфование с целью использовать глубоководное грузило были проблематичным делом. На мелководье от 20 морских саженей и менее было необходимо часто делать промеры глубины, пока корабль еще двигался. Грузило лота, используемое на мелководье, весило около 7 фунтов (3,2 кг) и было прикреплено к более короткому и толстому линю с отметинами 2, 3, 5, 7, 10, 15 и 20 морских саженей; отметки 13 и 17 морских саженей появились ближе к нашему времени. Лотовой бросал грузило по направлению хода корабля и выкрикивал глубину, когда корабль проходил грузило, а затем снова выбирал и бросал линь. Промеры глубины были – и со всеми механическими приспособлениями до сих пор являются – необходимой и простой мерой предосторожности, когда любой корабль приближается к суше. Многие корабли погибали и до сих пор погибают из-за пренебрежения этой мерой предосторожности или запоздалой оценки предупреждения, которое она дает. Большинство знаменитых экспедиций в эпоху разведывательных исследований были совершены моряками с побережья Атлантики, для которых проведение промеров глубины было настолько привычным, что стало почти второй натурой. Лот не только предупреждал о приближении опасности, но и помогал капитану корабля установить его положение. При приближении к хорошо известному берегу проведение череды промеров глубины становилось знакомой и идентифицируемой моделью поведения. Подтверждающие данные получали, беря образцы грунтов. У грузила имелась полость в нижней части, которую можно было заполнить жиром; частицы песка, ила или раковины, прилипавшие к оснастке, можно было изучить и идентифицировать. Такое использование лота было хорошо известно у берегов Атлантики в XV в. и, вероятно, задолго до него. Его анализ ведет нас к расплывчатой границе – более расплывчатой тогда, чем в наши дни – между искусством судовождения и проводкой судов.

Глава 5

Лоцманское дело и навигация

Навигация, если давать ей приблизительное определение, – это искусство проведения корабля из одного места в другое вне видимости суши; лоцманское дело – искусство проведения корабля из одного места в другое в условиях видимости суши или навигационных меток. В конце XV – начале XVI в. навигация, определенная таким образом, пребывала в своем младенческом возрасте и не считалась какими-то особыми техническими приемами. Джон Ди[15], использовавший математическую навигацию, определил ее просто как искусство, которое «демонстрирует, как кратчайшим путем и в кратчайшие сроки провести… соответствующий корабль». Ди был математиком, а не моряком, и его мало интересовало лоцманское дело, но он не делал отчетливого разграничения. Не делали его ни его современники, ни предшественники. Испанец Мартин Кортес де Альбакар, опубликовавший в 1551 г. самый известный и самый полный учебник по навигации в XVI в., занимался исключительно лоцманским делом, а также навигацией и космографией, но соединил их все вместе под одним общим заголовком. Первым учебником, в котором было проведено четкое и недвусмысленное разделение – хотя в нем и не фигурировал термин «лоцманское дело», – был учебник фламандца Мишеля Куанье, вышедший в свет в 1581 г. Дав общее определение навигации примерно словами Джона Ди, Куанье добавляет: «Это искусство разделено надвое, а именно: обычная навигация и большая навигация… Вся наука общей навигации – не более чем превосходное знание облика всех мысов, портов и рек, как они появляются из моря, какое расстояние лежит между ними и как пройти от одного к другому, а также знание местоположения Луны, при котором происходят приливы и отливы, глубины и характера дна… Большая навигация, с другой стороны, применяет, помимо вышеупомянутых практик, некоторые другие очень оригинальные правила и инструменты, взятые из астрономии и географии». В конце XVI в. лоцманское дело входило в арсенал знаний всех опытных капитанов кораблей, как это было на протяжении веков. Навигация в узком смысле слова была прерогативой относительно небольшого круга специалистов, профессия которых вела их через огромные океаны. Эти люди должны были обладать традиционными навыками судовождения и лоцманского дела (хотя в некоторых гаванях с трудными условиями они уже начали искать помощи специалистов – портовых лоцманов); к тому же они обладали некоторыми знаниями астрономии и умели применять математические правила к астрономическим наблюдениям, чтобы определять местоположение корабля, по крайней мере приблизительно. Эти специальные знания стали по праву признавать отдельной областью науки. Их можно было почерпнуть только из книг, а значит, их могли получить только образованные моряки.

Сотней лет раньше почти все искусство «вождения» корабля состояло в проводке судов и несколько расширенной технике лоцманской проводки, чтобы дать возможность капитану судна отслеживать путь корабля, который терял из виду сушу во время относительно коротких плаваний. Капитаны и лоцманы, которые плавали с Колумбом и получали жалованье, которое было вдвое большее жалованья простых моряков, были людьми, обученными расширенной проводке судов, но не океанской навигации. Такие люди необязательно были – и зачастую не были – образованными. Их и им подобных нужно было убеждать вопреки осторожности и опыту в том, что, находясь далеко от суши в незнакомых водах, они могут положиться на наблюдения и расчеты специалистов в судовождении. Скачок от расширенной проводки судов к истинной навигации, как и появление «адекватных» кораблей, был достижением Юго-Западной Европы в конце XV – начале XVI в.

Главными характеристиками позднесредневекового мореплавателя были: опыт, детальное знание берегов, входивших в сферу его деятельности, и острая наблюдательность. Для применения своих знаний в помощь ему были уже описанные простые инструменты: магнитный компас и лот. Когда суша была в пределах видимости, он мог определять свое местоположение с помощью компаса. Когда же суша была не видна, но еще можно было делать промеры глубины, мореплаватель все еще мог получить приблизительное представление о своем местонахождении, часто делая замеры глубины и беря образцы грунта. С помощью этих вспомогательных операций он плыл от одного места, определяемого по выступающим меткам, до другого. Среди североевропейских моряков курс корабля часто назывался «кейпингом» корабля (от слова cape – мыс по-английски), а для каботажного плавания расстояния вычислялись в кеннингах: кеннингом называли расстояние, равное около 20 миль, на котором должен был быть виден берег с топ-мачты корабля. И дело было не в том, чтобы держаться близко к берегу – ни один разумный моряк этого не делает, – а в том, чтобы видеть мысы достаточно часто, чтобы быть уверенным в местонахождении корабля. Если дела требовали, чтобы проходить какое-то значительное расстояние вне видимости суши, капитан корабля, зная курс от точки выхода в море до точки, где он надеялся снова увидеть землю, ждал, если это было возможно, достаточно попутного ветра, чтобы обеспечить ему прямой путь, а затем шел по компасу. Его глубоководный лот заранее предупреждал его о приближении берега, если только – как обычно случалось при ясной погоде и в глубоких водах Средиземноморья – он не замечал ее раньше.

Моряку во времена английского поэта Чосера (ок. 1343–1400), если он был необразованным, как многие капитаны кораблей в позднем Средневековье, нужна была бы хорошая память, чтобы вместить все подробности приливов, отливов и проводки судов от устья Хамбера на восточном побережье Англии до Северной Африки. А выучить особенности незнакомого берега, вероятно, получалось не быстро. Образованный моряк уже в XV в. имел много преимуществ. В частности, вместо того чтобы полагаться на память или слухи, он мог использовать письменную лоцию. В сравнительно умудренном опытом мире средиземноморских моряков portolani — указания для каботажных плаваний с места на место – использовались уже веками. Беря свое начало, несомненно, в частных записях, которые для себя вели лоцманы, а затем переданные другим, они представляли собой огромный накопленный опыт местной проводки судов. К концу XIII в. указания, содержавшиеся во многих различных portolani, были собраны вместе в лоцманскую книгу Compasso de Navigare, которая охватывала все Средиземное и Черное моря. Указания, содержащиеся в Compasso, идут от порта к порту по часовой стрелке вокруг всего Средиземного моря и за его пределами от мыса Сан-Висенти в Португалии до города Сафи в Марокко. Они включают азимуты, расстояния в милях (коротких «геометрических» милях), описания береговых знаков и опасностей, инструкции по входу в гавань и информацию о глубинах и якорных стоянках – зачастую с большим количеством подробностей. Помимо указаний для каботажных плаваний, Compasso включает курсы и расстояния для ряда дальних переходов между легко узнаваемыми пунктами, обычно мысами или островами. Некоторые из этих переходов в открытом море имели длину 700 или 800 миль.

В Северной Европе лоции стали использовать значительно позже, и там они были известны как routiers или rutters. Самая старая дошедшая до нас английская средневековая лоция датируется началом XV в. Она содержит информацию для парусных судов об английских берегах и переходе между Гибралтарским проливом и Ла-Маншем. Для последнего она рекомендует брать прямой курс через Бискайский залив и дает азимуты от мыса Финистерре (испанская Галисия) до ряда точек в Бретани, Англии и Ирландии. Северные средневековые лоции отличались от южных portolani в тех аспектах, которые отражали разные методы лоцманской проводки на мелководье и глубине. Их информация об азимутах и курсах менее полная и точная, оценка расстояния – если она вообще дана – обычно очень приблизительная, а на экземплярах XV в. выражена в кеннингах. Только в XVI в. с распространением галсовых досок составители лоций перестали пользоваться этой неопределенной и древней мерой длины и перешли к лигам или милям. С другой стороны, большинство лоций дают поразительно полное и подробное описание промеров глубины и дна не только на непосредственных подступах к гаваням, но и на всей протяженности берега. Они также отводили много места информации о приливах и отливах. В Средиземноморье приливы не имели большого значения, за исключением подходов к речным портам, таким как Севилья. Единственным местом, где приливно-отливное течение представляло опасность для кораблей, был Мессинский пролив. Однако на Атлантическом побережье, и особенно в Северной Европе, приливы, отливы и изменения в направлении течения приливных потоков были важными факторами для капитанов кораблей. В каботажном плавании капитану нужно было знать время прилива и отлива в каждом порту, куда он должен был заходить, глубину воды в этих портах в это время и направление течения вероятных приливных потоков. В позднем Средневековье было выдвинуто много теорий относительно причин приливов и отливов; но информация о приливах и отливах, собранная для использования моряками, игнорировала теорию. Она основывалась на двух очевидных и признанных фактах – ежедневном запаздывании времен подъема воды и связи между этими временами и положением луны. По ним можно было вычислить для любого конкретного места время прилива в каждый день лунного цикла. Однако такая информация мало что могла дать морякам, которые не умели читать, не имели часов и могли определять время только очень приблизительно с помощью компаса и песочных часов. Поэтому для простоты и облегчения памяти моряки записывали не время, а возраст луны и ее компасный пеленг в момент прилива. Лунная дорожка на поверхности моря была ярким и явным следом, азимут которого было легко отметить; а так как самые высокие или весенние подъемы воды происходили в дни полной или новой луны – сизигийные приливы, – то азимут луны в это время становился приливной характеристикой порта. Например, для города Дьепа она была такая: «Дьеп, луна на северо-северо-западе и юго-юго-востоке, время прилива», что означало: подъем воды происходит в Дьепе в дни полнолуния и новолуния, когда луна находится на северо-северо-западе или юго-юго-востоке. Зная характеристику порта, моряк мог вычислить время подъема воды в любой взятый день, вспомнив возраст луны или найдя его в календаре, если тот у него был, и прибавив ежедневное запаздывание. В португальских таблицах приливов использовалось точное, но арифметически неудобное запаздывание – 48 минут; в северных водах обычным было приблизительное значение – 45 минут. Оно было удобным, так как равнялось одному делению магнитного компаса. Помимо обычных делений, моряки наносили на картушку компаса еще и часы. К характеристике порта, выраженной в румбе компаса, он прибавлял одно деление для каждого дня лунного цикла.

Средневековые лоции включали характеристики разных портов, и, когда в XVI в. такие вспомогательные средства для лоцмана начали печатать в больших количествах, к ним прилагался календарь, хитроумные диаграммы приливных таблиц и графики приливов, которые давали возможность сразу выбрать характеристику порта. Большинство этих диаграмм были построены в Бретани, где приливные условия сложны и печально известны. На некоторых из них стоят символы вместо названий в помощь неграмотным морякам. С другой стороны, ссылки на приливные потоки были схематичными в лоциях XVI в., и до XVIII в. не было достоверной информации о силе таких потоков. Незнание силы приливных потоков было распространенным источником ошибок, избежать которых можно было, только опираясь на долгий опыт управления кораблем в тех или иных водах. В целом знания о приливах в эпоху разведывательных экспедиций были по современным меркам приблизительными, но в европейских водах они были достаточно хороши для обычных целей, хотя нередко бывали случаи, когда корабли садились на мель, «ошибившись в приливе» даже в хорошо известных гаванях.

Такова была информация для проводки судов, имевшаяся в распоряжении капитана корабля в конце XV в., который прокладывал путь своего корабля в море, используя визуальные наблюдения за сушей. Однако, долгое время находясь вне видимости земли – в долгих переходах по Средиземному морю, например, или при пересечении Бискайского залива, или плывя к островам в Атлантическом океане, – его лоции просто давали ему курс, которого надо было придерживаться, грубую оценку расстояния и описание суши, которой он надеялся достичь. Чтобы знать свое местонахождение в море день за днем, капитану нужно было сделать первый шаг от проводки судна к навигации; он должен был вести навигационное счисление пути. Если он совершал прямой переход с попутным ветром, то это было относительно простым делом. Все, что ему нужно было, – это определить скорость своего корабля; сколько было вахт и по сколько склянок каждая; это давало капитану расстояние, пройденное из точки отправления. Однако в XV в. не было средств для изменения скорости. Самым первым видом лага был кусок дерева, прикрепленный к длинному линю с узлами через определенные промежутки. Лаг был ребристым, чтобы сопротивляться тяге корабля, а позднее был оснащен опрокидывателем, чтобы облегчать возвращение в исходное состояние. Когда лаг отпускали, то скорость, с которой узлы убегали через корму, измеряли при помощи миниатюрных песочных часов. Этот примитивный лаг был изобретением XVI в. В XV в. моряк изучал поведение своего корабля, идущего вдоль известных берегов, и учился оценивать его скорость, наблюдая за кусками дерева или другими обломками, проплывающими мимо. Колумб всегда переоценивал скорость своих кораблей; вероятно, и многие капитаны тоже. Вероятность ошибки увеличивали незнание океанских течений и сложность ведения точного хронометража.

Всемирная карта ветров

Нельзя было плыть по морю, взяв какой-то один курс. Корабль мог попасть в шторм и сойти с курса, или капитан мог намеренно заплыть далеко в Атлантический океан, например идя из Лиссабона в Ла-Манш или к Западной Африке, чтобы поймать попутный ветер до пункта своего назначения. Опять же он мог решить не ждать попутного ветра, а идти против встречного. В конце XV в. в связи с постоянным совершенствованием ходовых качеств океанских судов стало шире, чем раньше, применяться лавирование, и проблемы навигационного счисления пути стали, как следствие, более сложными. Возможность отследить продвижение корабля в таких обстоятельствах предоставляла галсовая доска. Это была деревянная доска, на которой была крупно нарисована роза ветров с 32 радиусами, соответствующими 32 лимбам компаса. Вдоль каждого радиуса розы ветров были в ряд просверлены дырочки, соответствующие 8 получасовым промежуткам времени вахты; а к центру доски были прикреплены на шнурах и свисали 8 деревянных колышков. Галсовую доску хранили в нактоузе рядом с компасом. Обязанностью рулевого было в конце каждой склянки или получасового периода своей вахты вставлять один колышек в одну из дырочек вдоль радиуса, соответствующего курсу корабля. В конце вахты весь путь, сохраненный таким образом на доске, переносили на грифельную доску, а с галсовой доски снимали все колышки для следующей вахты. По записям на грифельной доске капитан, зная или предполагая скорость своего корабля, переводил склянки в расстояние и делал поправки в зависимости от своего опыта на действие волн и течений и снос корабля. Снос корабля – серьезное обстоятельство, когда корабль плывет в соответствии с направлением ветра, – можно было приблизительно измерить, опустив с кормы в воду линь с привязанным к нему буем и определяя угол сноса с помощью компаса, стоя на корме. Но нет письменных свидетельств того, что такой метод использовали до середины XVI в. В XV в. мореплаватель, вероятно, приблизительно определял снос судна точно так же, как и его скорость, руководствуясь исключительно своим опытом. Благодаря же этому способу его оценки курса корабля и пройденного расстояния стали точнее. Для удобства расчета он обычно использовал лиги как единицы измерения расстояния. Лига изначально была расстоянием, которое средний корабль проходил за час в средних погодных условиях. Ее общепринятая величина варьировала в какой-то степени в зависимости от местности, но обычно она составляла 4 римские мили, то есть около 3 современных морских миль или чуть меньше. В XVI в. градус в день считался средним дневным переходом в океане. Подсчет, основанный на использовании галсовой доски, таким образом, был приближенным, но в водах Северной Атлантики он оставался самым распространенным методом навигационного счисления пути и в XVII в. До середины XVI в. для большинства североевропейских мореплавателей – единственным методом.

Средиземноморские моряки были обеспечены лучше. По крайней мере с конца XIII в. итальянские и каталонские моряки использовали письменные галсовые таблицы – Toleta de Marteloio. Toleta давала в табличной форме решение ряда прямоугольных треугольников, в каждом из которых гипотенуза представляла собой рулевой курс корабля и пройденное расстояние. При лавировании капитан корабля, сверяясь по таблице с рядом курсов, которыми он плыл, и расстояниями, которые он прошел на каждом отрезке пути, мог определить для каждого отрезка пути расстояние по курсу к месту своего назначения, степень своего отклонения от желаемого пути, а также курс и расстояние, которое он должен пройти, чтобы вернуться к нему. Действительно, в открытом море капитан испытывал те же трудности, что и его североевропейские современники ввиду незнания океанских течений и отсутствия средств измерения скорости. Это были лишь два из множества примеров способов, в которых на протяжении эпохи разведывательных исследований математическая теория опередила развитие инструментов и методов точных измерений. Однако, предполагая, что его опыт дает ему возможность определять скорость его судна с приемлемой точностью, средиземноморский моряк мог продолжать рассчитывать, а не только приблизительно оценивать курс своего корабля и выдержанное по курсу расстояние. Галсовые таблицы, вероятно, были составлены людьми, обладавшими знаниями элементарной тригонометрии на плоскости, – вероятно, сначала евреями-математиками в Италии, Каталонии или на Майорке, которые в этом и многих других аспектах были посредниками между греко-арабской научной традицией и миром моряков в Западной Европе. В Каталонский атлас входит галсовая таблица, и аналогичные таблицы часто рисовали на морских картах, так что лоцман, произведя навигационное счисление курса, мог сделать визуальную отметку на своей карте.

Это было самым важным из всех навигационных преимуществ, которыми обладал в XV в. средиземноморский моряк.

В Северной Европе морская карта была почти неизвестна до середины XVI в.; есть правдоподобная версия, что в Англии она появилась благодаря Себастьяну Каботу. В Средиземном море использование морских карт началось по крайней мере в XIII в., а их развитие шло параллельно развитию таблиц и лоций. И те, и другие, и третьи появились благодаря изобретению морского компаса; само слово compasso использовали для обозначения не только, как мы уже видели, лоций, но и морских карт. Подобно Compasso da Navigare морская карта Средиземного моря в позднем Средневековье была основана на ряде компасных пеленгов береговой линии и расстояниях между портами и заметными наземными ориентирами; из каждой из этих главных контрольных точек на карте исходили линии, представлявшие собой компасный пеленг. Вся поверхность карты была таким образом перечерчена сетью пересекающихся линий. С одной стороны морской карты наносили шкалу расстояний. При использовании карты мореплавателю были необходимы: рихтовальная линейка – предшественница параллельной линейки, которая была изобретена не раньше конца XVI в. и очень медленно вошла в морской обиход, – и циркуль-измеритель. Мореплаватель клал свою рихтовальную линейку между точкой отправления и точкой назначения; если никакой линии не было начерчено вдоль намеченного курса, то с помощью циркуля-измерителя он находил ближайшую параллельную линию и прокладывал курс в соответствии с ней. Мореплаватель не производил навигационное счисление пути, как это делает современный мореплаватель, путем черчения на карте; он с помощью описанных выше методов рассчитывал расстояния, выдержанные вдоль избранного им курса, измерял с помощью циркуля соответствующую длину на шкале расстояний и отмечал свое приблизительное местонахождение, прокалывая пергамент концом циркуля. Он использовал портулан для каботажного плавания, а морскую карту – для плавания в открытом море.

Моряки с атлантического побережья Испании и Португалии в XV в. были наследниками двух различных традиций ориентирования в море. Из южной, средиземноморской, традиции они унаследовали относительно сложные методы, основанные на использовании компаса, подробные письменные лоции, галсовые доски, морские карты и привычку делать регулярные и тщательные навигационные счисления пути. Северная, атлантическая, традиция была более простой, с более приблизительными лоциями, отсутствием морских карт и ограниченным умением производить навигационные счисления пути методом проб и ошибок, но из нее моряки унаследовали огромный опыт плавания в шторм вдали от окутанных туманом берегов, знания о приливах и приливные таблицы. Наверное, самым важным из всего этого была привычка постоянно делать тщательные промеры глубины при проводке судна, особенно у незнакомых берегов. Такова была комбинация умений и знаний, доступных морякам, отправлявшимся в плавание к Западной Африке и островам в Атлантическом океане, в долгие экспедиции с целью проведения исследований, которые в конечном счете привели их к Северной и Южной Америкам и Дальнему Востоку. Плавание в открытом море не таило для них какие-то ужасы, когда они знали курс до места своего назначения, приблизительное время, которое они могли находиться в море, и имели общее представление о том, как выглядит суша, которой они рассчитывали достичь. Однако проблема нахождения пути в совершенно незнакомых водах требовала новых умений и знаний. В самом начале исследований Западной Африки португальцы сделали первый решительный шаг от расширенной лоцманской проводки – если так можно назвать навигационное счисление пути – к собственно навигации, «большой навигации», по определению Куанье.

Мореплаватель, находившийся в незнакомых морских водах, не мог ожидать помощи от морских карт и лоций. Если он был образованным и начитанным, он в лучшем случае мог получить у космографов общее и во многих аспектах вводящее в заблуждение представление о том, чего ожидать. Если он был настолько удачлив, что находил какие-то дотоле неизвестные земли, которые могли представлять интерес или ценность, то его главной заботой было найти средство, помогающее установить его местоположение, чтобы он или его последователи в дальнейших плаваниях могли найти это место с минимальными проблемами с целью начать торговлю или эксплуатировать это открытие как-то иначе. Разумеется, мореплаватель проводил навигационное счисление пути, но чем дальше он отплывал от своего родного порта, тем больше была вероятность ошибки, и его навигационное счисление в лучшем случае могло помочь ему определить его местоположение относительно пункта отправления. В следующем плавании он или его последователи, отправившиеся в путь, быть может, в другое время года и при иных ветровых условиях, могли не иметь возможности точно следовать по его пути к открытию. Поэтому ему были необходимы средства фиксации местоположения открытых им мест по отношению к неподвижным наблюдаемым объектам. Единственными такими объектами были небесные тела, а самым легко видимым небесным телом – Полярная звезда, уже знакомая морякам из-за своего постоянного положения на севере и уже используемая ими для определения времени. Высота Полярной звезды – угол ее нахождения над горизонтом – становился меньше по мере продвижения корабля на юг и тем самым указывал на то, насколько далеко на юг он зашел. Эту высоту можно было приблизительно определять на глаз многими способами – столько пядей, сколько ширин ладони; человеческий рост и т. д. Венецианец Кадамосто, который участвовал в португальской торговой экспедиции к берегам Западной Африке в 1454 г., сообщал, что после выхода с Канарских островов корабли 200 миль шли на юг, подгоняемые пассатом, затем подошли к суше и пошли вдоль берега на юг, постоянно делая промеры глубины и вставая на якорь по ночам. В виду устья реки Гамбии, писал он, появилась Полярная звезда «приблизительно на треть копья над горизонтом». Эта грубая оценка на глаз вскоре оказалась недостаточной для ведения регулярных записей об исследовании африканского побережья и к 1456 г. уже уступала измерениям с помощью инструментов. Для этой цели мореплаватели брали в море сильно упрощенные варианты приборов – астролябию и квадрант, которыми давно уже пользовались астрономы на суше для наблюдения за небесными телами.

Морской квадрант был очень простым прибором: четверть круга со шкалой от 1 до 90° по изогнутому краю и с двумя булавочными отверстиями, расположенными вдоль одного из прямых краев. С его вершины свисал отвес. Отверстия выстраивали в одну линию со звездой, и показание прибора отсчитывали от точки, где отвес пересекал шкалу. Высота Полярной звезды в градусах давала наблюдателю широту – о чем прекрасно знал любой астроном, читавший Птолемея, – при условии, что применялась корректная поправка для маленького круга, который Полярная звезда описывает вокруг истинного полюса. Эту поправку можно было выяснить по положению «хранителей». Однако прошло несколько лет, прежде чем моряки научились применять эту поправку или думать о широте, измеренной в градусах. Сначала мореплаватель использовал свой квадрант просто как инструмент для измерения пройденного им линейного расстояния к югу (или северу) от порта отправления – обычно это был Лиссабон. Он отмечал высоту Полярной звезды в порте отправления, когда «хранители» находились в определенном положении. Впоследствии во время плавания он измерял высоту Полярной звезды в каждом месте, куда он приходил, с «хранителями» все в том же положении, и выходил на сушу для этой цели, если была такая возможность. Он отмечал названия важных мест напротив соответствующей точки шкалы на своем квадранте. Его учили, что каждое деление-градус представляет собой установленную дистанцию (16⅓ лиги – таково обычно было ее значение в третьей четверти XV в., что было ее значительной недооценкой, которую можно объяснить влиянием Птолемея), и таким образом мореплаватель наращивал свои знания о высоте полюса и расстояниях к югу или северу от своего порта отправления до всех мест, в которых он побывал. С другой стороны, если он хотел найти место, высота полюса которого ему уже была известна, – скажем, в Западной Африке или на одном из островов, – то он плыл в южном направлении или так далеко на юг, как ему это позволял ветер, до тех пор, пока не находил нужную высоту. Затем он плыл прямо на восток или запад до тех пор, пока не натыкался на сушу.

Квадрант не был удовлетворительным прибором для совершения измерений в море, потому что малейшая качка корабля заставляла качаться груз отвеса и делала невозможным получение точных показаний. По мере того как мореходы постепенно приобретали привычку переводить высоту полюса в конкретном месте в более удобные термины широты, измеряемой в градусах, которую можно было обозначать на картах, примитивный квадрант уступил в море свое место более сложным инструментам – астролябии, алидаде и их производным. Средневековая астролябия была сложным и зачастую очень красивым инструментом. Она состояла из латунного диска с выгравированной на нем стереографической проекцией небесной сферы и вращающейся решеткой, посредством которой можно было отслеживать движения наиболее заметных небесных тел. Она была предназначена для выполнения расчетов астрономами, но на ее обратной стороне по периметру была нанесена шкала в градусах с прикрепленной вращающейся визирной планкой или алидадой для определения высот. Лишь обратная сторона этого инструмента была полезна – или понятна – для моряков. Таким образом, упрощенный тип астролябии, используемый в море, сохранил только периферийную шкалу в градусах и алидаду. Большинство астролябий были небольшими – от 6 до 10 дюймов (от 15,24 до 25,4 см) в диаметре, но некоторые мореплаватели, включая Васко да Гаму, специально использовали большую астролябию для выполнения более точных наблюдений на берегу. Морская астролябия была немного удобнее, чем квадрант, для использования в открытом море; у нее не было отвесного груза, и ее не нужно было держать в руке. Она была снабжена подвесным кольцом, и ее можно было подвешивать на удобной высоте для определения высоты светила.

И квадрант, и астролябия использовали искусственный горизонт, то есть они зависели от перпендикуляра. Балансируя на вздымающейся палубе, мореплаватель мог делать более точные замеры с помощью инструмента, предназначенного, как и большинство современных инструментов, для измерения высот с видимого горизонта. Грубое приспособление такого вида применяли некоторые арабские моряки в Средние века. Это был kamal, который состоял из нескольких небольших деревянных дощечек (каждая из которых представляла определенную высоту), нанизанных на шнур определенной длины. Мореплаватель зажимал конец шнура между зубами и, держа веревку туго натянутой, выбирал дощечку, которая точнее всего вставала между горизонтом и небесным телом, наблюдения за которым он вел. Моряки Васко да Гамы видели, как используют kamal в Индийском океане. Возможно, их описания этого прибора способствовали в начале XVI в. адаптации для навигационного применения алидады – другого инструмента с длинной историей применения его на берегу в астрономии. Морская алидада представляла собой прямую рейку – обычно из самшита – длиной около трех футов (91,44 см) и трех четвертей дюйма (1,9 см) в поперечнике, квадратную, проградуированную на одной стороне градусами и минутами. Поперечная планка была прикреплена к древку так, чтобы могла ровно скользить вдоль него. Конец древка нужно было держать у глаз, а поперечную планку передвигать до тех пор, пока она точно не совпадала с расстоянием от горизонта до наблюдаемого небесного тела, и высоту считывали со шкалы. Такой инструмент был дешевле и легче в изготовлении, чем астролябия. Сделанный из дерева, он не требовал гравировки, и умелый моряк, обученный должным образом, мог себе сделать такой. В учебнике Мартина Кортеса содержались подробные указания по градуировке алидады. Этот инструмент требовал немалого умения при обращении с собой. Для того чтобы его показания были точными, его нужно было держать устойчиво и точно вертикально и тщательно выравнивать с центром глаза, чтобы избежать ошибок параллакса. Его использование было ограниченным; высоты звезд над уровнем моря можно было наблюдать лишь на заре и в сумерках, когда одновременно были видны и звезды, и горизонт; высоты меньше 20 градусов и больше 60 градусов вообще нельзя было наблюдать. Однако, несмотря на эти ограничения, относительные простота и точность алидады делали ее излюбленным инструментом для этой цели, по крайней мере в средних широтах, на протяжении XVI в.

В северных широтах на протяжении изучаемого нами периода Полярная звезда была небесным телом, наблюдения за которым проводились чаще всего благодаря ее неизменному положению, легкости, с которой ее можно было опознать, простоте правил и незначительности поправок, от которых зависело счисление широты по наблюдаемой высоте полюса. Однако португальские моряки, плававшие на юг вдоль побережья Западной Африки, видели, что Полярная звезда опускалась все ниже ночь за ночью до тех пор, пока на широте приблизительно 9 градусов северной широты они полностью не потеряли ее из виду. Можно было использовать другие выделявшиеся на небе звезды, расстояния от которых до Полярной звезды были сведены в таблицу. Правило определять широту по Южному Кресту, аналогичное правилу Полярной звезды, появилось в начале XVI в. Однако измерения высоты над горизонтом других звезд можно было использовать ввиду ограниченных математических знаний того времени, если они делались в момент перехода через меридиан. Этот момент было трудно определить, и он мог произойти в такое время, когда ни звезда, ни горизонт не находились в удобном положении для наблюдения. Самым очевидным заменителем Полярной звезды была меридиональная высота Солнца. Подобно Полярной звезде, высоту Солнца моряки давно уже использовали для того, чтобы получить представление о расстоянии, пройденном в северном или южном направлениях из порта отправления. Однако измерение высоты Солнца с помощью инструментов представляло трудности на практике; и когда они были преодолены, определение широты стало включать значительно более сложные вычисления, чем правило Полярной звезды. Мореплаватель хотел знать свое угловое расстояние в градусах к северу или югу от экватора, которое равно зенитному расстоянию небесного экватора. Но в отличие от Полярной звезды небесный экватор невозможно наблюдать непосредственно. Солнце не следует по небесному экватору, и угловое расстояние между небесным экватором и эклиптикой – путем, которым следует Солнце по отношению к Земле, – меняется день ото дня и год от года. Поэтому мореплавателю нужно было знать это угловое расстояние к северу или югу от небесного экватора – солнечное склонение для любого дня любого года в полдень. Это представляло собой астрономическую и математическую задачу, которую не могло решить никакое количество опыта.

Какими именно путями средневековая наука пришла на помощь морякам – практически неизвестно. Летописцы часто писали, что принцы – принц Португалии Энрике (Генрих) Мореплаватель был в этом не одинок – приглашали к своему двору астрономов, чтобы использовать их знания, но они очень редко точно объясняли, чему учили ученые мужи, кого и с каким результатом. Правило Солнца является исключением: это четкий и редкий пример того, как группа ученых, специально нанятых государством, применили свои теоретические знания для решения конкретной и неотложной практической задачи. Король Португалии Жуан II в 1484 г. созвал комиссию из знатоков математики для разработки метода нахождения широты по обсервации Солнца. Солнечное склонение давно уже было предметом изучения астрономов, и существовали разные виды таблиц склонения. Из них самыми точными и подробными были таблицы, которые в течение 1473–1478 гг. составлял астроном Авраам Закуто, еврей из Саламанки. Комиссия короля Жуана II составила сильно упрощенный вариант таблиц Закуто, привела их в соответствие со временем и разработала определенную процедуру, которая давала возможность образованному и смышленому моряку их использовать. Сначала моряк учился находить высоту Солнца путем обсервации его перехода через меридиан. В отсутствие адекватных хронометров это само по себе было долгим делом. Этот процесс начинался хорошо загодя до ожидаемого момента с серии обсерваций, величина которых росла по мере того, как Солнце приближалось к меридиану, и уменьшалась после того, как оно прошло меридиан. Максимальное значение брали за его высоту над меридианом. Обсервации можно было делать либо с помощью алидады, либо астролябии; «стрелять» в центр Солнца, зажмурив один глаз и глядя на него через булавочные отверстия квадранта, было почти невозможно. Алидада была удобнее в практическом применении, но для ее использования нужно было в течение долгих минут поддерживать позу, от которой болела рука и слепли глаза. Более усовершенствованный квадрант Дэвиса, который давал моряку возможность определять высоту Солнца, повернувшись к нему спиной и наблюдая за тенью на градуированной шкале, был изобретен лишь в конце XVI в.; это был поистине последний огромный шаг к выполнению точных обсерваций на море в изучаемый нами период, так как лишь в XVIII в. (в 1730 г.) оптика и механика помогли Джону Хэдли изобрести отражающий квадрант со вспомогательной шкалой Верньера. Единственный способ, с помощью которого моряк в XV в. мог определить высоту Солнца над уровнем моря, не вглядываясь в него, состоял в том, чтобы временно отложить свою астролябию и поворачивать алидаду до тех пор, пока конец солнечного луча, светящего через верхнее смотровое отверстие, не упадет точно на нижнее отверстие.

Узнав меридиональную высоту в месте своего нахождения, мореплаватель записывал ее на своей грифельной доске. Затем он обращался к своим таблицам, находил солнечное склонение в этот день и также записывал эти данные. После этого он должен был выбрать соответствующее правило для применения склонения к высоте в зависимости от того, был он севернее или южнее экватора (то есть северное или южное склонение), а также от того, было склонение больше или меньше широты, если у обоих было одно и то же значение. Безошибочное применение правила давало ему высоту небесного экватора над его собственным горизонтом; ее он вычитал из 90°, чтобы получить свою широту. Он мог пропустить один этап вычислений, определив зенитное расстояние солнца вместо его высоты с самого начала; но это потребовало бы инструмента, проградуированного в обратном направлении, но никто в XV в., по-видимому, до этого не додумался.

Работа комиссии Жуана II была обобщена для практической навигации в учебнике, составленном в Португалии под названием Regimento do astrolabio е do quadrante. Это был первый в Европе учебник навигации и морской альманах. Самый первый из известных экземпляров был напечатан в 1509 г., но были, вероятно, и более ранние издания, а сам труд, по-видимому, имел хождение в рукописи с 80-х гг. XIV в. Книга содержала в качестве теоретической основы перевод на португальский язык хорошо известного трактата Сакробоско De Sphaera Mundi, список широт от Лиссабона до экватора (большинство из них корректны до полуградуса, некоторые – до 10 минут), календарь и таблицу солнечных склонений для високосного года (позднее альманахи стали включать таблицы для каждого года четырехлетнего цикла, но в XV в. грубые инструменты, которыми пользовались моряки, делали эту степень точности более чем достаточной). В добавление Regimento включал правило Полярной звезды и правило Солнца, а также изложенные выше указания по нахождению широты. Эти правила были самым важным содержанием книги, и их старательно изложенные подробности хорошо иллюстрируют то, как было трудно заставить моряков-практиков понять азы математики и астрономии; учение в силу необходимости становилось механическим, а не вдумчивым. Наконец, Regimento включал правило восхода Полярной звезды. По своей сути это была таблица разностей широт и отшествий, соответствующих различным курсам и расстояниям. Но в отличие от старого Marteloio, который был составлен на основе только относительного направления, новые таблицы строились на основе отклонения к северу и востоку. Они говорили мореплавателю, как далеко ему нужно плыть, взяв тот или иной курс, чтобы увеличить или снизить градус широты, и каково будет отклонение на восток или запад в процессе этого. Эта помощь в прокладывании верного курса была ценным подспорьем для нового метода широтного плавания. И хотя он был основан на плоских прямоугольных, а не на сферических треугольниках, он был достаточно точным лишь для сравнительно коротких расстояний, и его использование все еще зависело от умения мореплавателя определять свою скорость.

Это правило приравнивало один градус широты к 17½ португальской лиги (четыре итальянские мили в лиге) вместо прежней величины 16⅓. Это по-прежнему было недооценкой, вскоре таковой признанной. Но по крайней мере в плаваниях север – юг расстояние можно было проверить, сделав обсервацию, а недооценка способствовала безопасности. Большинство мореплавателей предпочитали, выражаясь английской фразой XVI в., «иметь счисление прежде корабля» и «увидеть землю после ее поисков».

Regimento сосредоточил в себе самые лучшие навигационные знания конца XV в.; эти знания и практический опыт привели Васко да Гаму в Индию и – что более важно, так как на обратном пути с ним не было его проводника из Малинди (восточнее побережья Африки) до Индии Ибн Маджи – да – обратно. Невозможно предположить даже в Португалии, что кто-то, за исключением самых опытных и вооруженных современными для того времени знаниями мореплавателей, использовал тогда или понимал написанное в Regimento; а за пределами Португалии некоторые изложенные в этой книге правила были совершенно не известны. Даже Колумб, который получил большую часть своих знаний по навигации в Португалии, понимал принцип широтного парусного плавания и, безусловно, использовал обсервации Полярной звезды, никогда, насколько нам известно, не определял высоту Солнца и, вероятно, не смог был это сделать. Астронавигация представляла собой огромную задачу не только для исследований и изобретений, но и для образования. И в Португалии, и в Испании в начале XVI в. были открыты навигацкие школы (одна была связана с Casa da India в Лиссабоне, а другая – с Casa de la Contratacion в Севилье), чтобы обучать и давать лицензии мореплавателям для участия в торговле с Ост– и Вест-Индией соответственно. Испанская школа стала особенно знаменитой и вызывала большое восхищение за рубежом. Америго Веспуччи и Себастьян Кабот по очереди были «главными кормчими» или директорами Севильской школы навигации. Впоследствии служба Кабота в Англии сильно способствовала распространению испанских идей в Северной Европе. И хотя в этом веке появилось много других, более полных, точных и современных учебников, правила, записанные в Regimento, на многие годы вперед стали основой обучения мореплавателей, а проблемы, которые в Regimento остались нерешенными, продолжали мешать морякам на протяжении XVI в., а в некоторых вопросах – и на протяжении XVII в. Из этих проблем две были особенно очевидными и насущными: как соотнести измерения высоты небесных тел с магнитным компасом и как определить местоположение корабля или нового открытия в терминах долготы и широты.

Склонение компаса – угол между направлениями на магнитный и географический полюсы – не имело большого значения на практике, пока вся навигация основывалась на расстоянии и магнитном курсе или направлении магнитной стрелки компаса. Но использование обсерваций небесных тел и практика широтного плавания требовали от мореплавателя соотносить свой курс с истинным, а не магнитным севером и знать точную погрешность склонения компаса. Моряки в XV в. знали о существовании склонения, и Колумб, пересекая Атлантический океан, пытался определять его величину. Существовало мнение, что оно расположено симметрично, прямо и последовательно соотносится с долготой. Меридиан без склонения, как давно уже считалось, проходил через Азорские острова. Вероятность ошибки увеличивалась из-за попыток изготовителей инструментов производить «исправленные» компасы, в которых стрелка была смещена по отношению к северной точке картушки компаса, чтобы делать поправку к склонению компаса в некоторых конкретных районах. Такие компасы были, конечно, более чем бесполезны за пределами того региона, для которого их делали, и представляли собой опасность в океанских плаваниях. Однако в XVI в. опыт, полученный и в Атлантике, и в Индийском океане, постепенно опроверг первоначальные предположения и выявил сложность и явную несостоятельность склонения. К середине века лучшие мореплаватели признали, что эту проблему можно решить только путем эмпирических наблюдений. Избегая механических «исправлений» и используя меридиональный компас, они вели систематические наблюдения за склонением во всех частях океана, по которым проходили. Главными первопроходцами в этом деле были Жуан ди Каштру – главный кормчий Carreira da India в 30-х гг. XV в., мореход-практик с экспериментальным складом ума, сильно опережавшим свое время, и Педро Нуньес (Педрининиш) – космограф при дворе короля Португалии, написавший в 1537 г. один из самых талантливых и оригинальных трактатов по навигации того века. Нуньес (Нуниш) придумал гарнитуру для компаса, которую использовал Каштру для определения склонения путем сравнения истинного азимута солнца, определяемого по тени, с азимутом, определяемым с помощью магнитной стрелки. Таким способом в течение XVI в. мореплаватели накопили знания о склонении компаса в различных уголках мира и научились делать соответствующую поправку к курсу, проложенному с помощью компаса, и местоположению корабля, где бы он ни находился.

Другая большая проблема – проблема определения долготы – дольше не поддавалась решению. Португальские моряки, исследовавшие западноафриканское побережье, мало тревожились из-за своего неумения определять долготу своего местонахождения. Эта проблема впервые стала насущной на практике, когда Колумб пересек Атлантику, а Васко да Гама – Индийский океан и когда начиная с 1494 г. испанский и португальский короли пытались договориться о границе по долготе их соответствующих сфер океанской торговли и исследований[16]. В XVI в. попытки соотнести долготу и магнитное склонение или определять долготу путем одновременного ведения наблюдений из разных мест затмения планеты луной в настоящее время представляют лишь условный интерес. Задача определения долготы связана с задачей определения времени. Долготу нельзя измерить без надежного морского хронометра, а такой инструмент был изобретен только в XVIII в. На протяжении изучаемого нами периода долготу на практике приходилось вычислять по расстоянию запад – восток или «отшествию», обычно измеряемому от меридиана, проходящего через мыс Сан-Висенти. Из-за сближения меридианов величина градуса долготы в виде расстояния варьирует в зависимости от широты. На полюсах она равна нулю, на экваторе – приблизительно равна градусу широты. Если бы последняя была известна, то промежуточные величины можно было бы вычислить математически. Педро Нуньес предложил вариант квадранта, который должен был давать длину градуса долготы вдоль любой заданной параллели широты. Arte de Nauegar Мартина Кортеса – не особенно оригинальный учебник, зато очень влиятельный – включал полезную таблицу, в которой была представлена длина градуса на разных широтах, выраженная в пропорции к экваториальному градусу. Экваториальный градус, как мы уже видели, по одним вычислениям имел длину 16⅓ лиги, по другим – 17½ лиги. Кортес правильно предпочел большее значение. Эта таблица на протяжении многих лет считалась достаточно точной для практических целей. Лишь в конце XVI в. сферическая тригонометрия достигла точки развития, когда можно было вывести надежную формулу для преобразования «отшествий» в разницу долготы на отклоняющемся курсе. Даже тогда точность результата все еще зависела от измерения пройденного расстояния. Без сомнения, эти трудности подтолкнули к попыткам изобрести более точный лаглинь, так как никакая оценка долготы в открытом море в рассматриваемый нами период не могла быть более точной, чем средства, используемые для измерения скорости корабля.

На протяжении эпохи разведывательных исследований плавание в океане вне видимости земли было вопросом навигационного счисления пути, проверенного и дополненного широтой, полученной путем астронавигационных измерений. Мартин Кортес вполне определенно высказался об этом. Мореплаватель должен был тщательно вести «дневник наблюдений», но так как в долгих плаваниях ошибки навигационного счисления пути носят накопительный характер, он должен проверять свои расчеты путем ежедневных измерений широты. В поисках пункта назначения, широта которого была известна, он должен держать руль как можно прямее по этой параллели, максимально используя для этого ветер, а затем изменить курс на восток или запад и идти до тех пор, пока не дойдет до суши. Согласно лоции, составленной Васко да Гамой в 1500 г., Кабрал должен был плыть на юг через Южную Атлантику до тех пор, пока не достигнет широты мыса Доброй Надежды, а затем повернуть на восток. Выжившие в экспедиции Магеллана шли на юго-запад от островов Банда до тех пор, пока не оказались на широте мыса Доброй Надежды, а затем стали, как могли, пробиваться, борясь с ветром и течением, на запад. Позднее от острова Святой Елены они шли на северо-запад, пока не достигли широты Азорских островов, и повернули на восток к островам. В 1583 г. во время экспедиции к Ньюфаундленду Хемфри Гилберт (сводный брат фаворита королевы Роли) получил указание «держаться широты 46°» – широты места назначения, а на обратном пути держаться севернее до широты островов Силли. Аналогично голландцы в Индийском океане прокладывали свой курс на восток к юг до 40° южной широты, прежде чем повернуть на север к Зондскому проливу. Конечно, мореплавателю, как учил его опыт, приходилось идти на компромисс между тем, чтобы придерживаться своей широты, и тем, чтобы как можно лучше использовать силу ветров, но там, где мог, он придерживался своей широты. В хорошую погоду с помощью визира грубой наводки он мог измерить высоты с точностью до половины градуса и надеяться увидеть землю в пределах 30 миль к северу или югу от места своего назначения. В XVII в. усовершенствованные инструменты дали ему более высокую точность. Однако его счисление пути в направлении восток-запад в долгом плавании могло давать отклонение в сотни миль. Этому ничем нельзя было помочь – разве что поставить хорошего впередсмотрящего на наблюдательный пункт и матроса с лотом приковать цепью.

Глава 6

Карты морские и сухопутные

«Я узнал за двадцать лет, что в стародавние времена капитаны кораблей вышучивали и осмеивали тех, у кого были свои карты и таблицы… говоря, что им не нужны их овечьи шкуры, потому что можно с большим успехом пользоваться доской…» Это был Уильям Борн, который в 1574 г. опубликовал первый учебник по навигации на английском языке. Незнание и недоверчивое отношение к морским картам были характерны не только для Англии. В исчерпывающем определении искусства навигации Мишеля Куанье, приведенном выше, нет упоминания об использовании морских карт. И капитаны кораблей «в стародавние времена», на которых ворчал Борн, руководствовались не только консервативными предрассудками. Простая морская карта, которой пользовались европейские моряки во времена Борна, хотя и была все же лучше, чем никакой карты вовсе, все же являлась источником многих ошибок. В конце XV в., как мы уже видели, и искусство кораблестроения, и искусство кораблевождения совершили заметные шаги вперед. Необходимость исследования океана требовала сделать соответствующий шаг в науке картографии, совершить радикальный переход от карт, основанных на простых пеленгах и расстояниях, к картам, основанным на сетке широт и долгот, которые представляли изогнутую поверхность Земли на плоскости посредством согласующихся математических проекций. Такой переход, однако, был успешно осуществлен не раньше конца XVI в., да и тогда не сразу повлиял на составление карт для использования в море. На протяжении XV в. и большей части XVI в. единственными картами, имевшимися в распоряжении моряков, были традиционные средневековые карты, расширенные, чтобы охватывать все увеличивающиеся пространства, и лишь осторожно измененные, чтобы соответствовать новым методам навигации.

Говоря это, я не хочу преуменьшить средневековую гидрографию; наоборот. Вычерчивание морских карт занимает высокое место среди достижений позднесредневековых искусств и умений, по крайней мере в Средиземноморье. Более того, морские карты включали богатый практический опыт и годились для своей цели – ведения регулярной торговли, в основном каботажной, в водах Средиземного моря и прилегающих к нему водах. Совершенство портулана само по себе, равно как и несовершенство математических знаний для составления других видов карт, препятствовало переменам. Большинство мореплавателей в первые годы океанических исследований были людьми, выросшими на средиземноморских традициях, привычными к использованию карт. Для них и для служивших им картографов было естественным использовать картографические методы, которые им были знакомы, для нанесения на карты своих новых открытий. Лишь постепенно благодаря опыту неоднократных и длительных плаваний в океане накопившиеся ошибки простой карты стали явными. Наверное, важно, что первый успешный метод избегания этих ошибок был разработан в Северной Европе, где использование морских карт поздно и с трудом вошло в мореходную практику.

Термин portolano следует употреблять строго по отношению к лоциям. Расширение его значения до «морской карты» сбивает с толку, но оно логично, так как морские карты Средиземного моря в позднем Средневековье являлись по своей сути лоциями, составленными в форме карты. Они строились на основе известных курсов и расстояний между гаванями и главными ориентирами на суше. Расстояния измерялись в милях, а не в градусах, а курсы корабля изображались точками или делениями магнитного компаса. Береговая линия между основными ориентирами вычерчивалась от руки с детальной точностью, явно почерпнутой из опыта и хорошего знания места. Все дошедшие до наших дней морские карты такого типа демонстрируют поразительное родственное сходство. Они нарисованы на едином куске выделанной кожи – пергамента, обычно сохраняющем свои естественные очертания, варьирующем в длину 0,9–1,5 метра, а в ширину – от 0,5 метра до 0,75 метра и более. Береговые линии на ней начерчены черным цветом, и их очертания подчеркиваются многочисленными названиями портов и деталей рельефа местности, написанными перпендикулярно береговой линии. Большинство названий написаны черным цветом, но названия важных гаваней – красным и часто с разноцветными флажками, демонстрирующими их политическую лояльность, что не только добавляет карте красоты, но и является полезным добавлением. Есть некоторые сухопутные детали: главные реки, бросающиеся в глаза горные хребты, красиво выписанные виньетки крупных городов. Навигационные опасности вблизи берегов – скалы и мели – обозначены точками или крестиками. Нет никаких указаний на глубины, течения или приливно-отливный режим.

С конца XIII в. – времени, которому приписывают создание самого первого из дошедших до нас портулана, – до конца XV в. карты очень мало изменились внешне или по стилю и совсем не изменились по построению. Так как такие морские карты рисовали на основе расстояний, то на них имелась шкала расстояний, но ни на одной из них нет ни параллелей, ни меридианов. При составлении карт не учитывалась сферичность Земли. Изображаемый регион рассматривали как плоскую поверхность, и схождение меридианов было оставлено без внимания. На всех картах линии, указывающие на магнитный север, рисовали вертикально; эти линии шли параллельно на изображениях картушки компаса на всех картах. Ошибки, возникающие из этого в Средиземном море, не имели значения, потому что диапазон широт был невелик и схождение меридианов в пределах этого диапазона было незначительно. Поэтому линии направлений, исходившие из всех главных контрольных точек через всю карту, довольно близко соответствовали локсодромиям или линиям румба, линиям постоянного пеленга. Очень небольшое отклонение на относительно небольших расстояниях было практически несущественным. Мореплаватель мог с разумной уверенностью прочитать свой курс с линейки, положенной на карту, и идти этим курсом по компасу, зная, что через столько-то миль тот приведет его к пункту назначения.

Большинство сохранившихся средневековых морских карт украшено иллюстрациями; такие карты, вероятно, никогда не бывали в море, а были развешаны на стенах контор корабельных компаний или библиотек высокопоставленных особ. Несомненно, именно поэтому они и уцелели. Однако от рабочих карт они отличаются только обилием декоративных деталей. В целом средневековая морская навигационная карта, порту-лан, была предназначена быть рабочим инструментом для капитана морского корабля. Картографы, которые чертили такие карты, работали в портах Северной Италии или (чуть позже) в Барселоне или на Мальорке. Как можно предполагать, эти карты охватывали берега, регулярно посещаемые торговыми судами из итальянских или каталонских городов. В значительных подробностях они изображали Средиземное и Черное моря, менее подробно и часто в меньшем масштабе – берега Испании, Португалии, Бискайского залива и около сотни миль побережья Марокко к западу и югу от Гибралтара. На некоторых картах в очень приблизительном исполнении были изображены Британские острова и берега Северного моря и очень редко, схематично и с использованием непроверенных сведений – Балтийского моря. Как мы уже видели, в этих северных водах очень мало полагались на карты.

С середины XV в., когда португальские исследователи стали расширять свои знания о берегах Западной Африки и островах в Атлантическом океане, выросла потребность в картах, которые могли бы помочь торговым судам найти недавно открытые места, представлявшие коммерческий интерес. Самые первые карты, содержавшие необходимую информацию, составили итальянцы. Первые примеры – карта Андреа Бьянко от 1448 г.; карта, нарисованная в Генуе в 1455 г. Бартоломео Парето, на которой изображены острова Атлантического океана и есть условное указание на вероятное местонахождение легендарных Антильских островов; знаменитая карта Грациозо Бенинказа от 1468 г., на которой нарисован берег Африки до точки, расположенной чуть южнее Сьерра-Леоне. В основном они были взяты из португальских источников и дают географические названия на португальском языке. По несоответствию масштаба и другим дефектам видно, что это не оригинальная компиляция. Аналогично карта, составленная Солиго и названная Ginea Portugalexe, была скопирована в Венеции приблизительно в 1490 г. с потерянного португальского оригинала. Жуан II пытался – вероятно, не очень успешно – запретить передачу картографической информации иностранцам. В годы его правления производство морских карт разрослось в самом Лиссабоне, основателем которого отчасти стали поселившиеся здесь генуэзцы – брат Христофора Колумба Бартоломео был одним из таких генуэзских картографов; он какое-то время работал в Португалии, – но продолжили это дело также и местные португальцы. О первых произведениях лиссабонских картографов известно мало. Морские карты пользовались большим спросом; вдобавок из-за официального предписания соблюдать секретность они быстро изнашивались и терялись во время плаваний; и много старых морских карт, вероятно, были уничтожены во время Лиссабонского землетрясения в 1755 г. Не сохранилось ни одной подлинной морской карты любого вида периода 1487–1500 гг. Однако из более поздних работ видно, что португальские картографы в целом продолжали традицию итальянских мастеров. Они чертили карты, охватывая все большее пространство, в хорошо знакомом им стиле портулана, но с одним чрезвычайно важным новшеством. В начале XVI в. в добавление к знакомой сетке направляющих линий они рисовали один-единственный меридиан – обычно тот, который проходил через мыс Сан-Висенти; он шел через всю карту сверху донизу с отметками широты в градусах. Это новшество не только давало соответствующую шкалу расстояний с севера на юг, но и обеспечивало справочную базу для навигаторов, которые пользовались новыми методами астронавигации и широтного плавания. Однако ввиду того что карты, выполненные в традиции портулана, чертили относительно магнитного севера, то центральный меридиан был магнитным, а не истинным меридианом. Поэтому с целью широтного плавания мореплавателю на его карте было необходимо указание на погрешность, которую нужно сделать для магнитного склонения, особенно в водах у берегов Северной Америки, где склонение было значительным. Таким, вероятно, было назначение второго – географического меридиана, также размеченного на градусы широты, который появляется на некоторых картах того периода, где он начерчен на карте наклонно под углом по отношению к центральному меридиану, соответствующим склонению в указанном регионе. Самая давняя дошедшая до нас карта, включающая эти инновации, – это карта Северной Атлантики, подписанная Педру Рейнелом и составленная приблизительно в 1502 г.

Региональные карты недавно открытых территорий, вероятно, в больших количествах составляли в начале XVI в. Представление об информации, на которой они были основаны, дает беглый взгляд на схематичные карты Карибского моря, приписываемые Колумбу и его брату, из архивов герцога Альбы. Очень немногие из этих первых региональных карт сохранились до наших дней. На карте Северной и Южной Атлантики, относящейся приблизительно к 1506 г. (обычно называемой Кунстманн III), есть шкала широт, дающая, согласно масштабу в лигах, относительно точную величину – 75 миль/градус. Очень немногие из сохранившихся региональных морских карт этого периода пытаются изображать недавние открытия в Америке, но Западная Африка, как можно предполагать, к этому времени была уже в значительных подробностях нанесена на карты. Исследования португальцев на востоке также привели к составлению ряда карт Индийского океана и Индонезийского архипелага. На самой давней из сохранившихся, начерченной приблизительно в 1510 г. карте (к тому времени) были уже знакомые масштаб в лигах и шкала широт, а также сеть направляющих линий, а местоположение главных Индонезийских островов и архипелагов указано на более или менее правильных широтах, хотя берега Бенгальского залива, неизведанные в те времена, оставались пустыми, а полуостров Малакка был сильно вытянут. Целую серию более подробных и точных карт, включавших самую свежую информацию из первых рук и Молуккские острова – давно разыскиваемые острова Пряностей, – составил лоцман Франсиско Родригес приблизительно в 1513 г., и эти имеющие важное значение острова были нарисованы в Индийском океане на карте приблизительно 1518 г., приписываемой Педру Рейнелу. Рейнел, назначенный короной «мастер-изготовитель карт и навигационных компасов», и его сын Хорхе были ведущими португальскими картографами своего времени. Они оба приезжали в Севилью, возможно, в связи с дипломатической дискуссией о долготе Молуккских островов незадолго до отплытия экспедиции Магеллана и обеспечили экспедицию картами и глобусом. Попытка Карла V привлечь их к себе на службу не удалась; они оба возвратились в Португалию и продолжили там рисовать карты прекрасного качества. В 1521 г. корона назначила Педру пенсию. Хорхе в 1551 г. был назван «экспертом в науке и искусстве навигации». В 1572 г. он был еще жив.

Региональные морские карты описанного типа и, без сомнения, многие другие сейчас утрачены; с давних пор их включали в состав карт мира, изготовленных по заказу правительств Португалии или Испании для иностранных правителей либо частных лиц. Для правительств такие карты служили документальным доказательством появляющихся открытий, а также оружием в дипломатическом соперничестве, периодически возникавшем между Испанией и Португалией с 1493 по 1529 г. из-за меридионального разграничения их соответствующих полусфер исследований. Правители Италии, озабоченные будущим торговли пряностями, тоже жадно стремились получить надежные карты мира, включающие самую свежую информацию, добытую португальцами и испанцами. Вероятно, самой старинной картой мира, включавшей и Старый, и Новый Свет, является знаменитая испанская карта, датируемая 1500 г., нарисованная бискайским картографом и лоцманом Хуаном де ла Коса, который сопровождал Колумба в его втором плавании и впоследствии участвовал в исследовании Южноамериканского континента. Эта карта представляет собой несколько грубовато выполненную компиляцию в стиле портулана с изображением картушки компаса, но без шкалы широт. Как можно было ожидать, часть этой карты, изображающая Новый Свет, основана на информации из первых рук, хоть и небольшой; изображение Западной Африки достаточно точное по меркам того времени, но кажется, что все, что находится восточнее мыса Доброй Надежды, основано либо на старых академических источниках, испытывавших влияние Птолемея, либо на слухах. Более того, эти две половины значительно разнятся по масштабу.

Лишь чуть более поздней, чем карта де ла Косы, если верна приписываемая дата, является португальская компиляция 1502 г., известная как карта Кантино, потому что она была контрабандой вывезена из Португалии человеком с таким именем для герцога Феррарского Эрколе д’Эсте. Это более сложное произведение картографического искусства, хотя и здесь нет шкалы широт. На карте изображены все побережье Африки приблизительно в верных очертаниях и детали западного побережья Индии, явно нарисованные по отчетам экспедиции Васко да Гамы. Влияние Птолемея здесь очень незначительно даже в регионах, куда еще не проникли европейцы. Особый интерес к Новому Свету обозначен в заглавии: «Карта для плавания к островам, недавно открытым в частях Индии», а береговая линия к северо-западу от Антильских островов смело обозначена как «часть Азии». С другой стороны, в восточной половине карты протяженность Южной Азии по долготе сильно уменьшена, так что она приближается к правильной пропорции. Эта оценка, возможно, была принята не потому, что уже существовали ее доказательства, а потому, что она устраивала азиатские устремления португальцев; несколько лет спустя она стала главным пунктом португальской дипломатии. Политика Португалии и географический факт случайно совпали. Можно сказать, что в каком-то смысле карта Кантино предвосхитила открытие Тихого океана.

Самой важной и влиятельной картой мира была испанская Padron Real — официальная серия карт с обозначенными на них открытиями, которая была впервые нарисована по королевскому приказу в 1508 г. и хранилась в Casa de la Contratacion e Севилье; ее пересматривали и в нее вносили поправки эксперты-картографы Casa по мере продвижения исследований. Несмотря на королевские запреты, люди, умевшие продавать, с легкостью пересекали политические границы в эпоху разведывательных исследований. Над Padron Real работали и португальские, и испанские картографы. Самым прославленным из этих португальцев был Диогу Рибейру (Рибейра), который жил в Севилье и поддерживал связь с Педру и Хорхе Рейнелами в 1519 г. во время подготовки Магеллана к плаванию. В отличие от Рейнелов он остался на службе Испании и позднее был официально назван как «наш космограф и мастер по изготовлению карт, астролябий и других навигационных инструментов». Рибейру нарисовал несколько карт, основанных на Padron Real, и, так как подлинник Padron уже не существует, карты Рибейру являются главным источником информации о ней, помимо того что сами по себе являются великолепными произведениями картографического искусства. Из тех карт, что сохранились до наших дней, самой информативной является карта, датированная 1529 г., которая сейчас находится в Ватикане. Она охватывает весь земной шар между полярными кругами и изображает Ост-Индский архипелаг как в восточной, так и западной границах; она уменьшает размеры Средиземного моря по отношению к остальному миру приблизительно до его правильных пропорций, размещает континенты по ширине и долготе точнее, чем любая предшествующая ей карта, с одним большим исключением: она сохраняет (в отличие от карты Кантино), как у Птолемея, преувеличенную меридиональную протяженность Азии. Так как долгота Молуккских островов была в 1529 г. предметом интенсивной дипломатической деятельности, эта архаичная оценка Азии вполне могла быть сохранена намеренно, чтобы эти острова оказались в полусфере влияния Испании. Больше ничего архаичного в этой карте нет. Например, изображенный на ней Тихий океан включает все открытия Магеллана и испанских исследователей берегов Южной и Центральной Америки. Карта Рибейру является главной вехой в развитии знаний о мире.

Все эти морские карты, карты мира и региональные карты были предназначены служить – прямо или косвенно – практической цели: помогать мореплавателям находить дорогу в морях по всему миру, особенно находить недавно открытые места или открывать уголки, еще не посещенные европейцами, но, по надежным свидетельствам, существующие в указанных местоположениях. Они представляют собой неуклонный прогресс от смеси установленных фактов и рассказов местных жителей к выполнению относительно точного картографирования. Морские картографы редко позволяли себе предаваться предположениям о том, что было неизвестно им самим, или просто выводить традиционные очертания. Карты сочетают в себе знания, полученные из собственного опыта, с ограниченным использованием информации от местных жителей. Они почти полностью эмпирические и мало чем обязаны академическим знаниям или априорным рассуждениям. Однако их эмпирический характер имел серьезные недостатки, наряду с практическими преимуществами. Карты, выполненные в стиле портуланов, – простые карты, основанные на показаниях магнитного компаса и записанных расстояниях, проверенных со ссылкой на широтную шкалу, были достаточно хороши – или почти достаточно хороши – для плавания в относительно небольших регионах: в Средиземном, Карибском морях или среди островов Ост-Индии (Индонезии). Они могли служить для плавания вдоль западного побережья Африки, так как оно тянулось приблизительно с севера на юг; единственное место, где береговая линия шла иначе, – Гвинейский залив – находилось так близко к экватору, что градус долготы был почти равен по длине градусу широты, так что плавание с помощью галсовой доски упрощалось, а картографические ошибки были минимальны. Однако в плавании через огромные океаны и многие градусы широты и долготы – при определении, например, относительного положения мест на противоположных концах Атлантики – простая карта была опасно обманчивой. Как средство корректировки магнитного склонения наклонный меридиан был настолько приблизителен, что почти бесполезен. Некоторые картографы, включая Рибейру, исправляли, как только могли, карты целиком для склонения, основываясь на ограниченных наблюдениях. Другие не делали таких попыток. Одни мореходы предпочитали не обращать внимания на склонение или даже решительно отрицали его существование. Помимо склонения, при плавании на большие расстояния карта, которая игнорировала сферическую форму Земли и схождение меридианов, могла привести к огромным ошибкам, так как соотношение нордовой разности широт (широта) и отшествия на восток (долгота) везде было искажено. Таблица вроде той, которую составил Мартин Кортес, содержащая уменьшения длины градуса долготы пропорционально широте, могла помочь умному мореплавателю рассчитать курс и расстояние, которые могли на сотни миль отличаться от реального курса по компасу. Большое кругосветное путешествие, разумеется, было еще в далеком будущем. Даже на сравнительно короткие расстояния простая карта в лучшем случае могла дать курс для управления рулем и была бесполезной или почти бесполезной для точного определения с помощью астрономических наблюдений положения корабля в открытом море.

Решение этих проблем требовало помощи ученого-космографа и математика. Чтобы проследить этапы развития морских и сухопутных карт, основанных на географических проекциях, а таюке морских карт, на которых можно было проложить компасный курс, тянущийся на большие расстояния, и реально определить положение корабля или острова в координатах широты и долготы, мы должны вернуться в мир теоретической географии, в мир учеников Птолемея. Мы должны ненадолго оставить морские карты мира и обратиться к глобусам и картам мира – картам, нарисованным не для того, чтобы помогать на практике мореплавателям, а чтобы удовлетворять любопытство – будь это академическое любопытство ученых и естествоиспытателей, политическое любопытство правителей или более общее любопытство их наиболее образованных подданных. Такие карты действительно изображали не только континенты и острова, которые на самом деле были открыты, но и места, которые, как считалось по традиции, на основе литературных данных или априори, существуют и ждут своей очереди быть открытыми. В этом случае карты могли временами быть причудливыми или абсурдными; больше всего они подталкивали к размышлениям о форме мира как единого целого.

Средневековая условность Марра Mundi (карты мира), основанной на Библии, со стоящим в ее центре Иерусалимом, земным раем и симметрично расположенными континентами, изменилась к середине XV в. почти до неузнаваемости. На это повлияли сначала простой и успешный стиль морских карт того времени (это влияние проявилось больше всего в большом Каталонском атласе 1375 г., в котором Средиземное море и прилегающая к нему суша изображены в стиле порту-лана), и более поздние каталонские карты, выполненные в той же традиции. Карта обогатилась, включив информацию, полученную от путешественников, особенно Марко Поло и Никколо Конти – венецианца, который путешествовал в Индию и на острова Индонезии, возможно, ступал на берег Южного Китая и рассказ которого был записан Поджо Браччолини приблизительно в 1448 г. Больше всего ее изменило обретение заново классического произведения по географии мира за пределами Европы – «Географии» Птолемея. Известная карта мира Фра Мауро, нарисованная в Мурано неподалеку от Венеции в 1459 г., отчетливо демонстрирует эти влияния. Фра Мауро имел высокую репутацию картографа в свое время, и его карта была сделана по заказу португальского короля. Ее оригинал потерян, но копия, которая сохранилась до наших дней и находится в Библиотеке святого Марка в Венеции, была нарисована самим Фра Мауро в том же году для ее правителя.

Береговые линии на карте Фра Мауро нарисованы в стиле портулана, хотя – так как это карта мира, а не морская карта – на ней нет изображения картушки компаса или локсодромы. Более того, юг на этой карте находится наверху; Иерусалим хотя и занимает центральное место по широте, но по долготе расположен дальше на запад, чтобы показать относительную протяженность Европы и Азии, хотя картограф счел себя обязанным извиниться в примечании за этот отход от ортодоксальной практики. Очертания Европы имеют обычную форму для портулана. Очертания Африки напоминают ее изображения на последних каталонских картах. Есть немного информации о внутренних регионах Африки, которая, возможно, достигла Венеции через Каир или Иерусалим из коптско-абиссинских источников. На восточном побережье Африки есть ряд арабских названий. Детализация Западной Африки разочаровывает, если считать, что эта карта была нарисована для постоянных клиентов-португальцев и что португальцы уже достигли Сьерра-Леоне. Но португальцев, очевидно, не интересовали взгляды Фра Мауро на Западную Африку – регион, о котором они сами были лучше информированы. Им нужна была более подробная информация о Востоке. Фра Мауро включил в свою карту много информации, основанной на «Путешествии» Марко Поло[17], о внутренних регионах Азии и нарисовал Индонезийский архипелаг со значительными, хотя и путаными подробностями, снабдив примечаниями об источниках пряностей – все было в значительной степени взято у Конти. В отношении общей формы и размеров Азии и мира в целом он положился на Птолемея, но отнесся к ним не без критики, так как карта демонстрирует нескончаемый океан к югу от Африки и Азии. Фра Мауро знал, что, отступая от версии Птолемея в главной детали карты, он вызывает в свой адрес критику; и в еще одном – извиняющемся, но уверенном – примечании он объяснил причины, по которым он так поступил. Карта представляет собой великолепный образец мастерства. И хотя она ненаучна, она не лишена критического отношения. Взятая в целом, она, вероятно, явилась сильным стимулом для португальцев упорно продолжать поиски морского пути на Восток.

Карту Фра Мауро обычно считают кульминацией средневековой академической картографии. В последующие пятьдесят лет классическое влияние неуклонно завоевывало новые рубежи. Его можно увидеть на карте Хенрикуса Мартеллуса (Генриха Хаммера) от 1489 г., которая в изображении Азии и Индийского океана точно следует Птолемею, за исключением того, что, как и Фра Мауро, но уже со знаниями, полученными в плавании Бартоломеу Диаша, ее составитель оставляет морские пути в этот океан открытыми. Классическое влияние широко и быстро распространялось благодаря появлению одного за другим печатных изданий «Географии» Птолемея и составлению новых карт, многие из которых были предназначены для того, чтобы сопровождать и иллюстрировать эти издания, а другие были напечатаны независимо от этих, но были подвержены влиянию Птолемея в различной степени. Все эти карты выявляют конфликт в умах картографов между географическими воззрениями самого Птолемея и новыми знаниями, полученными из череды исследовательских экспедиций и включенными в карты мира, описанные выше. Главными вопросами были: общий размер земного шара, форма и протяженность Азии по долготе и занимаемая ею часть земного шара, а также протяженность и характер обширной terra incognita (лат. неисследованная земля), которая, по Птолемею, заполняла огромную часть Южного полушария. Самыми важными из сохранившихся карт, иллюстрирующих этот конфликт и пытающихся его решить, являются карта Контарини от 1506 г. – самая первая печатная карта, включающая открытия Колумба, нарисованная в конической проекции с изначальным меридианом Птолемея по центру; карта Иоганна Рюйша от 1508 г. в проекции, сходной с картой Контарини, но включающая более свежую информацию, и знаменитая карта мира, составленная Мартином Вальдзе-мюллером в 1507 г. Это очень большая гравюра на дереве, состоящая из двенадцати досок, выполненная в сердцевидной проекции. Ее название точно отражает ее суть, так как она составлена «согласно традиции Птолемея и путешествиям Америго Веспуччи и других»; это первая карта, на которой слово «Америка» обозначает Новый Свет. Тем не менее из своей «птолемеевой» основы она сохраняет огромное преувеличение протяженности Азии в восточном направлении. Суша Старого Света на этой карте простирается за пределы 230° долготы.

Вальдземюллер был одним из немногих выдающихся картографов своего времени, который не был ни итальянцем, ни жителем Иберийского полуострова. Он был родом из Сен-Дье в Лотарингии и входил в число одаренных ученых и естествоиспытателей, которым покровительствовал герцог Рене II. В Европе он заработал себе имя в результате широкой продажи составленной им в 1507 г. карты, которая действительно стала – и на протяжении 30 лет оставалась – популярной и повсеместно принятой картой мира. Вскоре после этого Вальдземюллер занялся изготовлением карт-гравюр на дереве для великолепного издания произведения Птолемея, опубликованного в Страсбурге в 1513 г. Это издание стало наивысшим выражением влияния Птолемея на картографию; хотя сам Вальдземюллер, похоже, сменил уже свою точку зрения к этому времени по крайней мере на одно важное понятие у Птолемея. В своем последнем крупном произведении – Carta marina navigatoria Portugallen, в которой он отошел от традиции Птолемея и стал следовать карте Кантино или аналогичной ей компиляции, он сократил протяженность Азии по долготе до величины, близкой к истинной. Вот почему Вальдземюллер является важной переходной фигурой в истории картографии. Изначально он был не ученым, а энциклопедически образованным и умным толкователем. Его карты, глобусы и Cosmographiae Introductio образуют впечатляющий корпус старых и новых знаний по географии, который в какой-то степени предвосхитил в равной степени популярный и даже еще более плодотворный труд Меркатора.

Бартоломеу Диаш и Васко да Гама, обогнув на своих парусниках южную оконечность Африки, нанесли первый удар по географии Птолемея. Другой удар нанесли Магеллан и Элькано, совершив кругосветное путешествие, открыв огромные просторы Тихого океана и установив границы протяженности Азии в восточном направлении. После 1529 г. даже испанцы утратили интерес к увековечиванию оценки размеров Азии Птолемеем. «География» Птолемея еще много лет не теряла полностью свой авторитет. Серьезные издания с картами были подготовлены Себастьяном Мюнстером (Базель, 1540), Джакомо Гастальди (Венеция, 1548) и Меркатором (1578). Terra australis incognita сохранялась на большинстве карт мира много лет, но в целом во второй половине XVI в. Птолемей стал для большинства серьезных географов почитаемой антикварной диковинкой.

И хотя многие из географических утверждений Птолемея были одно за другим изменены или опровергнуты исследованиями, методы построения карт, связанные с ним, оставались плодотворным источником вдохновения. Картографы, которые работали под влиянием Птолемея, разными путями пытались соотнести континенты с координатной сеткой широт и долгот и указать на сферичность земной поверхности. Морские карты этого не делали, и, как следствие, страдала их точность. Это был вопрос практической необходимости, равно как и научного интереса – заполнить пробел между теоретическими построениями ученых-картографов и простым практическим опытом составителей морских карт. В какой-то степени этот пробел можно было заполнить созданием глобусов. На изогнутую поверхность глобуса можно было нанести параллели и меридианы согласно геометрическим принципам, нарисовать сушу в ее истинных очертаниях с правильными широтой и долготой (насколько они были известны) и указать истинные курсы и расстояния между ними. Самым первым из известных глобусов была земная сфера Мартина Бехайма в 1492 г. На нем есть шкалы широт и долгот, но нет координатной сетки. Бехайм не был каким-то особенно оригинальным или выдающимся географом. Главная значимость его глобуса – помимо давности изготовления – состоит в сходстве географических идей, которые он демонстрирует, с идеями Колумба. Это последний пример «широкой» Азии (234°), восточная оконечность которой находится на расстоянии, которое легко мог пройти парусник от Западной Европы. За этим последовали гораздо более точные глобусы. Один сделал Вальдземюллер. Гемма Фризиус – известный профессор из г. Лувена (Лёвена) – сделал несколько глобусов, как небесных, так и земных. Его ученик Меркатор в 1541 г. построил глобус прекрасной работы и поразительной точности, расчерченный не только параллелями (с интервалом 10 градусов) и меридианами, но и с изображением картушки компаса и линиями румбов. Чтобы можно было прокладывать или считывать курс, он был снабжен гибкой передвижной четвертью круга. Такие глобусы, как этот, с их небесными аналогами использовали для обучения мореплавателей. Делали также и более маленькие и дешевые модели и широко продавали их, а некоторые мореплаватели в XVI в. использовали их в открытом море. В состав очень замысловатого инструментария, который взял в свою экспедицию в 1576 г. Фробишер, входил и глобус с незаполненной поверхностью, очевидно предназначенный для нанесения новых открытий.

Использование глобуса, возможно, обострило географическое восприятие мореплавателей, хотя обращение после глобуса к простой карте для практических целей, вероятно, требовало значительной гибкости ума. Было чрезвычайно трудно наносить что-либо на поверхность глобуса, и в любом случае масштаб глобуса, достаточно маленький и удобный, чтобы его можно было брать с собой в море, был слишком мал для практического мореходства. Мореплавателю нужны были истинные пропорции глобуса, представленные на плоском листе с помощью проекции. Все проекции включают искажение в том или и ином направлении. Мореплавателю требовалась карта, с которой проекция была математически совместимой, чтобы он мог узнать, какую делать поправку на искажение в каждом конкретном месте. Больше всего ему была нужна карта, на которую он мог точно наносить курс своего корабля на протяжении долгого пути с помощью простых инструментов – линеек и циркуля, имевшихся в его распоряжении. Компасный курс, скорректированный на склонение, является линией румба, то есть линией, которая пересекает все меридианы под постоянным углом. Так как меридианы сходятся к полюсу, линия румба, нанесенная на поверхность глобуса, – если только она идет не вдоль меридиана или параллели – имеет форму гелиакического изгиба, спирали, приближающейся к полюсу. Мореплавателю нужна была карта, на которой эта спираль или ее соответствующая часть могла бы быть нанесена в виде прямой линии с помощью линейки, наложенной на карту, без ошибок, обязательно присущих такому нанесению на традиционную простую карту. Ему нужна была карта, на которой положение корабля, подтвержденное астронавигационными измерениями, можно было показать в виде широты и долготы, не фальсифицируя его расстоянием до ближайшего подветренного берега.

Португальский математик и космограф Педро Нуньес (Педри Нуниш) был первым, кто серьезно изучил проблему линий румбов, продемонстрировал их спиральную форму с помощью оригинальных математических данных и экспериментировал с методами нанесения их на поверхность глобуса. Нуниш так и не дошел до составления карты, на которой линии румбов можно было рисовать прямыми, хотя ввиду близких отношений Португалии и Фландрии в середине XVI в., вполне возможно, что его работа была известна Флемингу, Герадру Кремеру (он же Меркатор – латинизированная фамилия), которому в конечном счете это удалось сделать.

Меркатор обладал необычным сочетанием качеств теоретика и практика. Он по очереди был топографом, гравером, мастером по изготовлению математических и астрономических инструментов и картографом. В университете города Лувена (Лёвена) он был учеником картографа Геммы Фризи-уса и сам получил глубокие знания космографии, равно как и картографических методов. Во время пребывания в Лувене (Лёвене), а затем в качестве лектора в Дуйсбурге он обрел покровительство императора и мог общаться с испанскими и португальскими мореплавателями и картографами. Со временем он сам стал широко признанным ученым-географом того периода. Его главными достижениями были: уже упомянутый глобус, крупномасштабная карта Европы, карты мира, гравированные карты для нового издания «Географии» Птолемея и атлас мира, который был все еще в процессе публикации на момент его смерти в 1594 г. Все эти работы отличались большой оригинальностью и исключительными качествами, но именно карта мира, вышедшая в свет в Дуйсбурге в 1569 г., в основном и принесла славу Меркатору. В настоящее время существуют лишь четыре копии этой карты. Это был амбициозный проект, очень большой, состоявший из двадцати четырех листов с красивой гравировкой. Название карты Nova et aucta orbis terrae description ad usum navigantium emendate accomodata говорит само за себя. Это была попытка соединить сухопутную и морскую карты мира, изобразить поверхность суши как можно более точно, чтобы она могла служить практическим целям мореплавателям в море. Это была первая карта, нарисованная в новой проекции, которая хоть и значительно изменилась, по-прежнему носит имя Меркатора.

Основной принцип проекции Меркатора сравнительно прост. Проекция строится на координатной сетке, на которой меридианы, как и параллели, нарисованы как прямые параллельные линии. Последствием этого на карте, так как меридианы на самом деле сходятся, является преувеличенная длина градуса долготы, постепенно увеличивающаяся к полюсам в строгой пропорции (хотя Меркатор не говорит об этом столь многословно) к секущей широте. Само по себе это должно вызывать прогрессирующее искажение расстояний с запада на восток, а также направления и площади в любой данной точке. Ответом Меркатора на эту трудность было постепенное увеличение длины градуса широты к полюсам на его карте в той же самой пропорции. Говоря современным языком, карты в проекции Меркатора имеют «увеличивающиеся широты». Это означает, что сохранены правильные соотношения углов и, значит, направления. Поэтому линии румбов можно наносить точно как прямые линии. Аналогичным образом, так как в любой точке углы корректны, то форма небольших площадей показана правильно; эта проекция конформная (равноугольная) и поэтому ценная и точная для построения локальных карт. С другой стороны, регионы, расположенные в высоких широтах, сильно преувеличены, а так как это преувеличение постепенное, то форма больших площадей искажается. Карты Меркатора на самом деле не годятся для мореходства в высоких широтах. Шкала «увеличивающихся широт» также делала измерение расстояний запутанной операцией. Современный мореплаватель, используя карты, основанные на проекции Меркатора, использует также в качестве единицы измерения расстояний морскую милю, равную минуте широты; он без труда может считывать расстояния со шкалы широт напротив своего местонахождения. Примечание к карте Меркатора объясняет, как рассчитать отношение расстояния к широтной шкале с помощью принципа подобных треугольников, но вряд ли мореплаватели того времени понимали этот процесс.

И хотя карта Меркатора была составлена ad шит navigantium (лат. для использования в навигации), она являлась не морской картой, а картой для ученого. Многие очертания на ней все еще были традиционными и неточными, некоторые были все еще почерпнуты у Птолемея. Переворот, который совершил Меркатор, хоть и был реальным, являлся все же отсроченным. Лишь в самом конце XVI в. морские карты для практического использования стали составлять в этой проекции. Эдуард Райт первым теоретически объяснил в 1599 г. построение проекции Меркатора. Райт составил таблицу меридиональных долей для корректного расположения в пространстве линий широт путем непрерывного добавления секансов с интервалом в одну минуту (где Меркатор работал только в интервалах один градус) и в других отношениях усовершенствовал его проекцию. На проекции Райта – Меркатора мореплаватель впервые мог нарисовать «навигационный треугольник», который показывал широту и долготу, курс и расстояние в их корректном соотношении, и мог измерять расстояние в тесном приближении к точности в точке средних широт.

Настоящая морская карта, изобретенная Меркатором и приспособленная к практическому использованию Райтом, была, наверное, самым важным достижением и в навигационных, и картографических технических приемах с тех пор, как португальские астрономы впервые научили использовать солнечное склонение. В 1646 г. Дадли выпустил первое полное собрание региональных карт в новой проекции. Но консервативные моряки все еще с недоверием отнеслись к этому новшеству. В конце XVII в. продвинутые мореплаватели все еще жаловались на то, что большинство представителей их профессии отказываются от карт Меркатора и упорно пользуются простыми картами и традиционными методами. Новые острова, даже неизвестные части материков продолжали открывать люди, которые не умели точно наносить свои открытия на карту. Даже самые лучшие мореплаватели, использовавшие самые лучшие карты, все еще не могли определять свою долготу. На протяжении всей эпохи разведывательных исследований большинство моряков прокладывали себе путь по миру на ощупь. Они могли найти нужный путь, опираясь на свой опыт и метод проб и ошибок, хотя многие из них погибали в ходе путешествия; но они не могли объяснить другим, как именно они сделали это, или показать точную запись своего пути. И лишь в XVIII в. разведывательные экспедиции уступили дорогу тщательному картированию и точным знаниям.

Глава 7

Боеспособность людей и кораблей

Первые плавания первооткрыватели совершали не на боевых кораблях. Единственные специализированные военные корабли того времени, галеры, были явно бесполезными для этого. Имелись веские причины, особенно там, где планировались прибрежные исследования, использовать корабли больших размеров, которые могли везти более тяжелое вооружение. Диаш, Колумб, Кабот отправлялись на поиски Индии, или Сипанго, или Китая на маленьких кораблях, предназначенных для прибрежной торговли, с малым количеством оружия, помимо личного оружия членов корабельных команд. Вход в гавани больших и богатых государств с таким небольшим вооруженным отрядом потребовал бы от людей, знакомых с жестоким и необузданным характером жизни в море в европейских водах, поразительной самоуверенной храбрости, и все же исследователи явно намеревались войти в эти гавани, если им удастся найти их. Да, им приходилось плавать в водах, где опасность, исходившая от европейских пиратов или конкурентов, была ничтожно мала; и они везли официальные приветствия от своего собственного монарха любому цивилизованному владыке, которого они могли бы встретить. Вероятно, фразы в полученных ими инструкциях, разрешавшие им находить и завладевать островами и материками, не занятыми христианскими королями, были лишь формальностью, которую не следовало понимать буквально при первом контакте. Верно и то, что, помимо постоянных врагов – левантийских мусульман, их единственный опыт общения с неевропейскими народами был почерпнут из плаваний к Канарским островам или Западной Африке, хотя те, кто читал Марко Поло, вряд ли могли бы предположить, что государства в Индии и Китае будут такими же маленькими и плохо вооруженными, как и территории под управлением вождя племени на берегу Гвинеи. Возможно, они допускали, что получат мирный прием, как были приняты спутники Марко Поло; эти восточные правители, даже если они и не были христианами, разделяли глубокую неприязнь христиан к исламу и приветствовали их и как мирных посланцев, и как потенциальных союзников. Возможно, руководители экспедиций были настолько загружены проблемами исследования и мыслями об опасностях плавания, что даже и не думали об опасности возможного сражения по достижении пункта своего назначения. С каким бы настроем они ни отправлялись в путь, их экспедиции не были снаряжены для какой-то агрессивной цели; у людей было оружия не больше, чем требовалось для элементарной самообороны.

В Вест-Индии уверенный оптимизм Колумба оказался в этом отношении оправданным. Араваки были мирным народом, и у испанцев было лишь несколько встреч позже с более свирепыми, хотя и такими же первобытными, карибами[18]. До тех пор пока другие европейцы не начали оспаривать монополию испанцев, в Новом Свете им не были нужны тяжеловооруженные корабли. Однако на Востоке все иллюзии, которые могли питать португальцы относительно мирного и выгодного приема, быстро рассеялись. Из сообщений Перу Ковиляна и других путешественников стало известно, что Великое ханство, о котором писал Марко Поло, давно уже исчезло; что «пресвитер Иоанн» был далеким и находившимся в трудном положении христианским правителем – но еретиком! – правившим в глубинных районах Восточной Африки; и что угрожающее влияние ислама растет и быстро распространяется по берегам Индийского океана. Первое путешествие Васко да Гамы подтвердило враждебное присутствие правителей-мусульман или мусульман-торговцев во всех гаванях, в которые заходили его корабли. Первая флотилия да Гамы имела 20 пушек на 3 кораблях – достаточное количество для защиты и официальной демонстрации силы. Его вторая экспедиция и предшествовавшая ей экспедиция Кабрала состояли из сильных флотилий, на борту которых было большое количество солдат и грозного оружия. Португальцы использовали свою силу оружия не только для самообороны, но и как ответную меру на реальный или воображаемый ущерб, как демонстрацию силы, чтобы принудить принимающую индийскую сторону к торговле, а вскоре – и для прямой агрессии. Не всегда и не везде им сопутствовал успех; они понесли серьезные потери от египетско-гуджаратского флота вблизи берегов тамильского государства Чола в 1508 г., но в целом под умелым командованием они могли нанести поражение на море любому флоту, который восточные владыки могли послать против них. Своим успехом они обязаны главным образом крепкой конструкции своих кораблей, физическому и моральному воздействию огнестрельного оружия, которое они привезли с собой, и умному тактическому использованию этих преимуществ. Пушки и порох действительно не были монополией европейцев, и в XV в. они не были более высоко развиты в Европе, чем в некоторых регионах на Востоке, особенно в Османской империи, как выяснили на себе последние защитники Константинополя в 1453 г. Однако пушки в качестве главной составляющей вооружения кораблей первыми стали использовать западные европейцы, что дало им преимущество на море на Востоке, которое длилось до недавних времен.

Ведение боевых действий на море в позднем Средневековье означало в основном взятие судна на абордаж и проникновение на него. Нападавший стремился привести свой корабль в прямое соприкосновение с вражеским кораблем, схватить и прочно удерживать его с помощью абордажных крючьев и линей в таком положении, чтобы его люди могли перепрыгнуть через борт в самой низкой точке на шкафут и подавить сопротивление в рукопашном бою. С платформ – боевых марсов на топах мачт и с баковых судовых надстроек – лучники и аркебузиры на последнем этапе подхода к вражескому кораблю стреляли в защищавшихся, чтобы рассеять их и заставить сидеть в укрытиях. С имевшимся в его распоряжении оружием нападавший не мог причинить большого вреда вражескому кораблю, за исключением применения огня. В морских сражениях иногда применяли огонь, особенно в Леванте, бросая пыжи из пылающей пакли или другие горючие снаряды на борт вражеского корабля. Или же, стоя борт о борт, можно было обрубить вражеский такелаж, орудуя с нок-реи. Однако в большинстве морских сражений цель нападавшего состояла скорее в том, чтобы захватить, нежели уничтожить; и если его численного превосходства в вооруженных людях было достаточно для этой цели, то в его интересах было сохранить вражеский корабль в целости, по крайней мере пока не будет подавлено сопротивление и не начнется его разграбление.

Боевые галеры были воплощением этих расширенных и модифицированных идей. На них обычно были установлены тараны; капитан галеры старался врезаться в борт вражеского корабля тараном, чтобы поломать его движущую силу, весла и по возможности пробить брешь в корпусе. Его вооруженные бойцы, собравшиеся на приподнятой боевой площадке на носу, затем прыгали вниз на шкафут вражеского корабля. Галерная тактика – единственная известная морская тактика – была основана, как и тактика ведения боя на суше, на продвижении вперед широким фронтом. Весла гребли лопасть к лопасти, и каждый корабль защищал уязвимый фланг своего соседа. Парусные корабли часто действовали совместно с галерами в ведении морских боевых действий, выступая в роли либо транспортов, предназначенных высаживать людей для сражения на суше, либо вооруженных торговых вспомогательных судов, приспособленных к военным целям, с солдатами на борту (отряд, отдельный от матросов, которые обслуживали корабль). В морских сражениях они действовали на флангах, и каждый отдельно пользовался любой предоставляемой возможностью во всеобщей свалке, следовавшей за первоначальным нападением. Эти тактические приемы были общими у христианских и мусульманских флотов на Средиземном море. Когда португальцы достигли Индийского океана, им пришлось, действуя без галер, находить способы противодействия атакам мусульман во многом по такому же плану.

За пределами Средиземного моря в позднем Средневековье решительные сражения были редкостью, но у любого торгового корабля любых размеров, занимающегося любым видом торговли, могла иногда возникнуть необходимость защищать себя. Каравеллы и аналогичные небольшие суда до повсеместного появления на кораблях артиллерии не были военными судами. Эти суда с низкой посадкой в воде и отсутствием надстроек и боевых помостов можно было легко взять на абордаж, если захватить их врасплох в момент стоянки на якоре[19], когда они были сравнительно беспомощны. В море они могли избежать непосредственного контакта с превосходящими силами врага благодаря своей маневренности и скорости. Более крупные, более медленные и менее маневренные корабли, как города на суше, нашли для себя наилучший способ защиты в большой команде и укреплении корабля. Крепкая обшивка и толстые выступающие вельсы могли отклонить удар тарана галеры, а высокие борта затрудняли абордаж. К тому же корабельные надстройки в концах корабля давали дополнительную защиту. По мере приближения врага лучники и арбалетчики на топах, корме и баке могли также отвечать соответствующим образом вражеским стрелкам. Если враг проникал на корабль со шкафута, то тогда трапы можно было втянуть, люки захлопнуть и забаррикадировать, а надстройки команда корабля могла использовать в качестве пункта обороны. Оказавшись на шкафуте, нападавшие могли добраться до товаров в трюме, но не могли завладеть управлением кораблем и подвергались непрерывному обстрелу сверху. Благодаря одному лишь количеству вооруженных людей большим торговым судам в позднем Средневековье часто удавалось отражать неоднократные нападения значительного числа хорошо вооруженных, более подвижных и легких противников.

Трудно сказать, кто первым ввел на кораблях артиллерию и когда. Вероятно, первыми использовали ее венецианцы в XIV в. в своих нескончаемых морских боях с генуэзцами. К середине XV в. на большинстве больших европейских военных кораблей уже были пушки. Артиллерия, конечно, произвела революцию в морских сражениях, но эта революция была относительно медленной. На протяжении XV в. пушки были просто дополнительным вооружением, приспособленным к существующей тактической модели. Им отводилась эта скромная роль из-за их маленьких размеров. Все пушки, используемые на кораблях в XV в., были коваными или сборными. При изготовлении такой пушки ряд длинных тонких полос кованого железа обматывали вокруг цилиндрического стержня, нагревали в горне и выковывали молотами в форму трубы, открытой с обоих концов. На ствол пушки, изготовленной таким образом, надевались обручи, раскаленные добела, которые приваривались к стволу при охлаждении, тем самым еще сильнее скрепляя ствол. Пушку можно было установить в ложбине, вырезанной в массивной деревянной колоде, и прикрепить к палубе. Или же один из обручей приблизительно в точке балансировки можно было приварить к крепкому колу, служившему для установки пушки. Специальные гнезда просверливались в соответствующих точках на надводной части судна под эти колья, чтобы каждую пушку можно было направлять, поворачивая в своем гнезде. Каждая пушка заряжалась с казенной части. Ее затвор, содержащий камору (зарядную камеру), ковали отдельно и устанавливали в крепежную скобу, приваренную на затворном конце ствола. При заряжании ядро помещали в затвор, а заряд – в камору; затвор оттягивали к крепежной скобе, и в нее загоняли клинья, чтобы сильно придавить камору к казенной части. Выстрел производили, вставляя тлеющий запальный фитиль в отверстие, просверленное в верхней части каморы.

Этот метод производства и установки пушки можно было использовать, очевидно, только для маленьких пушек[20]. Ядро, обычно каменное, вероятно, весило скорее несколько унций, нежели фунтов; его поражающая дальность составляла, возможно, около 200 метров. Даже при наличии слабоэффективного (и с примесями) «дьявольского порошка» (пороха) того времени тяжелый заряд мог либо разорвать ствол, либо сломать крепежную скобу затвора, и тогда пороховая камора отлетала назад. Откат пушки назад при очень тяжелом заряде тоже представлял трудную проблему на борту корабля. Поэтому заряд был маленьким даже по отношению к размеру пушки, и начальная скорость снаряда была очень мала. Каменные ядра, выпущенные из небольшой пушки слабым зарядом, имели, очевидно, маленькую проникающую способность даже при стрельбе прямой наводкой. Корабельная пушка в XV в., как и ее меньшая родственница – аркебуза, и арбалет, который предшествовал им обеим и на протяжении многих лет делал их работу, были предназначены для уничтожения живой силы противника, но не для того, чтобы потопить или повредить корабль.

Небольшие заряжающиеся с казенной части поворотные пушки можно было устанавливать на планширях каравелл. Термин gunwale (планширь) взят именно из этой практики. Проворные маленькие суда такого типа с таким вооружением могли защитить себя, сильно не сближаясь, и стать эффективными торговыми рейдерами в таких водах, как Индийский океан, в котором большинство кораблей были относительно маленькими и хрупкими. Однако широко распространенное использование этих пушек гораздо сильнее подкрепляло аргументы в пользу отправления в далекие и опасные плавания массивных, сильно нагруженных кораблей типа каракки. Пушки устанавливали в надстройках на носу и корме судна; они стреляли через амбразуры не только за борт, но и внутри корабля на шкафут, который таким образом мог стать смертельной ловушкой для нападающих. Сильно разросшиеся судовые надстройки на больших кораблях в конце XV – начале XVI в. отражали необходимость вмещать все больше пушек. Корабль Генриха VII Regent вмещал более 200 небольших пушек. То, что португальцы отдавали предпочтение массивным, сильно загруженным караккам во время плаваний по Carreira da India (хотя их было трудно защищать при существующей морской практике), было вполне понятно с военной точки зрения, так как самой частой опасностью, с которой приходилось сталкиваться этим кораблям, помимо кораблекрушений, было абордажное нападение в гавани большого количества маленьких местных суденышек. Против такого нападения конструкция и вооружение каракк были чрезвычайно эффективными; каракки были практически неуязвимыми.

Трудность нападения на крепко построенную плавучую крепость обычными средствами приводила к попыткам агрессивных европейских морских держав вооружать свои корабли более крупными пушками, которые могли сильным артиллерийским огнем пробить бреши в корпусах вражеских кораблей; точно так же, как осадные орудия использовались для того, чтобы разбить фортификации на суше. Один из двух главных недостатков корабельной пушки в XV в. – слабость ствола и небезопасность съемного затвора, из-за чего пушки продолжали оставаться маленькими, можно было исправить путем изготовления цельнолитой пушки вместо того чтобы ковать ее из многих частей. На суше в XV в., случалось, изготавливали и использовали очень большие пушки – не только примитивные мортиры в форме колокола, которые выстреливали вверх ливнем камней, обрушивавшимся на осажденные города, но и огромные осадные орудия вроде тех, которые применили турки, чтобы разнести стены Константинополя. Это были литые пушки, но подобно всем пушкам такого вида в то время они были неимоверно тяжелыми по отношению к своей мощи. Их невозможно было поднять на корабль, еще менее возможно – установить и вести из них огонь. За первые два десятилетия XVI в. развивавшаяся металлургическая промышленность, в основном во Фландрии и Германии, а позднее в Англии[21], нашла решение этой проблемы. Экспериментируя, литейщики нашли способы отливать пушки, с которыми было легче управляться, но при этом они были равными по мощи или были мощнее. Общая длина камнеметов была уменьшена всего до 8 калибров (хотя 18 или 20 были более привычной пропорцией для пушки, а дальнобойные английские кулеврины были 32 калибров). Внешняя окружность ствола была конической; металлическое литье было толстым в казенной части, чтобы выдерживать взрыв заряда; а ближе к дулу ствол делался гораздо тоньше. Сделанное таким образом орудие можно было перевозить по суше на повозках, запряженных лошадьми или быками, а также устанавливать – хотя и не без трудностей – на кораблях. Пушка могла стрелять отполированными круглыми камнями или чуть позднее – литыми чугунными ядрами, достаточно тяжелыми для того, чтобы повредить на коротком расстоянии, скажем 200–300 ярдов, корпус другого корабля. Чтобы сделать такую пушку более безопасной для пушкаря, пришлось пожертвовать преимуществом – способом заряжания с казенной части. Трудности съемного затвора оказались в больших пушках неразрешимыми. Попытки преодолеть их путем изготовления ввинчивающегося затвора в казенную часть провалились, потому что жар от каждого взрыва расширял резьбу, так что в течение нескольких часов, пока охлаждалась казенная часть, затвор нельзя было вывинтить для перезарядки. Поэтому литые пушки, используемые на кораблях, заряжались непременно с жерла. Их делали цельнолитыми путем наливания расплавленного металла в пространство между литейной формой и цилиндрическим стержнем из глины. Отливали не только ствол, но и крестовину, на которой подвешивалась пушка при монтаже, а также муфту-казенник, с помощью которого она крепилась на борту судна. В XVI в. литейные печи не могли производить достаточно большие количества чугуна в необходимом жидком состоянии для такого большого литья, так что после многочисленных экспериментов чугун перестали применять для изготовления больших литых орудий. Приблизительно после 1520 г. на протяжении века или чуть более большинство больших пушек делали из пушечного металла – несколько расплывчатый термин, который обычно обозначал сплав меди, олова и цинка (бронзу).

Именно литые пушки XVI в., а не сборные пушки XV в. совершили переворот в конструкции боевых кораблей и тактике их применения. Такие пушки могли иметь в длину от 1,5 до 3,7 метра и метать ядра весом от 2,3 до 27 килограммов с внушительной отдачей. Более крупные пушки весили несколько тонн. Их нельзя было надежно установить в палубных надстройках корабля, но можно было расположить вдоль верхней палубы на шкафуте, чтобы они стреляли через амбразуры в планшире; на каравеллах пушки среднего размера обычно так и устанавливали, но самым лучшим и безопасным местом для самых тяжелых орудий было место между палубами. Мысль вырезать отверстия в борте корабля была не нова; большие транспортные корабли использовали их, например, в Крестовых походах для погрузки лошадей. В первые годы XVI в. кораблестроители начали вырезать небольшие отверстия для пушек через одинаковые интервалы вдоль борта корабля. Сначала это были маленькие круглые отверстия, чтобы менять угол горизонтальной наводки пушки, достаточные по размерам для небольших составных орудий того времени. С появлением больших литых пушек эти отверстия были расширены, и в течение XVI в. они превратились в большие квадратные отверстия, закрываемые в плохую погоду висящими на петлях люками, чтобы в них не заливалась вода. Тогда пушки устанавливали на колесные тележки для амортизации отката и снабжали клиньями и лебедкой для наводки. Эти приспособления – да и весь замысел и использование тяжелых пушек на борту корабля – очень мало изменились с конца XVI до начала XIX в.

Появление на кораблях тяжелых орудий неизбежно повлекло за собой большие изменения в тактике; да, не сразу, а постепенно – по мере увеличения мощи пушек и качества боеприпасов. Взятие на абордаж и проникновение на хорошо вооруженный корабль стало опасным предприятием, пытаться осуществить которое стоило не раньше ослабления сопротивления его защитников превосходящей мощью пушечного огня. Если, с другой стороны, огонь был настолько подавляющим, что враг мог пойти ко дну или понести серьезный ущерб, то тогда абордаж становился уже не нужен, если только не стояла цель разграбить корабль. Поэтому чаще прибегали к боевым действиям с целью заставить нападающего отступить, а абордаж применяли реже, по крайней мере в официальной войне на море. Капитан боевого корабля стремился обычно находиться вне досягаемости врага, чтобы иметь инициативу и выбор дистанции. Он старался держать врага на траверзе, чтобы дать по нему весь бортовой залп. При боевых действиях флотов подход кораблей в ряд борт о борт, за которым следовала рукопашная схватка, постепенно уступил маневрированию. Как в тактике, так и в конструкции кораблей в новых условиях парусный боевой корабль должен был обладать маневренностью и скоростью наряду с большой прочностью. Главное назначение палубных надстроек как убежищ исчезло, за исключением особых случаев (как с португальскими торговыми судами Ост-Индской компании), и эти надстройки уменьшились до минимума, необходимого для хорошего обзора и достаточного для устройства кают. Пушки между палубами соперничали с грузом за место, в связи с чем стали увеличиваться различия между военным кораблем и торговым, и постепенно появился специальный парусный боевой корабль типа галеона, предназначенный иметь на борту исключительно пушки. Пушки, расположенные вдоль бортов корабля, оказывали сильное давление на дерево; желание нейтрализовать его, наряду с другими причинами, приводило к завалу бортов, их внутреннему уклону от ватерлинии до планширя, который стал характерной чертой боевых кораблей в конце XVI в. и на протяжении всего XVII в. В крайних случаях, особенно на больших испанских кораблях, ширина верхней палубы была всего лишь около половины ширины сечения корпуса корабля в горизонтальной плоскости на уровне ватерлинии, что еще больше увеличивало трудность абордажа и проникновения на судно. Что касается боевого корабля старого образца, галеры, то появление на кораблях тяжелой артиллерии ускорило ее исчезновение для большинства целей использования. Легкая галера явно не годилась для перевозки тяжелых пушек. Даже большие галеры, которые все больше заменяли galeas sotiles в войнах на Средиземном море в XVI в., могли иметь только одну большую пушку или, самое большее, две или три, которые могли стрелять вперед выше носа. «Золотая лань» (Golden Hind) Дрейка, напротив, небольшой корабль и даже не военный изначально, имела, вероятно, батарею из 18 пушек – по семь с каждого борта и четыре на носу. Настоящий парусный военный корабль, такой как Revenge («Месть»), вмещал 30 или 40 пушек. Эта разница в огневой мощи, естественно, была серьезной преградой для держав Средиземноморья, включая и Османскую империю и Испанию, в состав флотов которых на протяжении XVI в. входило большое число галер. Испанцы, вынужденные воевать одновременно и в Средиземном море, и в Атлантическом океане, имели два отдельных флота разных типов. Это было одной из причин, по которой в Атлантике они отставали от англичан и голландцев в техническом развитии в части конструкции кораблей, литья пушек, артиллерийских умений и опыта.

Рассматривая революцию в артиллерийском вооружении в XVI в., как и любую другую революцию, мы должны постараться ничего не преувеличивать или не предвосхищать. Большая пушка получала признание медленно и никогда на протяжении всего века не была в достаточной степени эффективной, чтобы исключать возможность рукопашной схватки. Боевая галера умирала тяжело; лишь после нападения Дрейка на гавань Кадиса в 1587 г. ее слабость была окончательно признана. Весельные суда хорошо несли службу, патрулируя Карибское море в конце XVI в., и сохранялись еще в Средиземном море более века после этого. Одно из двух самых знаменитых морских сражений, в котором участвовали испанские флоты в XVI в., – сражение при Лепанто происходило по традиционному сценарию между двумя противостоявшими друг другу флотами галер; это было почти последнее крупное сражение такого рода. Другое сражение – сражение с Непобедимой армадой – было боевым столкновением или, скорее, чередой таких столкновений между двумя противоборствовавшими флотами парусных кораблей. Оба флота были хорошо вооружены, и их огневая мощь была приблизительно сопоставимой. У испанцев в общей сложности были преимущество в огневой мощи и превосходство в тяжелой артиллерии ближнего действия. Англичане имели превосходство в дальнобойной более легкой артиллерии – кулевринах, а также маневренности, поэтому они предпочли вести бой на расстоянии, на котором тяжелая артиллерия испанцев не могла их достать, а их собственные кулеврины стреляли, хоть и попадая в цель, но не достигали серьезного эффекта. В первых боевых столкновениях в Ла-Манше прозвучали сотни бортовых залпов с пренебрежимо малым уроном для обеих сторон. Лишь позже у Гравелина, когда у испанцев закончились боеприпасы, англичане сумели сократить дистанцию и нанести по-настоящему серьезный урон испанским кораблям.

В конце XVI в. капитан боевого корабля мог рассчитывать потопить или привести в негодность корабль противника артиллерийским огнем, но только в том случае, если у него было явное преимущество в вооружении.

Моряки в эпоху разведывательных исследований имели явное превосходство в вооружении. Корабли, которые принимали участие в первооткрывательских плаваниях, были легко вооружены, но они все же везли с собой некоторое количество пушек, а никакие другие корабли в посещаемых ими водах вообще не имели пушек. Флоты Кабрала и Васко да Гамы в его втором плавании хоть и имели больше оружия, везли лишь небольшие сборные пушки того времени. Каменные ядра, которыми да Гама бомбардировал Каликут, не могли причинить большого ущерба городу, разве что хлипким сараям у воды и случайным прохожим, но моральный эффект, по сообщениям последующих путешественников, был очень большим. Восточные правители поспешили вооружить свои собственные корабли, но у них не было судов, сконструированных и построенных таким образом, чтобы на них могли размещаться пушки; и прежде чем они продвинулись в этом деле вперед, португальцы установили на свои корабли тяжелые литые пушки. Вооруженные таким образом, корабли были неприступными, за исключением внезапных абордажных нападений в гавани, до тех пор, пока не приплыли другие европейцы – голландцы и англичане с более совершенными пушками и на более маневренных кораблях. В Новом Свете и в водах Африки европейские первооткрыватели, конечно, не встретили никаких враждебных боевых судов крупнее выдолбленного каноэ[22]; помимо редких бомбардировок непокорных прибрежных городков, их пушки использовались главным образом для наведения страха или чтобы произвести впечатление.

Развитие морской артиллерии сделало не только европейские корабли более грозными, но и их команды более однородными и, значит, лучше подготовленными к длительным плаваниям. На боевых кораблях в XV в. и большей части XVI в. были две отдельные друг от друга группы людей: группа моряков под командованием морских офицеров – штурмана и его помощников, которые обслуживали корабль; и группа солдат под командованием своих собственных офицеров, которые вели боевые действия. Капитан обычно был военным, хотя и не обязательно это была его профессия. Это мог быть дворянин – искатель приключений. Штурман был техническим специалистом под командованием капитана, стоявшим ниже на общественной лестнице, как это было принято в обществе, где высокое общественное положение все еще сильно соответствовало военной функции. Враждебность местных жителей и соперничество с другими европейцами на раннем этапе разведывательных экспедиций делали необходимостью для кораблей, отправлявшихся к недавно открытым землям, иметь хорошее вооружение, но большое количество солдат, непривычных к морю, создавало массу неудобств в долгом и, возможно, лишенном каких-либо особенных событий плавании, помимо того что они и так переполняли судно. Возможность разделенного командования в плавании, в котором большая часть решений носила скорее морской, нежели военный характер, тоже была чрезвычайно опасной. Чтобы избежать этих опасностей, дворянин-капитан должен был научиться искусству судовождения, чтобы командовать со знанием дела; моряки должны были научиться воевать, подчиняясь дисциплине, а не как пираты в открытом море. Управление кораблями в сражении приобретало свой собственный профессиональный статус и общественный престиж, сравнимые со статусом и престижем, традиционно связываемыми с командованием армиями на суше. Тяжелая артиллерия делала это возможным. Ее использование требовало владения специальной техникой управления кораблем и присутствия офицеров, разбиравшихся и в артиллерии, и в искусстве судовождения. Такие офицеры начали появляться в значительных количествах во второй половине XVI в.; некоторые, как Дрейк, были профессиональными моряками, но большинство из них все еще были дворянами-военными, которые научились воевать в море отчасти у моряков, отчасти на собственном опыте, отчасти благодаря чтению доступных учебников. Теория артиллерийского дела, использующая те же самые математические правила, имела много общего с навигацией. Уильям Борн, например, написал трактаты по обеим этим отраслям знаний, и его книги широко читались. Обращение с самими пушками, вероятно, из-за того, что на это сначала смотрели скорее как на искусство или «таинство», нежели способ ведения боя, было поручено в море морякам, а не солдатам. Когда такой необходимый офицер – канонир – получил признание на борту корабля, он почти всегда был моряком. Так как абордаж как способ ведения боевых действий приобретал все меньшую значимость, стало уменьшаться количество солдат даже на официально подготовленных военных кораблях. С хорошо обслуживаемыми пушками корабль мог грозно проявить себя и без солдат вообще. Все больше нерегулярных военных кораблей вроде тех, с которыми Дрейк совершал налеты в Карибском море и плавал вокруг света, полностью укомплектовывались моряками, за исключением небольшого числа дворян-добровольцев. Некоторые такие добровольцы создавали неприятности, и Дрейку пришлось повесить одного из них на берегу Патагонии. Сам Дрейк – воплощение боевого моряка – провозгласил, что дворянин должен разделять все тяготы плавания с моряками, и тем самым сформулировал важный принцип ведения боевых действий в море. Управление кораблем и обращение с оружием на нем – все это было частью одной сложной операции. Чтобы уверенно плавать в опасных водах, корабль должен быть боевой единицей, а не просто транспортом для перевозки солдат.

Уроки однородной комплектации команды корабля и единого командования, как и уроки применения больших пушек, добились признания лишь постепенно. Испанцы и португальцы учили их медленнее, чем англичане и голландцы. Имея более жесткую общественную иерархию, они были менее готовы поручить командование профессионалам-морякам и с меньшей критикой относились к мореходным качествам людей, которым по праву рождения или ввиду военного опыта было вверено командование кораблями. Имея более укоренившуюся традицию ведения сухопутных войн, они не могли легко принять идею о боевой единице, полностью укомплектованной моряками и полагающейся на свои пушки. По Carreira da India кораблям приходилось возить солдат в качестве подкреплений для гарнизонов, оставленных на Востоке. Солдаты были полезными в случае отражения абордажных нападений пиратов и др.; но большую часть времени в плавании они были непопулярными и причиняющими беспокойство пассажирами. В красочной летописи катастроф – в Historia tragico-maritima многие инциденты иллюстрируют эти недостатки. В переломные моменты на кораблях, находившихся на грани кораблекрушения или затопления, вспыхивали ссоры между солдатами и моряками; у капитана, отвечавшего за командование, не хватало знаний навигации, чтобы отдавать правильные приказы; шкипер, который знал, что следует делать, не имел полномочий заставить повиноваться своим приказам. Во многих случаях исходом был хаос и «спасайся, кто может». Однако контраст между Севером и Югом не следует преувеличивать. Испания в конце XVI в. могла выпускать морских командиров, таких как Менендес де Авилес и Альваро де Босан Санта-Крус, высокой квалификации и с немалым опытом плавания в океане. В Англии флоты все еще могли быть доверены дворянам-военным, таким как Ричард Гренвиль (Гренвилл), который поздно пришел в профессию моряка, осуществлял командование, не имея предыдущего опыта, и учился в процессе его накопления. Что касается дисциплины, то этот пункт в XVI в. никогда не был бросающейся в глаза особенностью военных ни на суше, ни в море. Даже Дрейку приходилось время от времени подавлять бунты; а такой знающий исследователь, как Генри Гудзон, будучи моряком и командовавший моряками, встретил свою смерть во время такого бунта. При всех этих чертах и контрастах есть одно общее правило: на протяжении всей эпохи разведывательных исследований европейские корабли и флотилии как боевые единицы значительно превосходили любые неевропейские корабли и флотилии, с которыми они встречались в Атлантическом, Индийском или Тихом океанах. Несмотря на их малую численность, ни одна неевропейская держава на тех океанских берегах не была достаточно сильной, чтобы бросить вызов европейским кораблям в открытом море. Немногие державы были достаточно сильны, чтобы отказать им в торговых привилегиях и разрешении создавать в гаванях на своей территории базы, которые требовали европейцы.

Разведывательные исследовательские экспедиции были главным образом морскими, и большая часть боевых действий, которые их сопровождали, были морскими или десантными. Однако европейцы, которые плыли за моря, вынуждены были сходить на берег, чтобы либо вести переговоры, либо торговать, либо создавать колонии. На берегу им часто приходилось сражаться. Моряки, разумеется, не были против этого; даже когда они находились на борту своего корабля, их пушки не всегда спасали их от необходимости рукопашных схваток. Однако как боец моряк имел свои собственные особенности. Он не привык носить доспехи; офицеры по привычке надевали их, так как это был символ общественного положения, а не только защита, но рядовые их не носили, и это было благоразумно, так как для абордажного боя требовались ловкость и проворство. Моряк редко имел сколько-нибудь серьезную подготовку в применении ручного огнестрельного оружия; и это был один из недостатков отсутствия на корабле солдат, который помогает найти объяснение тому, почему арбалет долгое время оставался в ходу во время морских схваток после появления аркебузы, а чуть позднее мушкета, которые вытеснили арбалет как устаревшее оружие на суше. Моряк умело управлялся с ножом и абордажной саблей, но при обращении с основным оружием пехоты того времени, пикой, ему не хватало дисциплинированного самообладания обученного солдата, что вполне естественно, так как его никогда так не муштровали, как солдата. В групповых боестолкновениях на берегу эти черты могли стать серьезным недостатком. Чтобы обеспечить себе устойчивое положение в странах, которые они открыли, первопроходцы эпохи разведывательных исследовательских экспедиций вскоре обнаружили, что не могут совершенно обойтись без солдат, которые были нужны, чтобы сражаться на суше.

Когда португальцы основали свои торговые фактории за морями, они укрепили их и заселили частично хорошо обученными солдатами, привезенными из Португалии, и частично местными новобранами – в основном христианами-несторианцами под командованием португальских офицеров. Эти войска со временем пополнились рекрутами из среды полукровок – потомков португальских солдат, поселившихся на побережье. Гарнизоны часто подвергались осадам, а иногда испытывали очень сильное давление. Главными проблемами таких гарнизонов были небольшая численность и временами отсутствие дисциплины. Своими успехами они были обязаны храбрости – храбрости людей, загнанных в угол, умелому руководству, господству на море, которое было у них за спиной, и отсутствию единства в стане их противников. В этой войне португальцы сражались как одна из многих воюющих региональных держав. На суше они были второстепенной державой. В Западной Африке, действительно, они имели превосходство в оружии; но в Индии у них не было большого превосходства ни в оружии, ни в тактике, и им всегда не хватало кавалерии. По этим причинам они редко могли, даже когда хотели, сделать первый шаг за пределы крошечных укрепленных районов, находившихся под их контролем. Время от времени они воевали на суше в качестве наемников-союзников восточных владык. Они поддерживали индусского правителя Виджаянагара Кришну Райя в Южной Индии, хотя и не очень последовательно и не очень эффективно, против его врагов-мусульман. Они вмешались – более решительно из-за обладания современным огнестрельным оружием – и встали на защиту коптского королевства Абиссинии (Эфиопии) от нападений мусульман, которые в противном случае захватили бы его. Однако эти военные операции проходили с относительно небольшим размахом. В основном военные действия португальцев на суше в эпоху разведывательных экспедиций ограничивались минимумом, необходимым для защиты их баз в гаванях преимущественно морской и торговой империи.

Этапом эпохи разведывательных исследовательских походов, на котором первопроходцы перестали полагаться на помощь своих кораблей и начали продолжительные военные кампании на суше, было завоевание испанцами Америки. Яркий и быстрый успех их завоевательных войн – а все они велись против врагов, обладавших огромным численным превосходством, – требует некоторого объяснения. В отличие от неагрессивных индейцев на островах Карибского бассейна и даже гораздо менее безобидных карибов оседлые американские индейцы высокогорных районов на материке знали, что такое организованная крупномасштабная война. Некоторые из них, особенно ацтеки, сделали из войны культ. У них были военачальники, кланы или своего рода ордена профессиональных воинов и прекрасно организованная система территориального призыва на военную службу, благодаря которой можно было собрать большое количество вооруженных людей под командованием их местных вождей за сравнительно короткий срок. У них также была служба гонцов, которые могли доставлять сообщения на большие расстояния, по крайней мере так же быстро, как и в то время в Европе. Их оружие было примитивным по европейским меркам, так как было сделано в основном из дерева и камня, но тем не менее грозным. Их maquauhuitl — боевой топор, сделанный в виде крепкого древка с обсидиановыми лезвиями, мог отрубить голову коню. Для метания различных снарядов у ацтеков и других были эффективные пращи, копьеметалки, а в некоторых местах – длинные луки. Их нательные доспехи, сделанные из стеганой хлопчатобумажной ткани, были легкими и эффективными. Некоторые испанцы в тропической жаре снимали свои собственные доспехи из кожи и стали и начинали носить местные доспехи вместо своих. Тактика индейцев была сравнительно простой, а их привычка сражаться в плотной массе на открытом месте делала их уязвимыми для огнестрельного оружия; но они быстро учились и иногда демонстрировали немалую приспособляемость при использовании укрытий, подготовке засад и военных хитростей и выборе позиции на пересеченной местности, на которой не могла маневрировать кавалерия.

Приготовления Испании к войнам в Америке в тот период, когда быстро развивались и изменялись приемы ведения войны на море и на суше, носили бессистемный и удивительно старомодный характер, навевавший воспоминания о первых Крестовых походах или рыцарских романах позднего Средневековья. Корабли были не военными, а небольшими каботажными судами, купленными или зафрахтованными для транспортных перевозок. Но это не имело значения, так как не было никакого сопротивления на море и локальные столкновения – на суше. Вооруженные силы были не организованными армиями в европейском понимании, а разношерстными группами авантюристов, каждый из которых вооружал себя, как только мог, или присоединялся к лидеру, который обеспечивал его оружием. Среди них были профессиональные или полупрофессиональные солдаты, которые служили под командованием Великого Капитана (Гонсало Фернандеса де Кордова (1453–1515) прославился на завершающем этапе Реконкисты, а также в Италии и Греции), были также кузнецы, пекари, ювелиры, плотники, люди, которые жили своим умом, люди вообще без профессии, которые свой единственный опыт сражения получили в кабацких драках. Однако они приехали из суровой страны и были привычными к тяжелой и скудной жизни; из них получались самые грозные бойцы. Командирами были в основном обедневшие дворяне, обученные владеть оружием по обычаю того времени, но они не были профессиональными солдатами. Некоторые – Франсиско Писарро, например – были головорезами неясного происхождения. И дисциплина, и тактика были в основном импровизированными; и это было к лучшему, так как конкистадоры оказались в новой для себя ситуации, которую не мог предвидеть ни один учебник по боевой подготовке. Оружие и экипировка были такими же разношерстными, как и люди; среди оружия было поразительно мало такого, какое в Европе сочли бы современным, и оно, безусловно, само по себе не давало подавляющего превосходства отрядам испанцев. Наличие огнестрельного оружия, естественно, было очень важным моментом, но, вероятно, не решающим фактором. Корабль везет оружие туда, куда он идет; но на суше пушку нужно было тащить через горы и болота вручную. Армия, с которой Кортес вторгся в Мексику, имела лишь несколько пушек, снятых с кораблей в Веракрусе. Сначала их тащили моряки, потом индейцы из союзных войск, и, наконец, они были установлены в лодках на озере Тескоко при осаде Теночтитлана. Вероятно, они были очень маленькими и, наверное, не очень эффективными, хотя, без сомнения, шум и дым от их выстрелов производили сильное впечатление. Помимо пушек, у Кортеса имелось 13 мушкетов. Но важнее огнестрельного оружия были, наверное, кони. Быстрым успехом в «наведении мостов» через Атлантический океан разведывательные экспедиции были обязаны во многом опыту, полученному за несколько веков Крестовых походов при транспортировке лошадей по морю. Берналь Диас в нескольких случаях приписывал победу «с Божьей помощью лошадям». Но у Кортеса было только 16 лошадей, когда он высадился на сушу, и несколько из них вскоре были убиты в сражении. В основном его люди сражались пешими, с мечами, пиками и арбалетами. На их стороне было преимущество стали перед камнем, но они не были хорошо экипированной европейской армией, воевавшей с ордой беспомощных дикарей.

Сопротивление, разумеется, не было сплоченным; агрессорам обычно удавалось заключать союзы и побуждать одно индейское племя поднять оружие против другого. Тогда небольшая численность испанских отрядов была в некоторых ситуациях преимуществом. В регионе, где не было ни телег, ни тягловых животных и все припасы приходилось носить носильщикам на спинах, большие индейские армии могли продолжать военные действия лишь несколько дней единовременно. Когда они съедали пищу, которую принесли с собой, им приходилось возвращаться домой. Испанцы могли передвигаться гораздо быстрее и питаться тем, что достанут по дороге. В один решающий момент в ходе катастрофического отступления из Теночтитлана (в июле 1520 г.) отходившая армия Кортеса, казалось, очутилась во власти ацтеков, но за ней не было погони, и через несколько дней спешного марша она смогла перегруппироваться на дружественной территории. Традиционный педантизм ацтеков при ведении войны и их озабоченность тем, чтобы захватить пленных для жертвоприношений, поставили их в невыгодное положение в войне с сильными и отчаянными солдатами, которые не брали пленных.

Моральные факторы имели большое значение. Испанцы воспользовались некоторыми легендами и суевериями своих противников таким образом, что парализовали их сопротивление, по крайней мере временно. Лошадей и пушки можно было представить – пока они для индейцев были чем-то новым и незнакомым – как внешние атрибуты божества. Наконец, у испанцев было преимущество их агрессивной миссионерской веры. В Старом Свете она хотя и была стимулом к агрессии, но не являлась военным преимуществом, потому что враги – обычно мусульмане – тоже имели оптимистическую веру, отношение которой к войне, победе и смерти тоже было одобрительным. Религия американских индейцев, напротив, была глубоко пессимистичной, печальной, уступчивой верой последней великой культуры каменного века, прошедшей пик своего расцвета и уже вступившей на путь упадка. Индеец верил, что его религия требует от него воевать и, если будет нужно, храбро умереть. Испанец верил, что его религия помогает ему побеждать.

Часть вторая

История открытий

Глава 8

Африка и Индийский океан

Далекоидущие планы и надежды, которые историки приписывали принцу Португалии Энрике (Генриху) Мореплавателю, привлекали больше внимания, чем его реальные достижения. Исследование западноафриканского побережья выглядит как простая репетиция открытия торговли с Индией 40 лет спустя после смерти принца. И все же это были два отдельных предприятия. Гвинея не находится на пути в Индию – не находится, разумеется, для парусного корабля. Товары из Гвинеи имели свою собственную ценность, независимую от соблазнов Индии. Открытие берега, где золото можно было получить из тех же источников, которые караванами, проходившими по пустыне, отправляли его в города Марокко, было по праву географическим и коммерческим достижением огромного значения.

Летописцы в свойственной им манере сосредоточили свое внимание на плаваниях, финансируемых принцем, и фиксировали успехи его капитанов – Жиля Эанеша (Жила Ианиша), который в 1434 г. первым обогнул мыс Бохадор с его опасными отмелями, далеко уходящими в море; Нуну Триш-тана, который в 1441 г. достиг мыса Бланко (Кап-Блан) и двумя годами позже, в 1443 г., высадился на островах Арген, расположенных в маленьком укрытом заливе за островом (этому острову суждено было стать первым европейским перевалочным пунктом работорговли в Африке), и который в 1445 г. открыл устье реки Сенегал; Диниша Диаша, который тоже в 1445 г. дошел до Зеленого Мыса с его высокой круглой горой, далеко видимой с моря, и исследовал остров Пальма, на котором позднее были построены огромные бараки для рабов, как и на острове Горе; и снова Нуну Триштана, который исследовал широкое устье Гамбии, где, вероятно, он и был убит в 1446 г.[23]; венецианца Кадамосто, экспедиция которого в 1456 г. была, видимо, первой зашедшей на острова Зеленого Мыса; Диогу Гомиша, который оспорил притязания Кадамосто и на следующий год нашел устья рек Жеба и Казаманс; и Педру да Синтры, который около 1461 г. увидел горы Серра-да-Лиоа, ныне на картах Сьерра-Леоне (Львиные горы), дав им их название, из-за – так говорили – гроз, которые ревели и бушевали, как и в наши дни, вокруг гористого полуострова Сьерра-Леоне. Однако эти плавания были лишь самыми известными среди многих других рыболовных, тюленепромысловых и торговых плаваний, о которых не осталось никаких записей. Места ловли рыбы у берегов Мавритании были ценными сами по себе, чтобы привлекать к себе португальских и андалусийских шкиперов. Принц Энрике и его брат – принц Педру, ставя своих придворных во главе некоторых кораблей и требуя от них совершать более долгие плавания и давать им более подробные отчеты, больше пленников, которых можно было бы обратить в христиан или рабов, и больше прибыли, придавали энергию и задавали направление движению морской экспансии, которая, вероятно, началась бы в любом случае, но которая могла многие годы ограничиваться рыбной ловлей и бессистемной работорговлей.

Побережье Мавритании было и остается песчаным, однообразным и необитаемым. Такой была Африка, которую описывал Гораций, – копит arida nutrix — негостеприимной и засушливой. Помимо рыбы, тюленьих шкур и жира, либо добытых, либо купленных у прибрежного населения, и небольшого количества рабов, эта страна мало что могла предложить в торговом отношении. За 17 градусом северной широты береговую линию нарушают несколько крупных рек, из которых главными являются Сенегал и Гамбия, спускающихся с плато Фута-Джаллон. Деревни у устьев этих рек со временем стали главными центрами трансатлантической торговли рабами, где также можно было купить слоновую кость, камедь и немного золотого песка. Кадамосто ярко описывает эту страну, ее обитателей – мусульман в белых рубахах и обнаженных язычников; ее животных – слонов, бегемотов, обезьян; ее рынки, где можно было купить, помимо обычных товаров, страусиные яйца, шкуры павианов, сурков и цивет (виверр); дельты ее рек, обрамленные деревьями. От юга Гамбии до юга Фритауна – берегов в середине XX в. португальской и французской Гвинеи и британской Сьерра-Леоне[24] – мелководье полно островов, скал и отмелей, а целая полоса от острова Илья-Роша в группе островов Бижагош до мыса Святой Анны имеет пометки на современных картах Адмиралтейства как «все подходы опасны». За Фритауном берег отклоняется на юго-восток к мысу Пальмас, затем на восток: берега современных Либерии и Кот-д’Ивуара плоские, обрамленные лагунами и мангровыми бухтами. На берегу Либерии много небольших заливов; здесь производили грубый и более низкого качества перец malagueta, который дал стране на какое-то время торговое название Перцовый берег. На берегу Кот-д’Ивуара не было гаваней – подход к Абиджану появился недавно, и он искусственный. Однако что касается мыса Три-Пойнтс, то здесь есть переход к открытому песчаному берегу с редко встречающимися скалистыми мысами. Берег легкодоступный, если не считать тяжелых бурунов. Это был Mina de Ouro — Золотой Берег, который не так давно присвоил себе название не связанной с ним средневековой империи, расположенной в глубине материка, – Гана. Mina не был, конечно, золотым прииском (хотя некоторые завистливые испанцы, по-видимому, так и думали), а был полосой побережья, на которой торговали золотом в значительных количествах – часть его была в виде украшений, но большая часть – в виде золотого песка, намытого в реках в глубине страны. К востоку от реки Вольты есть еще одна длинная полоса низинного берега с несколькими хорошими гаванями, в частности гаванью Лагос, с лагунами и мангровыми бухтами, тянущимися до самой дельты реки Нигер. Это самое большое мангровое болото в мире представляет собой обширную влажную губку, в которую льются воды Нигера, чтобы просочиться в залив бесчисленными извилистыми ручьями. У западного края дельты находится река Бенин, которая открывала путь к самому могущественному и высокоразвитому королевству побережья – королевству Бенин. Помимо многочисленных рабов, захватываемых в постоянных войнах, Бенин был и до сих пор остается источником чрезвычайно острого и едкого перца, отчасти сравнимого с перцем, ввозимым в Европу по суше из Индии.

Со смертью принца Энрике в 1460 г. исчез побуждающий стимул к исследованиям. Исследователи достигли труднопреодолимого и опасного отрезка побережья без какой-либо перспективы исправить это, и некоторые из них были встревожены вероятностью того, что их друг – Полярная звезда, едва видимая над горизонтом в Сьерра-Леоне, исчезнет, если они пойдут дальше. Торговцы были согласны развивать свою скромную, но процветающую торговлю в устьях рек Сенегал и Гамбия. Королевская власть, к которой вернулись права принца Энрике в Африке, была в достаточной степени готова способствовать открытиям, но не была готова нести на это расходы, особенно в связи с тем, что Энрике оставил после себя кучу долгов. Одно плавание в это время, возможно, и было совершено по прямому приказу короны – вторая экспедиция под командованием Педро да Синтры, которая достигла мыса Пальмас (4° с. ш.) в августе 1462 г. Но Афонсу V был более заинтересован в прямом Крестовом походе в Марокко – особенно его интересовали планы захвата Танжера (захвачен в 1471 г.) и обеспечение контроля за Гибралтарским проливом – нежели в исследовании Гвинеи. Никаких официальных действий в отношении Гвинеи не было предпринято до 1469 г., когда Афонсу V согласился передать это предприятие, за исключением только островков Арген и островов Зеленого Мыса (где уже прижились португальские колонисты), в руки частному лицу. Арендатор Фернан Гомиш обязался платить ежегодную ренту и исследовать 100 лиг (около 500 километров) побережья в год в течение пятилетнего периода своей аренды. О Гомише как человеке мало что известно, но это был явно энергичный, хорошо разбиравшийся в людях человек и хороший организатор, и его история – это история успеха. Он выполнил свои обязательства и даже больше; он сколотил состояние на своем чрезвычайно рискованном капиталовложении, потратил большую его часть, служа своему королю в Марокко, и был посвящен за свои труды в рыцари.

В 1471 г. капитаны Гомиша достигли Шамы восточнее мыса Три-Пойнте – первого селения Золотого Берега – и за следующие четыре года исследовали побережье до самого Бенина. Исследовали ли люди Гомиша и побережье Камеруна, неизвестно. Прибрежное течение в заливе Биафра направлено строго с востока на запад, а ветры печально известны своим постоянством, но в этот период Фернан да По открыл плодородный остров, который носит его имя (Фернандо-По, ныне остров Биоко). Вулкан Камерун (4100 метров) расположен всего в 75 километрах к северу от этого острова и отчетливо виден в хорошую погоду. Вероятно, исследователь шел вдоль береговой линии оттуда на обратном пути мимо многих рукавов дельты Нигера. Наконец, вероятно, в 1474 г. Лопо Госалвиш и Руй ди Сикейра открыли уклон берега за территорией проживания народа малимба на юг и последовали этим курсом до мыса Санта-Катарина (2° с. ш.), а затем до мыса Лопес, который находится на 2° ю. ш. Приблизительно в это же время истек срок аренды Гомиша. Он не стремился возобновить ее, вероятно, из-за роста расходов и опасностей торговли после начала войны с Кастилией в 1475 г. В годы его концессии были в общих чертах исследованы почти 2000 километров береговой линии, торговля с Гвинеей (побережьем Гвинейского залива) приобрела приблизительно ту форму, которая сохранялась более ста лет, и была явно продемонстрирована ее коммерческая ценность. Нет сомнений, что, памятуя об этом, король после истечения срока лицензии возложил ответственность за ведение дел с Гвинеей на своего сына – будущего короля Жуана II.

Непосредственной причиной Войны за испанское наследство между Португалией и Кастилией была решимость кастильской знати не допустить на трон Хуану – дочь и наследницу Генриха IV и посадить на него Изабеллу Католичку. Хуана была племянницей Афонсу V; он женился на ней и стал претендовать на трон Кастилии. Следствием этого стали четыре года ожесточенной и разрушительной войны, которая быстро распространилась на Гвинею и острова. Португальская корона претендовала на монополию на торговлю с Гвинеей на основании того, что португальцы были ее первооткрывателями, а также на основании папских булл от 1454 и 1456 гг., согласно которым принц Энрике и орден Христа получали исключительное право и обязанность обращать в христиан местное население этого региона. Несмотря на притязания и папские буллы (обязывающая сила которых была спорной), корабли из андалусийских портов уже торговали в Верхней Гвинее еще до войны. Андалусийцы даже придумали собирать морские раковины в своих поселениях на Канарских островах и отправлять их на берег Африки, где их использовали в качестве денег. В 1475 г. Изабелла издала официальное разрешение своим подданным заниматься африканской торговлей, и в 1476 и 1477 гг. из Рио-Тинто стали выходить флотилии каперских кораблей с целью перехвата португальских кораблей, шедших домой с Золотого Берега. С португальской стороны в 1477 г. был послан флот Фернана Гомиша – как командующего офицера, а не как арендатора – с целью доставить продукцию Гвинеи в Португалию, который успешно проделал путь туда и обратно. Военные действия на протяжении всей войны отличались чрезвычайной жестокостью, пленных обычно вешали или выбрасывали за борт. Последняя крупная военная экспедиция испанцев, состоявшая из 35 парусников, вышла в море в 1478 г.; победы над ней португальцы добились благодаря искусному маневрированию и захватили много кораблей. В общем, в ходе военных действий на море и островах португальцы более чем не сдали своих позиций везде, кроме Канарских островов, где были испанские поселения. Как следствие, хотя на родине португальцы несли тяжелые поражения и отозвали все свои притязания на Кастилию, Алькасовасский договор, положивший конец войне в 1479 г., содержал статьи, регламентировавшие внешнюю торговлю и колонизацию, чрезвычайно благоприятные для Португалии. Кастилия сохранила за собой только Канарские острова. Кастильцы, согласно Пулгару, совершенно не хотели отходить от своих притязаний на торговлю с Золотым Берегом, но многие их корабли все еще находились в африканских водах и подвергались опасности перехвата. В конечном счете после очень упорных переговоров Кастилия согласилась на монополию Португалии на рыболовство, торговлю и плавание вдоль всего побережья Западной Африки, а португальцы дали гарантии безопасности испанским кораблям, возвращавшимся с Берега в конце войны. Алькасовасский договор был первым из длинного ряда европейских договоров, регулировавший колониальные сферы влияния, и в этом отношении был символом дипломатического триумфа португальцев.

За этим договором в Португалии последовал поразительный взрыв энтузиазма, направленного на совершение открытий и заморскую торговлю, который получил энергичную поддержку Жуана II, ставшего преемником своего отца в 1481 г. Новый король немедленно обратил внимание на проблемы регулирования и защиты торговли с Гвинеей. Не стоило полностью доверять строгому соблюдению договорных обязательств Испанией. Нелегальная ловля рыбы вблизи берегов Мавритании продолжалась. Считалось, что предполагаемая английская экспедиция к Золотому Берегу в 1481 г. готовилась при подстрекательстве герцога Медины-Сидонии; и предательская переписка герцога Браганса, обнаруженная в 1481 г., включала предложения испанцам торговать с Гвинеей. Само по себе законодательство мало что могло сделать, хотя выходили указы, запрещавшие торговлю ракушками с Канарских островов и обещавшие жестокие наказания всем иностранцам, пойманным в африканских водах. Впервые также были предприняты серьезные попытки предотвратить распространение информации о новых открытиях. Вероятно, они были не очень эффективными. Генуэзские моряки ходили везде и торговали любыми секретами. Было немало португальцев, начиная с герцога Браганса и людей рангом пониже, верность государственным интересам у которых не тревожила их совести; существовала и налаженная торговля контрабандными морскими картами. Нехватка документальной информации об экспедициях португальцев, вероятно, является следствием скорее небрежного ведения документации и ее уничтожения, нежели официальной политики соблюдения секретности. Но это были мелочи. Адекватная защита – вот что было делом первостепенной важности, и она была обеспечена в 1482 г. благодаря строительству крепости-фактории Сан-Жоржи-да-Мина. Эта знаменитая крепость – ее преемница все еще стоит на том же месте – была построена дипломатом, инженером и военным Диогу Азанбужей из тесаного камня, привезенного из Португалии, на месте, полученном в результате переговоров с местными вождями. Ее гарнизон составлял 60 солдат – он не всегда был полностью укомплектован – и вскоре вокруг нее образовалась деревушка, населенная работниками и союзными воинами из числа местного населения. Обеспечивать ее продовольствием было трудно: водоснабжение было недостаточным, а продукты питания, за исключением местных рыбы, фруктов и овощей, привозимых с острова Сан-Томе, доставляли из Португалии; но контрабандисты держались от нее подальше, и она прекрасно служила своей цели 150 лет.

Торговля, которую защищал форт Элмина, была главным образом торговлей золотом, рабами и перцем, а также в меньшей степени – слоновой костью, камедью, воском, пальмовым маслом, редко – страусиными яйцами и тому подобными диковинками. Главными предметами экспорта были ткани и скобяные товары. Торговля велась главным образом компаниями и частными лицами по лицензии, полученной у законного монополиста – королевской власти; и королевская власть сохраняла за собой исключительное право закупок некоторых товаров по прибытии кораблей в Португалию. Так было сохранено право на закупку слоновой кости при аренде Гомиша, но впоследствии отменено. Закупки перца всегда были королевской монополией в Португалии, и высококачественный перец из Бенина была важным источником доходов, но в начале века его ввоз был запрещен, чтобы защитить цену на индийский перец, ввозимый самой короной. Малагетту продолжали использовать как дешевый заменитель. Рабы были ценным товаром, хоть и не очень многочисленным – наверное, 500 человек в год в конце века. На Золотом Берегу существовала местная работорговля. Португальская фактория в Гато на реке Бенин экспортировала рабов не только в Португалию, но и на Золотой Берег, где местные торговцы, нуждавшиеся в носильщиках грузов, платили за них золотом. Гато снабжалась продовольствием с острова Сан-Томе, который служил перевалочным пунктом для залива, как остров Сантьягу (острова Зеленого Мыса) – для Верхней Гвинеи. Оба они экспортировали продукты питания – рис, мясо, сахар, а в XVI в. и кукурузу в различные места на Золотом Берегу. В общей сложности около 12 или 15 португальских кораблей ежегодно торговали на Золотом Берегу в конце века, как, по утверждению Барроса, Васко да Гама информировал правителя Каликута. В первых десятилетиях XVI в. торговля неуклонно росла, особенно торговля рабами.

Открытия Лопо Гонсалвиша и Руя ди Сикейры – выявление южного уклона побережья Габона – разочаровали тех, которые надеялись на то, что есть простой путь в Индию. Жуан II благоразумно развивал уже имеющуюся у него торговлю с Гвинеей и одновременно, но отдельно от нее вел прибрежные исследования. За счет короны он отправил ряд экспедиций на каравеллах, экипированных для первопроходческих целей, а не для торговли, под командованием чрезвычайно искусных профессиональных мореходов. Они везли с собой каменные столбы, падраны, которые должны были поставить на выдающихся точках на открытых ими землях; несколько таких padroes были найдены и привезены назад как самое веское доказательство успехов первопроходцев – два в Лиссабонское географическое общество, один в Германию. В 1483 г. Диогу Кан установил свой первый padrao в Сан-Антонио-до-Зайра у устья rio poderoso Конго[25], исследовал эту реку на некоторой ее протяженности и отправился дальше вдоль побережья до 13°30′ южной широты (мыс Санта-Мария), где он установил второй padrao. Кан вернулся в Португалию в 1484 г., привезя с собой нескольких конголезских жителей, чтобы научить их христианской вере и приучить носить одежду. Кану был оказан более чем обычно восторженный прием; его конголезцев чествовали в Лиссабоне и отправили к королевскому двору для обучения, а Диоги Кан был посвящен в рыцари. Любопытная история облетела Рим и Лиссабон на следующий год – о том, что люди португальского короля на самом деле достигли Индийского океана, о чем король уведомил папу римского. Непосредственно к югу от мыса Санта-Мария находится залив Лусира Гранде; вполне возможно – хотя маловероятно, что это случилось с таким дотошным исследователем, – что Кан принял Лусиру Гранде за Индийский океан и сообщил о нем королю. Если это так, то второе плавание Кана в 1485–1487 гг. стало жестоким разочарованием: он доплыл на юг до 22° южной широты почти до тропика Козерога и установил свой последний padrao на мысе Кросс на 21°47′ южной широты – чуть севернее залива Уолфиш-Бей. На обратном пути Кан снова вошел в реку Конго, вернул своих конголезцев на родину, был радушно принят местными жителями и повел свои корабли, преодолев грозный водоворот, где гигантский поток, сдавленный до 800 метров, мчится со скоростью 18,5 км/ч, до водопадов Еллала – это был самый трудный и опасный отрезок пути. Ничего наверняка не известно о его возвращении или его последующей жизни. Возможно, он впал в немилость из-за того, что разочаровал короля, так как Жуан II не обладал терпением принца Энрике. Быть может, он умер на обратном пути. Диогу Кан исследовал 1450 миль неизвестных тропических берегов, большую часть пути проделав против Бенгельского течения и юго-восточных пассатов.

Все возрастающая продолжительность африканских экспедиций ставила трудные проблемы снабжения продовольствием маленьких каравелл, участвовавших в этих предприятиях. Дерево и воду можно было добыть в разных местах на побережье Анголы и Юго-Западной Африки, но продуктов питания там взять было нельзя. Преемник Кана – такой же талантливый и еще более известный Бартоломеу Диаш – взял в экспедицию целый корабль для перевозки продовольствия в добавление к своим двум каравеллам, которые вышли из Лиссабона в 1487 г. Он снабдил каравеллы продовольствием с этого плавучего склада в Ангре-Пекене (Малой Гавани), возможно, в заливе Людериц, и оставил это судно там с небольшой командой на борту приблизительно в Рождество. Оттуда они шли против ветра и течения приблизительно до мыса Кейп-Вольтас с юго-восточным ветром, который все крепче дул им навстречу; там они встали у берега, чтобы подождать попутного ветра. Они плыли на зюйд-зюйд-вест много дней, пока приблизительно на 40° южной широты наконец не поймали преобладающий западный ветер. Они пошли на восток и плыли так несколько дней, надеясь вернуться к берегу, и таким образом зашли далеко на восток от долготы мыса Кейп-Вольтас южнее устья реки Оранжевая, затем повернули на север и, наконец, случайно наткнулись на сушу в районе Мосселбай (Моссел-Бей). Они обогнули мыс Доброй Надежды и, не разглядев его, и поплыли вдоль побережья на восток и северо-восток мимо бухты Алгоа до устья реки Грейт-Фиш. Течение здесь поворачивает на юго-запад, и вода теплая, что является доказательством, подтверждающим, что путь в Индию открыт; но люди Диаша, уставшие и беспокоившиеся о провианте, уговорили его повернуть назад. Никакого бунта не было; привычка выносить важные решения на общее собрание была глубоко укоренена во всех моряках в эпоху разведывательных исследовательских экспедиций, и немногие капитаны, находясь далеко от дома, отваживались действовать вопреки принятым решениям, если не могли переубедить людей. Именно на обратном пути Диаш заметил большой мыс, который он искал. Это был такой же удачливый, как и храбрый и умелый, мореплаватель; самая южная точка Африки – не мыс Доброй Надежды, а мыс Игольный, расположенный восточнее. Течение у мыса Игольного сильно поворачивает на северо-запад, и парусный корабль, огибавший мыс Доброй Надежды слишком близко, рисковал оказаться запертым в бухте Фолсбай (Фолс-Бей) или столкнуться с мысом Дейнджер. Диаш открыл не только путь в Индию, но и одно из самых важных правил – как туда добраться под парусами. В Ангре-Пекене он нашел свой складской корабль с лишь тремя живыми членами команды. Он установил padrao в месте, которое сейчас известно как Пойнт-Диаш, зашел ненадолго в крепость Элмину по дороге домой и, наконец, достиг Лиссабона в декабре 1488 г.

В течение периода, когда Кан и Диаш совершали свои плавания, Жуан II собирал информацию о странах, до которых мореплаватели надеялись добраться. Если начинать торговлю с Индией, то было важно знать что-нибудь о географии индийского побережья, о политической и коммерческой ситуации в этой стране и по возможности установить предварительные контакты. Даже если (что казалось возможным, если судить по сообщениям Кана) вокруг Африки нельзя проплыть, то в Индию все еще можно было попасть, пройдя вверх по течению африканских рек или совершив путешествие через весь континент по суше, но для этого понадобились бы могущественные друзья в Африке. Отсюда и настойчивый интерес к пресвитеру Иоанну – полумифическому королю-священнику, которого все чаще в случайных сообщениях отождествляли с правителем христианской Эфиопии, находящейся где-то в глубине Африки. В Бенине и других местах на берегу Гвинейского залива португальцы слышали рассказы о могущественных властителях в глубине континента. Эти рассказы можно было бы отнести на счет любого из многочисленных эмиратов Западного Судана, но они в умах слушателей естественным образом ассоциировались с легендой о пресвитере Иоанне. Произвольные исследования рек Западной Африки не принесли никаких результатов. Оставалась возможность установить предварительные контакты с восточной стороны Африки. В 1480-х гг. ряд исследователей были отправлены в роли послов из Португалии в различные уголки Ближнего и Среднего Востока, чтобы узнать все, что только возможно, об Индии и по возможности установить отношения с пресвитером Иоанном. Самым успешным из этих португальских путешественников был Перу Ковильян, который покинул Лиссабон в 1487 г. – в тот же год, когда Диаш отплыл к мысу Доброй Надежды. Ковильян был плутом, которого раньше использовали в качестве шпиона в Испании и Марокко. Он путешествовал под видом купца-мусульманина (Ковильян говорил на арабском языке) через Каир и Суакин в Аден, откуда на арабской дау отплыл в Каликут. Там он провел разведку портов на Малабарском берегу, включая Гоа – место торговли арабскими скакунами в Индии. С Малабарского берега он отплыл в Ормуз – огромный торговый перевалочный пункт Персидского залива, а оттуда – в Софалу, где провел соответствующую разведку арабской торговли на восточном побережье Африки. После этого он возвратился в Каир, прибыв туда в конце 1490 г. До этого момента было бы еще возможно – всего лишь возможно! – проследить путь Ковильяна в наши дни, заменив Кувейт на Ормуз и Кочин или Коломбо на Каликут, так как маршруты движения парусных судов, которые он описывал, – это маршруты, по которым все еще ходят некоторые сохранившиеся до наших дней багалы и им подобные парусники; но только самые отважные и закаленные моряки пойдут на это. Однако после 1490 г. история Ковильяна, и так уже смелая, становится фантастической. Проведя несколько месяцев в Каире, он отправился в Мекку, переодетый паломником, – чрезвычайно опасный поступок, выходивший за рамки порученного ему дела. В конечном счете в 1493 г. после дальнейших приключений он добрался до Абиссинии (Эфиопии) и там провел оставшиеся годы своей жизни (умер в 1530 г.) как могущественный и доверенный (но, вероятно, пленный) слуга императора Эфиопии. Во время своего пребывания в Каире в 1490 г. он, однако, нашел гонца, чтобы отвезти отчет о своих путешествиях Жуану II. Если это письмо достигло короля – и хотя явных доказательств нет, есть причина верить в это, – то тогда у короля был не только отчет Диаша о морском пути в Индийский океан, но и свидетельский отчет о торговом пути в самом океане[26]. Командир экспедиции мог получить указания, к каким гаваням направляться и – шире – чего ожидать там по прибытии.

Баррош пишет, что Диаш назвал свой мыс мысом Бурь и что именно король изменил это название на мыс Доброй Надежды. Переименование откладывалось несколько лет. Отсрочка в 10 лет между возвращением Диаша и отплытием Васко да Гамы требует объяснения. Естественно, плавания в Индию небольшие европейские королевства не могли предпринимать, не обдумав все как следует. Существовали политические проблемы внутри страны и споры о престолонаследии, которые отвлекали на себя внимание короля. В марте 1493 г. ситуацию запутало возвращение судна Nina Колумба – к португальскому берегу южнее Лиссабона, в устье реки Тахо (Тежу) – по словам членов ее команды – после пересечения Атлантики от самой восточной оконечности Азии. Утверждения Колумба по крайней мере требовали расследования, а возникшая дипломатическая ситуация – осторожного урегулирования. В 1495 г. умер дальновидный Жуан II, и, хотя его преемник Мануэл I с энтузиазмом относился к проекту в отношении Индии, переход королевской власти к наследнику неизбежно растягивал отсрочку в его исполнении. Помимо этих политических трудностей, такая отсрочка, вероятно, была необходима или, по крайней мере, желательна по чисто формально-юридическим причинам. Отчет Диаша о многих сотнях миль плавания вдоль берега по воле юго-восточных пассатов, с точки зрения моряка, был удручающим. Исследователь, наверное, и мог бы потягаться с такими условиями, но купцы не могли позволить себе делать это регулярно. Васко да Гама не пошел по пути Диаша, и, судя по инструкциям, которые он получил, есть основания предполагать – хотя явных доказательств этому нет, – что период в десять лет был потрачен на то, чтобы собрать информацию о циркуляции атмосферы в центральной и южной частях Атлантического океана, которую можно было бы получить лишь из экспедиций, о которых не сохранилось никаких записей.

Экспедиция Васко да Гамы была хорошо спланирована и организована, по всей видимости, с уверенностью, которая могла быть основана только на достоверных разведывательных данных. Сам он хотя и не был невеждой в навигации, был не профессиональным моряком, а аристократом, военным и дипломатом. Его корабли, за исключением Вето, были не каравеллами, a naos — кораблями с прямым парусным вооружением и 20 пушками на всех, загруженными товарами для торговли. Так что это было не плавание с целью совершить открытия, а вооруженное торговое посольство. У да Гамы в экспедиции было 170 человек – некоторые из них ходили в море с Диашем. Все они были хорошо вооружены. Флот снаряжался под руководством Диаша, и сам выбор типа кораблей наводит на мысль о надежде, основанной на знании, поймать попутные ветры. Это предположение подкрепляется маршрутом да Гамы, который в Атлантическом океане был близок к тому, которым впоследствии ходили целые поколения торговых судов Ост-Индской компании. Покинув Лиссабон в июле 1497 г. с Диашем на одной из каравелл, флотилия проплыла между Канарскими островами и берегом Африки и направилась с попутным ветром к островам Зеленого Мыса. Да Гама запасся водой на остров Сантьягу и преодолел тропический штиль, сначала решительно повернув на юго-восток (на этом отрезке пути Диаш покинул экспедицию, оставшись на Золотом Берегу), а затем шел на юг до тех пор, пока не поймал юго-восточный пассат и не изменил курс на юго-запад. Поворот на юго-запад наперерез пассату опасен тем, что можно очень быстро заплыть слишком далеко на запад и оказаться с подветренной стороны от мыса Сан-Роки (Бразилия). По этой причине современным парусным кораблям рекомендуется пересекать экватор как можно ближе к меридиану Зеленого Мыса. Да Гама сделал именно так и прошел недалеко от берегов Бразилии (открытой позже в 1500 г.), взяв курс на юго-запад. В последнем квартале года – когда происходило плавание да Гамы – пассат обычно смещается к востоку приблизительно на 20° южной широты, давая возможность кораблям пройти более прямым курсом на юг; и в районе тропика Козерога, где нет постоянного ветра, они обычно могут идти дальше на юго-восток до тех пор, пока не поймают устойчивые западные ветра, которые помогут им пройти мимо мыса Доброй Надежды. Да Гама повернул на восток слишком быстро (по современным правилам) и случайно наткнулся на сушу в районе бухты Сент-Хелина (Святой Елены) приблизительно в ста милях к северу от мыса Доброй Надежды. По стандартам того времени его навигация была необычайно точной. Он находился в море 13 недель – это был самый долгий морской переход, совершенный европейскими моряками вне видимости земли.

Огибая мыс Доброй Надежды и мыс Игольный, да Гама столкнулся с трудностями, аналогичными тем, которые вставали и перед Диашем, хотя и при лучшей погоде; в конечном счете он встал на якорь в Мосселбае, где корабли забрали провиант со своего плавучего склада, который затем разломали. Они миновали устье реки Грейт-Фиш и отправились в неизвестность; берегу, вдоль которого они плыли в Рождество, они дали название Натал; столкнулись с еще одной проблемой – при продвижении против Мозамбикского течения и достигли в Мозамбике начала региона мусульманского влияния, о котором сообщал Ковильян и в котором их прибытие, вероятно, не было желанным ни как христиан, ни как торговых конкурентов. Португальцы получили, вероятно спровоцировав его, недружелюбный прием в большинстве гаваней, в которые они заходили, особенно в Момбасе, где попытка местного населения отрезать один корабль от берега была пресечена с помощью артиллерии. Исключением был Малинди, где были установлены, по крайней мере внешне, цивилизованные отношения, возможно из страха перед пушками португальцев или в надежде заручиться поддержкой в борьбе против султана Килвы.

Португальцы чувствовали себя как дома в маленькой аккуратной бухте, совершенно средиземноморской с виду; и там по счастливой случайности[27] да Гама взял к себе на службу – что его к этому побудило, неизвестно – моряка из Гуджарата Ахмеда Ибн Маджида – прославленного мореплавателя в Азии того времени, автора собрания средневековых лоций и мореходных инструкций, известных как Al Mahet. Время года и погода были благоприятными между сезонами дождей. Ибн Маджид благополучно провел флотилию среди разбросанных атоллов Лаккадивских островов и поставил ее на якорную стоянку на рейде Каликута (ныне Кожикоде) 20 мая 1498 г. Да Гама немедленно начал переговоры с местным правителем, саморином, обратившись к нему за разрешением обменивать свои товары на пряности.

Развитие торговли пряностями в XV в. было тесно связано с экспансией ислама как на запад, так и на восток за счет христиан и индуистов. Пока турки-османы терроризировали Восточную Европу, другие народы Центральной Азии постепенно наступали на Индию. Иностранные мусульманские династии давно уже воцарились в Дели, а ряд мусульманских султанатов с неопределенной организацией правили на западном побережье до Гоа на юге. Только на юге богатая, могущественная и высокоцивилизованная Виджаянагарская империя оставалась главным оплотом власти индусов. В то же самое время ислам совершал свою экспансию на море. Арабские колонисты, как сообщал Ковильян, а да Гама подтвердил, давно уже контролировали города и торговлю Восточной Африки до самого Мозамбика на юге. Мусульманские купцы распространяли свою религию и на восток через Ост-Индию и создавали там княжества. Мелкие султаны, обычно арабского или малайского происхождения, мусульмане по вероисповеданию, прибирали к рукам торговлю на главных островах, производящих пряности. Куда бы европейские христиане ни поехали на Востоке, они обнаруживали, что мусульмане их уже опередили. На Малабарском берегу к югу от Гоа правители портовых городов и основная часть населения были в основном индусами, но их внешнюю торговлю вели главным образом арабы и гуджаратские мусульмане. Эти ловкие морские торговцы экспортировали пряности на Запад и платили за них лошадьми из Месопотамии и медью из Аравии. Торговые дома Аравии, Египта и Восточной Африки содержали склады и постоянно проживающих торговых агентов на Малабарском берегу и платили правителям за эту привилегию. В таких обстоятельствах нет ничего удивительного в том, что в Каликуте да Гаму приняли без энтузиазма. Его товары для торговли – ткани и скобяные изделия, вроде тех, что продавали на побережье Гвинеи, не годились для индийского рынка. Его положенные по протоколу подарки были немногочисленны и весьма скромны. Саморин, хотя и обладавший изначально высокой культурой, не хотел, естественно, подвергать опасности свои связи с арабами, которые приносили ему прибыль, а постоянно проживавшие арабские купцы давили на него, чтобы тот отказал португальцам в создании условий для торговли. Да Гама с огромными трудом и настойчивостью[28] собрал необходимое количество перца и корицы. С этим грузом (а также частью заложников) он отплыл на родину. Путь по Индийскому океану изнурил штормами, встречными ветрами и болезнями и занял три месяца; но, обогнув мыс Доброй Надежды и оказавшись в сравнительно знакомых водах, да Гама снова наилучшим образом воспользовался ветрами и с попутными юго-восточными пассатами дошел прямо до экватора, а оттуда до островов Зеленого Мыса, потом повернул на северо-запад и север поперек северо-восточного пассата к Азорским островам, откуда он мог с попутными западными ветрами приплыть прямо в Лиссабон. Он вернулся на родину конце лета 1499 г.[29] Безошибочная навигация и мореходное искусство Васко да Гамы, особенно в Атлантическом океане, были более впечатляющими и важными, чем непосредственные экономические и политические результаты экспедиции. За время двухлетнего плавания да Гама провел 300 дней в море и потерял более половины своего личного состава[30]. Он был хорошо вознагражден: большая церковь и монастырь Жеронимуш в Белене, который король Мануэл I построил в качестве благодарности, являются памятниками его успеху.

Через шесть месяцев после возвращения да Гамы из Лиссабона был отправлен второй, больший по размеру флот, 13 кораблей под командованием Педру Алвариша Кабрала – тоже скорее военного дворянина, нежели моряка – со стариком Бартоломеу Диашем во главе одной из каравелл. Кабрал, вышедший в море гораздо раньше по времени года, чем да Гама, сумел пройти в южном направлении от островов Зеленого Мыса (перед этим потерял один корабль) и оставил далеко позади экватор, прежде чем попал в зону действия юго-восточного пассата. Потом он сделал привычный поворот на юго-запад поперек пассата, но отклонился немного приблизительно до 17° южной широты, чтобы совершить первую документально зафиксированную высадку на побережье Бразилии[31]. Покинув берег и взяв курс на юго-восток, флот попал в жестокий шторм, в котором погибли четыре корабля, включая корабль Диаша. Оставшиеся шесть кораблей продолжили идти своим курсом, в нужный момент уловили западный ветер и прошли южнее мыса Доброй Надежды. В Восточной Африке с ними произошло то же самое, что и с да Гамой. Лишь в Малинди они смогли торговать, починить корабли и нанять лоцманов. Они достигли Каликута после в общей сложности шестимесячного плавания, что стало обычным сроком для такого рода плавания в XVI в. И снова Саморин был любезен, но не оказывал никакой помощи и был уклончив; однако после нескольких ссор, закончившихся уличными драками между мусульманами и христианами, Кабрал поплыл вдоль побережья к порту-конкуренту Кочину, где ему удалось хорошо поторговать и получить разрешение построить факторию.

Очередной флот в Индию (после экспедиции Жуана да Новы, 1501–1502 гг., четыре корабля, в декабре 1501 г. победившего в ночном морском бою арабов у Каликута, 22 мая 1502 г. открывшего необитаемый остров Святой Елены) снова под командованием Васко да Гамы вышел в море в 1502 г. Это было мощное и хорошо вооруженное соединение парусников, снаряженных для демонстрации силы. (Часть флотилии, 15 судов, оставила Португалию в феврале 1502 г. Затем одно судно потерпело крушение в Мозамбикском проливе, команда спаслась. В Килве к да Гаме присоединились три вышедших позднее судна, еще два самостоятельно дошли до Каликута. Итого двадцать.) Да Гама получил дань с султана Килвы (которого верломно заманил на корабль и под угрозой смерти заставил), из золота которого позднее была сделана дарохранительница монастыря в Белене, осуществил карательный обстрел гавани Каликут и выиграл два ожесточенных морских боя за контроль на Востоке с флотом, выставленным против него малабарскими арабами. Исход этих столкновений решили пушки; в те времена португальский флот, если он был хорошо вооружен и находился под компетентным командованием, мог разбить любой азиатский флот в открытом море. Дальнейшим доказательством этого стала решающая победа португальского генерал-губернатора Алмейды над объединенным флотом гуджаратцев и египтян у индийского города Диу в 1509 г.[32] Однажды прибегнув к силе, португальцы уже не могли от нее отказаться. Их план действий на Востоке никогда не выходил за рамки простой торговой конкуренции. Они не собирались вытеснять арабских и венецианских купцов с рынка, наводнив Европу дешевыми пряностями, да они и не смогли бы сделать это, даже если бы и захотели. Португальские товары были грубыми и непривлекательными в глазах жителей Востока; и нельзя было ожидать от местных правителей, что они увидят в одетых в лохмотья португальских матросах и в потрепанных морем тесных кораблях предвестников силы, которая завоюет половину Востока. На короткое время европейцы могли представлять опасность, но в глазах цивилизованных индусов они были отчаянными головорезами, малочисленными варварами, жестокими и грязными. Поэтому в честной и открытой торговле португальцы не могли ни конкурировать с арабами, ни полагаться на добрую волю местных раджей. Чтобы получить прибыль от своей монополии на маршрут вокруг мыса Доброй Надежды, они должны были уничтожить торговлю арабов пряностями силой оружия на море.

Задача планирования этой преднамеренной войны в океане за торговлю выпала Афонсу д’Албукерки – наверное, самому талантливому морскому стратегу своего времени. Когда Албукерки впервые отправился в Индию, португальские поселения состояли просто из складов и соединенных с ними жилищ. Королевские торговые представители торговались за специи на базарах, расположенных на береговой линии, и хранили купленное до прихода следующего флота из Лиссабона, который все это забирал. Португальцы понимали, что их опорный пункт очень ненадежен и что его можно сделать безопасным только при наличии постоянного флота в Индийском океане. Для этого им требовалась морская база с адекватными условиями для снабжения продовольствием и ремонта кораблей и резервом моряков, чтобы возмещать ужасающие потери, вызванные болезнями среди корабельных команд. Вдобавок им были нужны крепости, поддерживаемые мобильными курсирующими эскадрами, имевшими в своем распоряжении терминалы и координационные центры на торговых путях в Индийском океане. Португальцам нужно было изменить посягающую на чужие права морскую торговлю, замкнутую на Лиссабон, на цепочку постоянных торговых и морских организаций, охватывающих весь Средний Восток. Это был дорогостоящий и амбициозный план, который Албукерки заставил принять скупое правительство, когда в 1509 г. стал генерал-губернатором, приняв бразды правления после Алмейды.

На Малабарском берегу, прямом и плоском, тянущемся у подножия гор Западные Гаты (Сахьядри), нет безопасных гаваней. Каликут (Кожикоде), Кочин, Каннанур были небезопасны во время юго-западного муссона, и в них трудно было зайти при северо-восточном муссоне. Базой, которую выбрал Албукерки, стал Гоа – большой и процветающий город, построенный на острове, с подходящей гаванью, который был одним из центров кораблестроения на Малабарском берегу. Чтобы взять Гоа, Албукерки заключил временный союз с могущественным и честолюбивым разбойником по имени Тимарусу, стремившимся основать территориальную династию, как это делали многие ему подобные люди, и выбрал для нападения момент, когда мусульманский правитель был занят подавлением восстания внутри страны. Даже при таких условиях захват Гоа был смелой и непростой операцией, а его удержание под натиском армий султана Биджапура – уроком и следствием обладания властью на море. Проливы, которые отделяют Гоа от материка, мелкие, и их могла форсировать – что и случалось несколько раз – индийская конница. В Южной Индии не разводили лошадей; их нужно было ввозить. Флот Албукерки, курсировавший вблизи берегов Гоа, мог лишить своих врагов этого жизненно важного оружия и сделать так, что лошадей могли поставлять только князьям, дружественным португальцам.

Гоа был взят в марте 1510 г. (и вторично в конце ноября). Еще до этого Албукерки заложил крепости вблизи арабского побережья. Одной из них стал остров Сокотра вблизи мыса Гвардафуй, предназначенный стать базой для совершения нападений в Красном море, воды которого были еще неизведанными для европейских моряков, и для перехвата грузов пряностей, шедших в Джидду и Суэц. Сокотра – скалистый и почти безводный остров, его подступы опасны и представляют большие трудности. Аден мог бы стать более подходящей базой, но попытки Албукерки взять Аден не принесли успеха, а Сокотру португальцы покинули после первых нескольких лет. Другая аравийская крепость находилась в гораздо более важном месте – Ормузе, островном рынке на выходе из Персидского залива. Ормуз постоянно мелькает в литературе XVI и XVII вв. как синоним восточного богатства и великолепия. Это была столица независимого султана и сама по себе важная морская держава. Португальцы взяли его, сочетая навигационное искусство, пушечную мощь и блеф, силами небольшого числа кораблей, сначала в 1507 г. и вторично (на сто с лишним лет) в 1515 г.

Закрепившись в Ормузе и на Сокотре, португальцы овладели самыми западными пунктами морских торговых путей арабов. Имея главную базу на Гоа и более мелкие базы вдоль Малабарского берега, они могли грабить торговые корабли, шедшие с западного берега Индии, и со временем расширили свою власть до побережья острова Цейлон (Шри-Ланка). Им оставалось только захватить базу еще дальше на Востоке, чтобы получить возможность остановить или контролировать мусульманскую торговлю через Бенгальский залив. Очевидным местом для этого была Малакка, занимавшая господствующее положение у пролива, через который осуществлялось все сообщение с Дальним Востоком. Албукерки взял Малакку в 1511 г., рискуя при этом своей властью над Гоа. Все парусное сообщение в архипелаге регулировалось муссонами, и ветер, который привел его корабли в Малакку, не давали ему пять месяцев возвратиться назад. Осада истощила его людские и корабельные ресурсы до крайности, и Гоа едва не пал в его отсутствие. Это рискованное предприятие принесло успех; так как Малакка – конечный пункт торговли с Китаем на западе – была у португальцев в руках, то перед ними открывался путь на Дальний Восток. Первый португальский купец добрался в китайский порт Кантон в 1513 г.; это был первый документально зафиксированный визит европейцев в Китай более чем за 150 лет. Он не был особенно успешен, так как китайские власти с подозрением отнеслись к чужеземцам и с презрением – к их товарам. Но в конечном счете в 1520 г. португальцы добились права поставить складское помещение и основать поселение в Макао[33], расположенном чуть вниз по течению реки от Кантона, и начали принимать непостредственное участие в торговле из Китая в Малакку.

Еще более важным с их собственной точки зрения было то, что приблизительно в это же время – в 1512 г. – первые португальские корабли достигли Молуккских островов – знаменитых островов пряностей, которые были конечной целью почти всех их попыток. Лоцман Франсишку Родригиш, который уже был упомянут как картограф, принимал участие в первой экспедиции к Молуккским островам. Огромную помощь исследователям оказала крупномасштабная карта Явы, которая попала к португальцам в руки в 1510 или 1511 г. Ее оригинал был вскоре утрачен во время кораблекрушения, но еще раньше Родригиш успел снять с нее копию с транслитерированными названиями, которую Албукерки отправил королю. На Молуккских островах португальцы вступили в торговые отношения с султаном Тернате на острове, являвшемся главным производителем гвоздики, и построили на нем укрепленный склад для хранения гвоздики. Без сомнения, они намеревались превратить это место в свои владения, как Гоа и Малакку, как только собрались бы с силами.

Во всей этой захватывающей истории ни один фактор не вызывает такого большого удивления, как четкость стратегических решений Албукерки, основанных, вероятно, на неполной информации, неохотно предоставленной местными жителями. Наверное, он был первым морским военачальником, который полностью оценил сложные отношения между флотом и его базами, делая поправки на дополнительные трудности, вызванные сезонной сменой ветра. Он точно вычислил необходимое количество людей для сопровождения торговых судов, чтобы не тратить понапрасну место для груза и не оставлять ценный груз без защиты. Чтобы утвердить монополию королевской короны Португалии на торговлю пряностями, он ввел систематическое вымогательство, благодаря которому только корабли, имеющие документ от командующего португальского порта, не подвергались постоянному агрессивному давлению. Его грабительские действия в отношении арабских грузов пряностей подняли цены, которые приходилось платить венецианцам в Александрии; так что на несколько лет пряности и другие ценные грузы, предназначенные для отправки в Европу морем, почти все шли в трюмах португальских кораблей, шедших в обход мыса Доброй Надежды.

Глава 9

Атлантика и южная часть Тихого океана

Португальский принц Генрих (Энрике) был не только инициатором исследовательских плаваний вдоль западного побережья Африки, но и покровителем глубоких исследований Атлантики в западном направлении по несколько другим причинам, хотя и имевшим отношение к первым. На всем протяжении исследований Западной Африки на морском фланге у португальцев находилась группа островов, из которых часть была заселена, а на всех них заявляла свои права Испания. Это были Канарские – Счастливые острова, которые, по Птолемею, обозначали западный край обитаемого мира. Португальцы, ревниво оберегавшие свою монополию на африканскую торговлю и мстительно враждебные по отношению к любым иностранным перевозкам, которые они наблюдали вблизи берегов Гвинеи, неоднократно пытались выступить со встречными претензиями на эти острова, которые не принесли успеха, но им все же удалось опередить других европейцев и занять другие группы островов в Восточной Атлантике. Эти острова имели важное значение по трем причинам: во-первых, сами по себе, так как многие из них имели плодородную почву и стали чрезвычайно продуктивными; во-вторых, как базы, которые – если их займут иностранцы – могли быть использованы с целью совершения нападений на океанскую торговлю португальцев; и в-третьих, как порты для захода судов.

Речь идет о четырех основных группах островов – Канарских островах, архипелаге Мадейра, Азорских островах и островах Зеленого Мыса. По крайней мере с начала XIV в. европейцы знали о существовании всех этих групп островов, за исключением последней – островов Зеленого Мыса, которые впервые были замечены то ли Кадамосто, то ли его португальским современником. На некоторых наиболее претенциозных портуланах XIV в. были отмечены Канарские острова и Мадейра и даже якобы указаны Азорские острова – расплывчато и неточно. Было много рассказов о плаваниях, совершенных к различным островам каталонцами, французами и даже одним англичанином по имени Мачин, который, как считалось, плыл к Азорским островам в сопровождении похищенной невесты. Большинство таких историй были романтическими легендами, пока в XV в. не начались систематические попытки занять или даже исследовать эти острова[34]. Колонизация Мадейры и Азорских островов при принце Энрике справедливо может быть названа их повторным открытием.

Заселение островов Мадейра, сначала острова Порту-Сайту, а с него и острова Мадейра началось в 1420 г. по хартии принца Энрике. После неизбежных начальных трудностей острова быстро стали продуктивными и процветающими и стали приносить значительную прибыль колонистам, тем, кто с ними торговал, и косвенным образом принцу Энрике. Самой первой отраслью торговли – как наводит на мысль само название Мадейра (madeira — древесина, порту г.) – был экспорт в Португалию высококачественной древесины для изготовления мебели и балок для строительства домов. Следующей во времени, но более выгодной с финансовой точки зрения была торговля сахаром. Спрос на сахар по всей Европе был высок и все рос. Принц Энрике приказал, чтобы с Сицилии привезли сахарный тростник и посадили на Мадейре. В 1452 г. он вложил капитал, чтобы построить первую водяную мельницу для размола сахарного тростника, и с того времени сахар с Мадейры начали отправлять не только в Португалию, но и во все крупные порты Европы. Также принцу Энрике Европа обязана тем, что на остров Мадейра с острова Крит был завезен виноград мальвазия, из которого делают самый густой, темный и сладкий сорт мадеры «Мамзи». Когда около века спустя бразильский сахар захватил португальский рынок, виноделие стало главным занятием жителей острова, каковым и остается по сей день.

Притязания принца Энрике на Мадейру базировались на веском основании – праве первого, кто занял этот остров, поддерживаемом дарственными актами папы римского, и никогда не подвергались серьезным сомнениям. Заселение Канарских островов было гораздо более спорной и сложной историей. В отличие от островов Мадейра Канарские острова – или их часть – были населены первобытным, но многочисленным и воинственным народом гуанчей[35]. Завоевание и колонизация этих островов – их семь, имеющих значение, – было долгим и трудным делом. Кастильская корона получила от папы римского нечто вроде права собственности на Канарские острова еще в 1344 г. В первые годы XV в. различные искатели приключений, главным образом норманны, организовали поселения на островах Лансароте, Иерро (Ферро) и Фуэртевентура и принесли вассальную присягу королю Кастилии. Покушения принца Энрике на эти острова начались с двух экспедиций в 1425 и 1427 гг. на остров Гран-Канария, который тогда не был занят европейцами. Эти экспедиции получили отпор от местных жителей. Тогда в 1434 г. он получил у папы римского буллу, разрешающую ему заселить те острова, которые не были реально заселены; но король Кастилии заявил протест, и эта булла была отозвана. В 1448 г. принц Энрике купил права на остров Лансароте у главной семьи колонистов и отправил экспедицию, которой удалось занять остров. Последовала неофициальная война местного значения, которая то вспыхивала, то затихала. И в период относительного мира на Канарские острова приехал Кадамосто, который посетил и испанские, и португальские острова. Его отчет показывает, что с экономической точки зрения Канарские острова развивались в том же направлении, что и острова Мадейра, и на них тоже сахар, вино и пшеница были главными производимыми продуктами.

Война местного значения на островах в 1475 г. стала частью Войны за испанское наследство между Португалией и Кастилией. По Алькасовасскому договору Португалия отозвала все свои притязания на Канарские острова, а испанцы взяли на себя обязательство уважать португальскую монополию на других трех группах островов. Испанцы оккупировали во время войны остров Гран-Канария. Они начали заселять остров Пальма в 1490 г., а остров Тенерифе – в 1493 г. Гуанчи, как и мавры в Гранаде, были приведены к покорности и поделены по системе encomienda (исп. право на сбор податей и владение землей) среди лидеров колонистов. Канарские острова расположены вблизи северной границы зоны действия северо-восточных пассатов и в руках испанцев стали удобным портом для захода моряков, направляющихся в океан. Корабли Колумба выходили из Лас-Пальмаса на остров Гран-Канария. В XVI в. для многих испанских искателей приключений последним исчезавшим вдали видом Европы был, вероятно, возвышающийся конус вулкана Тейде (3715 м) на острове Тенерифе.

Притязания португальцев на острова Зеленого Мыса никогда никем не оспаривались. Их заселение началось в шестидесятых годах XV в. В маленьких гаванях Рибейра-Гранди на острове Сайту-Антан и Сантьягу и других на острове Сантьягу развилась скромная перевалочная торговля с Верхней Гвинеей и процветал бизнес по снабжению кораблей съестными припасами. Острова находились непосредственно на пути кораблей, подгоняемых пассатами, направляющихся из Португалии в Гвинейский залив или Индию. Корабли, возвращавшиеся на родину, тоже иногда заходили в Сантьягу, но чаще проходили мимо. Чтобы избежать долгого и утомительного плавания против встречных северо-восточных пассатов, корабли, направлявшиеся на родину, обычно делали большой крюк в Атлантике, пока не находили западный ветер, который мог помочь им добраться домой, и делали свой последний заход на Азорские острова. Систематические исследования этой последней группы островов началось в 1430-х гг., и семь островов были уже открыты к 1439 г. – году, когда принц Энрике даровал разным людям хартии на заселение этих островов[36]. С того момента заселение неуклонно продолжалось, и по приказу принца туда было завезено значительное количество овец. Два острова, расположенные западнее всех, Флориш и Корву, были открыты лишь во второй половине века. Именно исхлестанные ветрами скалы Корву, а не горные вершины «Счастливых» Канарских островов были на самом деле самой западной оконечностью Старого Света.

На протяжении XV в. моряки открывали в Атлантическом океане острова. Не было никаких явных причин, по которым открытие все новых островов не могло продолжаться бесконечно. Облачная гряда вполне может выглядеть как остров в сумеречном свете, и полные оптимизма исследователи усеивали карты Атлантического океана воображаемыми островами, среди которых: Бразильская Скала, который не был стерт с карт Адмиралтейства до 1873 г.; остров Святого Брендана вблизи берегов Ирландии; самый знаменитый из всех остров – Атлантида или Антилла – остров семи городов, куда, как считалось, уехали семь португальских епископов вместе со своей паствой во время вторжения варваров и где их потомки жили с тех пор в благочестии и процветании. Мечтой многих моряков в XV в. было заново открыть эту мифическую страну, найти ее христианский народ и ее золото. Вероятно, в атлантических гаванях Португалии и Андалусии были люди, которые утверждали, что видели Антиллу. И в этом мире моряцких баек, в которых все может быть, появился Колумб со своим проектом совершить плавание в Индию, с которым он ездил от одного королевского двора Европы к другому.

Колумб вошел в круг иберийских исследователей извне. Тот факт, что великий исследователь – сын никому не известного шерстяника в Генуе, сам по себе не был удивительным; генуэзцы путешествовали по Европе, и почти все профессиональные исследователи – фактически почти все профессиональные моряки – были людьми сравнительно незнатного происхождения. Однако, хотя Колумб и провел несколько лет в море и плавал на португальском корабле в Гвинею, он не был профессиональным моряком. Он был самоучкой и чрезвычайно убедительным географом-теоретиком, обладавшим некоторыми знаниями гидрографии и основ навигации. Каковы именно были его теории, их происхождение и практические предложения, на них основанные, было предметом многих научных споров. Согласно договору, по которому он ушел в плавание в 1492 г., он должен был «открыть и завладеть островами и материком в океане». Это была стандартная формулировка. В этом случае она, вероятно, включала Антиллу, если она существовала, но почти наверняка под «островами и материком» понимались Чипангу или Джипангу (современная Япония) и Катай (Китай). Не было ничего фантастического, по крайней мере теоретически, в предложении достичь Азии, плывя на запад. Такое предложение выдвигали несколько авторов путевых записок – путешественников, включая популярного Мандевиля. Так как было известно, что Земля – круглая, и никто и не подозревал о существовании какого-либо лежащего на пути континента, то практическая возможность этого предприятия зависела от ветров, течений и, прежде всего, от расстояния; и тут было много теорий и никакой определенности. Если верить Баррошу (Баррушу)[37] и другим, Колумб впервые обратился со своим предложением в 1484 г. к королю Португалии. В то время воодушевление в отношении исследований в Португалии достигло своей наивысшей точки. Заседала комиссия астрономов Жуана II, Визинхо переводил Ephemerides, Диогу Кан вернулся из своего первого плавания и уже ушел или собирался уйти во второе. Предложение Колумба снарядить за счет королевской казны экспедицию было отклонено после внимательного заслушивания. Однако на следующий год с королевского одобрения была спланирована экспедиция португальцем с Азорских островов Фердинандом ван Олменом с целью «искать и найти большой остров, или острова, или побережье материка, который считается островом семи городов». Если эта экспедиция когда-либо состоялась, то преобладающие ветра на широте Азорских островов помешали бы ей достичь своей цели. Если бы Колумб ушел в плавание на португальском корабле, он тоже мог бы выйти с Азорских островов и потерпеть такое же фиаско. Разочарование от второй экспедиции Диогу Кана, возможно, вызвало дополнительные соображения, так как в 1488 г. переговоры между Колумбом и португальской короной, по-видимому, возобновились на обнадеживающей ноте, но триумфальное возвращение Диаша положило им конец, и Колумб, безуспешно попытав счастья во Франции и Англии, обратился наконец к Испании.

В Испании Колумбу пришлось преодолеть меньше препятствий, и после многих настойчивых просьб ему удалось заручиться поддержкой крупного государственного деятеля Луиса де Сантанхеля – хранителя личного кошелька короля Арагонского и казначея Святого братства (вооруженная организация по охране общественного порядка, существовавшая в городах средневековой Испании. – Пер.). Сам Сантанхель достал значительную часть денег, необходимых для финансирования этого предприятия. При его посредничестве было получено согласие на участие в нем испанских монархов, а как только они приняли решение, они согласились на все условия Колумба, включая награды, перечисленные в договоре, которые он должен был получить в случае успеха. Они обеспечили его, как мы уже видели, хорошо экипированными кораблями; и на их деньги он смог нанять для них команды из надежных людей, умелых и опытных офицеров. Он отплыл из Палоса 3 августа 1492 г. Его плавание в открытом океане, не считая ужасающего расстояния, пройденного вне видимости земли, было поразительно благополучным. Колумб был острожным и точным, хотя и не очень шедшим в ногу с требованиями времени мореплавателем. Изображать его непрактичным мистиком – просто рисовать карикатуру. Его курс точно на запад от Канарских островов проходил вдоль северного края северо-восточного пассата. Помимо опасности, которую представляли собой летние ураганы, пассаты на этой широте ненадежны. Обнаружив это, Колумб впоследствии ходил значительно южнее, что и стало обычной практикой у испанцев. Однако в 1492 г. ему повезло. Всю дорогу он шел с попутным ветром, и через 33 дня ничем не примечательного плавания, не считая 3 дней штиля после выхода с острова Иерро (Ферро), не имея никаких признаков, подпитывавших надежды, кроме плавающих водорослей и тропических птиц, с кораблей увидели внешние коралловые рифы Багамских островов.

Какой бы ни была изначальная цель Колумба, нет никаких сомнений в том, что он счел остров Сан-Сальвадор отдаленным островом архипелага, часть которого составляла Япония; такой архипелаг отмечен, например, на глобусе Мартина Бехайма, изготовленном в 1492 г. Колумб пришел к такому заключению, очевидно соединив: оценку Марко Поло протяженности Азии с востока на запад, которая была преувеличена; его же сообщение о расстоянии Японии от азиатского континента, которое составляло 1500 миль, что было сильно завышенной оценкой; и определение Птолемеем размеров земного шара, которые были им недооценены. Он предполагал, что длина градуса долготы на экваторе на 10 % меньше, чем учил Птолемей, и на 25 % меньше, чем истинная цифра. По этим расчетам расстояние от Европы на запад до Японии должно было бы составлять менее 3 тысяч морских миль. Реальное же расстояние по дуге большого круга составляет 10 600 морских миль. По рассуждению Колумба, Сан-Сальвадор находился очень близко к тому месту, где должна была быть Япония, и следующим шагом было найти саму Японию. Экспедиция, прокладывавшая себе путь на юго-запад между коралловыми рифами, нашла северо-восточный берег острова Куба и северный берег Эспаньолы – современного острова Гаити, окутанного до самой воды высокими лесами. Здесь перспективы прояснились. На Эспаньоле было найдено немного золота из золотых россыпей, а несколько золотых украшений для носа и браслетов были путем обмена получены от местных жителей. Однако на северном берегу Эспаньолы Колумб потерял свой флагманский корабль, который потерпел кораблекрушение, сев на мель. И он решил тогда вернуться домой, оставив на острове 39 добровольцев с указанием строить дома и искать золото.

На обратном пути Колумб сделал еще одно более важное открытие – необходимость при выходе из Вест-Индии держать курс на север и выйти из зоны действия пассата, прежде чем пытаться пересечь Атлантику. Он поймал западный ветер, как это будут делать после него тысячи его последователей, приблизительно на широте Бермудских островов и шел с попутным ветром до Азорских островов. Однако на подступах к Европе он попал в бурю и был вынужден пережидать ее сначала на Азорских островах, а затем в устье реки Тахо (Тежу). Здесь португальские власти потребовали от него объяснений. Памятуя о предыдущем опыте преувеличения итальянцем, они скептически отнеслись к его рассказу, с презрением – к его географическим рассуждениям, а его описание народа араваков на Эспаньоле не произвело на них никакого впечатления. Португальцы были раздражены вновь начавшимися недавно браконьерскими действиями андалузцев на берегу Верхней Гвинеи, а ввиду продолжающегося обсуждения вопроса об экспедиции в Индию они с большой подозрительностью относились к любой деятельности Испании в Атлантике. Жуан II решил заявить свои права на открытия Колумба на том основании, что они укладывались в рамки Альковасского договора: находились вблизи Азорских островов и могли даже считаться их составной частью.

С точки зрения испанцев плавание было успешным, но дорогостоящим. Теперь необходимо было довести открытие до конца и получить прибыль от капиталовложений. Немедленно после получения первого отчета Колумба и еще до того, как он предстал перед монархами, они приказали ему начать приготовления ко второму плаванию. Затем они предприняли шаги к тому, чтобы предвосхитить возражения португальцев, попросив поддержки у папы римского их монополии на судоходство и заселение земель и морей, открытых Колумбом. Такую поддержку они быстро получили. Тогдашний папа римский Александр VI Борджа сам был испанцем (Родриго Борха) и уже имел серьезные обязательства перед католическими монархами и искал у них поддержки в своих попытках создать в Италии княжество для своего сына. Он издал буллы, каждая последующая из которых усиливала и расширяла положения предыдущих в соответствии с поступающими по совету Колумба требованиями Фердинанда и Изабеллы. Первые две буллы Inter Caetera («Между прочим») передавали в дар монархам Испании все открытые земли и земли, которые еще будут открыты, в регионах, исследованных Колумбом, и провели воображаемую границу с севера на юг в 100 лигах к западу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса, постановив, что воды и земли за пределами этой границы – испанская сфера исследований, и включили «все острова и материки, уже найденные или которые будут найдены… при плавании или путешествии на запад или юг в регионах западных или полуденных и восточных и регионах Индии».

Португалия явно не захотела начинать войну за владение несколькими далекими островами, населенными голыми дикарями; но особое упоминание Индии дало серьезный повод для тревоги. Были использованы все ресурсы дипломатии и географическая аргументация, чтобы ограничить действие буллы. Не сумев договориться с папой, Жуан II напрямую начал переговоры с Фердинандом и Изабеллой. Оставив свои притязания на острова, он принял демаркационную буллу Inter Caetera как основу для обсуждения, но попросил передвинуть разделительную линию на 270 лиг дальше на запад, чтобы защитить свои интересы в Африке. Испанские монархи, пребывавшие в заблуждении, которое поддерживал в них Колумб в отношении западного пути в Азию, согласились. Обе стороны, вероятно, знали, что такую неопределенную границу невозможно установить точно, и каждый думал, что обманул другого. Более того, обе стороны желали избежать открытого конфликта. Тордесильясский договор был должным образом подписан в 1494 г. и стал дипломатической победой Португалии, утвердив за португальцами не только истинный путь в Индию, но и большую часть Южной Атлантики с мифической сушей – Антиллой (Атлантидой) и, как вскоре оказалось, реальной сушей – Бразилией.

Колумб вернулся в Вест-Индию задолго до подписания договора. Он покинул Кадис 25 сентября 1493 г. во главе большого флота из семнадцати судов, в том числе трех больших кораблей (на самом крупном, 200 тонн, поднял адмиральский флаг). Состав флота не меньше, чем инструкции, которые вез адмирал, указывали на цель, ради которой он был отправлен. В его составе не было тяжеловооруженных боевых кораблей, он не вез никаких товаров для торговли, за исключением небольшого количества дешевого розничного товара для обмена с более примитивными жителями Западной Африки. Его главным грузом были люди – двенадцать сотен людей – священников, дворян-военных, ремесленников, крестьян – и все необходимое для сельского хозяйства – инструменты, семена и скот; целое общество в миниатюре. Непосредственная цель плавания состояла не в том, чтобы начать новую торговлю или завоевать восточные королевства, а заселить остров Эспаньолу, основать горнодобывающую и сельскохозяйственную колонию, которая будет сама производить для себя продовольствие, оплатит расходы на плавание путем отправки золота в Испанию и одновременно будет служить базой для дальнейших исследований в направлении Чипангу (Японии), Катая (Китая) и Индии. Нехватки в добровольцах не было, и флот был снаряжен со знанием дела и быстро. Как часто делают морские капитаны, Колумб жаловался на нерасторопную и вставляющую ему палки в колеса администрацию доков; но на самом деле пять месяцев – очень короткий срок для подготовки такой большой экспедиции в Испании XV в. Единственной серьезной ошибкой было то, что для колонистов не было взято достаточно продовольствия на первый год. Чрезмерный оптимизм по поводу того, в какой степени европейцы смогут жить за счет богатств этой тропической земли, был характерен для всех этих первых экспедиций и был одной из главных причин трудностей, с которыми столкнулся Колумб. Флот благополучно дошел и высадил людей на Доминике – диком карибском острове, острые вулканические вершины которого для тысяч путешественников станут их первыми впечатлениями об Америке; хотя на протяжении многих лет там никто не селился. Колумб проплыл вдоль красивой дуги Малых Антильских островов, через Виргинские острова, мимо Пуэрто-Рико к северному побережью острова Эспаньола. Там удача покинула его. Дальнейшие исследования привели к открытию лишь южного берега Кубы с его колючей засухоустойчивой растительностью и прекрасного, но тогда неприбыльного острова Ямайка. Поселение, основанное во время первой экспедиции, было уничтожено. Новые колонисты на Эспаньоле с самого начала отвлекались на войны с местными «индейцами» и внутренние распри. Потребовался бы талантливый лидер, чтобы поддерживать дисциплину среди этих первых испанских поселенцев – обидчивых, безрассудно смелых и жадных – и заставлять их расчищать от деревьев землю, строить дома и сажать сельскохозяйственные культуры, вместо того чтобы бродить по острову в поисках золота, рабов и рабынь. Колумб, великий исследователь, морской капитан и талантливый от природы мореплаватель, был к тому же – следует помнить – иностранцем, сыном ремесленника, получившим пустой титул и новый герб. При всем его упрямстве и неудержимой храбрости ему не хватало опыта и характера для того, чтобы успешно управлять колонией. Мало что было достигнуто к 1496 г., когда он возвратился в Испанию с отчетом. В его отсутствие Бартоломе Колумб уговорил некоторых колонистов начать на южном побережье строительство города Санто-Доминго, который на пятьдесят лет станет столицей Вест-Индии.

Монархи все еще доверяли Христофору Колумбу. С их помощью и за их счет он вернулся в Вест-Индию в 1498 г. Но на этот раз добровольцев не было, и на людей нужно было оказывать давление или выпускать из тюрьмы, чтобы они поплыли с адмиралом. Колумб повел свои корабли курсом, который проходил южнее его предыдущих курсов, и открыл остров Тринидад и устье Ориноко – самой крупной реки, известной в то время европейцам, огромные объемы бурой пресной воды которой навели на мысль, что найденный берег является частью огромного континента. От берега Венесуэлы он отплыл на север и благодаря поразительному навигационному мастерству оказался в новом городе, который его брат основал на Эспаньоле. К моменту его приезда половина колонистов открыто бунтовала. Его собственные колебания между примирением и суровостью еще больше усугубили ситуацию. В 1499 г. Христофор Колумб был смещен, и его преемник Франсиско Бовадилья отправил его на родину в кандалах. Католические монархи хоть и подтвердили титулы Колумба и право на собственность и обращались с ним и тогда, и до самой его смерти с подчеркнутой любезностью, вскоре устали от его назойливых просьб о финансировании. Они больше не позволили ему выполнять свои обязанности адмирала и вице-короля и не возлагали на него никакую административную ответственность. В 1502 г. он совершил еще одно плавание, в котором была открыта длинная полоса материкового побережья Гондураса и Коста-Рики и добыто немного золота, но которое закончилось бесславно: его корабли, непригодные более к плаванию по морю и тонущие, были посажены на мель на северном берегу Ямайки в бухте Святой Анны (Сент-Анс-Бей). В июне 1504 г. Колумб покинул Ямайку. 7 ноября 1504 г. корабль с тяжелобольным адмиралом вошел в устье Гвадалквивира. Он умер в 1506 г. в возрасте около 55 лет недовольным человеком, истратившим имевшиеся деньги.

Разочарование во втором плавании Колумба заставило ответственных людей в Испании подозревать то, что португальцы уже предполагали, – что новые острова на Западе находятся гораздо дальше от Азиатского материка, чем считал Колумб. Уже в 1494 г. Петр Мартир, услышав первые сообщения об этом плавании, написал: «Рассуждая об этой стране, следует говорить о новом свете, таком далеком и лишенном цивилизации и религии». Исследования за пределами Карибского моря все больше и больше подтверждали это подозрение. В 1496 г. король Англии Генрих VII выдал Джованни Кабото (Джону Каботу) – венецианцу, поселившемуся в Бристоле, лицензию на исследование Северной Атлантики с целями, аналогичными целям Колумба. Бристольские корабли давно уже торговали с Ирландией и Исландией, и еще раньше предпринимались попытки найти известные по слухам острова к западу от Ирландии.

Карта Ост-Индии

Генрих VII даже вступил с самим Колумбом в предварительные переговоры через его брата Бартоломе, который в 1488 г. посетил Англию, чтобы ходатайствовать о поддержке. План Кабота вызвал немалый интерес в Англии. Несмотря на легкие протесты испанских посредников, он совершил два плавания по полученной лицензии. Он был первым мореплавателем со времен викингов, который пересек Атлантику северным путем. Его первая экспедиция нашла сушу – остров Ньюфаундленд или полуостров Новая Шотландия – первое впечатление, полученное от Северной Америки в Новое время. Вторая экспедиция прошла, вероятно, вдоль северо-западного берега Атлантики мимо Лабрадора, Ньюфаундленда и Новой Шотландии до Новой Англии. Географические результаты появились на карте Хуана де ла Косы. Кабот не привез в Англию ни шелка, ни пряностей, но он заметил большие косяки трески у берегов Ньюфаундленда. Его открытия были доведены до конца и расширены братьями Кортириал – португальцами, жившими на Азорских островах, которые совершили несколько плаваний по повелению короля Мануэла I в первые годы нового века и открыли земли на северо-западе в демаркационной зоне Португалии. Гашпар Кортириал заново открыл Гренландию, а во время второй экспедиции пересек Девисов пролив к полуострову Лабрадор[38]. Его брат Мигел в 1502 г. на трех кораблях в поисках пропавшего брата посетил, вероятно, Ньюфаундленд и, возможно, залив Святого Лаврентия. Подобно Каботу братья Кортириал не нашли пряностей, но, если судить по картам того времени, они все еще полагали, что Лабрадор и другие земли могли быть северо-восточными полуостровами Азии. Они также оценили эти земли как базу для рыболовства и источник мачтового леса, и перед своей смертью – а оба они пропали в море – заявили права Португалии на все это побережье. В то время все считали, что Лабрадор находится в демаркационных владениях Португалии; так он и был отмечен на карте Кантино. Но, естественно, после открытия Васко да Гамы португальцы проявляли мало интереса к этой части мира, за исключением рыболовства.

Тем временем год за годом выявлялась огромная протяженность материкового побережья Южной Америки. В 1499 г., прежде чем стали известны подробности третьей экспедиции Колумба, Висенте Яньес Пинсон – бывший капитан каравеллы «Нинья» и спутник Колумба – посетил ее северное побережье и обнаружил огромную реку, которой, возможно, была Амазонка (как он утверждал впоследствии), но, вернее всего, это была Ориноко[39]. Алонсо де Охеда – тоже один из спутников Колумба, постоянно создававший для него проблемы, в том же году завершил плавание адмирала к заливу Пари́я и исследовал побережье Венесуэлы. В 1500 г., как мы уже видели, Кабрал по пути в Индию совершил первую документально подтвержденную высадку на побережье Бразилии. Самая любопытная деталь этого плавания состоит в том, что Кабрал выбрал самый лучший курс через Центральную Атлантику, чтобы избежать подветренного берега мыса Сан-Роки, и совершил высадку у 17° южной широты на 12 градусов южнее (ныне здесь Порту-Сегуру). Вероятность совершения такой высадки в результате каприза погоды или навигационной ошибки была незначительна; вероятнее всего, Кабрал получил указания исследовать берег, о существовании которого не просто подозревали, а уже знали. Возможно, его целью было найти удобное место для пополнения запасов пресной воды по пути к мысу Доброй Надежды. Бразильское побережье мало использовали с этой целью в последующие годы, но оно находилось на португальской стороне от демаркационной линии по Тордесильясскому договору, и его открытие имело то прямое следствие, по крайней мере по мнению португальцев, что Южная Атлантика теперь стала закрытой для плавания испанских кораблей.

Один из результатов всего этого исследования материкового побережья состоял в открытии того, что Новый Свет, как его начали называть, представлял определенный интерес и ценность сам по себе. Петр Мартир (современник Колумба, придворный Фердинанда и Изабеллы) мог вопрошать: «Какая нам нужда в том, что можно найти повсюду в Европе?», тем самым озвучивая обычное отношение пропагандистов открытий. А Колумб нашел золото на Эспаньоле, и с 1511 г. Куба, умело заселенная Диего де Веласкесом, давала его значительные количества. Охеда в 1499 г. обнаружил у берегов Венесуэлы место ловли раковин-жемчужниц – остров Маргарита, который вскоре стал ценным владением и центром процветающей и очень жестокой торговли рабами-ныряльщиками. Посещение Кабралом Бразилии обнаружило наличие там бразильского дерева – цезальпинии (дерево паубразил) – источника коммерчески ценной красной древесины и красного красителя, которое и дало этой территории ее название. Кабот не нашел пряностей, зато нашел изобиловавшие рыбой места, которые вездесущие португальцы среди прочих быстро начали эксплуатировать. Через несколько лет треска оттуда начала поступать в Португалию в достаточно больших количествах, так что имело смысл ввести на нее налог на импорт. Помимо этих коммерческих соображений, интерес публики к Новому Свету подогревался рядом книг об открытиях, опубликованных в начале XVI в., в основном в Италии и Германии. Самая первая и компетентная история De Orbe Novo Петра Мартира была опубликована полностью не раньше 1530 г., хотя ее части появились раньше, а пиратская итальянская версия первой Decade, известной как Libretto, вышла в Венеции в 1504 г. Все Decades имели хождение в рукописи, как они были написаны; но Петр (Петер) Мартир писал по-латыни для небольшой осведомленной публики. Книга, оказавшая гораздо большее влияние, представляла собой собрание отчетов о плаваниях, опубликованных Фракансано ди Монтальбоддо в Виченце в 1507 г. под названием Paesi novamente ritrovati. Paesi выдержали в Италии шесть изданий, во Франции – шесть и в Германии – два. Это была первая большая книга об открытиях, а ее составитель был достойным предшественником Рамусио и Хаклюйта.

Среди самых обсуждаемых тем Paesi были отчеты, написанные флорентийцем Америго Веспуччи о четырех плаваниях, которые, как он утверждал, он совершил в Новом Свете.

Эти отчеты появились независимо в других изданиях, в частности как вторая часть книги Cosmographiae Introduction опубликованной Мартином Вальдземюллером в Сен-Дье тоже в 1507 г. Эта книга соперничала с Paesi в популярности, но не в содержании. В ней было высказано предложение Вальдзе-мюллера, захватившее воображение широкой публики, что Новый Свет следует назвать Америкой; так что через год после смерти Колумба главная заслуга открытия Америки была приписана по решению широкой публики не ее первооткрывателю, а одному из его последователей и подражателей, который в силу этого стал и остается чрезвычайно сомнительной фигурой. Веспуччи первоначально был судовым поставщиком и снабженцем, отправленным в Испанию как доверенное лицо дома Медичи. Изучение географии и навигации было его увлечением, и он достаточно поздно в своей жизни соединил свои теоретические знания и торговый опыт и стал исследователем. Он никогда не руководил экспедицией; свои плавания он совершал под руководством других людей. Первое плавание, состоявшееся в 1497–1498 гг., – самое сомнительное; вероятно, оно проходило вдоль берегов Гондураса и Юкатана, а обратный путь пролегал через Флоридский пролив; тем самым было доказано, что Куба – остров. Второе плавание было экспедицией Охеды в 1499 г.; описания Веспуччи затопленных прибрежных земель Гвианы узнаваемо точны. После этого плавания он покинул Испанию и, по его собственному рассказу, принял приглашение короля Мануэла приехать в Португалию. В качестве географа он в 1501 г. сопровождал португальскую экспедицию[40]. Эта экспедиция достигла Бразилии приблизительно на 5° южной широты (5°30′ ю. ш.) и исследовала все ее южное побережье, а вернулась назад вдоль западного побережья Африки. Это было самое важное плавание Веспуччи, потому что оно указало курс, которым потом прошли Солис и Магеллан в поисках пути на запад. Веспуччи повторно посетил Бразилию в своей четвертой экспедиции в 1503 г. и в 1505 г. возвратился в Испанию. Он был назначен главным лоцманом Casa de Contratacion в Севилье и оставался на этом ответственном посту до самой своей смерти в 1512 г.

Работа Веспуччи была важной из-за широкой популярности его произведений. Его успехи как исследователя не могут сравниться с достижениями Колумба; он был известен больше как толкователь открытий. После него вся Европа признала Америку тем, чем она и была, – новым континентом и преградой между Европой и Азией. Для всех, кроме португальцев, это была нежелательная преграда. Еще ни у одного государства не появилось желание оспаривать монополию Португалии на путь, открытый Васко да Гамой. Но ни успеха да Гамы, ни неудач Колумба и Кабота, ни увеличивающегося количества доказательств ценности Нового Света самого по себе не было достаточно для того, чтобы убить надежду достичь Азии, плывя на запад. Эта проблема явно состояла не в том, чтобы проложить путь через архипелаг островов, а в том, чтобы найти проход через или в обход массива суши, протяженность которой с востока на запад была неизвестна.

Сильное западное течение в Карибском море вдоль северного побережья Южной Америки было замечено Колумбом и породило в нем веру в то, что Северная и Южная Америки – отдельные массивы суши. Обратное северо-восточное течение через Флоридский пролив на протяжении нескольких лет не замечалось; Колумб и другие мореплаватели доказывали, что такой огромный объем воды должен иметь какой-то выход. Карибское море подавало самые большие надежды на морской путь на запад к Азии. Эта надежда стала ослабевать и в конце концов угасла из-за сообщений испанских искателей приключений – Бастидаса, Охеды, Никуэсы, Бальбоа, Фернандеса, Кортеса, которые, выходя в море с островов в поисках золота или рабов, проходили вдоль берегов Центральной Америки, Юкатана и Мексики в период между 1500 и 1520 гг. Однако эти люди обнаружили существование другого океана по ту сторону Америки – и это было решающим фактом. Бальбоа, идя по маршруту, указанному индейцами, в 1513 г. пересек Дарьенский перешеек и был первым европейцем, который увидел Тихий океан, побережье которого простиралось на восток и запад, насколько охватывал глаз, и было отделено от Карибского моря полосой суши шириной менее 50 километров. Открытие Бальбоа предполагало две возможности. Если в Центральной Америке не существует никакого пролива, то следует перевезти через перешеек инструменты и материалы и строить корабли на берегу Тихого океана. Как вариант, атлантическое судоходство, возможно, найдет путь в южную часть Тихого океана, следуя юго-западному уклону Атлантического побережья Южной Америки, как это делали Веспуччи и другие, и в конечном итоге обойдя Бразилию с юга.

Почти каждый европейский монарх так или иначе мечтал найти западный путь. Это присущее всем честолюбие требовало специалиста нового типа – профессионального исследователя. В начале XVI в. исследовательская деятельность велась небольшой группой людей, чья верность национальным интересам не очень их волновала и которые были в достаточной степени квалифицированы и готовы предпринять исследование по поручению любого принца, который возьмет их на службу. Они были морскими аналогами огромной армии наемных солдат, которые к тому времени сделали своей профессией ведение войны на суше в Европе. Большинство из них были итальянцами, как Веспуччи, Верраццано и два Кабота – отец и сын, или португальцами, как Фернандес, Магеллан и Солис. Они служили по очереди королям Испании, Португалии, Франции и Англии и венецианскому дожу. На фоне растущей зависти и дипломатических противоречий они меняли свою лояльность и от одного королевского двора к другому несли информацию, которую их наниматели предпочли бы хранить в тайне. И все же их знания были настолько ценны, что этих исследователей и мореходов встречали с распростертыми объятиями везде, где им хотелось обосноваться. Правительству Португалии повезло больше многих нанять к себе на службу своих собственных подданных и сохранить свои собственные секреты; плавания португальцев на Восток были организованы короной и проходили под командованием ее офицеров; но в конечном счете именно португальский «моряк удачи» на службе Испании открыл секрет прохода в южную часть Тихого океана.

Поступление Магеллана на службу испанской короне стало кульминацией долгого дипломатического соперничества. В 1494 г. испанцы заключили плохую сделку и невольно отказались от права исследовать Бразилию. Португальцы воспользовались своим преимуществом, заручившись утверждением римским папой этого договора в булле Еа quae, изданной Юлием II в 1506 г. Эта булла пресекала любые попытки вернуться к демаркационной линии, указанной папой Александром VI. К тому времени регулярное прибытие грузов специй в Лиссабон показало испанцам, что их обошли в гонке за Острова пряностей. Поэтому они стремились использовать Тордесильясский договор, чтобы сдержать продвижение португальцев на Дальнем Востоке в надежде на то, что путь на запад вскоре будет найден. По версии испанцев, демаркационная линия, установленная договором, опоясывает весь мир, деля мир на две половины. В одной половине все незанятые или языческие земли должны были стать наградой Португалии, в другой половине – Испании.

Карта Карибского моря

Португальцы со своей стороны не собирались принимать какие-либо ограничения их восточной экспансии. Даже после того как они достигли Молуккских островов, у них не было точных средств измерения долготы островов, и они не знали размеров Тихого океана. Если бы точка зрения испанцев на договор о демаркации была принята, то это не значило бы, что Молуккские острова наверняка оказались бы по португальскую сторону от разграничительной линии. Поэтому португальцам нужно было авторитетное заявление, что демаркационная линия ограничивается Атлантическим океаном, что она служит просто для того, чтобы каждое государство определяло маршрут следования в Индию. И снова они обратились за поддержкой к папской власти.

Добродушный гедонист папа Лев X заинтересовался открытием и был дружески настроен по отношению к Португалии. Воображение папы недавно потешил подарок – выполнявший разные трюки слон, присланный в Рим Албукерки. В 1514 г. папа согласился удовлетворить все просьбы португальцев. Булла Praecelsae devotionis дала папское благословение открытиям и завоеваниям, которые могли совершить португальцы, и даровала Португалии все земли, которые могут быть захвачены у языческих народов не только в Африке и Индии, но и в любом регионе, до которого можно доплыть, держа курс на восток.

Магеллан хотя и был португальцем, был вынужден по сложившимся обстоятельствам игнорировать решение буллы. До даты ее выхода он пробыл на Востоке уже несколько лет и присутствовал при взятии Малакки. Точно неизвестно, посещал ли он Молуккские острова, но некоторые его друзья, безусловно, на них побывали, и он знал широту островов. Что же касается их долготы, то он считал, что Молуккские острова расположены достаточно близко к Южной Америке и находятся в регионе, который испанцы считали своей сферой влияния. В этом он, конечно, ошибался. Магеллан также полагал, что путь на запад можно найти, следуя по маршруту третьей экспедиции Веспуччи (имеется в виду экспедиция Гонсалу Куэлью, а Веспуччи был в ней астрономом) до самой крайней оконечности Южной Америки. В этом он был прав. Когда в 1515 г. Солис совершил плавание к заливу Ла-Плата (эстуарий реки Парана), Магеллан опросил выживших[41] и по их сообщениям вычислил, что благодаря юго-западному уклону побережья к югу от Ла-Платы вся южная территория оказывается в сфере влияния Испании. И в этом он тоже был прав. Было ясно, что успешное плавание, основанное на рассуждениях Магеллана, никому не принесло бы пользу, кроме испанцев; было бесполезно просить правительство Португалии финансировать такую экспедицию. Так что Магеллан обратился к Испании с предложением открыть богатые острова на Востоке, находящиеся в испанской зоне, до которых можно добраться полностью по испанскому маршруту.

В договоре Магеллана с испанским королем (с 1516 до 1556 г.) Карлом I (он же с 1519 по 1555 г. – император Священной Римской империи Карл V) Молуккские острова особо не упоминались. Магеллан знал, а Карл Y, вероятно, нет, что португальцы уже достигли Молуккских островов и что в связи с этим булла Praecelsae devotionis применима к этим островам. Наверное, Магеллан надеялся найти другие в равной степени ценные острова на той же долготе; но Молуккские острова считались пунктом его назначения. Его предприятие показалось актом агрессии по отношению к Португалии и актом открытого неповиновения папе римскому. Правительство Португалии пыталось всеми возможными дипломатическими средствами остановить эту экспедицию, но безуспешно, и в сентябре 1519 г. Магеллан отплыл из Севильи с флотилией из пяти кораблей, нагруженных такими товарами, какие его опыт плаваний под португальским флагом счел подходящими для торговли на Востоке.

События плавания Магеллана были талантливо описаны Антонио Пигафеттой, который ушел с ним в плавание и трогательно воздал должное его руководству экспедицией. Подобно Колумбу, Магеллан был иностранцем, командовавшим обидчивыми испанцами, и первая часть его плавания была омрачена ссорами между португальскими и испанскими офицерами. Флотилия дипломатично обошла побережье Бразилии[42] и впервые пришла к берегам Патагонии – в холодную и голую бухту Сан-Хулиан у 40° южной широты, населенную «горсткой самых примитивных людей в мире». Здесь произошел неизбежный бунт, который быстро и решительно был подавлен Магелланом с последовавшей казнью зачинщиков. Южнее Магеллан потерял два корабля – один потерпел кораблекрушение во время разведки у 50° южной широты, другой южнее 52° южной широты дезертировал и ушел в Испанию. Магелланов пролив – самое опасное место для парусных кораблей. Пролив проходит через лабиринт скал и островов, здесь якорные стоянки скалистые и ненадежные, а крутые склоны покрытых льдом гор по его обеим сторонам создают трубу, в которой дуют яростные шквалистые ветры. Магеллану сравнительно повезло с погодой, и он довольно благополучно прошел пролив за 38 дней. Очутившись в Тихом океане, он был вынужден взять курс на север, чтобы покинуть холодные высокие широты, а когда он прошел около 1500 километров близ берега Южной Америки, то поплыл через океан на запад в широтном направлении, постепенно забирая немного севернее Молуккских островов, возможно, с надеждой найти подобные острова, которые были бы вне досягаемости португальцев. Кажущееся бесконечным плавание довело корабельные команды до того, что люди начали есть крыс и изделия из кожи. Короткая остановка на островах Ладронес, «Разбойничьих» (в настоящее время это Марианские острова. – Пер.), обеспечила им очень скудное пополнение запасов продовольствия. Наконец испанцы высадились в Себу на Филиппинах (пройдя через Тихий океан не менее 19 тыс. км). Здесь Магеллан – как и Колумб, он был лучшим моряком, чем дипломатом – в конце апреля 1521 г. оказался втянутым в местную войну, в которой он и восемь испанских моряков были убиты.

Мастерство, стойкость и подвиг Магеллана перед его смертью поставили его в ряд с такими величайшими исследователями, как Колумб и Васко да Гама; но плавание было совершено лишь наполовину. Хуан Себастьян Элькано (иначе дель Кано) – испанский мореплаватель, баск по национальности, к которому перешло командование[43], взял курс на юг от Филиппин лишь на двух оставшихся кораблях (третий сожгли – не хватало людей), прошел вдоль северного и восточного берегов острова Борнео и в ноябре 1521 г. достиг Молуккских островов. Испанцев хорошо принял султан острова Тидоре, на территории которого они высадились. Они обменяли свои товары на груз гвоздики. Так как никто из команды не горел желанием вновь столкнуться с опасностями Магелланова пролива, испанцы разделили свои силы. Корабль «Тринидад» после ремонта с Эспиносой во главе пошел через Тихий океан к перешейку, но вернулся к Молуккам и был захвачен португальцами после того, как пробыл в океане с 6 апреля по 20 октября 1522 г. Элькано избежал встречи с португальцами и повел потрепанную «Викторию» между Малайскими островами[44], через Индийский океан, в обход мыса Доброй Надежды назад в Испанию с драгоценным грузом и 15 моряками (плюс 3 малайца на борту), выжившими из всей экспедиции из 5 кораблей. Это был поразительный подвиг судовождения, и Элькано разделяет с Магелланом славу этого удивительного плавания. Он был первым капитаном, совершившим кругосветное путешествие.

Изобилие информации, которую принесло это плавание, можно увидеть на карте Рибейро от 1529 г. Помимо внесения немалого вклада в картографию, триумфальное возвращение Элькано привело к двум параллельным последствиям. Первым было состояние открытой войны между испанцами и португальцами на островах; вторым – новая серия внешне дружественных переговоров между Испанией и Португалией в Евpone. Вторая испанская экспедиция (Лоайсы – Элькано) на Тидоре, посланная в 1524 г., завершилась неудачей: лишь один корабль из мощной флотилии в 7 кораблей достиг пункта назначения 1 января 1527 г. Лоайса и Элькано умерли в пути 30 июля и 6 августа 1526 г. Другая флотилия, 3 малых корабля, построенных на тихоокеанском побережье и посланных Кортесом из Мексики (115 человек команды во главе с Сааведрой), тоже не преуспела. Стало ясно: что бы ни происходило в Европе, португальцы владеют ситуацией на Востоке, так что притязания испанцев начали обесцениваться. Императору, находившемуся в состоянии войны с Францией и на грани банкротства, в 1527 г. пришла в голову оригинальная идея – продать или заложить свои притязания на Молуккские острова, пока они совсем не обесценились. В 1529 г., несмотря на противодействие кортесов Кастилии, был должным образом подписан Сарагосский договор. По этому договору Карл V отдавал в залог Португалии все свои права на Молуккские острова за 350 тысяч дукатов, и была установлена произвольная демаркационная линия восточнее островов на 17 градусов. Маленький гарнизон на Тидоре (105 человек), который упорно держался с 1527 г., перешел на Хальмахеру, откуда в 1534 г. последних 16 испанцев повезли на родину на португальских кораблях (выжило только восемь).

Сарагосский договор ознаменовал конец главы в истории открытий. Магеллановым проливом никогда не пользовались ни испанцы, ни кто-либо другой в качестве регулярного торгового пути. Помимо оспариваемой границы на Ла-Плате и сравнительно незначительного вопроса о Филиппинах, между Испанией и Португалией все спорные колониальные вопросы были на тот момент решены. Но ни буллы, ни договоры в этом долгом дипломатическом соперничестве не могли связать руки третьим сторонам, и поиски пути на запад стали вести другие государства.

Глава 10

Завоевания в Америке

Бальбоа и ему подобные отправлялись в Центральную Америку искать золоторудные месторождения. Даже с трудом прокладывая себе путь через жаркие и влажные леса Панамского перешейка к Тихому океану, Бальбоа главным образом интересовали поиски незападного пути в Индию. Его открытие, естественно, сильно воодушевило тех, кто в нем был заинтересован, и в течение нескольких следующих лет испанские экспедиции отправлялись с островов исследовать материковое побережье. Однако эти экспедиции не были ни целеустремленными поисками морского пути в Азию, ни морскими исследованиями, призванными служить долгосрочным целям правительства в Европе, которое их санкционировало и профинансировало, а частными предприятиями, действительно совершаемыми с разрешения короны, но в основном в личных интересах. Люди, которые принимали в них участие, были авантюристами на суше, использовавшими корабли только как первоначальное транспортное средство. Они были готовы схватить свою удачу там, где найдут ее, и, хотя им не удалось найти пролив, они основали огромную империю. Если первые два десятилетия XVI в. можно назвать периодом профессиональных исследователей, то следующие три десятилетия с 1520 по 1550 г. – эпохой конкистадоров.

До 1520 г. большинство крупных островов Вест-Индии были уже исследованы, и на них поселилось значительное количество испанцев, особенно на Эспаньоле и Кубе. Эти колонисты привезли с собой крупный рогатый скот и лошадей; в будущем они стали привозить и негров из Западной Африки, чтобы заменить ими сокращающуюся численность местных жителей – индейцев араваков, и создавали латифундии, основанные на труде рабов, или становились золотоискателями. Их поселения были неспокойными и непостоянными. Многие колонисты были солдатами, прошедшими войны с маврами или в Италии (с французами и др.). Для них не было подходящей работы в Испании, но и в Новом Свете они не предполагали работать. Такие переселенцы селились там ненадолго, а потом бросали свои владения, чтобы проверить слухи о найденной золотой жиле, или потому, что нехватка рабочих рук делала жизнь тяжелой, или просто от скуки и нежелания сидеть на одном месте. Из их числа и вербовали первых конкистадоров и колонистов для отправки на материк.

Берега Дарьенского залива первым в 1500 г. посетил Родриго де Бастидас со старым лоцманом и картографом Колумба Хуаном де ла Косой. В 1504 г. де ла Коса провел более тщательное исследование, и, основываясь на его донесениях, корона решила санкционировать поселение на материке. Несмотря на протесты Диего Колумба, сына и наследника адмирала, были выданы две лицензии: одна – Диего де Никуэсе на заселение Верагуа, а другая – Алонсо де Охеде на заселение северного побережья современной Колумбии. Две экспедиции, вышедшие в море в 1509 г., насчитывали вместе свыше тысячи человек, но голод, болезни и отравленные стрелы вскоре убили большинство. Это была самая тяжелая потеря, которую понесли испанцы в Америке на тот момент. В конечном счете с Эспаньолы прибыло подкрепление с королевским чиновником Мартином Фернандесом де Энсисо в качестве командующего. Но командование перешло по общему согласию к популярному сорвиголове Васко Нуньесу де Бальбоа. У Бальбоа было преимущество: он знал здешние места, так как плавал с Бастидасом в 1500 г. Он был решительным, беспринципным и беспристрастным человеком. Он отправил Никуэсу с несколькими людьми на произвол судьбы тонуть на негодном судне и взял на себя командование всем предприятием, имея 300 человек. Бальбоа был первым великим конкистадором Американского континента, и Овьедо, хорошо знавший его, убедительный свидетель его храбрости и таланта. Помимо того, что Бальбоа возглавил экспедицию к побережью Тихого океана, он освоил побережье Дарьенского залива, добился господства над индейцами, обитавшими на перешейке, сочетая силу, страх, умиротворение и власть, собрал с них большое количество продовольствия и золота, но в то же время он заставлял своих соотечественников думать о будущем: строить дома и сажать сельскохозяйственные культуры. И как первооткрыватель, и как один из создателей империи, Бальбоа имел большие заслуги перед своими товарищами и королем. Однако, подобно Колумбу – на которого он больше ничем не был похож, он пострадал от наветов своих врагов, возвратившихся в Испанию. Король по вполне понятным причинам был озабочен потерей Никуэсы и Хуана де ла Косы (погибшего от отравленных стрел индейцев в 1510 г.) и с негодованием отнесся к публичному оскорблению своей власти в лице Энсисо. Первым королевским губернатором Дарьена, назначенным в 1513 г. (прибыл из Испании 29 июня 1514 г.), был не Бальбоа, а Педро Ариас де Авила, которого его современники называли furor Domini — «гневом Господним». Де Авила и его ставленники правили, эксплуатировали и опустошали перешеек 16 лет. Он с большой энергией вел первопроходческую работу и работу по заселению территории, исследовав не только побережье Карибского моря Никарагуа и территории в глубине материка, включая озеро, но и побережье Тихого океана на судах, построенных на месте с этой целью. Сам Бальбоа пал жертвой зависти де Авилы: его судили по обвинению в предательстве, в результате чего в январе 1517 г. он был обезглавлен.

В то время как открытие Бальбоа подталкивало к исследованиям в западном направлении от островов, грозная репутация де Авилы гарантировала, что исследователи будут держаться подальше к северу от сферы его юрисдикции – ближе к Гондурасскому заливу, побережью Юкатана и Мексиканскому заливу, где им было суждено найти гораздо больше возможностей для завоевания. В тропических лесах Америки существовали отдельные народы, которые – хотя у них не было ни железных орудий труда, ни колесных транспортных средств, ни тягловых животных – достигли поразительного мастерства в некоторых видах искусства, скульптуре и строительстве, а также ремеслах, включая гончарное ремесло, ткачество и обработку мягких металлов. У некоторых из них имелись формы письма, которые варьировали от сравнительно простых, прекрасно сделанных пиктограмм в Центральной и Южной Мексике до замысловатых иероглифов народа майя в Гватемале и на Юкатане. У большинства из них была любопытная навязчивая потребность измерять ход времени и выбирать благоприятные даты для крупных предприятий. У народа майя была высоко развита наука астрономических наблюдений и календарного счисления. Основной сельскохозяйственной культурой у большинства этих народов была кукуруза – злак более питательный, чем маниок на островах, и они довели выращивание кукурузы, тыкв и бобов до высокого уровня посредством хорошо организованной системы общественных работ и – местами – орошения. Их главные поселения, украшенные каменными храмами или храмами из саманного кирпича и общинными домами, были достаточно большими, чтобы их можно было называть городами. А примитивная форма городов-государств была у них обычной политической единицей. Однако по крайней мере за два века до прихода испанцев в долине Мехико и на центральном плато Анд стали господствовать воинственные племена, собирая дань и используя принудительный труд покоренных народов на больших территориях, создав политические организации, имевшие поверхностное сходство с империями или королевствами Старого Света. На испанцев произвели впечатление богатство и сила этих народов; а для набожных христиан их верования, сочетавшие в некоторых случаях мессианские легенды с практикой человеческих жертвоприношений и ритуального каннибализма, которые имели некую ужасную притягательность (только для таких, как автор. – Ред.). Эти народы не были мореплавателями. Все их главные центры располагались в глубине материка, и по этой причине испанцы на протяжении нескольких лет оставались в неведении об их существовании. Даже до основных городов майя на Юкатане было трудно добраться с моря. Первой империей, которая была открыта, подверглась нападению и порабощению, была империя, созданная в Центральной Мексике ацтеками – агрессивным народом, столица которого Теночтитлан была построена на островах озера Тескоко. Теснота проживания на этих островах заставила ацтеков проявить экспансию, и после ряда войн и заключения различных союзов в веке, предшествовавшем прибытию испанцев, они распространили свое влияние на запад и юг почти на всем побережье Мексиканского залива.

Перешеек Кастилья-дель-Оро («Золотая Кастилия») заселялся с острова Эспаньолы. Люди, которые исследовали и затем вторглись в Мексику, прибыли с Кубы; вдохновителем этой подготовительной работы был талантливый и амбициозный губернатор Диего Веласкес, люди которого на протяжении некоторого времени совершали налеты с целью захвата рабов на островах Ислас-де-ла-Баия у северных берегов Гондураса и там, вероятно, нашли свидетельства торговли с более развитыми культурами на материке. Небольшие экспедиции (Кордовы и Грихальвы) были отправлены с Кубы в 1517 и 1518 гг. с целью провести разведку северного берега Юкатана. Они отплыли на запад от мыса Каточе, а затем шли вдоль побережья Мексиканского залива. В 1519 г. в результате донесений оставшихся в живых после тяжелых боев Веласкес снарядил гораздо более многочисленную флотилию (девять судов) с расчетом на торговлю и исследование и назначил его командующим Эрнана Кортеса, который был его секретарем и стал финансовым партнером в этом предприятии.

Entrada (исп. вторжение) Кортеса – самая известная и лучше всех задокументированная из всех испанских военных кампаний в Новом Свете. Существуют четыре дошедших до наших дней рассказа очевидцев, из которых по крайней мере два обладают необычными литературными и историческими достоинствами. Собственные письма Кортеса очень красочны и подробны, хотя, естественно, написаны под воздействием политических соображений и склонны представлять все решения как собственные решения Кортеса. Коррективы можно найти в «Правдивой истории завоевания Новой Испании» Берналя Диаса (ок. 1492 – ок. 1593), в которой повествование идет от лица верного и умного пехотинца, которому посчастливилось обладать прекрасной памятью. Немногие классические легенды или средневековые романы более захватывающи, чем это завоевание могущественной, полуварварской империи горсткой бедно одетых испанцев с мечами в руках.

Кортес пользовался популярностью, и проект привлек к себе внимание 600 добровольцев (508 воинов и более 100 матросов) – большое количество для редконаселенного острова. Веласкес и Кортес не доверяли друг другу, и, вероятно, Кортес с самого начала имел намерение завоевать независимое государство. Он тайно и поспешно покинул Кубу и после высадки на побережье возле того места, где сейчас находится Веракрус[45], не тратя времени даром, отказался признавать власть Веласкеса, совершив два символических акта. Первым было уничтожение кораблей[46], на которых он приплыл; этим действием он лишал возможности недовольных вернуться на Кубу и давал возможность морякам идти вместе с его армией. Вторым актом была церемония закладки города. Магистратам «города» Веракрус, которых выбрали его офицеры, он передал полномочия, полученные им на Кубе; от них как представителей испанской короны в Мексике он получил новые полномочия и немедленно написал испанскому королю Карлу I (он же император с 1519 г.) с целью получения их подтверждения. Узаконив как только мог свое вступление в должность независимого командующего, он повел свою армию длинной и тяжелой дорогой, ведущей из жарких влажных джунглей Веракруса на высокое плато Центральной Мексики.

Современному путешественнику путь Кортеса кажется почти извращенно трудным. Он проходил по двум высоким горным перевалам – заросшей соснами седловине между вулканами Орисаба (5610 м) и вулканами Кофре-де-Пероте (4250 м) и далее через перевал Кортеса между двумя заснеженными вершинами – Попокатепетль (5465 м) и Истакси-уатль (5230 м). Ни на одном из этих перевалов в настоящее время нет дороги, которой пользовались бы люди. Маршрут был продиктован главным образом политическими соображениями, необходимостью пройти как можно дальше по дружественной территории. Между Веракрусом и Теночтитланом были расположены много pueblos, которые неохотно платили дань ацтекам, и один город с окрестностями, который все еще им не сдавался. К Кортесу присоединилась парочка испанцев, которые жили среди индейцев, говорили на местных языках и стали у него переводчиками[47]. Используя силу и дипломатию, он быстро сумел превратить недовольство жителей города Семпоалы и близлежавших поселений в открытое неповиновение и после ожесточенной борьбы заключил союз с упорно не подчинявшимся ацтекам городом Тласкала. Эти дружественные испанцам города помогали им, снабжая продовольствием, предоставляя им носильщиков, дополнительные войска – наемников и, что самое важное, информацию. В Семпоале Кортес впервые услышал о Кетцалькоатле – боге-герое тольтекской мифологии, боге жрецов, знаний и дарителе кукурузы, чье возвращение на землю ожидалось мексиканскими предсказателями приблизительно в то же самое время, когда в Мексике высадились испанцы. От устрашающего вида воинов Тласкалы Кортес узнал кое-что о военной силе и слабостях ацтеков. В лагерь испанцев приезжали посольства с подарками, ценность и мастерство изготовления которых раскрывали богатства Мексики перед жадными глазами выжидающих испанцев. Послы приезжали также с угрозами и неубедительными ссылками на бедность, безуспешно пытаясь отговорить Кортеса от наступления на столицу. Кортес мудро отправил самые ценные сокровища на родину императору (хотя часть их была перехвачена французскими каперами и так и не достигла Испании). Из угроз он догадался о суеверном страхе, скрывавшемся в душе военачальника ацтеков за видимым полным пренебрежением, и увидел, какую пользу можно было извлечь из страхов Монтесумы. Талант Кортеса состоял главным образом в умении оценивать психологические факторы той или иной ситуации и наращивать свой собственный авторитет и в глазах союзников, и в глазах врагов. Труднее всего на этом этапе ему было удерживать своих союзников, которые понимали войну проще и прямолинейнее. Но он справился с этой деликатной задачей. Наступление армии было упорядоченным и быстрым, и в свой срок гости-испанцы в сопровождении ацтеков, как принимающей стороны, уже шли по насыпной дороге в Теночтитлан, расположенный на острове в центре озера, стараясь продемонстрировать свой военный потенциал. Испанцев разместили в огромном общинном доме или дворце, как они его называли, а их союзники встали лагерем на берегу озера. Это была поразительная демонстрация организационных способностей ацтеков: в стране, где транспортом были либо лодки, либо спины носильщиков, такое большое количество дополнительных ртов можно было прокормить по первому требованию.

Мир был кратковременным. Его прервало прибытие в Веракрус сильного отряда под командованием Панфило де Нарваэса (18 кораблей и около 1500 человек) – одного из завоевателей Кубы, которого послал губернатор, чтобы арестовать Кортеса. Кортес поспешил к побережью, имея всего 160 солдат и 200 индейцев с пиками, победить Нарваэса (потерявшего в бою глаз и взятого в плен) и с помощью угроз, подкупа и обещаний перевербовал его людей под свое командование. Однако в его отсутствие рвение его заместителей в уничтожении языческих храмов и их нескончаемые требования пищи озлобили ацтеков настолько, что ситуация оказалась на грани войны[48]. Монтесума – дискредитировавший себя пленник в руках испанцев – не мог сдерживать своих людей. Ацтеки выбрали себе другого военачальника, а возвращение Кортеса ускорило развязку. Его единственной серьезной ошибкой за всю кампанию был повторный вход в Теночтитлан: он доверял своему собственному авторитету и власти Монтесумы. На Монтесуму обрушился град камней и стрел его подданных, когда он хотел их утихомирить (через несколько дней умер от ран), а Кортесу пришлось ночью с боями выходить из города, когда переносной мост через канал опрокинулся, многие утонули или были схвачены с лодок ацтеками. За ту одну ночь и пять дней отступления до Тласкалы (около 300 км) Кортес потерял 900 человек из 1550 и 1300 воинов-союзников и большую часть обоза. Однако союзные племена остались Кортесу верны. Остаткам отряда удалось вернуться в Тласкалу и подготовиться (получив подкрепления) для более осторожного и менее зрелищного наступления. Кортес приказал построить плоскодонные суда для сражения на озере и осадил город, отрезав его от питьевой воды и снабжения продовольствием, а также постепенно уничтожая его дома один за другим с помощью тласкаланцев и высыпая в озеро их обломки по мере своего продвижения к центру города до тех пор, пока наконец в августе 1521 г. выжившие жители сдались. В великолепном испанском городе, который Кортес начал строить на этом месте, почти не осталось следов индейских построек. Здесь все было застроено полностью, как в римских городах в Европе, а дно озера Тескоко, высохшее и выветренное, представляет собой сейчас пыльную равнину. Добыча, доставшаяся после завоевания, разочаровала. Да и вряд ли могло бы быть по-другому: настолько высоки были ожидания солдат. В этом упрекнули Кортеса, а также обвинили в сокрытии сокровищ его самого. Он нашел выход из положения, смягчив своих сторонников дарами в виде encomienda (форма эксплуатации индейского населения в испанских колониях в

Америке в XVI–XVIII вв.), а также отправив самых амбициозных из них в новые экспедиции. Система encomiendas была не новой; ее использовали еще в Гранаде в Испании, Канарских островах и островах Вест-Индии, но в Мексике она получила более точное определение и более широкое распространение. Encomienda была деревней местных жителей или группой таких деревень, вверенной заботам конкретного испанца – encomendero, обязанностью которого было защищать жителей, назначать и поддерживать миссионерское духовенство в деревнях и брать на себя часть военной защиты всей провинции. Таким образом, армия завоевателей превратилась в квазифеодальное ополчение, проживая в городах, основанных испанцами, но за счет поместий за их пределами. Encomenderos были вправе содержать свои хозяйства, взимая дань с подвластных им деревень, которая сначала приняла форму оброка в виде продовольствия и хлопковых тканей и бесплатного принудительного труда жителей деревень. Владение encomienda, однако, не подразумевало передачу земли или юрисдикции. Encomiendas не были ни феодальными поместьями, ни плантациями, на которых трудились рабы. Теоретически и по закону индейцы оставались свободными людьми, а их права на землю, на которой они жили, не были нарушены. В долине Мехико и многих других местах у индейцев уже существовал обычай платить дань господствовавшим над ними народам, содержать вождей и жрецов, храмы и общинные дома. Испанские encomenderos заняли место ацтекских правителей и стали вместо них взимать дань и пользоваться бесплатным трудом. Как средство колонизации на первом этапе encomiendas были логичными и даже очевидными формами. Без них колонизация была бы невозможной. Однако как постоянный институт они имели серьезные недостатки. Подобно любой системе, подразумевающей принудительный труд, она вела к злоупотреблениям, особенно с учетом страсти испанцев к строительству. Отчасти по этой причине, а отчасти из-за феодального подтекста encomiendas император Карл V (он же король Испании Карл I) и его советники с большим недоверием отнеслись ко всей этой системе. Постоянство любой правительственной структуры зависело, помимо всего прочего, от ее ратификации королем. Кортесу удалось добиться утверждения своих первых дарственных – он предусмотрительно приберег большую часть деревень Анауака для короны, – но по зрелом размышлении король мог изменить эту черновую и уже имеющуюся структуру. Более того, число испанцев, которые могли жить за счет encomiendas, было сравнительно невелико, так как – по крайней мере в начале завоевания – такие гранты были большими. Сам Кортес присвоил себе обширную encomienda в долине Оахака, которая официально включала 23 тысяч глав домохозяйств, а на самом деле гораздо больше. Это было исключением, но encomiendas с двумя тысячами данников были обычным явлением. Простой солдат, который не получил encomienda, мог выбрать один из двух путей. Так как условия колониального общества сначала были совершенно неподходящими для мелкого крестьянского хозяйствования или занятия европейскими ремеслами, он мог либо оставаться в свите как paniaguado (исп. приживальщик, нахлебник, протеже) крупного encomendero и жить от его щедрот, либо принять участие в новых завоеваниях и надеяться со временем обзавестись своими собственными индейцами. Общество в таких условиях было неизбежно неспокойным, разобщенным и неорганизованным; неудовлетворенные искатели приключений постоянно выдвигались к новым границам завоевания.

Кортес никогда не забывал о том, что в основе открытия Новой Испании были попытки найти путь к Тихому океану и, в конечном итоге, на Дальний Восток. После того как Мехико был захвачен и его долина оказалась в крепких руках испанцев, он быстро возобновил поиски либо пролива между океанами, либо гаваней, которые могли бы стать базами для исследования Тихого океана. Из всех его последующих экспедиций лишь экспедиции к Пануко – первой командовал он сам, а второй Сандовал – имели своей целью Карибское побережье; они были предприняты главным образом с целью противодействия набегам за рабами островных жителей на побережье Мексиканского залива. Другие экспедиции, организованные Кортесом, имели своей целью начать исследование в западном и южном направлениях. В 1522–1524 гг. Мичоакан и большая часть тихоокеанского побережья на севере до реки Сантьяго были завоеваны и розданы по системе encomienda. В 1523 г. Педро де Альварадо повел хорошо вооруженный отряд через перешеек Теуантепек в регион Гватемалы, населенный племенем майя, а Кристобаль де Олид был послан морем в Гондурасский залив с целью захватить населенные земли и искать пролив. Обе эти экспедиции столкнулись не только с естественными препятствиями и стойким сопротивлением индейцев, но и противодействием оттуда, откуда не ждали, – со стороны людей Педро Ариаса де Авилы, исследовавших земли к северу от Дарьенского залива. Два больших потока завоевателей материка встретились у южных границ современных республик Гватемала и Гондурас, и опасное вооруженное столкновение казалось неизбежным. Ситуацию еще больше осложнило то, что Олид отказался признавать власть Кортеса и объявил себя самостоятельным военачальником. Кортес счел необходимым лично подавить бунт и не дать разгореться возможной гражданской войне (однако в это время бунт уже был подавлен без его вмешательства). Отряд Кортеса отправился в Гондурас южнее полуострова Юкатан по очень пересеченной местности, на которой горные хребты чередовались с густыми дождевыми лесами. Одну реку вместе с прибрежными болотами пришлось преодолевать с помощью плавучего моста, для строительства которого потребовалось повалить тысячу деревьев. Лишь несколько лошадей пережили такой переход, а уцелевшие люди вышли из леса с подорванным здоровьем и даже – на какое-то время – павшие духом. Тем не менее присутствия Кортеса было достаточно, чтобы восстановить порядок среди испанцев в Гондурасе – Олид был убит еще до прибытия Кортеса – и заключить соглашение с людьми с Дарьена, по которому Гондурас на время присоединялся к Мексике. Тем временем Альварадо провел успешную и жестокую грабительскую войну в Гватемале. Племени майя – сильному и умному народу с развитой, хотя и угасающей культурой – не хватило политического единства, а Альварадо воспользовался враждой между двумя главными коренными народами – какчикель и киче, поддержал один в борьбе против другого и в конечном счете поработил оба. Испанский город Гватемала в первый раз – из трех – был основан 25 июля 1524 г., и, как обычно, между его основателями были распределены encomiendas. Альварадо удалось сохранить свой отряд и противостоять набегам с Дарьенского залива. В 1527 г. он приехал в Испанию и возвратился в Америку кавалером ордена Сантьяго де Компостела и губернатором Гватемалы.

Кортес был слишком известным и слишком могущественным, чтобы пользоваться таким же доверием. В 1529 г. он отправился в Испанию и прибыл к королевскому двору с должными подарками и свитой индейцев-акробатов. Карл V тепло приветствовал его, утвердил его encomienda, сделал его маркизом долины Оахака, но отказался доверить ему управление Новой Испанией. Уже в 1527 г. в Мехико был создан апелляционный суд – audiencia для охраны интересов короны и присмотра за Кортесом. Верно то, что председатель этого суда Нуньо де Гусман вскоре оставил свой пост и отправился в Новую Галисию, чтобы осуществить свое собственное завоевание. Но на его должность пришел видный церковный деятель, и система audiencia была сохранена. В 1535 г. император назначил вице-королем с гражданскими и военными полномочиями Антонио де Мендосу – офицера, дипломата и младшего сына большого знатного рода. И снова Кортес был обойден. Он предложил возглавить войска против Нуньо де Гусмана в Новой Галисии, но его предложение было отклонено. Его планы отправить экспедиции с целью поиска существующих, по слухам, городов на севере были расстроены Мендосой, у которого были аналогичные честолюбивые устремления[49]. Его энергия все больше ограничивалась деловой активностью, управлением своими сахарными плантациями и скотоводческими хозяйствами в Оахаке и домом в городе Мехико. В конце концов, в 1539 г. он устал от Нового Света и возвратился в Испанию, где жил в уединении на доходы от своих владений маркиза. Его репутация командующего экспедициями против полуварварских племен не имела большой ценности в Европе. Короне не были нужны ни его служба, ни его советы даже в таких регионах, как Северная Африка, где они могли бы быть оценены. Он умер в своем доме в Кастильеха-де-ла-Куэста неподалеку от Севильи в 1547 г.

Тем временем другие конкистадоры были очень заняты в далеких краях – в Южной Америке; и ко времени прибытия Мендосы в Мексику силой испанского оружия была порабощена еще одна грозная империя американских индейцев, империя инков. Еще со времен оккупации Дарьена до испанцев дошли сведения о развитых и процветающих государствах на юге материка. Главные политические и религиозные центры древнего Перу находились высоко в Андах, охраняемые гигантскими бастионами горных хребтов. Здесь на высоте от 2700 до 4000 метров над уровнем моря клан и династия инков установили свою военную власть, которая ко времени прибытия сюда испанцев простиралась почти на 4 тысячи километров с севера на юг и имела свою столицу в городе Куско[50]. Империя инков держалась на жесткой общественной дисциплине, основанной на общинном землевладении и широко распространенной системе принудительного труда. Дисциплина предписывалась тщательно продуманным и пышным культом правителя, а ее исполнение обеспечивали: военная организация, имевшая крепости и склады в стратегических пунктах, и раскинувшаяся по всей империи сеть горных дорог и мостов из канатов, скрученных из лиан. Государство инков было гораздо лучше организовано, чем государство ацтеков в Мексике, и его коммуникации были лучше с учетом чрезвычайно пересеченной местности; но в целом характер перуанцев был менее кровожадным, и человеческие жертвоприношения у них прекратились еще до появления испанцев. Материальная культура империи инков находилась в основном на уровне каменного века, но они были искусными мастерами по мягким металлам и больше, чем мексиканцы, использовали орудия труда из меди, свободно использовали золото и серебро для украшений и даже для утвари. Они были искусными высокопрофессиональными ткачами, которые использовали хлопок вблизи побережья, шерсть ламы и викуньи – в горах. У инков не было письменности, но они пользовались наборами шнуров с узлами для подсчета, например, полученной дани. Их сельское хозяйство было основано не на зерновых культурах, таких как кукуруза, а на корнеплодах – главным образом разнообразных видах картофеля. Их города были надежно и искусно построены из тесаного камня. Подобно мексиканцам, они не знали колеса, но в отличие от них имели вьючных животных, хоть и небольших и не очень сильных – лам.

За несколько десятилетий до прибытия испанцев инки распространили свою власть на север, включая территорию современного Эквадора, на юг, включая территорию Чили до реки Мауле, и на регион с чрезвычайно оригинальной и развитой культурой Чиму (Чимор) на прибрежной равнине Перу. Эти относительно недавние приобретения были источником слабости империи. Именно с северных регионов империи инков слухи об их богатстве достигли испанцев в Дарьене, и их обитатели, все еще возмущенные властью инков, приняли вторгшихся европейцев с молчаливым согласием, если не с воодушевлением.

Перуанское предприятие было инициировано в Дарьене синдикатом, объединившим двух солдат удачи из Эстремадуры Франсиско Писарро (а также четырех его единокровных братьев) и Диего де Альмагро. Был также священник Эрнан Луке, богатый и влиятельный. Все трое обосновались в Дарьене, обзавелись землей и индейцами и искали там золото с весьма скромным успехом. Луке хоть и не принимал активного участия в завоевании Перу, предоставил большую часть изначального капитала. Партнеры провели четыре года в плаваниях и исследованиях побережья, во время которых они собрали достаточно доказательств, которые побудили их обратиться к императору за официальным контрактом. Поездка Писарро в Испанию совпала с триумфальным появлением Кортеса при дворе, что было благоприятным знаком, и Писарро получил назначение как adelantado (в колониальной Испании титул конкистадора, который направлялся королем на исследование и завоевание земель, лежавших за пределами испанских владений. – Пер.) и губернатор царства, которое он взялся завоевать. Он возвратился в Панаму вместе со своими четырьмя единокровными братьями и другими добровольцами. Оставив Альмагро, который должен был последовать за ним позднее вместе с подкреплением, в Панаме, Писарро наконец 27 декабря 1530 г. отправился в путь из Панамы с отрядом из 180 человек, из них 36 кавалеристов, завоевывать Перу.

Прибытие Писарро в Тумбес, расположенный на северном побережье Перу, совпало с последним этапом войны за престолонаследие, в которой правящий Инка Уаскар потерпел поражение и был свергнут своим единокровным братом Атауальпой, узурпировавшим власть и избравшим своей столицей не Куско, а Кахамарку в Северном Перу. Сообщения об этом конфликте побудили Писарро, уже обосновавшегося в районе Тумбеса и заложившего «город» Сан-Мигель, отправиться вглубь материка в Кахамарку (имея 62 кавалериста и 106 пехотинцев, из которых только у 23 имелось огнестрельное оружие). Здесь благодаря неожиданному нападению под прикрытием официальной встречи испанцам удалось перебить большую часть свиты Атауальпы из 300 человек и захватить его самого. Писарро и его людям сыграли на руку неожиданное нападение, благоприятная политическая ситуация и фантастическая дерзость (неподалеку находился 5-тысячный отряд инков); судьба империи инков была решена за полдня. Альмагро с двумястами солдатами прибыл вскоре после этих событий. Армия инков, лишенная своего правителя, не могла эффективно препятствовать продвижению завоевателей столь малой численности к Куско, который был взят и разграблен в ноябре 1533 г.[51] Золото, захваченное в Куско, вместе с золотыми сосудами, которыми инки по приказу Атауальпы, тщетно надеявшегося купить себе свободу, заполнили целую комнату, было переплавлено; из него была вычтена королевская пятая часть, а остальное было распределено между конкистадорами. Золота было достаточно, чтобы на всю жизнь обогатить каждого солдата этой армии, хотя сравнительно немногие прожили достаточно долго, чтобы насладиться богатством.

Несмотря на трудности, неслыханные горные переходы и сражения, которые оставались позади, Куско был скорее началом, нежели концом самых больших трудностей Писарро. До сих пор война шла приблизительно по такому же сценарию, что и война Кортеса в Мексике, но после захвата Куско ход событий изменился. Писарро, в отличие от Кортеса, не сделал центром своей власти древнюю столицу царства, а основал в 1535 г. совершенно новую испанскую столицу – Лиму, Город Королей, недалеко от моря в долине реки Римак. Этот выбор был естественным по военным соображениям, так как Куско находился далеко от гаваней, на которые испанцы в Перу рассчитывали как на источник прибытия подкреплений и провианта из внешнего мира, а горы в его окрестностях затрудняли – если не делали невозможным – использование эффективного рода войск испанцев – кавалерии. Но этим своим решением Писарро подчеркнул разделение между испанским побережьем и индейскими горами и потерял одно из средств прикрепления перуанцев к новой вассальной зависимости. В любом случае Писарро был человеком совсем иного рода, чем Кортес. Он имел недостаток – не был человеком знатного происхождения в общепринятом общественном смысле. В Испании он был незаконнорожденным сыном капитана Гонсало Писарро, «отца многочисленнейших законных и незаконных детей», соблазнившего мать Франсиско, сироту и служанку при монастыре, откуда ее, беременную, выгнали, в Вест-Индии – солдатом среди солдат, и своим лидерством он был обязан своему огромному честолюбию, безграничной храбрости и умению сражаться. Он был неграмотным и поэтому зависел от секретарей. И хотя Писарро был проницательным человеком, ему не хватало обаяния и дипломатичности Кортеса, его чуткого понимания ситуаций, его дара привязывать к себе даже поверженных врагов. Вынесение смертного приговора невиновному Атауальпе было грубой ошибкой, за которую он подвергся осуждению многими испанцами. К тому же у Писарро имелись завистливые соперники в его собственном лагере, и вскоре среди конкистадоров возникли серьезные споры.

Тем временем Эрнандо Писарро – единокровный брат завоевателя, который был послан в Испанию с вестями и подарками, возвратился с официальными посланиями, гарантировавшими Франсиско Писарро титул маркиза, а Альмагро – звание adelantado на неопределенной территории к югу от земель, управляемых Писарро. Альмагро сразу же заявил свои права на Куско как часть дарованных ему земель. Писарро отказался отдать ему город, и после спасительного примирения Альмагро отбыл в экспедицию с целью исследовать и завоевать свою южную вотчину. Его не было два года с 3 июля 1535 по апрель 1537 г., во время которых отряд (500–570 испанцев и 15 тысяч индейцев) пересек продуваемое всеми ветрами обширное высокогорное плато, находящееся в современной Боливии, далеко углубился в территорию Чили и возвратился через прибрежную пустыню Атакаму. Люди Альмагро подверглись тяжелым испытаниям холодом и голодом, жарой и жаждой, потеряли большую часть лошадей, погибло 150 испанцев и 10 тысяч носильщиков-индейцев, не нашли больше никаких городов и никакой стоящей добычи[52] и возвратились в Куско в апреле 1537 г., еще сильнее завидуя везению Писарро.

Во время отсутствия Альмагро Писарро пришлось иметь дело с опасным и широко распространившимся восстанием индейцев под руководством Инки Манко Капака – преемника Уаскара, которого Писарро безуспешно пытался использовать в качестве марионеточного правителя. Манко не удалось произвести какого-либо впечатления на Лиму, но он плотно окружил Куско и отрезал город от подкреплений, посланных с побережья. Хуан Писарро погиб во время вылазки. Индейские армии были слишком большими, чтобы вести войну длительное время, ввиду того что в их распоряжении были лишь примитивные транспортные средства, и где-то через шесть месяцев армия Манко начала сокращаться. Но прежде чем Писарро смог воспользоваться этим их ослаблением, из Чили прибыл Альмагро со своим отрядом, зашел Манко в тыл, разгромил его, вошел в Куско и захватил управление городом и провинцией. Начало первой из гражданских войн среди испанцев в Перу положила битва при Лас-Салинасе. Подобно многим случавшимся впоследствии общественным беспорядкам в Перу эта война была конфликтом не только между двумя группировками испанцев, но и между побережьем и горными регионами, между городами Лима и Куско. Лима победила; после длинной череды успехов и неудач Альмагро потерпел поражение в 1538 г. и был казнен братьями Франсиско, Эрнандо и Гонсало. Альмагро был щедрым и популярным лидером, и из-за его смерти братья Писарро нажили себе много врагов. Очередь Франсиско Писарро настала три года спустя. В 1541 г. он был убит в Лиме группой «людей из Чили» (уцелевшими сторонниками Альмагро)[53].

Инка Манко, который после разгрома восстания десять лет жил как правитель в изгнании, вполне мог бы поразмыслить над иронией судьбы, которая выпала завоевателям его народа: небольшие отряды вооруженных грабителей искали друг друга и сражались насмерть в высоченных горах, а империя лежала у их ног и ждала организующей десницы. Смерть Франсиско Писарро послужила сигналом для новой череды гражданских войн среди людей, которые были его помощниками. Вмешалось испанское правительство, но лишь осложнило ситуацию для своих чиновников этой попыткой в 1542–1543 гг. упразднить систему encomienda. Последний упорствовавший в своем неповиновении лидер Гонсало Писарро был схвачен и обезглавлен в 1548 г. Из пяти жестоких и неуправляемых братьев, завоевавших Перу, один Эрнандо выжил в этих войнах, чтобы затем отсидеть 20 лет в тюрьме в Испании. Смерть Гонсало положила конец открытому вооруженному неповиновению, но даже тогда создание эффективной королевской администрации было медленным и трудным процессом. И он не завершился, пока не появился Франсиско де Толедо, организаторский талант которого за двенадцать лет правления (1569–1581) оставил на вице-королевстве Перу неизгладимую бюрократическую печать и который, между прочим, приказал казнить в 1572 г. Инку Тупака Амару – последнего признанного правителя инков[54].

Территория, находившаяся под влиянием испанцев, сильно увеличилась во время гражданских войн. Белалькасар распространил свою власть от Кито на лесистый регион, населенный первобытными племенами, к северу от города Попаяна и за его пределы на изолированные, но заселенные земли строителей городов – народа чибча. Здесь его экспансионистская политика столкнулась с аналогичными устремлениями Гонсало Хименеса де Кесады, который шел маршем на юг с побережья Карибского моря вверх по течению реки Магдалены до населенной саванны в районе Боготы. В этом случае лидеры двух отрядов, приблизительно равных по силам, договорились о разделе территории. Санта-Фе-де-Богота со временем стала столицей испанского вице-королевства Новая Гранада. Белалькасар, который добавил новый прием к методам завоевания (он гнал большое стадо свиней вместе с армией, которые были источником продовольствия в походе и ценным новшеством в этой стране), стал губернатором Попаяна. Гонсало Писарро тоже возглавил чрезвычайно тяжелую экспедицию, отправившуюся из Кито через бескрайние джунгли на восточном склоне Анд. Члены его экспедиции, неожиданно вышедшие к реке Напо в тот момент, когда они заблудились и голодали, построили в конце 1541 г. из деревьев на берегу бригантину и четыре каноэ, вторую бригантину построили позже, чтобы исследовать реку и искать деревни и пищу. Именно на этих судах в 1542 г. Франсиско де Орельяна с горсткой спутников (57 испанцев, в том числе 2 монаха), не имея возможности вернуться, поскольку это было бы невозможно против мощного течения, проплыл по всей Амазонке до самого ее устья. Тем временем вслед за Альмагро, ходившим на разведку в Чили, далеко на юг дошел Педро де Вальдивия (имея 150 солдат и 1000 индейцев-носильщиков), который в 1541 г. основал город Сантьяго. Завоевание Вальдивии было необычным по двум причинам. После смерти Писарро он остался без хозяина и стал одним из немногих губернаторов в Индиях, выбранных домовладельцами Сантьяго, как Кортес был «выбран» в Веракрусе. Не найдя золота и никакой оседлой индейской культуры, он основал из испанцев небольшую, но крепкую сельскохозяйственную общину в одной из самых красивых и плодородных долин в мире[55].

Деяния Кортеса, Писарро и им подобных привлекали внимание и их современников, и историков из-за их яркого, фантастического успеха. Они завоевали населенные провинции, основали города, нашли продуктивные серебряные рудники – рудник Потоси́ был открыт в 1545 г., Сакатекас – в 1548 г. Однако следует помнить, что самая большая часть обеих Америк в те времена не была ни населенной, ни продуктивной. Испанские исследователи пересекали огромные территории; как завоеватели они не добились успеха, так как не нашли ничего, что они сочли бы ценным. В XVI в. большая часть знаний о территориях, которые в настоящее время являются югом Соединенных Штатов, например, была получена благодаря двум экспедициям – экспедиции Эрнандо де Сото (600–900 солдат и 200–350 лошадей), которая в 1539–1541 гг. (позже до 1543 г. дело умершего Сото продолжил Л. Москосо) проводила исследования к северу от залива Тампа во Флориде до Аппалачей и на запад до Миссисипи, и экспедиция Франсиско Васкеса Коронадо. В 1540 г. Коронадо с отрядом 1000 человек отправился в путь на северо-запад к реке Хила, левому притоку реки Колорадо, его отряды открыли Большой каньон, обследовали огромные территории, в том числе бескрайние прерии к западу от Миссисипи, и сообщили об огромных стадах «коров» и первобытных людях, паразитировавших на них, «живших как арабы». Эти экспедиции сильно расширили географические знания, но не прибавили ничего ни к благосостоянию, ни к репутации тех, кто принимал в них участие. Это же относится и к тем людям, которые первыми исследовали Калифорнийский залив и Сиболу – pueblos Нью-Мексико (Касас-де-Вака) – или поднимались вверх по течению рек Гвианы в поисках Эльдорадо, или открыли путь, которым позднее стали широко пользоваться контрабандисты, вверх по рекам Ла-Плате и Парагвай до Верхнего Перу. Раны, болезни, смерть и разочарование – такова была участь огромного большинства этих вечных оптимистов.

Правление конкистадоров было полно ссор и не продлилось долго. Они приплыли в Америку на свои собственные средства, перенесли огромные трудности, рисковали своими жизнями и состояниями, не полагаясь на помощь своего правительства на родине, которой не было. Многие из них с нетерпением ожидали, когда смогут уйти в отставку и жить на пенсию. Предоставленные сами себе, они, вероятно, поселились бы в свободных общинах на феодальных условиях, которые уже были анахронизмами в Испании, эксплуатировали бы индейцев, как диктовала необходимость момента, и на словах выражали бы свою преданность короне и больше ничего. Правители Испании ни на минуту не собирались позволить такому положению вещей сохраняться. В конце XV – начале XVI в. корона с большим кровопролитием, понеся большие расходы, подрезала крылья крупным феодальным семьям, рыцарским орденам и привилегированным местным корпорациям. Растущий абсолютизм королевской власти не мог допустить появления новой феодальной аристократии за морем. Отдельные лидеры, вроде Кортеса, Писарро, Белалькасара и Нуньо де Гусмана, если им и удавалось избежать смерти от клинков своих соперников, вскоре по большей части оказывались смещенными королевскими ставленниками. Юристы и священнослужители приняли у них бразды правления империей; крупные фермеры-скотоводы, горнозаводчики и торговцы из Севильи, работавшие на экспорт, эксплуатировали ее богатства. Великий век конкистадоров закончился, когда главные заселенные районы стали считаться безопасными. Им там больше нечего было делать. Леса и пустые прерии им были не по вкусу. Некоторым удалось обосноваться как encomenderos, стать скотоводами или горняками; другие встретили насильственную смерть; третьи, как Берналь Диас (прожил более 100 лет), продолжили жить в безвестности и бедности в Америке; четвертые, как Кортес, вернулись в Испанию со своими выигрышами и провели последние годы жизни в скучном уединении. Очень немногим из них корона доверила сколько-нибудь реальную административную власть. Они были сделаны не из того теста, из которого сделаны чиновники.

Глава 11

Торговля в Атлантике и пиратство

Первооткрывательский бизнес в XV – начале XVI в. был космополитичным, если не интернациональным, по своему характеру. Монархи в эпоху Возрождения покровительствовали исследователям и картографам наравне с художниками или ювелирами, не придавая большого значения их национальности. Исследователи со своей стороны опирались на общий фонд картографических знаний, опыта морских плаваний и географических предположений, а рынок, жаждущий карт и книг по географическим темам, гарантировал, что знания о новых открытиях быстро распространятся по всей Европе. Однако, когда открытия или некоторые из них начали обещать значительные барыши, вновь заявил о себе политический и экономический национализм. Знания об открытиях могли неизбежно стать всеобщим достоянием, но торговля, возникшая как следствие этих открытий, всегда, насколько это было осуществимо, являлась государственной монополией в соответствии с экономической теорией того времени, которая тесно связывала внешнюю торговлю с войной как инструментом реализации национальной политики. В XVI в. развились две крупномасштабные океанские торговли – западная торговля Испании и восточная торговля Португалии; обе они были национальными по своему характеру, подчинялись государственному регулированию и охранялись военно-морскими силами. Во многом исследовательская активность других государств в этом веке подогревалась надеждой разрушить или обойти одну из этих двух монополий.

Одна из этих двух монополий – монополия Испании – была крупнее и по объему товарооборота, и по ценности грузов. Трансатлантическая торговля между Испанией и Испанской Америкой в XVI в. имела гораздо больше перевозок и перемещала гораздо больше товаров, чем торговля из Португалии в Индию и обратно, и это был парадокс, так как одна из них удовлетворяла потребности, самое большее, нескольких сотен тысяч испанских поселенцев, метисов и испаноязычных индейцев, в то время как другая связывала Западную Европу напрямую с огромным населением Востока. Но именно потому, что это было колониальное общество, Испанская Америка в гораздо большей степени, чем высокоразвитые общества Востока, была экономическим дополнением Европы. Колонисты ввозили из Испании товары, необходимые им для поддержания своего привычного образа жизни в американских условиях. Чтобы оплачивать этот импорт, они развили скотоводческие хозяйства, растениеводство и горное дело, производя товары для продажи в Европу. Для работы на плантациях им были нужны рабы, и таким образом возник рынок для совершенно новой торговли с Западной Африкой. Наконец в середине XVI в. они обнаружили самые богатые серебряные рудники в мире.

Открытие больших запасов серебра в сороковых годах XVI в. вызвало существенный рост трансатлантической торговли. Европейское население испанских колоний в Америке быстро росло, а его покупательная способность росла еще быстрее. Спрос на андалузское вино и масло сохранялся, но исходящие грузы включали также все большую и большую долю более ценных промышленных товаров – одежду, оружие, домашнюю утварь, стеклянные изделия, бумагу, книги, которые не были произведены в Андалусии и даже не обязательно в Испании. Обратные грузы в добавление к кожам и сахару включали большое и все возрастающее количество слитков, главным образом серебра, а также различных товаров, относившихся к категории роскоши, американского происхождения, таких как какао, кошениль и табак, использование которых быстро распространялось по Испании. В среднем ежегодный товарный поток, отправляемый из Севильи, увеличился с 7–8 тысяч тонн в 1540-х гг. до более 20 тысяч тонн в 1580-х гг., представляя собой, наверное, одну десятую всего объема морских перевозок Испании. Рекордным был 1608 г., когда было перевезено 45 тысяч тонн груза. Число кораблей, выходивших из порта Севильи, сильно варьировало год от года, но среднее число кораблей в год десятилетие за десятилетием оставалось сравнительно постоянным – около 60–65 кораблей с 1550 по 1610 г. Однако средний размер кораблей неуклонно увеличивался, что было продиктовано и самообороной, и интересами торговцев, экспортировавших свой товар. В торговле осталось и много небольших кораблей, включая корабли с Канарских островов, которым разрешалось плавать в Индии и которые везли менее доходные товары – сельскохозяйственную продукцию для небольших поселений, но, с другой стороны, флотилии кораблей в конце XVI в. включали и много кораблей грузоподъемностью свыше 600 тонн, а в XVII в. Атлантику время от времени пересекали и корабли грузоподъемностью свыше 1000 тонн.

Самые продуктивные рудники и самые требовательные рынки на протяжении изучаемого нами периода находились в вице-королевстве Перу, все гавани которого располагались на тихоокеанском побережье и были недосягаемы для атлантических коммерческих перевозок. Плавание через Магелланов пролив было долгим и опасным, а остров Огненная Земля считался – по крайней мере до кругосветного путешествия Дрейка – частью континента, ограничивающего Тихий океан на юге. Первооткрыватели Перу шли вдоль побережья от Панамы на юг, и торговля последовала этому же маршруту. Товары из Европы разгружали в Номбре-де-Дьос или Портобело на перешейке и продавали испанским купцам из Перу. На одномачтовых судах с мелкой посадкой их везли вверх по течению реки Чагрес до ее верховьев, а оттуда – караванами мулов в Панаму. Там их снова грузили на корабли на побережье Тихого океана, после перехода по океану выгружали на берегу в Кальяо и других перуанских или чилийских гаванях, а затем, если товары были предназначены для городов в глубине материка, таких как Куско или Потоси́, их снова грузили на мулов и переправляли через высокие и труднодоступные горные перевалы. Из Европы был и другой путь – вверх по рекам Ла-Плата и Парана в центр Южной Америки и караванами мулов через Тукуман в Потоси́. Эта торговля через «черный ход» требовала меньшего количества перевалок груза, а так как она была незаконной, то с нее и пошлин не платили. Но она так и не стала главным каналом снабжения по понятным причинам. Официальный запрет торговли по реке Ла-Плата был второстепенной причиной; более важной была бедность тамошних внутриматериковых поселений, в частности селения, которое в 1583 г. стало Буэнос-Айресом; а самой важной причиной для кораблей, плывших из Испании, была разница в расстоянии. В те времена небольших кораблей и медленного плавания абсолютное расстояние имело гораздо большее значение, а переноска и перевалка грузов – гораздо меньшее, чем в наши дни, во всех случаях, кроме торговли крупногабаритным товаром. Торговля восточными товарами через Каир или Алеппо, как мы уже видели, более чем на сто лет пережила открытие полностью морского пути в Индию. Аналогичным образом торговля через Панаму – промышленные товары в одну сторону, а серебро в другую – не сдавала своих позиций, несмотря на конкуренцию со стороны peruleiros.

Другой причиной долгого сохранения торговли через Панамский перешеек был тот факт, что она могла опираться на немалый торговый флот, осуществлявший прибрежную торговлю между двумя вице-королевствами. И Мексика, и Перу производили серебро, что составляло их главную ценность в глазах Испании. Но в Перу производили гораздо больше серебра, чем в Мексике, а в XVI в. – лишь столько, чтобы хватало на жизнь. Гражданские войны, восстания индейцев и сильно пересеченная местность – все эти факторы, вместе взятые, мешали взаимному проникновению индейских и европейских обычаев и овладению европейскими ремеслами индейскими ремесленниками. Конкистадоры в Перу оставались небольшой испанской общиной, имевшей в своем распоряжении много звонких монет и жаждущей товаров широкого потребления. В Мексике, с другой стороны, испанская и индейская общины начали быстро смешиваться и сливаться. Мексика была работящей и плодородной, и в ней было сравнительно мало золота и серебра из-за эффективного сбора налогов в виде серебра и больших частных отправлений этого металла в Испанию. С 1530-х гг. стало выгодно ввозить товары испанского производства из Мексики в Перу, чтобы дополнить тонкий ручеек поставок через перешеек. Вместе с этими перевалками шел и гораздо больший объем мексиканской продукции – мулов, сахара, консервированных фруктов; товаров европейского типа, произведенных в Новой Испании испанскими или индейскими ремесленниками; и целый ассортимент индийских товаров – полированных обсидиановых зеркал, лакированных тыкв, тканей с вплетенными перьями и т. п. Обратные грузы почти целиком состояли из серебра, за исключением периода 1660-х и 1670-х гг., когда в Мексику шли большие поставки ртути с рудника Уанкавелика. Торговые корабли или, по крайней мере, их корпуса и рангоуты строили в небольших портах на побережье Никарагуа – в регионе, который давал не только древесину, но и волокна pita (исп. агава) и caguya, из которых можно было делать веревки. Отбракованные паруса и такелаж, оставшиеся от флотилий, и все необходимые железные и медные детали привозили из Веракруса. Во второй половине XVI в. кораблестроительная индустрия развивалась и в Гуаякиле. Некоторые корабли были водоизмещением до 200–250 тонн, и около дюжины кораблей или чуть больше, возможно, в течение года совершали плавания из Мексики в Перу. И хотя они были построены в Центральной Америке, они в основном были собственностью Перу, откуда и поступал капитал на их постройку. Из Кальяо их отправляли в Портобело, когда ожидалось прибытие трансатлантического флота, в другое время – в Мексику.

Питаясь из этих различных источников, испано-атлантическая торговля росла и, по всей видимости, процветала. Однако она всегда была сопряжена с риском. Использование более крупных до определенных пределов кораблей не добавляло безопасности; напротив, самые большие корабли – трудноуправляемые, тяжеловооруженные, зачастую перегруженные – были более опасны, чем корабли средних размеров, особенно в открытых гаванях, которые приходилось использовать кораблям, ходившим в Индии. Среди самых тяжелых катастроф можно назвать катастрофы 1563 г. (7 кораблей выброшены на берег в Номбре-де-Дьос, 15 потерпели крушение в гавани Кадиса, 5 были потеряны в заливе Кампече), 1587 г. (6 кораблей сели на мель и разбились на банке в Санлукаре), 1590 г. (15 кораблей выброшены на берег сильным северным ветром в гавани Веракрус), 1591 г. (16 кораблей потерпели крушение у острова Терсейра), 1601 г. (14 кораблей в Веракрусе, опять сильный северный ветер), 1614 г. (7 кораблей потерпели крушение у мыса Каточе). Многие из этих потерь были вызваны ошибками в судовождении, но частота посадок на мель в знакомых гаванях тоже дает повод прокомментировать характеристики управляемости кораблей. Пропавшие корабли вовсе не были большими, это так, и не все они были испанскими, так как судовладельцы, участвовавшие в торговле, часто использовали корабли иностранного происхождения – фламандские, голландские или португальские, когда могли обойти закон. Тем не менее очевидно, что в испанском, как и в португальском, кораблестроении размер опережал конструкторскую мысль.

Корабли, которые везли ценные грузы хорошо определенными и предсказуемыми маршрутами через Карибское море и Атлантический океан, рисковали не только потерпеть крушение, но и подвергнуться нападению каперов в военное время и пиратов – в любое время. Французские каперы активно действовали вблизи Азорских островов и в Карибском море, начиная с 1530-х гг. В 1556 г. их отряд высадился на Кубе и разграбил Гавану, и, по крайней мере до заключения Като-Камбрезийского мира, они представляли главную опасность для испанского судоходства. Увеличение размеров торговых кораблей тоже не было достаточным ответом, когда у нападавших имелась артиллерия. Первые неуверенные нападения на корабли, идущие под охраной, были предприняты в 1520-х гг. Регулярные конвои были организованы во время войны с Францией, которая началась в 1542 г., и с 1560-х гг. почти все корабли, шедшие в Испанскую Америку в мирное или военное время, плыли под прикрытием. Флот, направлявшийся в Новую Испанию, должен был выходить из Санлукара в мае и обычно попадал в воды Карибского моря через пролив Мона. Оказавшись в Карибском море, корабли, шедшие в Гондурас и к Большим Антильским островам, покидали конвой, основная часть которого проходила южнее Эспаньолы и Кубы через Юкатанский пролив и Мексиканский залив в Веракрус. Флот, направлявшийся к Панамскому перешейку, выходил из Санлукара в августе и шел чуть более южным курсом через Малые Антильские острова. Некоторые корабли заходили в маленькие гавани на материке, но в основном они бросали якоря вблизи Номбре-де-Дьос (позднее у Портобело), где они разгружали товары для Перу и загружались серебром. Затем они уходили в укрепленную и защищенную гавань Картахены. Оба флота обычно зимовали в Америке. Флот с перешейка пускался в обратный путь в январе, обычно держа курс на северо-запад – удобный галс с ветром по правому траверзу – до тех пор, пока не огибал мыс Сан-Антонио на западе Кубы и не заходил (вставая на рейде) в Гавану. Тем временем флот, шедший из Мексики, в феврале начинал свое утомительное трех– или четырехнедельное плавание против пассата из Веракруса, чтобы прибыть на встречу в Гаване в марте. Гавана охраняла не только удобный выход из Мексиканского залива для парусных кораблей. В Гаване флоты производили мелкий ремонт и запасались продовольствием и старались отплыть все вместе в Испанию в начале лета, чтобы выбраться из тропических вод до начала сезона ураганов. Флоты шли через Флоридский пролив – утомительный и опасный отрезок пути со встречными ветрами и пиратами, притаившимися среди коралловых рифов Багамских островов, а затем брали курс на север и шли, пока не ловили западный ветер, чтобы с ним пересечь Атлантику. Каждый караван судов сопровождался вооруженными галеонами численностью от двух до восьми в зависимости от международной обстановки и имеющихся в наличии кораблей. Эти военные корабли везли королевское серебро и зачастую личные товары, принадлежавшие генерал-капитану и его офицерам, на продажу. В одном случае сообщалось, что флагманский корабль был так тяжело нагружен, что его нижние орудийные порты оказались под водой. Однако в целом эта система отвечала своему назначению. Достаточно регулярно плавания совершались на протяжении полутора веков. И хотя отставшие суда часто оказывались захваченными, корабли в составе каравана были защищены и от простых пиратов, и от каперов. Открытые нападения на конвои или крупные гавани могли осуществлять лишь военно-морские силы; и хотя в течение этого периода Испания часто находилась в состоянии войны с могущественными морскими державами, лишь в трех случаях конвои были целиком перехвачены и разгромлены – один раз англичанами и дважды голландцами.

Главным недостатком этой системы была ее затратность. Стоимость конвоев оплачивалась большими дополнительными пошлинами на перевозимые грузы. Неизбежные задержки конвоев делали невозможным экономное использование кораблей. Грабительская деятельность военно-морских офицеров и сборщиков налогов усиливала то, что один современный французский писатель к месту называет «психозом мошенника», и еще больше повышала расходы на перевозки. Высокие расходы на транспортировку и налоги, ограничительные правила, хроническая нехватка кораблей и общая неспособность испанской промышленности к расширению в конце XVI в. – все это, вместе взятое, не давало возможности удовлетворить из испанских источников растущий спрос на товары в Испанской Америке. Индии превратились в классический контрабандный рынок. Система, предназначенная – с немалым успехом – для сдерживания пиратов, была непреодолимым соблазном для контрабандистов.

Самыми первыми и успешными контрабандистами были португальцы, которые с самого начала XVI в. имели свой плацдарм на южноамериканском побережье. Торговля Португалии с Бразилией была сравнительно не стеснена ограничительными правилами. В первые годы небольшие поселения были основаны рубщиками фернамбукового дерева (бразильское дерево с желто-красной древесиной, используемое в производстве мебели и красителя бразилина. – Пер.), но кроме того, что это были временные пристанища лесорубов, они служили источниками пополнения запасов пресной воды для кораблей, которые время от времени заходили сюда по пути в Индию, и источниками пополнения запасов хлеба из маниока для невольничьих судов. Позднее торговля, которая велась через множество маленьких портов, разбросанных на побережье длиной 2000 миль, уже не поддавалась никакому регулированию. Сахар, который пользовался высоким спросом в Европе, был главным предметом этой торговли. В конце XVI – первой половине XVII в. бразильские плантации поставляли большую часть сахара, потребляемого в Европе, и импортировали значительное количество промышленных товаров не только для нескольких тысяч португальцев-плантаторов, колонистов и их рабов, но и для незаконного реэкспорта в Испанскую Америку. Peruleiros, бразильские контрабандисты, действовали в правильно расположенном районе, чтобы использовать путь через «черный ход», которым пренебрегали испанцы. Товары отправляли из южных портов Бразилии вверх по течению Ла-Платы и везли на мулах через горы от Тукумана в Потоси́ и даже Куско и Лиму, где, не заплатив испанских таможенных пошлин или конвойный налог, они конкурировали с законным импортом, доставленным с перешейка. Этими товарами были в основном ткани и скобяные товары, которые – раз в Португалии была неразвитая промышленность – изначально ввозили из Северной Европы, а также рабы.

Работорговля стала коммерческим звеном между испанской и португальской империями задолго до объединения корон. В XVI в. португальцы были единственными европейцами, имевшими бараки для рабов в Западной Африке и поддерживавшими регулярные контакты с правителями, поставлявшими им рабов. Португальские работорговцы не только поставляли рабочую силу на бразильские плантации; неофициально до 1580 г. и открыто после этого года они продавали рабов плантаторам испанских владений в Карибском море, на рудники Новой Испании и через Буэнос-Айрес – на рудники Потоси́. Так как невольничьи корабли со своим «скоропортящимся» грузом не ждали никаких конвоев, португальские поставщики получили право – благодаря ряду asientos (исп. договоров) с правительством Испании – плавать напрямую из Лиссабона в Испанскую Америку. Многие невольничьи суда пошли еще дальше и плавали безо всякой лицензии из Гвинеи. Искушение избежать уплаты пошлин, отправляя и другие товары, наряду с рабами, было очевидным. Ни одному регламенту или договору, заключенному с испанской короной, не удалось ни остановить контрабанду, ни – ввиду нехватки судов – обеспечить достаточный подвоз рабов.

Первым иностранцем, который систематически пользовался этой возможностью, был Джон Хокинс. Во время правления королевы Марии и в первые годы правления королевы Елизаветы англичане занимали достаточно прочное положение, чтобы стараться добиться мирной торговли с Америкой. Отношения между Англией и Испанией были дружескими.

Испанское правительство даже могло использовать предложение доли в торговле с Индиями в качестве политического «козыря в рукаве». В худшем случае при виде английского торгового корабля его не приняли бы за пирата, как французский корабль. Из двух товаров, пользовавшихся самым большим спросом в Индиях, – тканей и рабов – англичане производили первый и могли купить и перепродать второй с риском иметь неприятности с португальскими властями; об этом риске они тревожились все меньше и меньше по мере роста мощи своего военно-морского флота. У Хокинса была, по крайней мере, обоснованная надежда получить у испанцев какую-нибудь торговую лицензию; он не был контрабандистом, он был готов платить все положенные по закону пошлины. Он заявил, что в обмен на лицензию он готов и может помочь испанцам в борьбе с карибскими пиратами, в частности уничтожить источник проблем – поселение французских гугенотов, возникшее на побережье Флориды.

Вместо того чтобы обратиться в испанский суд и терпеть все проволочки и увиливания от ответа, связанные с таким обращением, Хокинс предложил немедленно начать торговлю с Индиями и доказать свои добрые намерения своими добрыми делами. В 1562 г. он вышел в свое первое плавание за рабами – это было скромное предприятие для трех небольших кораблей, но хорошо спланированное и осуществленное. Сначала он зашел на Тенерифе, где при посредничестве одного знакомого в этом бизнесе он нанял на работу испанского лоцмана и отправил весточку возможным покупателям на Эспаньолу, что он прибудет чуть позднее с грузом рабов. В Сьерра-Леоне, следующем месте захода, он достал 300 негров – каких-то похитил, каких-то купил у португальских посредников, которые впоследствии пожаловались королеве Елизавете на то, что Хокинс применил силу, чтобы принудить их к продаже. С этим грузом он поплыл через Атлантику к Эспаньоле. Здесь после долгих переговоров он получил от местных чиновников разрешение, которое они не имели полномочий выдавать, продать своих рабов. Хокинс заплатил таможенную пошлину и лицензионный сбор и даже заручился рекомендательными письмами от местных властей, свидетельствовавшими, что он вел себя правильно и вел мирную торговлю. Он принял плату кожами и сахаром и нанял два дополнительных корабля на Эспаньоле, чтобы доставить свои грузы на родину. Все плавание принесло ему приличный доход, и Хокинс стал немедленно планировать второе плавание, гораздо масштабнее прежнего. В этом предприятии акционерами были королева и несколько членов ее Тайного совета, хотя, естественно, их участие не было достоянием гласности.

Во время своего второго плавания Хокинс отвез свой живой груз в материковые порты Венесуэлы и перешейка. И хотя ему было не очень легко уговорить местных чиновников, чтобы они разрешили ему торговать, он снова получил хорошую прибыль. Однако по возвращении в Англию он узнал, что испанцы сами делают то, что они не разрешали сделать для них Хокинсу. Талантливый и безжалостный адмирал Менендес де Авилес, который был послан в Индии, уничтожил поселение французов во Флориде и был занят повсеместным укреплением обороны. В Испании начались судебные преследования чиновников, которые содействовали Хокинсу. Королева, решившая оставаться в мире с Испанией, запретила Хокинсу возвращаться в Индии, и, хотя он отправил третью флотилию под командованием одного из своих капитанов, результаты были плачевными. В 1567 г. Хокинс уговорил королеву разрешить ему лично возглавить еще одно, последнее, плавание; и это плавание закончилось катастрофой. Его корабли попали в шторм и решили укрыться в Сан-Хуан-де-Улуа, гавани Веракруса, где оказались в ловушке, расставленной ежегодным испанским конвоем, прибывшим несколькими неделями раньше ожидаемой даты с новым вице-королем Новой Испании на борту. Впервые в жизни Хокинсу пришлось иметь дело не с испанцами-колонистами, стремившимися обойти закон в своих собственных интересах, а с высокопоставленными чиновниками, карьеры которых зависели от поддержания закона. Для вице-короля Хокинс был пиратом-еретиком, которому не было никакой веры. Войдя в гавань под прикрытием притворного перемирия, испанская флотилия потопила или захватила три из пяти кораблей Хокинса. Остальные два – один под командованием самого Хокинса, а другой – его двоюродного брата Фрэнсиса Дрейка, в конечном счете добрались до Англии в плачевном состоянии в начале 1569 г.

Бой в Сан-Хуан-де-Улуа был важным эпизодом в том неуклонно ухудшающемся состоянии англо-испанских отношений, которое достигло своего апогея в создании Непобедимой армады. Оно дало ясно понять, что нет надежды прийти с Испанией к компромиссу в торговле, и еще меньше – в колонизации Нового Света. Контрабанда продолжалась, и нет причин предполагать, что испанское серебро, которое продолжало поступать в Англию, было полностью результатом пиратской деятельности. Открытая война началась лишь в 1585 г. Тем не менее с 1570 г. Карибское море было местом действия периодически разгорающейся каперской войны, в которой Дрейк был главным действующим лицом. Его первое плавание в 1571 г. носило разведывательный характер, в котором он получил несколько небольших трофеев и очень много информации о Панамском перешейке, а также установил контакт с капитанами французских каперов и общинами маронов – беглых рабов-негров и их потомства от индейских женщин. С этими союзниками он на следующий год приступил к выполнению честолюбивого плана перехвата партий перуанского серебра в самой уязвимой точке – на долгой перевалке груза мулами через перешеек. Приготовления Дрейка поразительно контрастировали с тем, что делали Хокинс и другие более консервативные капитаны. Корабли Дрейка, вероятно предоставленные Хокинсом, были достаточно маленькими, чтобы ходить вблизи берегов и приводиться в движение тралами во время штиля. У него было лишь семьдесят с небольшим человек – слишком мало даже с учетом союзников, чтобы захватить город Номбре-де-Дьос; но он устроил засаду и захватил караван мулов, нагруженных серебром, в пути и доставил большую часть своей добычи на свои корабли, а затем и в Англию летом 1573 г.

В 1574 г. Испания и Англия с неохотой на скорую руку заключили временное примирение, и следующее дело Дрейка в 1577 г. было далеко от Карибского моря. Это была с виду мирная, но все же провокационная миссия – знаменитое кругосветное путешествие. Он вернулся в Испанские Индии в 1585 г., когда война с Испанией уже не вызывала сомнений. Эта экспедиция была не простым налетом, а полномасштабной военно-морской операцией флота, состоявшего из более двадцати парусных судов, с целью захватить и удерживать Картахену и Гавану и парализовать трансатлантическую торговлю Испании, лишая ее тем самым серебра, которое давало ей средства для ведения войны в Европе, и открывая Индии для эксплуатации англичанами. Эта операция была успешной лишь отчасти. Санто-Доминго и Картахена были захвачены и разграблены, но удержать Дрейк их не смог. Гавану он счел слишком сильной, чтобы на нее нападать; и флот с грузом серебра ушел от перехвата. Урон, нанесенный престижу Испании, был, вероятно, более долговременным, чем материальный ущерб испанским владениям. Филипп II, хотя ему не хватало людей, кораблей и денег, умел учиться на своих ошибках. В 1590-х гг. силы обороны Индий были значительно укреплены и на суше и на море. Крепость Эль-Морро в Гаване была расширена, а стены Картахены были продлены, и начало этому положил Антонелли – лучший военный инженер своего времени, строивший огромные фортификационные сооружения на Пуэрто-Рико. Когда в 1595 г. другая большая вооруженная армада покинула Англию под объединенным командованием Дрейка и Хокинса, она была вынуждена отступить, получив отпор по очереди от Пуэрто-Рико, Картахены и Портобело. И Дрейк, и Хокинс умерли во время этого плавания. Их преемник по командованию кораблями Баскервиль был перехвачен испанским флотом на пути домой, когда шел через Флоридский пролив и испытывал затруднения, пробиваясь к выходу из него[56].

Попытки англичан и французов в XVI в. сломить иберийскую монополию на торговлю и территориальную власть в Америках, таким образом, были в целом неудачными. Достигнутые ими успехи были либо временными, либо скрытыми. Неожиданные нападения иногда давали богатую добычу, а контрабанда обычно приносила прибыль, хотя и была рискованным делом, возможным лишь в маленьких портах. Более стойких результатов, очевидно, можно было достичь – если вообще это было возможно – только путем сосредоточения грозных военно-морских сил, которые могли и разгромить испанские флоты, и захватить и удержать испанские базы, или, как вариант или дополнение, путем приобретения территорий, находящихся за пределами непосредственной сферы влияния Испании, которые могли бы стать и колониями, производящими тропические культуры на экспорт, и военно-морскими базами, и торговыми складами. В 1596 г. по Гаагскому договору Франция при Генрихе IV Наваррском, Англия и Нидерланды создали союз против Испании, который казался достаточно сильным, чтобы расчленить Испанскую империю. Совместный англо-голландский флот быстро уничтожил целый американский конвой, стоявший в гавани Кадиса, прервав тем самым связь между Испанией и Испанской Америкой почти на два года. Однако этому союзу не удалось исполнить обещанное; французы дали задний ход и заключили мир в 1598 г. Согласно более поздним отчетам, Генрих IV в этом договоре пытался добиться для себя доли в торговле с Америками, цена которой была – мир. В документах того времени ничто не свидетельствует о таких попытках. Если такие попытки предпринимались вообще, то они не увенчались успехом.

Оставалась возможность приобретения территорий. В 1604 г. – миролюбивый король Яков I уже стал преемником королевы Елизаветы – Англия, как и Франция, заключила мир с Испанией и подписала Лондонский договор. В переговорах по этому договору был выдвинут новый важный принцип. Король Яков объявил, что он готов уважать монополистические притязания Испании на все территории, которые она действительно занимает, но не признал ее права на еще незанятые части Америки. Утверждение, что «право давности без владения бесполезно», разумеется, противоречило базовому положению – захвату власти испанским империализмом в Америке, и лишь после долгих споров испанцы согласились молчать, что их противники могли истолковывать как согласие. В перемирии, заключенном в 1609 г., которое на 12 лет прервало долгую войну между Нидерландами и Испанией и признало Голландию независимым государством, этот принцип был облечен в официальную, хотя и двусмысленную, форму.

Голландцы еще больше, чем французы или англичане, зависели от морской торговли, которая давала им средства к существованию. Они уже постепенно становились главными морскими перевозчиками на Атлантическом побережье Европы и уже навлекли на себя такое неослабевающее враждебное отношение Испании, что им нечего было терять, проводя агрессивную политику в Америке. Их вмешательство в торговлю с Америками началось позже, чем вмешательство англичан, зато оно происходило в гораздо больших масштабах. Голландские контрабандисты начали появляться у берегов Бразилии около 1587 г.; они продавали ткани и рабов и покупали сахар. Их доля в этой торговле быстро увеличивалась. Они начали заходить в гавани Больших Антильских островов около 1595 г. Первое голландское невольничье судно, замеченное в Вест-Индии, появилось вблизи берегов Тринидада в 1606 г. В 1608 г. их торговля кожами и сахаром с Кубы и Эспаньолы, по некоторым оценкам, составляла двадцать кораблей ежегодно. Однако товаром, первым привлекшим внимание голландского торгового флота к Карибскому бассейну, была соль. Голландцы использовали огромные количества соли при засолке сельди и были главными поставщиками соли всей остальной Северной Европе. Большая часть соли поступала с юга Португалии, а когда эта торговля была прервана войной, голландские торговцы солью обратились сначала к островам Зеленого Мыса, а потом к Карибскому бассейну, где они обнаружили и начали разрабатывать огромные соляные залежи полуострова Арая неподалеку от города Кумана в Венесуэле. Соляное озеро на полуострове Арая – это замкнутая лагуна длиной около восьми миль, окруженная обширными соляными корками, оставшимися после испарения воды. Это одно из самых жарких и пустынных мест в мире, но голландские шкиперы неделями стояли на якоре, а их корабельные команды выламывали и грузили на свои корабли твердые куски соли. Это было отмечено Виллемом Усселинксом – знаменитым сторонником колонизации Вест-Индии, чтобы доказать, что белый человек не может выполнять тяжелый ручной труд в условиях тропиков. Поразительно большой объем перевозок был сосредоточен на Арае, несмотря на ущерб, который время от времени наносили им испанские боевые корабли. По утверждению испанского губернатора, с 1600 по 1606 г. его провинцию посещали каждый год свыше сотни иностранных кораблей, большинство из которых были голландскими судами, перевозившими соль, средней грузоподъемностью около 300 тонн. Их общий ежегодный тоннаж можно было сравнить с общим ежегодным тоннажем официальных флотов, отправлявшихся из Севильи в Мексику и Портобело. Соль никому не принадлежала, и за нее не платили, но голландцы привозили ткани и скобяные товары, которые продавали на побережье материка и на островах, а кроме соли, они везли домой кожи и сахар с островов, табак из Гвианы и жемчуг с острова Маргарита. У многих из них были каперские свидетельства, и они были готовы взять товары силой, если их владельцы отказывались с ними торговать.

В 1609 г. с началом перемирия была возобновлена старая торговля с городом Сетубал в Португалии, и причина для плаваний на Араю исчезла. Однако голландские контрабандисты продолжили свою деятельность в Бразилии и Карибском море; а к окончанию перемирия в Европе произошла череда событий, которым было суждено изменить весь расклад дел в этих регионах. В Соединенных провинциях Нидерландов Мориц Оранский-Нассауский и партия оранжистов одержали политическую победу над республиканцами. Великий пенсионарий Голландии Олденбарневелт, поборник республиканской олигархии и интересов в Ост-Индии, был казнен в 1619 г. Двенадцатилетнее перемирие истекло в 1621 г. Голландцы собрались с силами для возобновления войны с Испанией, и Вест-Индская компания, которую годами пропагандировал Усселинкс, получила свои официальные привилегии. Наконец, появилась огранизация, способная бросить вызов Испании в Вест-Индии, – не просто временное объединение партнеров для контрабанды или совершения грабительских налетов, а огромная постоянная акционерная корпорация с достаточным капиталом, своим собственным флотом военных кораблей, пользовавшаяся полной энтузиазма поддержкой своего правительства на родине.

Целями этой компании были грабеж, торговля и завоевание; и по первым двум пунктам по крайней мере она добилась ошеломляющих успехов. Голландские флоты прочесывали Карибское море, что практически вытеснило испанские корабли из этого моря. В 1628 г. Пит Хейн (Хайн) – самый талантливый и известный адмирал компании, командовавший флотом из 31 корабля, застал врасплох и перехватил идущий домой испанский флот в бухте Матансас, захватив его весь почти без единого выстрела. Эта победа, завоеванная впервые и не повторившаяся в течение 30 лет, дала добычу, стоившую 15 миллионов гульденов – достаточно, чтобы выплатить дивиденды в размере 50 % акционерам компании и профинансировать завоевательный поход в Северную Бразилию. Случившееся подорвало репутацию Испании в Европе. В Вест-Индии это событие на время парализовало и коммуникации, и оборону. За ним последовали несколько лет систематических грабежей более малочисленных флотов. К 1630 г., за исключением вооруженных флотов, которые благодаря чудодейственной решимости продолжали свои плавания, и незначительных маленьких судов, не было никаких испанских кораблей, достойных упоминания, которые появлялись бы в этом регионе. К 1640 г. даже официальное судоходство между Севильей и Испанской Америкой сократилось до менее чем 10 тысяч тонн ежегодно, и оно продолжало сокращаться до конца этого века. Наладив эффективное судоходство, голландские торговцы выступили как транспортное агентство колониальной торговли Испании и Португалии в Новом Свете, каковыми они уже были в Старом Свете, а Амстердам превратился в рынок дерева кампече, кошенили, какао и табака, перуанского серебра, бразильского сахара и золота, каким он уже был для восточного шелка, гвоздики и перца.

Голландцы прекрасно понимали, что рейдерство не будет приносить доход бесконечно и что трансатлантическую транспортировочную торговлю будет трудно поддерживать, не имея постоянных баз. В цели Вест-Индской компании, помимо торговли, входили завоевание и колонизация земель. В 1630–1640 гг. голландцы захватили острова Кюрасао, Саба, Синт-Мартен и Синт-Эстатиус, что было подтверждено Мюнстерским договором. Эти небольшие клочки земли представляли собой ценность лишь как склады для торговли и контрабанды. Кюрасао стал центром власти голландцев в Вест-Индии, и в настоящее время он замечательно процветает и как свободный порт, и как центр переработки венесуэльской нефти. За пределами Карибского моря голландская компания обосновалась в Новом Амстердаме – современном Нью-Йорке, который предоставлял легкий доступ по реке Гудзон к огромному лесистому региону, заселенному племенами, занимавшимися пушным промыслом и торговлей. Новый Амстердам быстро стал центром прибыльной экспортной торговли бобровым мехом. Однако максимум энергии голландцы сконцентрировали в Бразилии. Благодаря предприимчивости португальских плантаторов Бразилия стала главным источником сахара для большей части Европы. Сахар производили на обрабатываемых рабами плантациях, расположенных вдоль северо-восточного побережья. Голландцы намеревались захватить для себя не только плантации в Бразилии, но и португальские пункты содержания рабов в Западной Африке, без которых плантации были бесполезны. Торговля рабами действительно была важна для интересов групп людей, которые работали на создание компании и управляли ее политикой. Форт Элмина попал в руки голландцев в 1637 г. В Бразилии первое нападение голландцев на бразильский штат Байя в 1624 г. было отбито, но оно повторилось в 1630 г. – на этот раз на город Ресифи, и на протяжении 20 лет длинная полоса бразильского побережья оставалась в руках голландцев. И хотя португальцы в конечном счете вернули себе свои владения в Бразилии, голландцы в течение этого времени сумели стать главными поставщиками рабов не только для испанцев и португальцев в Америках, но и на новые английские и французские плантации, которые стали появляться в Вест-Индии и на Североамериканском континенте.

Голландцы были не первыми северными европейцами, которые основали поселения в Америке, бросая вызов Испании. Англичане опередили их в Виргинии и Новой Англии, французы и англичане – в Карибском море. Однако именно действия голландцев в Карибском море дали возможность этим другим колониям укорениться и разрастись. Победы голландцев напрягли обремененные чрезмерными налогами ресурсы Испании почти до предела и создали военно-морскую ширму, за которой англичане, французы, шотландцы и датчане, не опасаясь вмешательства испанцев, могли строить свои колонии, растянувшиеся длинной цепочкой на Атлантическом побережье от Ньюфаундленда до Барбадоса. Эти новые колонии вызвали необходимость налаживания новых торговых путей, импортируя промышленные товары и производя на экспорт продукты питания, характерные для того или иного региона. За организованными флотами голландской компании действовал целый рой частников – голландских купцов-посредников, которых более или менее терпели в официальной компании; они брали грузы везде, где только могли, зачастую в местах, слишком незначительных, чтобы компания обращала на них свое внимание. Эти предприимчивые торговцы были готовы помогать колонистам любой национальности капиталом и техническими умениями, поставлять им рабов и промышленные товары в длительный кредит и покупать у них их урожай, как только те были готовы его продавать. Каждая новая колония в Америках означала больше грузов для голландских кораблей, а также еще один удар по Испании. Поэтому военно-морская и экономическая сила Голландии укрывала и поощряла зарождающиеся колонии Франции и Англии, особенно в Карибском море. Завидуя голландцам и, в конечном счете, соперничая с ними, правительства Англии и Франции усвоили теорию коммерческого империализма, которая на протяжении последующих 200 лет оказывала влияние на их политику колонизации и торговли.

Глава 12

Новые пути на Восток

Португальцы обеспечили себе укрепленные базы и место в восточной торговле в первые два десятилетия XVI в., используя военно-морские силы; особенно превосходство европейской корабельной артиллерии давало им возможность защищать свою торговлю от нападений восточных конкурентов. Гоа – их азиатская столица – была сильной военно-морской базой. Однако будет преувеличением говорить о «господстве» португальцев на восточных торговых путях. Они доминировали на морском пути из Европы в Индию, потому что на протяжении ста лет у них не было конкурентов, но в азиатских водах они вскоре стали одними из многих групп торговцев. Во время войны они грабили мусульманские корабли и со своих стратегических баз в Ормузе и Малакке беспорядочно взимали с них пошлины в мирное время. Но арабские корабли продолжали бороздить Индийский океан, а китайские и малайские – курсировали в Южно-Китайском и Яванском морях. Португальские торговцы иногда отправляли свои товары на китайских джонках и наоборот. Своим коммерческим успехом португальцы были обязаны не столько своей военно-морской силе – хотя их корабли были грозными по восточным меркам – сколько разнообразию и географическому размаху своей деятельности. Как «король бакалеи» португальская торговая организация на Востоке выполняла одну главную задачу – регулярно поставляла в Лиссабон восточные пряности, из которых объемы перца были самыми значительными, но грузы также включали и более тонкие и дорогие специи и консерванты – корицу с Цейлона, мускатный орех с островов Банда, камфару с Борнео (Калимантана) и самую ценную из всех приправ – гвоздику из Тернате и Тидоре с Молуккских островов. Чтобы заплатить за эти грузы, так как у Португалии было мало своих товаров, которые она могла предложить, и мало торгового капитала, нужно было создать целую сеть вспомогательной торговли.

Карта Индийского океана

Основой этой местной торговли была экспортная торговля хлопчатобумажными тканями из портов Гуджарата и Коромандельского берега. Эти ткани хорошо продавались в Индонезии, где их обменивали на пряности, и в Восточной Африке, где они шли в обмен на золото и слоновую кость. Население всех этих регионов в то время было таким же выгодным рынком сбыта для индийских штучных товаров, каким оно стало в более близкое к нам время для продукции ткацких станков Манчестера и Осаки. В равной степени прибыльным для португальцев был высокий спрос в Японии на китайские промышленные товары. Прямая торговля между двумя империями была постоянно под запретом императора Китая династии Мин приблизительно с 1480 г. из-за грабительских нападений японских пиратов Wako вблизи побережья Китая. Контрабанда, несомненно, имела место; но в официальной торговле португальцы как посредники имели важное преимущество. И хотя у ежегодных караванов каракк с Макао была более короткая история, чем у их более знаменитых современников – манильских галеонов (60 лет против 200), они были не менее прибыльными. Многие из них были построены в Индии из малабарского тика. Плавая с Гоа через Малакку, они везли разнообразные европейские товары в португальскую колонию в Макао, где их нагружали изделиями из шелка, шелком-сырцом и фарфором, купленным в Кантоне. Все это продавалось в Нагасаки; прибыль, как правило, была в серебряных слитках. Так как цена на серебро в Китае была выше, чем в Японии, можно было извлечь выгоду и путем обмена серебра на золото по возвращении в Макао. Практика ежегодной отправки одного очень большого корабля в Японию прекратилась в 1618 г. из-за опасности нападения голландцев, но немалое количество более маленьких и быстрых кораблей продолжало заниматься этой торговлей до 1639 г. Шелка также везли из Макао в Макасар, на острове Целебес (Сулавеси), место, куда свозились пряности, и в Манилу, где их продавали за мексиканское серебро. Существовала торговля и многими другими видами местных товаров: например, сандаловым деревом между побережьем Китая и Малыми Зондскими островами, рабами – африканскими неграми или китайскими и японскими muitsai, в Индию ввозили лошадей из Месопотамии и медь из Аравии, из Индии в Китай и Японию вывозили соколов, павлинов и иногда даже тигров. Португальцы были первыми коммерсантами, торговавшими по всему миру. И на протяжении более 200 лет португальский язык был языком общения в азиатской морской торговле. Англо-туземный гибридный язык имел своего предшественника в виде португало-туземного гибридного языка.

Провинциальная торговля была гораздо более обширной и гораздо более выгодной, чем торговля, которую вели королевские флоты, снаряжение которых она помогала финансировать. По иронии судьбы эти флоты, соединявшие Гоа с Лиссабоном, стали самым слабым звеном в имперской цепи. Португальские первопроходцы, не имея подробных географических знаний, основали свою главную базу на Востоке на первом побережье, к которому приплыли, – Малабарском береге Индии, который печально известен нехваткой укрытых гаваней. Большинство их других баз находились на древних путях торговли с арабами – на северных берегах Индийского океана. Их последователи редко заходили в Южное полушарие, разве что с целью обогнуть мыс Доброй Надежды или посетить Тимор или Молуккские острова. Даже пускаясь в путь к Южно-Китайскому морю (и Восточно-Китайскому с целью достижения Японии) и Островам пряностей, они выходили в море из Гоа и выбирали северный маршрут, которым давно пользовались малайские корабли, по защищенным водам Малаккского пролива. Гоа был экономическим и административным центром их организации и пунктом назначения их флотов. Как и в малабарских портах, движение судов на Гоа диктовалось чередующимися северо-восточными и юго-западными муссонами. В течение трех месяцев каждую зиму корабли не могли без трудностей подойти к гавани Гоа и на протяжении трех месяцев каждое лето – покинуть Гоа. Малакка и Ормуз – самые важные второстепенные базы – были надолго отрезаны от Гоа каждый год; времена года, в течение которых пряности можно было привезти на Гоа для перевалки, были ограничены; а даты плавания королевских флотов в Индию были установлены в узких пределах. Они выходили из Лиссабона в марте, а их прибытие на Гоа ожидалось в сентябре; они отплывали с Гоа в январе или феврале, чтобы напрямую дойти до мыса Доброй Надежды, или в декабре, чтобы идти дольше, но в более безопасным путем через Мозамбикский пролив, чтобы добраться до Лиссабона в августе или сентябре. Если корабль не успевал выйти в море вовремя, это означало задержку на много месяцев и могло означать катастрофу в пути. Дорога всегда таила опасности: частые ненастья вблизи мыса Доброй Надежды, пираты в районе острова Святой Елены, островов Зеленого Мыса и Азорских островов, особенно после объединения с Испанией, когда португальские корабли стали законной добычей для ее врагов. Пункты, в которых проходило пополнение запасов продовольствия, – Бразилия или Мозамбик во время плаваний из Португалии и остров Святой Елены или Луанда или Азорские острова на обратном пути – разделяли много недель плавания, так что такие опасности, как голод и жажда, цинга и инфекции из-за антисанитарии, присутствовали всегда; здоровье людей подвергалось рискам, и смертность была высока.

Флотилии, которые совершали эти опасные плавания, были небольшими – их численность редко превышала пять или шесть кораблей, иногда это было один-два корабля; но корабли, которые в них входили, были очень большими. Это были каракки средиземноморского типа, построенные для того, чтобы брать на борт максимальный груз, нежели воевать или иметь высокие мореходные качества. Небольшую флотилию из очень больших кораблей было дешевле построить, чем из кораблей меньших размеров эквивалентной грузоподъемности. Это было главным аргументом в Португалии, где древесины было недостаточно и строительство стоило дорого. Теоретически такой флот был более экономичен в плане комплектации командами и эксплуатации и регулярно ходил по установленному маршруту с предсказуемыми грузами. На деле naos da Carreira da India стали слишком большими, чтобы оставаться безопасными, не получая соответствующего усовершенствования ни в конструкции, ни в дизайне. Чтобы уменьшить затраты, на их техническом обслуживании экономили. Чтобы увеличить прибыль, их перегружали, и этот перегруз еще больше усугубляла частная предприимчивость корабельных офицеров и команды. На кораблях всегда не хватало квалифицированных моряков, а чтобы восполнить нехватку людей, вызванную смертностью в тропиках, для обратного плавания приходилось нанимать неквалифицированных работников в индийских портах. Во второй половине XVI в. приблизительно один рейс из каждых шести заканчивался катастрофой. В лучшем случае количества пряностей, которые везли эти корабли, было недостаточно, чтобы удовлетворить европейский спрос, даже если их прибавить к тем пряностям, которые продолжали поступать через Левант. Если не считать случаи временного насыщения местного рынка, цена на пряности оставалась высокой. Для торговцев, посягавших на чужую торговлю, искушение было так же велико в конце XVI в., как и в конце XV в.

Открытие морского пути в Индию, как и открытие Америки, захватило воображение читающей публики по всей Европе, а книги о Востоке пользовались большим спросом на протяжении всего XVI в. В самой Португалии ее восточная империя была признана главным национальным достижением. Подвиги первопроходцев стали центральной темой в португальской литературе, увековеченной в величественной серии исторических хроник, а также в замечательных стихах Камоэнса, который сам провел на Востоке 17 лет, полных приключений. За пределами Португалии интерес был сосредоточен главным образом на описаниях и повествованиях о путешествиях. Как известно, правительство Португалии придерживалось политики официальной секретности в отношении восточной торговли и судоходства, и в целом ему удалось уберечь важные карты и лоции от широкого распространения, но оно не могло контролировать публикацию воспоминаний путешественников, которые появлялись во все растущем количестве и разнообразии. Одними из самых первых таких воспоминаний – и самыми интересными – была книга Itinerario венецианца Лудовико (Людовика) ди Вартема, который отправился на Восток через Красное море в 1502 г. и возвратился в обход мыса Доброй Надежды на португальском корабле в 1507 г. Любовь к приключениям и путешествиям ради них самих была его главным мотивом. Его приключения включали паломничество в Мекку, пребывание в Персии (Иране), посещение главных городов на юге Индии, включая Виджаянагар уже почти на закате его славы, Гоа за несколько лет до появления там португальцев и Каликута сразу после их появления, а также плавание к Малакке и некоторым островам Индонезии. Вартема дает яркое описание резкого упадка в торговле Каликута, последовавшее за грабежами со стороны португальцев. Его волнующее и в целом убедительное повествование было опубликовано в 1510 г., имело немедленный успех и выдержало много изданий по всей Европе. Более «пешеходная» и более подробная «Книга» Дуарте Барбозы, описывающая португальские военно-морские базы в Индийском океане и их торговлю, была написана в 1516 г., хотя впервые была опубликована в 1550 г. в первом томе книги Рамусио Navigazioni е viaggi. Необыкновенные путешествия Фернана Мендиша Пинту – солдата, торговца, врача, миссионера и посла – охватывали Абиссинию (Эфиопию), Ормуз, Индию, Суматру, Китай и Японию в период 1537–1558 гг., хотя его Peregrinacam была опубликована в Лиссабоне лишь в 1614 г. Повествование Пинту очень напоминает арабские сказки, и его достоверность сомнительна, но его приключения наделали много шуму в свое время. В 1583 г. отряд англичан, возглавляемый Джоном Ньюбери и Ральфом Фичем, был отправлен по суше на Восток для коммерческой разведки с письмами от королевы Елизаветы к императору Китая. Ньюбери на Востоке умер. Фич был захвачен португальцами в Ормузе и некоторое время провел в плену на Гоа. Бежав оттуда, он прибыл ко двору падишаха Акбара из династии Великих Моголов неподалеку от Агры, нашел путь к столице бирманского королевства Пегу, оттуда попал в Малакку, а затем через Бенгальский залив и Кочин он вернулся на родину в 1591 г. Его рассказ, опубликованный во втором издании книги Хаклюйта «Основные плавания, путешествия, торговые экспедиции и открытия английской нации», заставил весь Лондон говорить о плохом правлении португальцев и богатстве торговли с Индией. Еще важнее, чем рассказ Фича, был рассказ голландца Яна Гюйгена ван Линсхотена, который, хотя и был непоколебимым кальвинистом, жил в Индии с 1583 по 1589 г. как подчиненный архиепископа Гоа. Линсхотен возвратился в Голландию и в 1595–1596 гг. опубликовал свою книгу Itinerario – географическое описание мира, включая собственные наблюдения автора на Востоке и ряд лоций, чтобы добраться до Америки и Индии. Это произведение содержало несколько важных карт, особенно Африки, Индии и Вест-Индии, основанных на португальских картах, составленных Васом Дорадо и Бартоломеу Лассо, и стало бестселлером на нескольких языках, дав прямой импульс созданию голландской и английской Вест-Индских компаний. Ни одна из этих книг, за исключением последней, не давала иностранцам подробной практической информации о том, как добраться до Востока, но их описания двора Великих Моголов в Агре, богатой столицы Бирмы в Пегу с ее десятью тысячами слонов, великолепной гибридной португальской столицы на Гоа сильно взволновали воображение людей эпохи Возрождения. Книги вроде этих – их было гораздо больше – поддерживали общественный интерес к попыткам разрушить монополию португальцев на прямую морскую торговлю с Востоком.

Первыми европейцами-непортугальцами, которым удалось наладить регулярную торговлю с частью Дальнего Востока, были испанские искатели приключений, которые 21 ноября 1564 г. вышли из Мексики на пяти кораблях и в 1564 г. высадились на Филиппинах. Эти острова, впервые открытые Магелланом, находились в португальской зоне влияния, ограниченной произвольной линией, зафиксированной в Сарагосском договоре, но португальцы никогда не проявляли к ним большого интереса и лишь выразили слабый протест, когда Мигель Лопес де Легаспи приплыл из Мексики, провел хорошо организованное и почти бескровное завоевание и обосновался сначала на острове Себу, а потом в Маниле. Португальская торговля пряностями в то время испытывала серьезные трудности из-за политической ситуации в Индийском океане, а новый путь на Дальний Восток был даже еще более привлекательным, чем обычный. Однако план открытия торговли пряностями с Молуккскими островами через Филиппины и Мексику вызвал немедленную ревнивую реакцию Португалии, и от него отказались. Сам Легаспи предложил в качестве альтернативы торговлю шелком, который можно было без труда купить с китайских джонок, часто заходивших в Манилу. За последовавшие 30 лет ревность португальцев сменилась на готовность сотрудничать в военно-морской и торговой областях. Колония испанцев в Маниле стала главным рынком для торговцев из Макао, которые продавали кантонский шелк за американское серебро, и вскоре контролировала большую часть бизнеса на Филиппинах. Когда в XVII в. португальцы утратили доступ к Японии, а голландцы закрыли для них Малаккский пролив, манильская торговля помогла спасти Макао от коммерческого угасания.

Транстихоокеанская торговля установила прямую связь между обществом, в котором серебро пользовалось высоким спросом, и обществом, где его было много и оно было дешевым, поэтому у испанцев была возможность покупать шелк в Маниле по ценам, которые оправдывали пугающе долгое и опасное плавание между двумя очень жаркими и вредными для здоровья уголками земного шара. Акапулько – конечная точка плавания в Мексике, как и Веракрус и Портобело, оживлялся только тогда, когда приходили галеоны. В оставшуюся часть года его население уходило выше в горы в места с более благоприятными условиями для жизни. Из Акапулько в сторону Манилы дул пассат в течение 8—10 недель. Как и в Атлантике, обратное плавание было опасным. Единственные безопасные маршруты с запада на восток через Тихий океан проходят в средних широтах. Манильские галеоны использовали путь, впервые пройденный Андресом де Урданетой в 1565 г. Покинув Манилу, они шли два месяца, борясь со встречным ветром, на северо-восток в регионе, где обычно дуют легкие переменные ветры, который, однако, подвержен частым тайфунам. В этом регионе чаще всего случались кораблекрушения. На 40-х градусах северной широты обычно можно было легко найти ветер, который отнес бы корабли к берегам Калифорнии, а оттуда – на юго-восток к Акапулько. Все плавание в обратную сторону занимало от 4 до 7 месяцев, а в более длительных плаваниях голод, жажда и цинга всегда забирали немалую часть корабельных команд. Корабли, используемые в этой торговле, были построены в основном на Филиппинах из местного тикового дерева европейскими мастерами и местными ремесленниками. У них была репутация самых крепких и долговечных кораблей в мире.

В конце XVI в. большая часть шелка, выгруженного в Акапулько, на мулах отправлялась через Мексику и из Веракруса реэкспортировалась в Испанию – столь настоятелен был в Европе спрос на шелк и столь недостаточны его поставки. Еще большие партии шелка переправлялись вдоль побережья из Акапулько в Перу, так как тихоокеанские ветра мешали прямому плаванию с Филиппин в Перу. В рекордный 1597 г. количество серебряных слитков, отправленных из Акапулько в Манилу, стоимостью 12 миллионов песо, приблизилось к общей стоимости официальной трансатлантической торговли. В XVII в. торговля резко пошла на спад. Шелк, привезенный в Европу столь долгим и сложным путем, не мог конкурировать с растущими объемами шелка из Китая и Персии (Ирана), ввозимыми в Европу голландцами, и приблизительно в 1640 г. его поставки из Мексики в Испанию прекратились. Что касается торговли с Перу, то она никогда не нравилась испанским официальным кругам, потому что она уводила перуанское серебро на голодный до денег Восток и наводняла Перу китайскими товарами, нанося вред рынку тканей из Испании. Производство серебра в Перу тоже стало падать. С 1631 г. торговля между вице-королевствами была запрещена. Транстихоокеанская торговля сократилась до объема, который могла поглотить одна Мексика. Тем не менее галеоны из Манилы продолжали свои опасные, но всегда прибыльные рейсы до конца XVIII в. Манила все это время оставалась местом встречи – на полпути вокруг света – наследников Колумба и Васко да Гамы, победой морского взаимодействия вопреки вероятности.

Следует отметить еще одну попытку открыть путь в Азию через Тихий океан – кругосветное плавание Дрейка 1577–1580 гг. Первоначальные цели этого знаменитого путешествия остались неизвестными. Почти наверняка в них входили поиски Terra Australis, вероятно, нападения на испанские корабли в Тихом океане, торговый визит на Молуккские острова, возможно, поиски входа в северный пролив, соединяющий Тихий океан с Атлантическим океаном. Как и Магеллан, Дрейк вышел в плавание на пяти кораблях, и, как и Магеллану, ему пришлось подавлять бунт в бухте Сан-Хулиан на 49° южной широты. Там он разломал свои корабли, на которых он вез продовольственные припасы, и совершил очень быстрый переход через Магелланов пролив – всего за 16 дней. Затем он исследовал западный берег Огненной Земли (или волны отнесли его туда) и не нашел там никакого континента, а лишь скалистые острова и огромные просторы бурного моря. Возможно, он видел мыс Горн, хотя этот мыс получил название и описание лишь в 1616 г. от Якоба Лемера и Виллема Схаутена. Какие бы ни были намерения Дрейка в отношении Молуккских островов, ветер с Огненной Земли, должно быть, убедил его, что невозможно пересечь Тихий океан с востока на запад на этой широте. Один из его кораблей пошел ко дну недалеко от берега, а другой, отброшенный бурей обратно в Магелланов пролив, в конечном счете, прождав какое-то время в проливе, вернулся в Англию. Дрейк на своей «Золотой лани» пустился в весьма успешный каперский рейд вдоль побережья Чили и Перу. Он плыл на север, вероятно, до побережья Калифорнии[57], провел там кренгование корабля и поплыл с пассатом через Тихий океан, нашел там Молуккские острова, загрузил корабль пряностями на острове Тернате, а затем последовал по маршруту Элькано в Европу. Как и Элькано, он прибыл на родину на одном корабле, уцелевшем из пяти, но его команда была в хорошем настроении, а на корабле был ценный груз.

Открытие Дрейком широких водных просторов к югу от мыса Горн не имело немедленных практических последствий. Пролив и сейчас достаточно опасен для судоходства; а прохождение мыса Горн для кораблей того времени было еще более трудным. Они шли слишком с подветренной стороны, чтобы благополучно пройти против сильных западных ветров мимо мыса, и были слишком маленькими и имели слишком многочисленные команды, чтобы везти запасы для такого продолжительного плавания. Проход Магелланова пролива все же, по крайней мере, давал возможность убивать и засаливать морских птиц для пропитания команды. Однако грабежи Дрейка кораблей вблизи побережья Перу поколебали уверенность испанцев в своей монополии на навигацию в Тихом океане и, вероятно, помешали им и дальше расширять азиатскую торговлю. Наконец, хотя плавание Дрейка не привело к установлению регулярной торговли Востока с Северной Европой, оно хотя бы выявило, что португальцы – далеко не хозяева на Востоке – очень хорошо защищают колоссально длинные торговые пути и разбросанные там и сям свои базы от завистливых врагов.

Пока Дрейк исследовал юго-западный путь в Азию, Фробишер искал возможный путь на северо-западе. Все северные морские государства в XVI в. делали попытки найти пути в Азию либо в обход Северной Европы, либо через или в обход Северной Америки. Все эти попытки были неудачными, так как не достигли своей главной цели, хотя и имели другие результаты, к которым мы еще вернемся. Однако в 1590-х гг. необходимость установить связь с Востоком стала еще более актуальной. Объединение испанской и португальской корон в 1581 г. (до 1640 г.) привело к тому, что к Португалии протестантские государства стали относиться с такими же ненавистью и страхом, с которыми они к тому времени относились к Испании. Португалия была потенциальным врагом в Европе и потенциальной жертвой за ее пределами. Начало войны сняло дипломатические препятствия к открытой политике расчленения или, по крайней мере, вторжения и грабежа. События в экономике указывали в этом же направлении. Восстание в Нидерландах вмешалось в торговлю между Португалией и Антверпеном и прервало поставки пряностей, оптовыми торговцами которых в Северной Европе были голландцы. Корабли английской Левантийской компании, которые привозили значительное количество восточных товаров из сирийских портов по договору, заключенному с султаном Османской империи в 1579 г., теперь обнаружили, что их проход через Гибралтарский пролив оспаривают испанские и португальские военные парусные корабли. И с политической, и экономической точек зрения настал момент для покушения на торговлю с Ост-Индией на пути, который использовали португальцы, или каком-то его варианте, нежели посредством какого-то сомнительного и опасного плавания через Арктику.

Королева Елизавета дала свое согласие на прямое вмешательство в торговлю с Индией в обход мыса Доброй Надежды в 1591 г. Экспедиция Реймонда и Ланкастера в том же году была дорогостоящим экспериментом: она лишилась двух из трех кораблей. Третий достиг Малакки и Цейлона и возвратился в Англию после многих препон с грузом перца, но лишь с двадцатью пятью выжившими членами команды. Молниеносных налетов с последующим отходом такого типа, которые принесли значительный успех в скрытой торговле с Вест-Индией, было недостаточно, чтобы захватить торговлю на Востоке; нужна была постоянная организация с достаточным капиталом. В 1600 г. английская Ост-Индская компания получила свои привилегии и в 1601 г. совершила свое первое плавание под командованием Ланкастера. Это предприятие имело большой успех. Ланкастер закупил большой груз перца в Бантаме, а по пути захватил португальскую каракку. Однако эта компания была очень скромным коммерческим предприятием с отдельным акционерным капиталом для каждого плавания. Тем временем голландцы приступили к более последовательному захвату восточной торговли с гораздо большим размахом. С 1595 г. ряд частных компаний отправляли свои торговые экспедиции. В 1602 г., чтобы избежать конкуренции между этими группами и создать покупательскую монополию, а также дать козырь голландским капитанам при общении с местными правителями и при борьбе с португальцами, Генеральные штаты, в свою очередь, объединили своих восточных торговцев в один огромный национальный концерн – Голландскую Ост-Индскую компанию.

Португальцы, как можно было ожидать, всегда испытывали трудности при комплектации своих флотов, отправлявшихся в Индию, и брали моряков везде, где могли их найти: индийцев, скандинавов, англичан, голландцев. Так что голландцы были хорошо информированы о маршрутах португальских кораблей на Востоке не только как оптовые торговцы пряностями и поставщики судостроительного капитала в Европе, не только благодаря таким произведениям, как Itinerario Линсхотена – хотя эта книга была очень важна для них, – но и благодаря личному опыту моряков. Группы голландских искателей приключений, которые начали плавать на Восток на свой страх и риск в 1595 г. и которые в 1602 г. объединились в Ост-Индскую компанию, намеренно не пошли по пути португальцев, а оставили Индию на фланге и установили прямые контакты с индонезийскими источниками пряностей. Это был твердый принцип торговой политики голландцев – обходиться без посредников везде, где можно; а благоразумие изначально предполагало, что флоты, предназначенные для торговли, должны держаться подальше от Гоа и Малакки. Поэтому голландцы с самого начала пользовались альтернативным входом в Яванское море через Зондский пролив, который находится южнее муссонных широт в поясе юго-восточных пассатов и труднодоступен для парусного корабля, идущего с запада или северо-запада, но легкодоступен во все времена года для кораблей, идущих с юга. Совершая плавания от мыса Доброй Надежды до Зондского пролива, они вскоре обнаружили важнейший принцип навигации в южной части Индийского океана – держать на восток на 30-х и 40-х градусах южной широты, прежде чем повернуть на север, чтобы поймать пассат до острова Ява или Индии; этот принцип действовал до последних дней плавания. Такой курс был сопряжен с опасностями. Он требовал кораблей с отличными мореходными качествами, и в те времена, когда хронометр был неизвестен, а долготу определяли путем навигационного счисления или догадок, корабль мог зайти слишком далеко на восток. Западное побережье Австралии, хотя и в меньшей степени, стало со временем кладбищем голландских кораблей, направлявшихся в Индию, как и берег Натал в Бразилии – для португальских. Курс на юг тоже создавал проблемы для торговли. Корабли, шедшие прямо в Вест-Индию, при отсутствии местной торговой сети, если только они не должны были экспортировать большое количество товара или слитки серебра, должны были предлагать товары европейского производства, приемлемые на индонезийском рынке. Голландцы, имевшие за своей спиной промышленные города Европы, решили эту проблему, возя грузы немецких производителей – шлемы, доспехи, огнестрельное оружие, парусину, бархат, стекло и разнообразные хитроумные игрушки, коротко называемые norembergerie.

За пять лет с 1598 по 1602 г. из Нидерландов на Восток ушел 51 корабль. За исключением одной флотилии из девяти парусных кораблей, которая пыталась пройти западным путем через Магелланов пролив и в результате череды несчастий почти полностью погибла, все экспедиции как навигационные эксперименты были успешными, а большинство принесло умеренную прибыль – одна экспедиция была очень прибыльной – как торговые предприятия. Флотилия под командованием Якоба ван Нека в 1598–1599 гг. достигла Молуккских островов, загрузила пряности и вернулась в родной порт за четырнадцать месяцев – поразительный оборот. Объединенная компания за первые четыре года своего существования отправила в плавание 50 кораблей – все они имели оружие для ведения боевых действий – и хотя несколько из них были уничтожены или сильно повреждены в бою, лишь два корабля были утрачены иным образом. Как и португальцы, голландцы со временем становились более беспечными, но корабли, на которых они плавали, лучше подходили для выполнения своих задач, голландцы их более эффективно и рачительно использовали, чем португальцы – свои каракки. Голландцы распространили на Восток политику использования большого количества кораблей средних размеров, которая сослужила им хорошую службу в Европе. В течение XVII в. голландцы стали строить более крупные корабли для плаваний в Индию, но увеличение их размеров сохранялось в пределах эффективности их эксплуатации. К 1670 г. около сотни кораблей регулярно курсировали между Нидерландами и Ост-Индией – грузоподъемностью в основном около 600 тонн, и это были у голландцев самые большие торговые корабли, который были все же меньше, чем медлительные плавучие громадины, используемые в Carreira da India 50 годами ранее.

С момента своего основания голландская компания имела большие денежные ресурсы и больше кораблей, чем под командованием португальской короны или английской компании. В 1619 г. дальновидный мореплаватель Ян Питерсзон Кун основал в Батавии укрепленную базу с наветренной стороны от Гоа и Малакки, которая дала голландским флотам постоянную стратегическую инициативу. Он и его преемники специально использовали свое преимущество, чтобы устранить покупательскую конкуренцию и установить по возможности монополию. Сначала они стремились отнять «провинциальную торговлю» у португальцев путем насильственного захвата их факторий и остановить путем блокады или захвата торговлю между Португалией и Индией, затем исключить других торговцев – европейских или азиатских – из самых прибыльных видов торговли архипелага и, наконец, превратить в своих вассалов правителей регионов – главных производителей пряностей, чтобы контролировать производство и цены в интересах голландцев. То, что не взяли под контроль голландцы, расхватали англичане. Один главных португальских оплотов, Ормуз, был захвачен шахом Аббасом с помощью англичан в 1623 г. Торговля, которую контролировал Ормуз, уже иссякала, и это место вскоре превратилось в простую деревню. После многих нападений и контратак и 11 лет блокады Малакка была взята голландцами в 1641 г. и точно так же была брошена и стала приходить в упадок. Торговля, которую она вела, перешла к Батавии. Португальские фактории на Цейлоне и в Южной Индии почти все перешли к голландцам. Гоа так и не был взят, но голландский флот заблокировал его на восемь зим подряд с 1637 по 1645 г., а летний муссон поддерживал естественную блокаду. Большая часть его экспортной торговли была перенаправлена в другие порты, находившиеся под властью голландцев и англичан. Главные местные центры индонезийской торговли Ачех, Макасар и другие постигла такая же судьба, а их правители после поражения стали ограничивать своих занимавшихся морской торговлей подданных торговлей рисом и аналогичными товарами первой необходимости, но только с разрешения компании. Английские торговцы – самые сильные конкуренты-европейцы – были изгнаны с большинства своих опорных пунктов на архипелаге в 1620-х гг., и многие из островов, производящих пряности, – Амбон, Тернате, острова Банда – попали под власть голландцев либо путем открытого завоевания, либо путем лишения права выкупа заложенного имущества по торговым долгам.

Военно-морская агрессивность и коммерческая предприимчивость голландцев в XVII в. произвели настоящий переворот в торговой системе Индийского океана и прилегающих водах. Огромный объем торговли переместился из северной половины океана в его южную половину. Красное море и Персидский залив постепенно превратились в тихие торговые заводи. Их порты и порты Восточной Африки, не имеющие доступа к ценной продукции Дальнего Востока, жили в основном за счет местной торговли рабами и финиками. Их упадок ускорили грабительские нападения султана Маската; этот султанат после изгнания португальцев из Ормуза и самого Маската стал главной военно-морской державой на этом побережье. Единственной гаванью, защищенной от его агрессивной жадности, был голландский торговый пункт в Бендер-Аббасе. Аналогичным образом и Малаккский пролив утратил во многом свою былую значимость, и на какое-то время европейские корабли почти покинули его. Торговый путь между Юго-Восточной Азией и Европой проходил из Батавии к мысу Доброй Надежды южнее экватора на всем своем протяжении. Для удобства этой торговли в 1652 г. на мысе Доброй Надежды была основана голландская колония. Даже торговля с Индией следовала, насколько это было возможно, южным путем. К середине XVII в. торговля в Индийском океане имела фиксированные торговые пути, по которым она велась на протяжении более чем 200 лет. Прямоугольный парус восторжествовал над латинским, а пассат – над муссоном.

И хотя намерения голландцев были в основном коммерческими, их плавания сильно расширили географические знания европейцев. На картах мира Меркатора и Ортелия XVI в., все еще находившихся под влиянием Птолемея, были отмечены обширные, ничем не прерываемые пространства суши, отделенные проливами от Южной Африки и Южной Америки. Плавание Дрейка немного сократило размеры этого воображаемого континента. В XVII в. корабли, шедшие на восток в Индию, находили тысячи миль открытых водных просторов на 30-х и 40-х градусах южной широты. Terra Australia вернулась в крайнюю южную часть некоторых карт и совершенно исчезла с других. Настоящая Австралия была открыта случайно в результате голландской экспансии. Вероятно, она была неизвестна европейцам, пока ряд капитанов, в основном голландцев, случайно не оказались на ее берегах в первые годы этого века[58]. Виллем Янсзон оказался на берегах Новой Гвинеи и Северо-Восточной Австралии в 1606 г., но счел их частями одного и того же сухопутного пространства. Первым мореплавателем, прошедшим Торресов пролив между Австралией и Новой Гвинеей, не понявшим, однако, значения своего открытия, был испанец Торрес, давший свое имя этому проливу, тоже в 1606 г. Двое других голландцев, Д. Хартогсзон и Ф. Хаутман, в 1616 и 1619 гг. открыли и исследовали часть побережья Западной Австралии (были и другие плавания). В 1642 г. генерал-губернатор Ост-Индии Ван-Димен направил Абела Тасмана (на двух судах) из Батавии к острову Маврикий, откуда Тасман прошел вокруг Австралии с юга и востока и далее вдоль северного берега Новой Гвинеи и вернулся назад в Батавию в 1643 г. через Макасарский пролив. В ходе своего великого плавания Тасман открыл остров Тасмания (который посчитал полуостровом), острова Новой Зеландии, острова Тонга, острова Фиджи и архипелаг Бисмарка. А в 1644 г. он обследовал северные берега Австралии. Его открытия установили границы региона Австралии. Однако берега, открытые этими голландцами, показались небесперспективными чиновникам торговой корпорации, а Ост-Индская компания не горела желанием финансировать географические исследования ради них самих. Систематическое исследование австралийских вод досталось Куку и его преемникам более века спустя[59].

Самой яркой иллюстрацией распространения власти европейцев и особенно голландцев на море являются изменения местных кораблей в Индийском океане. Европейские корабли необязательно были более эффективными, чем местные, для местной торговли, но местные владельцы часто расчетливо строили свои корабли как можно больше с виду похожими на европейские. Багала, khotia и ganja обрели высокую транцевую корму, резную и позолоченную в подражание судам XVII в., ходившим в Индию. До недавнего времени местные корабли можно было иногда еще увидеть с ложными отверстиями для пушек, нарисованными по бортам. Португальцы, голландцы и англичане – все они построили на Востоке судоверфи и ввели европейские методы крепления. В парусном вооружении арабы придерживались своих традиционных треугольных парусов, но другие судостроители начали производить корабли с прямоугольными парусами, особенно элегантные бриги и бригантины с Мальдивских островов, которые все еще регулярно приходят в Коломбо. Парусные корабли по-прежнему осуществляют значительный объем грузоперевозок в Индийском океане, а некоторые небольшие порты представляют собой живые музеи, полные мелкомасштабных моделей кораблей, на которых европейцы осуществили вооруженный захват торговли на восточных морях в XVII в.

Теперь мы должны немного вернуться назад во времени и кратко описать подвиги исследователей, которые искали новые пути на Восток и не сумели найти их. В первой половине XVI в. большие реки, которые, как казалось, давали надежду на выход к Тихому океану, были одна за другой исследованы и – с частичным исключением незначительной реки Чагрес на Панамском перешейке – оказались безнадежными. Солис обнаружил устье реки Ла-Платы в 1515 г., а в 1527 г. Себастьян Кабот исследовал эту реку достаточно подробно[60] до речных порогов у островов Апипе на реке Парана, но эти открытия не принесли сначала никому никакой прибыли, за исключением peruleiros и их покупателей в Верхнем Перу. В 1524 г. Верраццано, находившийся на службе у короля Франции, совершил свое первое задокументированное путешествие вдоль восточного берега Северной Америки между Флоридой и полуостровом Кейп-Код и исследовал устье реки Гудзон. Он возвратился с докладом об узком перешейке между Атлантическим и Тихим океаном, который оказал влияние на некоторые карты того времени, но который опровергли последующие исследования. Однако французское правительство продолжало свои попытки, и в 1534 и 1535 гг. за королевский счет были снаряжены две экспедиции Картье. Картье был одним из самых талантливых, скрупулезных и бесстрашных исследователей XVI в. В 1534 г. он отплыл из Сен-Мало к заливу Бонависта на остров Ньюфаундленд и провел тщательное исследование северного побережья Ньюфаундленда; затем он проплыл через пролив Белл-Айл и, несмотря на постоянную опасность от плавучих льдов, изучил берега и Лабрадора, и Ньюфаундленда этого пролива; а еще он исследовал залив Святого Лаврентия до западного берега острова Антикости. В сентябре, в следующем, 1535 г. Картье снова пересек океан и отважно поплыл вверх по течению реки Святого Лаврентия до тех мест, куда могли заходить корабли – до Лашенских порогов, неподалеку от того места, где позднее будет построен Монреаль, и старательно собирал у местных жителей информацию, которая показала, что река Святого Лаврентия – именно река, а не пролив. Картье и его люди перезимовали на реке, пережив неизбежные трудности – стужу и цингу, хотя в какой-то степени они облегчили для себя течение болезни тем, что пили настой из хвои какого-то дерева – вероятно, тсуги, которую им показали индейцы. В мае 1536 г. французы отправились на родину, проплыв мимо острова Антикости и острова Кейп-Бретон, а затем через Атлантический океан в Сен-Мало (16 июля 1536 г.). Все это плавание было выдающимся достижением.

Французское правительство было первым правительством на севере Европы, которое стало строить серьезные планы постоянного заселения незанятых частей Америк, что было как целью само по себе, так и средством дальнейшего продвижения будущих плаваний на Восток. Несмотря на свое разочарование в том, что он не нашел «пролив в Китай», и тяжелый опыт зимовки, Картье заметил, что индейцы обрабатывают почву, и сообщил о явной плодородности почвы в бассейне нижнего течения реки Святого Лаврентия. Его третье плавание в 1541 г., снова состоявшееся при содействии королевской власти, имело своей целью колонизацию. Гугенот Роберваль был послан туда губернатором с указаниями создать поселение, обратить местных жителей в христианство и продолжить поиски пролива. Несколько сотен мужчин и женщин уехали в новую колонию, но ни опыта, ни имевшихся у французов ресурсов было еще недостаточно для такого предприятия, и выжившие вскоре вернулись во Францию. Эта первая попытка колонизации северных регионов Америки полностью провалилась, хотя не так неизбежно, как поиски пролива.

Если это не река Святого Лаврентия, то тогда, быть может, он находится дальше на север – для мореплавателей и географов-теоретиков, которые по привычке использовали глобус, казалось очевидным, что должен существовать более прямой путь в Китай через Арктику, чем вокруг мыса Доброй Надежды. На большинстве карт XVI в. Арктика изображена как открытое море с большими, но далеко отстоящими друг от друга островами. Тогда мало было известно об огромной протяженности северного ледникового покрова. Моряки утверждали, что тропики оказались судоходными вопреки всем ожиданиям; так почему не Арктика? Немалое число плаваний было спланировано в Англии и профинансировано специальными синдикатами во второй половине XVI в., чтобы искать пути либо на Северо-Запад, либо на Северо-Восток. Из двух вариантов первый имел более весомую поддержку в лице и древних, и современных им географов. Убедительное произведение Хамфри Гилберта Discourse на эту тему представляет впечатляющий список авторитетных источников. Реальные поиски, которые начались с первого плавания (в 1577 и 1578 гг.) Фробишера в 1576 г., были еще одной историей о героизме, недостижении главной цели и позднее об успешных результатах в неожиданных направлениях. Фробишер утверждал, что нашел пролив, но на самом деле это был глубокий фьорд, теперь известный как залив Фробишера. Он также нашел множество часто стоящих массивных черных скал, которые он и его спутники сочли золотоносными. Фробишер совершил еще два плавания в этот же регион, и его третья экспедиция, как и третья экспедиция Картье, должна была создать колонию, однако колония не была основана, пролив не был найден, а золота в «руде» из скал не оказалось.

Работу Фробишера продолжил (ей не препятствовали открытие золотой руды или планы колонизации) Джон Девис – сосед и знакомый Гилбертов, совершивший свои исследовательские плавания по лицензии, выданной Адриану Гилберту. Его внимание было сосредоточено главным образом на море, которое отделяет Гренландию от Северо-Американского архипелага. Девис был одним из самых выдающихся моряков своего времени, великим экспериментатором и создателем инструментов, автором одного из лучших и оригинальных пособий по практической навигации XVI в. «Секреты моряка». Он таюке написал книгу о плавании на Северо-Запад – «Гидрографическое описание мира», и его влияние можно увидеть в «новой карте» Хаклюйта и на прекрасных глобусах Молиньё. Создание английской школы мореходов было в основном результатом интереса к северо-западному пути на Восток, и Девис во многом определил ее характер. Он сильно расширил знания об арктических морях и получил известность как искатель пути на Восток в направлении, где, если бы не льды, его можно было бы найти. Следующим по времени был Генри Гудзон, который в 1609 г., совершая плавание по поручению правительства Нидерландов, исследовал реку, которая носит его имя. Во время своего последнего плавания в 1610 г. он проник в Гудзонов пролив. Сам пролив не был новым открытием – и Фробишер, и Девис отмечали вход в него, – но Гудзон был первым, кто проплыл его и попал в огромный залив за его пределами. Он был избавлен от разочарования узнать позднее, что это пролив в Тихий океан, потому что его команда, пережив тяготы зимовки на берегу залива, взбунтовалась и отправила Гудзона в небольшой лодке в море на произвол судьбы умирать от холода и голода. Бунтовщики с трудом добрались до Англии и распространили свою версию своих приключений, из которой все сделали вывод, что Гудзону сопутствовал успех в его поисках. В 1612 г. люди, которые финансировали его плавание, создали «Компанию лондонских купцов, отыскавших Северо-Западный проход» и в таком качестве снарядили несколько экспедиций, чтобы завершить работу Гудзона и открыть торговлю через южные моря. На протяжении последующих 20 лет капитаны, нанятые компанией, занимались бесплодными – или казавшимися бесплодными – исследованиями берегов Гудзонова залива и моря Баффина. Все эти люди – Байлот, Баффин, Баттон, Фокс, Джеймс – увековечены в названиях мысов, заливов и островов в арктической Америке. Помимо прироста географических знаний, главным практическим результатом их работы было открытие в Гудзоновом проливе и Гудзоновом заливе «черного хода» к богатейшему в мире региону, производящему меха, который в других обстоятельствах был бы монополизирован французами. В конце XVII в. этот огромный и пустынный арктический залив станет местом авантюрной и выгодной торговли, а также горячо оспариваемым международным водным путем.

Поисками Северо-Западного прохода, за исключением Картье, занимались в основном англичане, соответствующими поисками на Северо-Востоке на более поздних этапах – голландцы и датчане, но они были инициированы английской компанией, и англичане сыграли в них значительную роль. Первым главой «Компании купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и доселе морским путем не посещаемых» был старый Себастьян Кабот, который, хотя и родился в Англии, когда-то был «главным лоцманом» в Испании и остался живым связующим звеном между морской эпохой Возрождения Средиземноморья и моряками эпохи королевы Елизаветы. Кабот жил памятью о достижениях его отца. После своих собственных разочарований в плаваниях на Северо-Запад и к Ла-Плате, в преклонных годах он был полон решимости увидеть исследования на Северо-Востоке. В 1553 г. компания отправила флотилию из трех кораблей под командованием Хью Уиллоуби с ясно выраженным намерением плыть в Китай северо-восточным путем. Стоит привести названия кораблей за их доблестный, хоть и неуместный оптимизм: Вопа Speranza, Bona Confidenza и Edward Bonaventura. Вблизи Лофотенских островов шторм раскидал корабли. Два из них, включая флагманский корабль Уиллоуби, зашли в узкий морской залив где-то вблизи мыса Нордкап[61]. Там корабли оказались скованы льдом, и их команды умерли от холода. Однако Edward Ричарда Ченслора (штурман Стивен Барроу) вошел в Белое море и достиг Архангельска. Там Ченслор впервые узнал о могуществе и богатстве русского царя Ивана IV Грозного, и после препирательств с местными жителями он и некоторые его офицеры отправились в удивительное путешествие на санях, запряженных лошадьми, зимой из Архангельска в Москву (по пути встретив гонца, передавшего царское приглашение).

Россия в то время была почти полностью изолирована от других цивилизованных стран. Она была окружена кочевыми народами с юга и востока, у нее не было никакого сообщения с агрессивной католической Польшей на западе, а ее единственное морское побережье на севере было покрыто льдом большую часть года[62]. В этой изоляции Иван Грозный и его предшественники Василий III и Иван III в значительной степени добились порядка и национального единства на территории всей Великой России. В его царстве были свои собственные каналы снабжения восточными товарами по большим рекам, которые впадают в Черное и Каспийское моря, но его единственная связь с Европой осуществлялась посредством кораблей Северной Немецкой Ганзы. Так уж случилось, что отношения с ганзейскими городами были разорваны по политическим причинам незадолго до прибытия Ченслора, и Москва страдала от последовавшей за этим нехватки импортируемых промышленных товаров, особенно шерстяных тканей и, больше всего, оружия разных видов. Англия производила многие товары и была постоянным рынком для мехов, пеньки, меда и много другого, которые производила Россия. По этим причинам английские путешественники были вдвойне желанными гостями как цивилизованные иностранцы и купцы. Ченслор, который был как опытным дипломатом, так и прекрасным моряком, был принят с пугающим царским гостеприимством. Его визит привел к началу торговли и длинной цепочке обменов дипломатами, дойдя даже до осторожных предложений союза между государствами и брака между монархами. (Ченслор утонул на обратном пути у берегов в Шотландии, но сопровождавший его царский посол Непея выплыл после кораблекрушения и добился в Лондоне таких же льгот для русских, какие англичане получили в Москве.)

Торговля между Англией и Россией так и не выросла сильно в XVI в., несмотря на хорошее начало. Московская компания, образованная для ее осуществления, вскоре столкнулась с трудностями. Путешествие в Россию было слишком долгим и трудным, а риски были слишком большими. Но это не умаляет успех Ченслора. Его плавание было одним из больших первооткрывательских плаваний англичан, но оно мало способствовало решению проблемы нахождения северо-восточного пути в Китай. Последующие попытки найти этот путь совершали капитаны, находившиеся на службе компании, а ближе к концу этого века – ряд голландских исследователей, из которых самыми выдающимися были Линсхотен, уже знаменитый своим знанием Востока, и Виллем Баренц (Барентозан), который в 1596 г. открыл остров Медвежий и Шпицберген[63], а оттуда поплыл на восток к архипелагу Новая Земля, где ему пришлось перезимовать в доме, построенном из плавника – леса, прибитого к берегу. Эта первая зима, проведенная в полной полярной темноте, была суровым испытанием, но люди Баренца сумели выжить (из семнадцати зимовавших умерли двое), питаясь мясом медведей и песцов. Почти все болели цингой. Они с огромным трудом возвратились в Амстердам в 1597 г.[64] На протяжении многих лет Новая Земля, остров Вайгач и устье реки Оби, впадающей в Карское море, представляли собой самую дальнюю полярную границу на востоке. Льды останавливали все дальнейшее продвижение. Голландцы продолжали поиски до 1624 г., но их плавания в результате помогли лишь сбору информации о Шпицбергене, Новой Земле и северном побережье России. Эти знания были полезны на самом деле не для торговцев пряностями, а для китобойных судов. И английская Московская компания, и различные голландские концерны были заинтересованы в китовом промысле. Неуклонному развитию арктической ловли китов в конце XVI в. – начале XVII в. и созданию процветающего Тгаапкокегу — большого, хоть и примитивного, предприятия по производству китового жира в Смеренбурге на Шпицбергене во многом способствовали сообщения искателей северо-восточного прохода в Китай[65].

Точные знания об арктических морях и береговой линии стало возможно получить только сравнительно недавно с помощью самолетов и ледоколов[66]. Плавания, совершенные в XVI–XVII вв. в поисках прохода на северо-восток или северо-запад, полные фантазий, смелые и все более исчерпывающие, все потерпели неудачу[67], но неудачу лишь в плане достижения прямой цели. Они сильно расширили географические знания, обогатили опыт судовождения и прибавили мореплавателям уверенности. Те, кто принимал в них участие – а в их число входили некоторые самые лучшие моряки того времени, – нашли новые земли и открыли новую торговлю, которую их преемники развили и использовали.

Глава 13

Рыболовство, торговля мехами и создание колоний

В конце XVI в., как и в его начале, единственными колониями в Америках были колонии Испании и ее вассала – Португалии. Никакие другие европейцы не добились ничего в плане основания постоянных поселений. Немногие из них рассматривали подобную возможность как стоящую усилий. Опыт войны с Испанией в водах Америки, однако, привел голландцев, англичан, французов – по крайней мере, тех немногих среди них, которые были заинтересованы в Америке, – к одному выводу: только путем создания постоянных поселений они могут обеспечить себе стабильную долю прибылей в Новом Свете. Явно не было надежды заставить испанское правительство разрешить регулярную торговлю с занятыми частями Америки. Все открытые попытки военным путем отнять у Испании колонизированную американскую территорию провалились. В мирное время нельзя было ожидать, что серьезные инвесторы будут регулярно финансировать контрабандные предприятия, а еще меньше – пиратство. Единственным решением – но не уступкой притязаниям Испании на монополию – для государств Северной Европы казались захват и колонизация незанятых территорий в Америке, где можно было бы добывать серебро, валить лес и выращивать для себя сахарный тростник. Стратегические и коммерческие соображения указывали в этом же направлении. Нужно было найти выход из невыносимого положения – ситуации, в которой Испания благодаря монополии на американские сокровища и восточную торговлю могла, очевидно, финансировать войну в любом месте в Европе и вмешиваться во внутренние дела любого европейского государства. Если – как надеялись англичане – будет найден северный путь на Восток, который сделает старый путь в обход мыса Доброй Надежды невыгодным и ненужным, то колонии в Америке понадобятся как перевалочные пункты. А если – как считали большинство голландцев и некоторые англичане – война с Испанией будет постоянной и неизбежной составляющей протестантской политики, то тогда американские поселения все равно могут оказаться ценными как базы, с которых можно будет оказывать постоянный нажим на источники благосостояния Испании и конвои, которые доставляли ей ее богатства из Америки.

Правительства, инвесторы и общественность в Северной Европе в целом принимали эти аргументы медленно и неохотно. Для правительств, ведущих войну, долгосрочная конструктивная политика колонизации казалась непривлекательной по сравнению с более быстрыми доходами и большими дивидендами, которые можно было получать, совершая быстрые нападения на Испанию и ее колонии. Без руководящей, защищающей и иногда ограничивающей политики правительства попытки колонизации в те времена, как и всегда, имели мало шансов на успех; но в XVI в. организация и поддержка со стороны правительства никогда не шла дальше примитивного побуждения противодействовать Испании везде, где она претендовала на власть. Создание колонии и поселений было просто фланговыми маневрами в нападении на Испанию, представляли второстепенный интерес, и их всегда можно было прекратить в критической ситуации. Инвесторы аналогичным образом в большинстве своем не видели своей выгоды в заморских колониальных предприятиях, которые в лучшем случае потребовали бы большого капитала и медленно давали бы прибыль. Вест-Индия, безусловно, привлекала авантюристов, но, как и их правительства в военное время, они находили сферу приложения своей энергии скорее в совершении нападений и грабежей, нежели в колонизации. В мирное время их предприимчивость опускалась до контрабанды или пиратства. Надежда разжиться чужим добром была достаточно высока, чтобы вызвать нехватку капитала для более созидательных попыток, что мешало и торговцу, и предполагаемому поселенцу, делая их возможными объектами грабежей налетчиков. Колонизация Карибского бассейна была, безусловно (а более отдаленных материковых регионов вероятно), опасным предложением, на котором инвесторы могли потерять свои капиталы, а поселенцы – свои жизни или свободу в случае возмездия со стороны Испании. Люди, которые помнили о судьбе французов во Флориде, вряд ли стали бы вкладывать деньги в другие предприятия подобного рода. Даже если и нашлись бы такие инвесторы, а правительство гарантировало бы свою поддержку, все еще оставался открытым вопрос о том, откуда должны были прибыть колонисты. В Англии и Нидерландах, в отличие от Испании веком раньше, не было излишка нуждающихся и ищущих применения своих умений воинов, которые не видели своего будущего на родине и были готовы попытать счастья в других краях. Да, в Англии существовала проблема рабочих рук для обработки земли, которая становилась все острее, но и фермеры-эмигранты, и те, которые стояли выше их на социальной лестнице и хотели иметь недорогие поместья, могли найти поле деятельности и ближе к дому, в Ирландии. Ирландия больше, чем Америка, поглощала колонизационную энергию Англии в эпоху Елизаветы.

В таких обстоятельствах энтузиазм в отношении проектов колонизации заморских территорий был на много лет неизбежно ограничен небольшими группами людей, воображение которых захватывала Америка и которые были более дальновидными и менее острожными в этом вопросе, чем обязаны были быть их правительства. Во Франции это были в основном гугеноты, люди вроде Роберваля, который отважился уехать в Канаду, Вильганьон – в Бразилию, Рибо и Лодоньер – во Флориду, – это были люди, у которых были очень веские причины ненавидеть Испанию. Их главным покровителем, оказывавшим им поддержку, был Колиньи, скорейшей смерти которого Филипп II по этой и многим другим причинам сильно желал. Они не могли ожидать и, безусловно, не получали постоянной и значительной помощи от правительства Франции. Убийство Колиньи и долгие невзгоды кровопролитной религиозной войны вскоре после начала нового, XVII в. положили конец серьезным планам Франции по колонизации Америки.

В Англии энтузиастами переселения в Америку была вполне определенная группа людей, самыми известными именами в которой были Хемфри и Адриан Гилберты, Фробишер, Гринвилль и Роли (Ролей, Рэли). Это была очень тесно сплоченная группа; почти все они были из Юго-Западной Англии, связанные узами соседства, крови и брака, равно как и идеями протестантизма и общими интересами. Это были хорошо образованные люди, обладавшие свойственными эпохе Возрождения живой любознательностью и изобретательностью, которые поздно появились в Англии, когда она уже теряла свою силу в Средиземноморье. В их круг знакомых входили мыслитель и ученый, мореход Джон Девис, эксцентричный, но прекрасный математик и астролог Джон Ди и, наверное, самые влиятельные из всех – мастера убедительной прозы старший и младший Ричарды Хаклюйты. У некоторых из них, особенно Хемфри Гилберта, были друзья среди французских гугенотов. Большинство из них в то или иное время имели интересы в Ирландии и опыт участия в ирландских делах. Книга Discourse Гилберта была написана или, по крайней мере, переработана в периоды службы ее автора в Ирландии; и, вероятно, пример Франции и опыт колонизации Ирландии навели его на мысль о возможности организовать поселение вдали от родины. Для выходцев из Юго-Западной Англии с их интересами в Ирландии было характерно то, что все они были поборниками проекта поиска Северо-Западного прохода на Восток в противовес лондонцам Московской компании, которые связывали свои надежды с открытием северо-восточного пути. Их главным сторонником в правительственных кругах был Фрэнсис Уолсингем, который всегда был приверженцем «прогрессивной» политики в отношении Испании. От королевы они видели симпатию и живой интерес, но очень мало практической поддержки и помощи.

Люди в эпоху королевы Елизаветы были богаты идеями. Они разрабатывали столь многосторонние и сложные планы, что ни один проект нельзя было довести до конца. Случайные геологоразведочные работы с целью поиска драгоценных металлов вышли из моды после того, как Фробишер потерпел фиаско, однако поиски Северо-Западного прохода на Восток продолжались. Вместе с ними строились планы создания однотипных поселений – одного, возможно, на Ньюфаундленде или в бассейне реки Святого Лаврентия, а другого – в окрестностях Нового Альбиона, основанного Дрейком, которые можно было соединить, когда будет найден северо-западный путь. В качесте альтернативы или дополнения можно было основать поселения на атлантическом побережье Северной или Южной Америки за пределами Карибского бассейна, но достаточно близко, чтобы они служили базами для военно-морских нападений. Были планы ведения торговли и рейдерских захватов в Тихом океане, куда Дрейк показал путь, но, возможно, основанные на колонизации незанятой части тихоокеанского побережья Южной Америки. Некоторые смельчаки, включая Гилберта и – в более практическом плане – Дрейка, выступали за лобовые атаки с целью захвата и колонизации островных баз в самой испанской части Карибского моря. Но все сочли это последнее предложение слишком уж смелым. Большинство рассудительных мужчин и одна, безусловно, благоразумная женщина (королева Елизавета) решили, что сначала желательно основать новые колонии вне досягаемости испанцев. Даже в обстоятельствах, когда Францию разрывала религиозная война, а мятежные Нидерланды отчаянно оборонялись от испанских армий в своей собственной стране, у английских колонизаторов был выбор в виде тысяч миль Атлантического побережья. Помимо очевидных соображений, вроде безопасных якорных стоянок, при выборе места колонии руководствовались двумя главными требованиями: наличие надежного источника продовольствия, получаемого либо от местных жителей (если таковые были), либо благодаря труду самих колонистов на земле; и известное наличие – в разумных количествах – какого-нибудь товара, ценного для Европы, который при экспорте туда мог приносить доход колонистам и отдачу учредителям на вложенный капитал. Такие факты, как плодородная почва и здоровый климат, в XVI в. были в основном предположениями. Некоторые выбранные места оказались впоследствии менее плодородными и гораздо более вредными для здоровья, чем казались на вид, а в поисках ценной продукции англичане во времена королевы Елизаветы часто проявляли себя легковерными людьми. Сэр Хемфри Гилберт, который первым из них спланировал и возглавил серьезную попытку основать колонию, вероятно, послушался здравого инстинкта в своем последнем плавании – единственном плавании в Америку, в котором он добился практических результатов, – сосредоточившись на Ньюфаундленде. По крайней мере, огромное изобилие рыбы в водах Ньюфаундленда было установленным фактом, который гарантировал надежный источник пропитания и приемлемый товар для экспорта в Европу.

С начала века рыбные места постоянно эксплуатировались португальцами и испанцами (французами, нормандцами и бретонцами), англичанами, голландцами и скандинавами. По мере того как в этой торговле увеличивалось количество кораблей, ее характер изменился с немедленной продажи свежепойманной рыбы на торговлю через больший промежуток времени гораздо больших количеств сушеной, соленой и копченой рыбы. Рыбаки строили временные убежища на берегу в летние месяцы, чтобы починить сети, закоптить или засолить улов. На территориальные притязания Португалии никто не обращал внимания. Берега Ньюфаундленда и залива Святого Лаврентия стали регулярными сезонными стоянками крепкого и независимого космополитичного рыболовного сообщества. Такое развитие событий оказало важное и долгосрочное воздействие и на саму Европу, и на историю европейской экспансии. Одним последствием был неуклонный рост числа кораблей и людей, пригодных для долгих и опасных плаваний по океану. Рыбаки часто нанимались матросами в исследовательские плавания и, вероятно, были очень ценными работниками. Подвиг маленького судна, подобного «Белке» Гилберта, – оно было водоизмещением меньше 10 тонн и имело команду лишь из 11 человек, – которое в 1580 г. в одиночку пересекло Атлантический океан и благополучно вернулось назад, по праву вызывает восхищение как подвиг искусства судовождения; но следует помнить, что рыболовецкие суда – некоторые из них, вероятно, не больше по размеру – совершали такие плавания регулярно каждый год. Помимо искусства судовождения, импорт огромных количеств трески был сам по себе значительным экономическим событием на континенте, где многие люди часть года жили на грани голодной смерти. Рыбацкие лагеря также стали центром бартерного обмена с местными жителями, так что торговля мехами возникла как выгодная побочная отрасль рыболовства. Однако полгода эти лагеря пустовали, и одним из мотивов в планах замены сезонных лагерей постоянными поселениями было желание увеличить полезную продолжительность сезона. Такие планы возникли не в рыбацкой среде; владельцам рыболовных судов обычно не нравились планы создания колоний в Северной Америке, жители которых могли бы конкурировать с сезонными рыбаками, имея возможность ловить рыбу большую часть года. Тем не менее, так как торговля была международной по своему характеру, предъявление территориальных прав какой-нибудь европейской державой могло быть с радостью встречено по крайней мере теми рыбаками, которые были подданными этой державы.

Груз рыбы был ценной и хорошо продаваемой добычей. Рыболовецкие суда ходили в море вооруженными, чтобы защищать свой улов от каперов из Дюнкерка (принадлежавшего в это время Испании) и других пиратов, которые были для них как акулы для сельди. Считалось, что английские рыбаки то ли по причине своей численности, то ли своего вооружения были доминирующей группой в этих рыболовецких лагерях. Безусловно, когда флотилия Гилберта появилась в 1583 г. в гавани Сент-Джонс острова Ньюфаундленд, неофициальным «адмиралом» гавани был английский шкипер, а лагеря имели эффективную организацию, и в них царил порядок. После некоторого колебания Гилберт предъявил свою жалованную грамоту, полученную от королевы, был принят достаточно учтиво своими соотечественниками, и другие рыбаки не возражали. Возможно, им понравился этот спектакль, и они не приняли его всерьез. Гилберт поднял королевский герб, провозгласил себя губернатором и землевладельцем под властью королевы, опубликовал примерный свод законов и сдал в аренду земли прибрежной зоны тем, кто за ней обратился. Он не производил никаких выплат, только раздавал обещания будущего покровительства за продовольствие, которое он реквизировал. Это официальное вступление во владение не имело никакого – или очень небольшое – практического значения для жизни в лагерях на протяжении нескольких лет, но никто всерьез не оспаривал его, и Ньюфаундленд стал первым английским владением в Новом Свете.

Ньюфаундленд был лишь частью колонизационного плана Гилберта. Жалованная грамота от 1578 г., по которой он совершал свои плавания, была составлена в очень общих фразах и давала юридические полномочия на осуществление сложной сети связанных между собой проектов. Некоторые права, включенные в эту грамоту, были проданы для того, чтобы оплатить плавание на Ньюфаундленд, но сам Гилберт и его сподвижники, очевидно, надеялись, помимо всего прочего, основать колонию значительно южнее, на длинном побережье между островом Кейп-Бретон и мысом Хаттерас. У самого Гилберта, несмотря на все его воображение и энергию, не было ни капитала, ни, вероятно, характера, необходимых для успеха в таком проекте; но его энтузиазм и письма побудили других продолжить его дело. Он пропал в море вскоре после отплытия с Ньюфаундленда, но в течение года после его смерти Уолтер Роли получил жалованную грамоту, аналогичную грамоте Гилберта, и энергично готовился создавать поселения в обширном прибрежном районе, получившем с одобрения королевы от англичан название Виргиния. Разведывательное плавание было совершено в 1584 г., а в 1585 г. Гринвилл по поручению Роли основал колонию из ста с небольшим человек на острове Роанок вблизи побережья современной Северной Каролины.

Плавания к Роаноку были самыми постоянными, организованными и имевшими самую хорошую поддержку от североевропейских учредителей попытками, совершенными до этого времени, с целью создать поселения в Америке. Они были неудачными по ряду причин. Необходимый капитал, хотя он и был щедрым по меркам того времени, поступал главным образом из частных состояний и займов искателей приключений, и его было недостаточно для того, чтобы обеспечить беспрерывное снабжение продовольствием и подкреплениями, необходимыми в первые годы. Колонисты, одержимые поисками ценной продукции, пренебрегали тяжелой работой по расчистке земли и ее культивации. Индейцы в тех местах были дикими первобытными людьми, а их примитивное сельское хозяйство не могло обеспечить избыток продовольствия, достаточный для удовлетворения спроса колонистов, так что отношения, хорошие сначала, вскоре стали озлобленными и раздраженными. Дисциплина, за исключением того времени, когда в колонии присутствовал сам Гринвилл, была плохая. Вдобавок все это предприятие велось вопреки враждебному отношению испанцев, которое, хотя ни разу не приняло форму открытого нападения, влияло на колонию многими другими косвенными способами. В 1585 г. Гринвилл по дороге на родину еще мог заходить в небольшие гавани на Эспаньоле и покупать домашний скот для своей колонии, но в том же самом году Дрейк совершил свой самый крупный налет в Карибском море. Следовало ожидать жесткого возмездия от испанцев, а широкомасштабная война была лишь вопросом времени. Именно Дрейк на обратном пути увез домой первую партию встревоженных и лишенных мужества колонистов. Неизбежность войны по соображениям безопасности выдвигала необходимость держать в секрете местонахождение, количество людей и специализацию колонии. Ее создатели не могли обнародовать подробности или использовать ресурсы печатной пропаганды, как это делал раньше Гилберт, чтобы просить о помощи. Сам Роанок, расположенный среди опасных отмелей и узких заливов, при отсутствии укрытой гавани и ограниченный в пространстве, был неподходящим местом для колонии; но у него было одно достоинство: испанцам было трудно его найти, что было одной из причин, по которым колонисты держались за него, вместо того чтобы перебраться, как того желали инвесторы, на побережье Чесапикского залива. В 1587 г. все еще с большими надеждами была отправлена вторая партия колонистов, но угроза вторжения Непобедимой армады помешала Гринвиллу отплыть со свежими припасами на следующий год, и, когда экспедиция наконец достигла Роанока в 1590 г., колония уже исчезла почти без следа. Это предприятие положило начало традиции. Судя по отчетам, опубликованным Хаклюйтом и другими, – так как после 1588 г. необходимость в скрытности прошла, – оно доказало, что англичане способны при благоприятных обстоятельствах создавать постоянные поселения. Оно также дало нам первые ценные описания первобытной Америки в рисунках Джона Уайта растений, рыб и людей и на его картах – самых лучших картах, сделанных кем-либо из европейцев, любой части Северной Америки, и в первую очередь в книге Хариота «Краткий и правдивый отчет о найденной земле Виргинии». Здесь нет никаких баек путешественников или невероятных чудес, только подробный, точный и упорядоченный рассказ о земле, ее флоре, фауне и населявшем эту землю народе, какими они предстали перед глазами человека с научным складом ума.

«Самая греховная вещь на свете – бросать или покидать когда-то успешную колонию, так как, помимо бесчестья, есть еще виновность крови многих сочувствующих людей». Это слова Бэкона, который ненавидел Роли, но в тех обстоятельствах трудно представить, что еще можно было бы сделать. Надежда на то, что колонисты выжили, сохранялась, но в 1592 г. Роли, уже лишенный уверенности, утратил доброе расположение королевы, без которого он мало что мог сделать. На протяжении 1590-х гг. все ресурсы страны поглощала в основном война. Коммерческие интересы сильно переместились в сторону каперства, энтузиазм в отношении колониальных поселений угас. Именно с надеждой возродить его в 1601 г. Хаюпойт опубликовал свое сильно расширенное издание «Книги путешествий». Мы обязаны Хаклюйту сохранением почти всего того, что нам известно о первых плаваниях в Америку. Он был фигурой, связующей две волны колонизации Виргинии, неудачные попытки 1580-х гг. и попытки, которые увенчались созданием постоянных поселений после начала следующего века. Он посвятил себя проекту создания постоянных поселений в Америке, будучи пропагандистом, обладающим настойчивостью, воображением и силой. И он обладал знаниями и добросовестной точностью, которая была на голову выше обычных редакционных стандартов того времени. Он был чрезвычайно уважаемым человеком. Как и Роли, только более счастливо, он дожил до того времени, когда мог увидеть, что проекты, к осуществлению которых он стремился, исполнились.

Пропаганда была жизненно важной для создания колоний и для англичан, и для голландцев в начале XVII в., гораздо более важной, чем она была для испанцев в начале XVI в. Почти все английские колонии были основаны в местах, где или не было местного населения, или оно было редким и первобытным, достаточно многочисленным, чтобы временами быть опасным, но слишком диким, чтобы использовать его как рабочую силу. Это был вопрос необходимости, а не выбора. Испанцы уже владели большей частью территорий, где существовал труд послушных местных работников. Поэтому английским инициаторам колонизации нужно было переселить на американскую землю целые общины с полностью европейской рабочей силой. Нужно было как-то вынудить этих людей эмигрировать: заплатить за их переезд и транспортировку их орудий труда, инвентарь и первоначальные запасы продовольствия, поставляемые из Англии инвесторами. Риск, ответственность и расходы, как показали плавания на Роанок, были больше, чем частные лица могли обычно взять на себя. Было явно необходимо привлечь крупных городских торговцев с их капиталами и связями и, прежде всего, их гибким и относительно новым механизмом акционерных обществ, посредством которых значительное число людей могли вложить свои деньги, не рискуя собой лично. Еще труднее, хотя и необходимо, было вовлечь в это предприятие корону. Хаклюйт все это видел, хотя королева никогда не согласилась бы на это. Компании по колонизации нужны были: право собственности на землю, власть для управления колонистами, твердая гарантия дипломатической и военно-морской поддержки. Для всего этого необходима была официальная королевская хартия. Поэтому книги и памфлеты, изданные английскими инициаторами колонизации, имели три основные цели: привлечь денежные средства, желающих эмигрировать и ходатайствовать у правительства о поддержке.

Используемые аргументы носили религиозный, общественный, экономический и стратегический характер. Каждая компания по колонизации в любой европейской стране в век разведывательных исследовательских экспедиций заявляла о распространении христианского учения как своем главном побудительном мотиве. Джон Смит в Виргинии говорил своим последователям, что «обретение провинций добавляет владений королевской короне, а привлечение язычников к цивилизованной жизни и распространение истинной религии приносят славу Царю Небесному». Это была старая формула: служи Богу и богатей, которую понимал любой конкистадор, но североамериканские индейцы были не такими многообещающими новообращенными, как их мексиканские или перуанские современники, как это явствует из сдержанных описаний Хариота. Более того, протестантские общины в Северной Европе были слишком озабочены своим собственным положением на родине, чтобы у них оставалось много энергии для миссионерского служения за ее пределами. Обычай требовал включения религиозных аргументов; миссионерский мотив присутствовал всегда, но обычно он был второстепенным. Общественные аргументы были явно более привлекательными, хотя и показными. Англия во время правления Якова I страдала от широко распространившейся безработицы, вызванной главным образом огораживанием и сменой характера и местонахождения промышленности, и от быстрого роста больших городов, особенно Лондона. Экономисты того времени, не имея достоверной статистики, приходили к выводу, что страна в целом перенаселена, и многие из них рекомендовали колонии в качестве отдушины для излишнего населения. Вот одна цитата одного из многих экономистов Уильяма Вогана из его книги «Золотое руно» – эксцентричной, но проницательной экономической и общественной аллегории, опубликованной в 1626 г.: «Этот бизнес следует поддерживать ввиду общей густонаселенности Великобритании, – Воган был уроженцем Уэльса, иначе он написал бы «Англии», – каждый человек может сделать достаточно, чтобы самому о себе позаботиться, а у нас большая часть людей доведена до крайности, а многие живут за счет потерь других людей; у нас есть вымогатели, лжесвидетели, недобросовестные адвокаты, ловцы кроликов, воры, батраки, заключенные, торговцы пивом, нищие, поджигатели живых изгородей, чтобы мешать сельскому хозяйству, и им подобные люди, которые, возможно, окажутся нужными членами общества на Ньюфаундленде». Колонизация, если следовать этим рассуждениям, была рекомендована безработным как средство бесплатного проезда в Америку, получения работы по прибытии и, в конечном счете, клочка земли; правительству она была предложена как возможность избавиться от нежелательных и создающих проблемы людей.

Стратегические аргументы были двух видов. Был выдвинут антииспанский аргумент. В одной из петиций Виргинской компании говорилось о «неоценимом преимуществе, которое получит Англия в случае войны для совершения нападений на Испанскую Вест-Индию с территории этих колоний и для оказания помощи всем кораблям, в том числе военным, которые будут выходить с целью нанесения ответного удара». Это было знакомое предложение, привлекательное уже во время правления Якова I и немного старомодное. Более убедительным и более дальновидным аргументом – потому что он выражал нетерпеливое ожидание того времени, когда Испания больше не будет главным врагом, – был аргумент о создании военно-морских складов. В Англии давно уже ощущался недостаток елового дерева для мачт, смолы для конопачения корабельных швов и пеньки для снастей. В конце XVI в. дубовые каркасы и дубовая обшивка кораблей тоже уже становились дефицитными. Большая часть этих материалов поступала с Балтики, а доступу к ним могло препятствовать любое государство, которое контролировало берега пролива Зунд (Эресунн). Так что альтернативное снабжение военно-морского флота было очень мощным и привлекательным аргументом как в экономическом, так и стратегическом отношении, и в целом экономические аргументы были самыми мощными. Колонии должны были обогатить инвесторов и королевство, производя товары, которые пользовались спросом в Европе, обогатить корону с помощью таможенных пошлин и обогатить торговцев и производителей в Англии, служа рынком сбыта английской продукции. Этот последний аргумент несколько утратил свою силу, как только стали лучше известны разреженность и бедность населения Англии. Более привлекательным было утверждение, что колонии – будущие источники не только припасов для военно-морского флота, рыбы и мехов, но и тропических и субтропических предметов роскоши, даже золота, серебра и жемчуга. Самой поразительной особенностью всей этой экономической дискуссии является ее оптимизм, ее радостное предположение, что любая часть Америки может давать драгоценные металлы, что любой теплый край вроде Виргинии может выращивать виноград и тутовые деревья, лекарственные травы и приправы. Люди, придерживавшиеся меркантилистской точки зрения, естественно, приветствовали возможность импортировать такие товары из своих колоний вместо других стран и получать излишки продукции для реэкспорта в Европу.

Время было благоприятным для такого потока пропаганды. Договор от 1604 г. был первым признаком нарушения равновесия между Испанией и Англией в Северной Америке. Испанцы не признали бы публично никакого урезания их суверенных притязаний, но их попытки защитить свои владения в Карибском бассейне при ведении агрессивной войны в Европе истощили силы Испании до крайности. На деле они не могли надеяться оказывать большое влияние на Атлантическое побережье, и в Мадриде даже ходили разговоры о том, чтобы покинуть Флориду. С другой стороны, хотя король Яков I отказался признать права Испании на незанятые территории, он настаивал на признании владений, занятых должным образом. Вооруженные проникновения на испанскую территорию решительно не одобрялись. Инвесторы, которые годами оказывали поддержку каперству, вынуждены были найти новые точки приложения своим деньгам, и некоторые из них вложили их в колонизацию. Аналогичным образом число потенциальных эмигрантов неуклонно росло. В Англии цены были высоки, работу было трудно найти, земля была дорогая и обременена досадными землевладельческими ограничениями. Переезд в Ирландию привел лишь к разочарованию, озлобленности и войне, так что разум обнищавших, безземельных и недовольных обратился к континенту, который все еще, как любили говорить в то время, был девственным. Капитал, необходимый для эксплуатации богатств Америки, все еще недооценивался, равно как и усилия, которые придется затратить колонистам на расчистку и обработку земли, но впервые капитал, рабочие руки, возможность и организация совпали.

Виргинская компания была создана в 1606 г. и начала работать на следующий год в Джеймстауне, расположенном в Полосе приливов. Ее главным учредителем был сэр Томас Смит – этот дальновидный торговый магнат и неутомимый организатор, который участвовал во многих заокеанских предприятиях того времени – Московской компании, Ост-Индской компании, а теперь в Виргинской компании. Смиту доверяли и в Сити, и при дворе. Он служил казначеем компании в первые годы ее существования, год за годом находил деньги для того, чтобы посылать корабли с эмигрантами и необходимыми припасами до 1619 г., когда он был вытеснен с этой должности интригами Эдвина Сандиса. Успешное создание Виргинской компании больше его заслуга, чем кого-либо другого. Окончательная хартия, переговоры о которой Смит вел в 1609 г., была адаптированным вариантом уже знакомого типа документа, выдаваемого акционерным торговым компаниям. Общее управление компанией было доверено целой группе акционеров. Человек мог стать акционером компании двумя путями: во-первых, путем вложения денег, покупки акций. Акция стоила 12 фунтов стерлингов и 10 шиллингов – в такую сумму была оценена отправка одного колониста. Как вариант, он мог стать акционером, рискнув собой и эмигрировав в Виргинию за свой собственный счет вместе с семьей и слугами. Один человек – одна акция. После изначального периода общего труда земля должна была быть разделена среди акционеров независимо от того, эмигранты они или нет, пропорционально их капиталовложениям. Акционеры-эмигранты становились плантаторами и платили лишь небольшую квит-ренту компании. Ниже их на социальной лестнице были служащие, работавшие по договору, – люди, эмигрировавшие за счет компании или индивидуальных работодателей, обязавшись в обмен на это работать на них определенное количество лет в надежде на то, что по истечении их контракта они смогут сами стать арендаторами или даже свободными землевладельцами. К этому классу принадлежали большинство работников и многие ремесленники.

Руководители и инвесторы вообще рассчитывали получать дивиденды от квит-ренты, торговли на собственный страх и риск и пошлин на торговлю других коммерсантов. Однако на протяжении нескольких лет колонистам нечего было продавать; им приходилось преодолевать многочисленные трудности – даже с учетом помощи из Англии, – чтобы прокормить себя, обеспечить себе кров и защищаться. Многие из них умерли через несколько месяцев после прибытия, вероятно, в большей степени от заразных болезней, которые они привезли с собой, нежели непосредственно от тягот и голода. Смертность среди индейцев вызывала такую же тревогу. Любопытно, что в первых поселениях в 1580-х гг. люди были здоровы. Почти одновременная колонизация необитаемых Бермудских островов началась с несчастья – кораблекрушения по пути в Виргинию; и там колонисты были совершенно здоровы. Действительно, на протяжении некоторого времени число колонистов на Бермудах превышало численность колонистов в Виргинии, хотя верно и то, что своим процветанием с самого начала они обязаны неожиданной удаче, найдя на пляже огромный кусок очень ценной амбры. В Виргинии поселенцам редко сопутствовала удача. Они могли бы снова предаться отчаянию, если бы не энергичное руководство и связи Джона Смита в среде американских индейцев в самом начале их жизни на новом месте и не характер первых губернаторов – старых вояк, сторонников строгой дисциплины, которые заставляли своих людей расчищать и пахать землю вместо того, чтобы бродить по лесам, охотясь и стараясь найти золотые жилы.

От экономического угасания колония была спасена и даже достигла скромного благосостояния благодаря выращиванию одной-единственной культуры – табака. Искусству выращивания и заготовки табака англичане научились у испанцев в ходе плаваний в Вест-Индию. Королю и консерваторам в Англии табак не понравился как расточительный, пагубный и безнравственный наркотик, но на него был большой спрос, который на тот момент удовлетворял импорт из Испании. Правда, табачный лист из Виргинии был тогда хуже по качеству по сравнению с табаком, выращенным в Испанской Вест-Индии, но это был тот недостаток, с которым, по мнению меркантилистов-теоретиков, потребитель должен был смириться. Табак спас Виргинию, но не спас Виргинскую компанию. Компания ни разу не выплатила дивиденды и к 1623 г. обанкротилась. Самое худшее в ее банкротстве то, что она была не способна оказать достаточную помощь колонистам, а их бедственное положение видно из писем, которые они отсылали в Тайный совет. Фракционные ссоры среди директоров компании еще больше усугубляли ситуацию, а одна фракция, возглавляемая Эдвином Сандисом, пыталась перенести эти споры в парламент. Яков I быстро положил конец дискуссии на основании своего исключительного права и в 1624 г. сам начал quo warranto (лат. расследование правомерности каких-либо притязаний) судебное разбирательство с компанией. В результате хартия была отозвана, и Виргиния стала первой и на много лет единственной колонией короны. Расходы на королевскую администрацию соответствующим образом оплачивались из экспортных пошлин на табак.

Совет Новой Англии был сформирован в то же время, что и Виргинская компания. Его главой стал Фердинандо Горджес, аристократ-военный с запада Англии, человек большой энергии и честности, преданный, как и Роли, Хаклюйт и Смит, делу колонизации Америки. Еще он увековечен как основатель провинции Мэн. Однако почва в Новой Англии была грубая, каменистая, сильно заросшая лесом, а климат зимой был очень холодным. Совету сначала не удалось найти ни людей, ни деньги, чтобы начать колонизацию, и к 1620 г. он был уже готов сдать в аренду часть дарованных земель любому, кто поселился бы на них под его покровительством. В этом же году в водах Новой Англии появился корабль Mayflower (англ, майский цветок), который привез небольшую группу эмигрантов-пуритан вместе с их женами и иждивенцами, а также служащих по контракту. Это были скромные люди – представители отколовшегося религиозного братства, которые за несколько лет до этого события эмигрировали в Нидерланды по религиозным соображениям и там благодаря, вероятно, симпатиям Эдвина Сандиса к пуританам получили разрешение поселиться на северной части территории, принадлежавшей Виргинской компании. Они отплыли в Виргинию, но, сделав первую высадку на сушу вблизи полуострова Кейп-Код, решили остаться там и основать свое поселение в Нью-Плимуте. Узнав об этом, Совет Новой Англии сдал им в аренду участок на легких условиях. Поселение было маленьким и слабым. Отцам-пилигримам (английским колонистам) пришлось бороться не только с дикой природой и климатом, но и тяжким бременем долга, так как они эмигрировали на заемный капитал. Более того, у них были не разделявшие их взгляды соседи. Не все поселенцы в Новой Англии были пуританами, некоторые были негодяями. Например, торговец пушниной Томас Мортон и его товарищи прекрасно преуспели, занимаясь торговлей и пьянствуя с индейцами, питаясь в основном рыбой и дичью. Книга Мортона The New English Canaan (англ. Новая Англия – Земля обетованная) полна подробностей о птицах и диких зверях и презрения охотника к городу и выросшим в деревне пуританам. Эта конфронтация Реформации с некоторыми недостойными чертами эпохи Возрождения имела свою забавную сторону, но ром и огнестрельное оружие, которые Мортон поставлял индейцам, были реальной опасностью, и колонисты Нью-Плимута не имели над Мортоном никакой власти.

Несмотря на бедность и слабость Нью-Плимута, инициатива в Новой Англии оставалась у пуритан. Их положение в Англии становилось все хуже. С началом личной власти Карла I все надежды на пресвитерианство в церкви или парламентское правление в государстве угасли. В то же время война в Европе и несколько неурожайных лет на родине сделали экономические перспективы в Англии очень неопределенными. Многие влиятельные и богатые люди, симпатизировавшие пуританам, были готовы не только вкладывать капиталы в колонизацию, но и лично эмигрировать в места, где они могли создать церковь и Английскую республику на свой вкус. В 1629 г. могущественный синдикат, состоявший в основном из известных пуритан, получил в дар землю для поселения в Новой Англии и по королевской хартии стали Компанией Массачусетского залива.

Юридически новое предприятие напоминало Виргинскую компанию. Аналогичные правила регулировали права ее акционеров, учредителей и служащих по контракту; но в хартии была одна существенная особенность: она не требовала, чтобы руководство компанией оставалось в Англии. То, что этот документ получил все печати, имея такой пункт, удивительно само по себе. Юристы-пуритане на самом деле могли сплутовать в вопросах, в которых, по их мнению, участвует воля Божья, и они, безусловно, воспользовались невежеством официальных властей в области географии, серьезно нарушив права Совета Новой Англии; но ни оплошность, ни подкуп не кажутся достаточным объяснением. Однако какими бы ни были средства, но группа изворотливых бизнесменов фактически по хартии получила право сохранять собственность в Англии и официальный статус британских подданных, при этом обретая независимость и самоуправление в Америке. Соответственно тех учредителей, которые пожелали остаться в Англии, убедили продать свои участки земли, а оставшиеся акционеры со всем правлением компании, хартией, документами, капиталом и всем-всем покинули Англию вместе с приблизительно 900 колонистами и основали свою штаб-квартиру в Бостоне в провинции Массачусетс.

Как и в Виргинии, колонисты в Массачусетсе испытывали огромные трудности в первые годы, и смертность среди них была высокой. Как и в Виргинии, они преодолели все благодаря жесткой дисциплине. Однако эту дисциплину насаждали не старые вояки-губернаторы, присланные из Англии, а очень талантливый выбранный губернатор и магистраты под руководством священников бескомпромиссной и все более раскольнической церкви. Правящая олигархия, изначально состоявшая из акционеров, а затем из почетных граждан, которые также были членами церкви, состояла из узкомыслящих, иногда беспринципных, совершенно лишенных чувства юмора, но очень знающих свое дело людей. Она успешно узаконила в колонии коллективный труд в отличие от руководства в Виргинии, которое сначала сочло частное предпринимательство более эффективным; относилась свысока и запугивала многострадальных жителей Нью-Плимута; выдворила Томаса Мортона якобы за танцы вокруг майского дерева. Танцы вокруг майского дерева, конечно, с их намеком на культы плодородия и колдовство для пуритан в XVII в. не были поводом для веселья; но массачусетские пуритане безжалостно карали за любое противодействие или иную веру. Этот фактор имел некоторое значение при колонизации Новой Англии, так как многие, кто ссорился с правящей олигархией в Массачусетсе по вопросам политики или религии, изгонялись или спасались бегством, чтобы избежать еще худшего наказания. Эти люди основали новые поселения – Коннектикут, Нью-Хейвен, Род-Айленд, которые росли и скромно благоденствовали, хотя со временем и в Массачусетсе, и в Коннектикуте начали развиваться свои собственные империалистические устремления, и они стали поглощать более мелкие поселения.

Экспансия означала постепенный захват охотничьих угодий индейцев. Массачусетская компания со своей приверженностью букве закона была осторожна и прикрывала свои приобретения договорами о покупке. Пуритане никогда не были миссионерами-энтузиастами; большинство из них, очевидно, думали, что индейцы просто безнадежны. Как и испанцы, они иногда порабощали индейцев, захваченных во время подавления мятежа или пограничной войны, но, в отличие от испанцев, они не испытывали чувства отеческого долга оказывать цивилизующее влияние. Однако Массачусетская компания узаконила положения хартии, запрещавшие продажу огнестрельного оружия и алкогольных напитков индейцам. В этом вопросе христианская совесть и простое благоразумие были заодно. Нельзя сказать, что колонисты-пуритане забывали о совести, когда дело касалось индейцев; но их совесть была в основном недоброжелательна по отношению к ним. Они не эксплуатировали индейцев и не пытались как-то ассимилировать их, но по мере расширения своих ферм неумолимо изгоняли со своих земель.

Пуритане упорно сосредоточились на выращивании непосредственно необходимых и полезных для себя культур и не делали попыток встроиться в теоретическую схему, разработанную в Англии. Они избегали табака, но за 20 лет они стали производить излишки продовольствия и продавать их индейцам в обмен на меха. Они усердно ловили рыбу, ссорились и конкурировали с сезонными флотилиями, которые ловили ее для продажи на английском и европейских рынках. Часть трески, выловленной кораблями в Новой Англии, отправлялась в Старую Англию, часть – прямо на средиземноморские рынки, но большая ее часть потреблялась в Новой Англии населением, которое росло год от года. К началу Гражданской войны Массачусетс насчитывал 14 тысяч жителей и демонстрировал большинство черт независимого государства.

Не все северные колонии имели связи с пуританами. Желание иметь безопасные базы для рыболовства и торговли мехами вдохновило англичан на колонизацию Ньюфаундленда. Воган был главной движущей силой этого предприятия. Поселения на Ньюфаундленде сначала не были особенно процветающими или особенно значимыми и приводили к постоянным ссорам на предмет прав на береговую полосу; но они выжили и превратились в постоянную британскую колонию. Шотландское поселение сэра Уильяма Александера в Новой Шотландии имело более изменчивую историю. Сразу после ее основания в 1627 г. разразилась война между Англией и Францией. Новая Шотландия стала и долго оставалась спорной территорией между английскими и французскими поселенцами.

Французы начали колонизацию приблизительно одновременно с англичанами и заселяли те же самые места на Атлантическом побережье Северной Америки. Они не могли рассчитывать на дань с местного населения или с размахом использовать труд аборигенов, к тому же они не нашли драгоценных металлов; так что им пришлось обеспечивать себе пропитание сельским хозяйством, рыбной ловлей и торговлей мехами. Как и англичане, они прекрасно понимали важность власти на море и возможную ценность колоний как источников сырья и материалов для флотов; и как англичане, они использовали акционерные общества коммерческого типа для основания колоний. Хронология расширения Французской Америки тесно согласуется с английской историей. Действия двух стран наводят на мысль либо о сознательном копировании друг друга, либо о тактических контрдействиях, как на шахматной доске; а какая шахматная доска это была по размеру и разнообразию фигур! Французы, как и англичане, в XVI в. занялись исследованиями и каперством в американских водах. Французские рыбаки регулярно ловили рыбу в здешних прибрежных водах. Картье исследовал заливы Фан-ди и Святого Лаврентия, а Роберваль безуспешно пытался основать колонию. Генрих IV, как и Яков I, оказал материальную поддержку монополиям-колонизаторам в Америке, и французские компании первыми начали создавать постоянные поселения в начале XVII в. после окончания морской войны с Испанией. В 1605 г. группа французских гугенотов основала в Акадии – так они называли Новую Шотландию – Порт-Рояль[68]. В 1608 г. великий Шамплен – моряк, ученый, картограф, ставший позднее известным как исследователь Великих озер, – основал 3 июля 1608 г. французскую колонию Квебек. Акадия стала независимой колонией мелких фермеров, которые, как и фермеры в Новой Англии, со временем добились скромного благоденствия. Квебек, с другой стороны, был больше торговой факторией, чем колонией. Ее жители торговали с индейцами мехами, которые они на кораблях отправляли вниз по течению реки Святого Лаврентия во Францию. Их капитал, товары для торговли и большая часть продовольствия поступали из Франции. Их поддерживала Компания Новой Франции, которая была создана Ришелье и стремилась платить своим акционерам дивиденды из прибыли от торговли мехами. Английские и французские колонисты вскоре дошли до рукопашных схваток. В 1613 г. Виргинская компания организовала экспедицию, которая напала на Порт-Рояль и разрушила недавно созданную французскую колонию на побережье провинции Мэн. В 1627 г. шотландцы из Новой Шотландии захватили Порт-Рояль, а в 1629 г. английская эскадра перехватила французские корабли с продовольствием, шедшие вверх по течению реки Святого Лаврентия, и истощенный от голода Квебек сдался. Договор, заключенный в Сен-Жермен-ан-Ле в 1632 г., вернул обе колонии Франции. Английский король Карл I и его советники понятия не имели – откуда они могли знать? – о будущей важной роли реки Святого Лаврентия. Исследование и развитие Канады было предоставлено французским торговцам мехами и миссионерам-иезуитам.

Тем временем аналогичная англо-французская шахматная игра начиналась на неспокойных островах Карибского моря, где давний страх перед Испанией постепенно в XVII в. уступил фамильярности, которая породила несколько опрометчивое презрение. У Роли, разочарованного в Виргинии, возникла навязчивая идея – никак не меньше – найти легендарное царство на материковой части Гвианы, богатое золотом. Проведя годы при дворе и в Тауэре, Роли не очень годился в конкистадоры. Его опередил и перехитрил Антонио де Беррио-и-Орунья, старше его на двадцать лет. Попытки Роли пройти вверх по течению рек Гвианы в поисках Эльдорадо неизменно заканчивались неудачей и, в конце концов, привели его к смерти на плахе. Однако воодушевление Роли, выраженное в одном из его самых красноречивых посланий, передалось другим, и его соотечественники предприняли ряд попыток создать колонии.

Побережье Гвианы – болотистое, жаркое и кишащее возбудителями лихорадки – было особенно неподходящим местом для неопытных колонистов. Первые попытки англичан либо заканчивались неудачей, либо уничтожались испанцами; только голландцам удалось закрепиться на реке Эссекибо в 1616 г. и на реке Бербисе в 1624 г. Однако неудачи англичан имели важные косвенные результаты. Разочарованные или обездоленные колонисты в поисках альтернативных мест поселения случайно наткнулись на плодородные острова из числа Малых Антильских. Испанцы покинули эти острова главным образом из-за того, что им не понравился свирепый и непокорный народ, населявший некоторые из них. Высадка англичан на Доминику и Сент-Люсию была отбита этими карибами, но остров Сент-Китс был успешно занят английскими и французскими колонистами, которые действовали порознь, но сначала миролюбиво. Самым значительным из всех стало начало заселения в 1624 г. острова Барбадос, который тогда был необитаем.

Финансовая поддержка этих предприятий исходила от неофициальных коммерческих синдикатов, главными организаторами которых были Томас Уорнер – давний житель Гвианы, и Уильям Куртин – лондонский торговец со связями в Голландии. Как и в Новой Англии, хитрые организаторы пытались использовать незнание чиновников географии Америки, и результатом этого были частично перекрывающиеся дарственные. Чтобы вытеснить Куртина, люди Уорнера заручились поддержкой выдающегося, но бедствующего от безденежья придворного – графа Карлайла, который в 1627 г. получил от Карла I жалованную грамоту, согласно которой он стал лордом-собственником карибов. Так впервые появилась английская колониальная организация нового типа, установившая право собственности. Это было применением к Америке формы дарения, давно уже вышедшей из употребления в Англии, – квазифеодального дарения территории и передачи власти на ней выдающемуся представителю знати. Очевидно, любой пэр мог получить дар такого рода от королей династии Стюартов с большей легкостью, чем группа купцов. И возможно, считалось более правильным, что колонии, находившиеся в незащищенном положении, должны быть основаны на феодальном даре в старых традициях рыцарской службы, нежели возникать по инициативе торговых компаний. Дар Карлайлу привел к постоянным ссорам среди наследников графа и арендаторов их прав, но, несмотря на политическую неопределенность, Барбадос процветал. На начальном этапе колонизации, помимо продуктов питания, колония производила в основном табак, хлопок и различные красители – фустик[69], индиго и другие, важные ввиду постоянных попыток полотняной промышленности Англии перейти от экспорта некрашеных тканей к экспорту готового продукта. В 1640 г. начали сажать сахарный тростник, в основном по наущению голландских торговцев, которые научились методам его возделывания и производства сахара у португальцев в Бразилии. Сахар вскоре стал главной производимой продукцией. Его цена была высокой, а европейский рынок – ненасытный. В 1660 г. экспорт с Барбадоса в Англию был значительно больше по стоимости, чем экспорт из Виргинии, и очень намного больше, чем из Новой Англии; Барбадос был уже известен как «самый яркий драгоценный камень в короне его величества».

Тем временем французы с помощью их спонсируемой правительством монополии Compagnie des lies d’Amerique колонизировали острова Мартиника и Гваделупа аналогичными методами и со схожими результатами. Эти сахарные острова, и английский, и французские, были защищены от активного вмешательства испанцев отчасти своим наветренным положением, которое делало невозможным доступ к ним с испанских территорий, а отчасти тем фактом, что испанцы отчаянно защищались от грабительских флотилий голландцев. И английское, и французское правительства приветствовали заселение островов, которым не только практически не нужна была защита, но которые прекрасно вписывались в меркантилистскую теорию производства и потребления, так как колонии на материке в разной степени не сумели этого сделать. Однако островитяне не только косвенно зависели от голландских военных кораблей в плане защиты, но и прямо – от голландских торговцев, которые покупали и перевозили их сахар и удовлетворяли их потребности в промышленных товарах. Более того, английские и французские товары из Вест-Индии были похожи и конкурировали на европейском рынке. Те люди, которые проводили экономическую политику в век ужесточающегося меркантилизма, неизбежно возмущались этими ограничениями национальной прибыли. История новых американских империй – точнее, островных империй в Вест-Индии в конце XVII в. и на протяжении XVIII в. – была неизбежно заполнена борьбой. Правительство каждой метрополии стремилось лишить голландцев их коммерческого преимущества, привести свои собственные колонии под запланированный торговый контроль и аннексировать, разорить или уничтожить колониальные владения своих конкурентов.

Часть третья

Результаты открытий

Глава 14

Сухопутная империя Испании

К середине XVI в. все главные центры исконно американской цивилизации были в руках испанцев. Это не значит, что вся территория, завоеванная силой испанского оружия, была действительно оккупирована. На многие тысячи квадратных миль Испанской Америки не ступала нога европейца, не говоря уже о том, чтобы занять их. Конкистадоры оставили леса и прерии их первобытным обитателям, но с безошибочным чутьем и отвагой они наносили удары по городам и захватили их все. Никакой другой военный исход в конечном счете и не был возможен. Испанцы установили свое постоянное, организованное и, несмотря на все усилия короны, часто жестокое господство. Сопротивление продолжалось и после завоевания, особенно в Перу, где ему способствовали раздоры между фракциями испанцев. Манко Капак[70] – последний правящий Инка – содержался в горной крепости Вилькабамба в течение многих лет. Общий порядок и повиновение воцарились в вице-королевстве Перу не раньше, чем в 1570-х гг., когда вице-королем в стране стал Франсиско де Толедо, да и тогда только благодаря масштабному переселению недовольных индейцев в другие регионы и казни Тупака Амару – последнего признанного индейцами Инки. Однако сопротивление редко было эффективным на обширной территории. Обычно его ослабляли безразличие, предательство, недостаток руководства и координации действий. Только далеко жившие и первобытные народы, такие как арауканы в Чили и чичимеки на северной границе Испанской Америки, сохраняли настоящую независимость в течение долгого периода. В других местах, захватив крупные религиозные центры, конкистадоры успешно превращали селения, платившие им дань, в encomiendas. Они присваивали себе привилегии убитых или отстраненных от власти вождей и священников. Деревенские жители с угрюмой покорностью служили своим новым хозяевам и платили им дань, как раньше своим владыкам индейского происхождения.

Encomiendas создали прочную социальную и экономическую основу для колонизации. Дань, которую платили индейцы, обеспечивала пищей завоевателей в начальный период организации нового порядка и колонизации, а также постоянным доходом их лидеров. Руками индейцев были построены города, в которых стали жить их завоеватели; сначала они были маленькими и скромными, но в них были жилища, общественные здания и церкви. Однако система encomienda была лишь отправным пунктом. Она обеспечивала лишь немногих счастливчиков и явно не могла снабжать испанцев всеми видами продовольствия, инструментами и одеждой, которых требовало европейское общество. По мере того как тонким ручейком с каждым трансатлантическим флотом прибывали новые эмигранты, стала расти, помимо индейской экономики, основанной на общинном сельском хозяйстве, новая типично испанская экономика, главными и самыми прибыльными занятиями в которой были скотоводство и добыча серебра.

На засушливом нагорье Кастилии, откуда родом были большинство конкистадоров, ведению пастбищного хозяйства и выпасу полукочевых стад овец и крупного рогатого скота давно уже отдавалось предпочтение перед земледелием. Новый Свет предоставил безграничные пастбища. Спрос на вьючных животных, особенно мулов, в краях, где до недавних пор основным транспортом были спины людей, был ненасытным. Первый вице-король Новой Испании Мендоса завез мериносовых овец – основу зарождающейся шерстяной текстильной промышленности, которая заработала себе дурную репутацию из-за жестокого обращения с рабочими-индейцами на ее obrajes (исп. фабрики). Рогатый скот, помимо того что он являлся источником пищи, давал еще и ценные товары, шедшие на экспорт: кожи для седел и доспехов и жир для изготовления свечей и покрытия корпусов кораблей. Скотоводство подходило темпераменту конкистадоров; оно требовало прекрасного владения искусством верховой езды и периодического выброса большого количества энергии, но не продолжительных и кропотливых усилий. Права на выпас тем, у кого был капитал, давали сначала на условиях выпаса скота в определенном радиусе от той или иной данной точки, и почти не делались попытки соблюдать границы. Животные паслись на просторах и непомерно размножались. Остовы животных, когда шкуры и жир с них были сняты, часто оставляли гнить там, где они лежали. Говядины стало так много, что ни одному испанцу уже не грозил голод и не нужно было работать за жалованье. Известные люди, владевшие скотоводческими фермами, могли держать двери своих домов открытыми и кормить огромное количество слуг, живших в их семье и готовых защищать их интересы от конкурентов или следовать за ними в новых entradas (исп. вторжения).

Первые encomiendas, а затем скотоводческие фермы способствовали накоплению капитала, который дал возможность заняться крупномасштабной разработкой месторождений драгоценных металлов. Добыча золота и серебра на начальном этапе завоевания была простым делом, состоявшим в проведении геологоразведочных работ и промывке золотоносного песка в соответствующих реках, но приблизительно в середине XVI в. чрезвычайно богатые серебряные жилы были обнаружены в Сакатекасе и Гуанахуато в Новой Испании и в Потоси́ (самое богатое месторождение из всех) на территории современной Боливии. Эти открытия вызвали незаконную и будоражащую «серебряную лихорадку», и на рудниках были поспешно созданы специальные суды для регистрации заявок на проведение горных работ и улаживания споров. Некоторые испанцы, но больше индейцы разрабатывали небольшие участки вручную, а крупные и более продуктивные рудники – капиталисты в довольно больших масштабах. Различные формы массового производства вытеснили примитивный промывочный процесс, и был построен завод для извлечения серебра из руды с помощью процесса растворения металла в ртути. Корона требовала свою долю – обычно одну пятую – всего производимого металла. Был принят на работу немалый штат чиновников, чтобы взвешивать, проверять чистоту и ставить клейма на серебряных слитках, выходивших из мастерских, и определять королевскую долю, которую после вычета положенных издержек отправляли в Испанию вместе с гораздо большими количествами серебра, отправляемыми на родину отдельными людьми либо в качестве капиталовложения, либо в уплату за импортированные европейские товары.

Новая испанская экономика в Индиях зависела от старой индейской экономики в части продуктов питания – особенно зерна, овощей и птицы, которые производили в основном индейцы – и в части почти всех рабочих рук. В первой половине века после завоевания все испанцы привыкли к чрезвычайно большому количеству рабочих рук. Они составляли планы амбициозных строительных проектов и осуществляли их с той же жестокой решимостью, которую они проявляли в ходе самого завоевания. В более поздние годы этого века развитие рудников вызвало огромный спрос на труд рудокопов. Часть этого спроса удовлетворял ввоз рабов-негров, но большую часть работ выполняли индейцы. Другие отрасли промышленности – шерстяное ткачество, сахарное производство, судостроение и т. д. – все больше и больше применяли полуквалифицированный труд индейцев. По мере роста спроса на рабочие руки в испанской промышленности стала быстро убывать численность индейского населения, источником которых она была. У этого были две причины. Первая – ущерб, наносимый полям индейцев домашними животными. Крупный рогатый скот, пасущийся на открытых пастбищах, несмотря на неоднократно принимаемые законы и усилия колониальных судов защитить собственность индейцев, заходил на неогороженные деревенские поля. Изгороди из близко посаженных кактусов – столь заметная черта сельских регионов Мексики в наши дни – были ответом индейцев на эти нашествия, но ответом запоздалым и неэффективным. Распространение скотоводства было главной причиной вымирания населения в Центральной Мексике, а чрезмерное стравливание пастбищ – одной из причин распространения почвенной эрозии. В Перу рогатого скота было гораздо меньше, но овцы и свиньи, подрывая картофельные грядки, создавали аналогичные условия во многих высокогорных регионах. Крестьяне-хлебопашцы, которые видели, как их посевы раз за разом вытаптывают огромные стада пасущихся животных, могли избежать голодной смерти, только перебравшись в отдаленные и менее привлекательные края или найдя работу в испанских поселениях. Однако в городах их ожидала еще более серьезная опасность – опасность заражения инфекционными болезнями. Оспа пришла в Мексику с армией Кортеса и вместе с тифом, которым заражались, когда пили озерную воду после разрушения акведуков, истощила сопротивление защитников Теночтитлана. После этого европейские болезни, к которым у индейцев не было иммунитета, сокращали местное население с ужасающей скоростью. Крупные эпидемии прошли в 1520-х гг. сразу же после завоевания, в 1540-х и еще раз в 1570-х гг. Скученность рабочих на рудниках порождала инфекцию, которую затем шахтеры приносили в свои родные деревни. Хорошо подтвержденное документами исследование дает следующие приблизительные цифры численности населения для Центральной Мексики: 1519 г. – 11 млн человек, 1540 г. – 6 427 466 человек, 1565 г. – 4 409 180 человек, 1597 г. – 2,5 млн человек. Другие авторы разнятся в своих оценках; а для Перу вообще нет подробной информации для сравнения, но все признают тенденцию к сокращению населения. Общинное сельское хозяйство во многих регионах разрушилось. Древние ирригационные системы были заброшены, и многие районы, особенно на прибрежной равнине Перу, вернулись к исходному состоянию, превратившись в пустыню. Сокращение населения шло на протяжении более ста лет приблизительно до середины XVII в., когда появились какие-то явные признаки его восстановления.

Развивающееся европейское общество в конце XVI в., таким образом, столкнулось с периодическими нехватками зерна и постоянно растущей нехваткой рабочих рук. Официальные меры по преодолению нехватки зерна были стандартными и очевидными – это были попытки контролировать рынки и цены и создание государственных зернохранилищ в крупных городах. Европейские землевладельцы также обнаружили, что все выгоднее становится выращивать какое-то количество зерна самим. В благоприятных регионах, таких как Пуэбла в Новой Испании и Антьокия в Новой Гранаде, с самого начала производили пшеницу для продажи в близлежащих городах или в портах для снабжения кораблей. Ближе к концу века все больше хозяйств уже имели пахотные земли, что неизбежно оказывало влияние на владения индейских деревень. Жесткое законодательство запрещало захват земли у индейцев и ограничивало их передачу иными путями; но индейских старейшин можно было подкупить, и никакие законы не могли помешать отчуждению земли по взаимному согласию или ее продаже на явно договорной основе. У крестьян, которые потеряли свои земли, не было другого выхода, кроме как оставаться на ней в качестве работников и полурабов-арендаторов. Таким арендаторам товары и деньги часто выдавались авансом землевладельцами на тех условиях, что они будут возвращены в виде труда. Эта практика приводила к кабале, долговому рабству, которые местная традиция переводила в разряд неизбежного наследного бремени. Широкомасштабное пахотное земледелие испанцев, таким образом, способствовало упадку индейского общинного сельского хозяйства и распространению самостоятельных европейских хозяйств – латифундий.

Для восполнения нехватки рабочих рук не было никакого иного средства, кроме организованного принудительного труда. Заработки постоянных работников на рудниках и промышленных предприятиях действительно неуклонно росли в ответ на спрос, но большинство индейцев предпочитали придерживаться своих старых общинных обычаев и неохотно работали полный рабочий день за жалованье. Принудительный труд всегда был характерной чертой американской экономики. Индейцы были привычны к нему еще до прихода завоевателей; большинство испанцев в Новом Свете считали его не только экономически необходимым, но и при должных мерах предосторожности явно благотворным как часть цивилизационного процесса. В подробных законах, принимаемых в этой сфере королевскими и вице-королевскими правительствами, выражались искреннее и сознательное желание защитить индейцев от трудностей и неразумной эксплуатации и естественная настороженность в отношении скрытого феодального смысла системы encomienda; но они также отражали и боязнь экономического краха и необходимость максимально экономно использовать убывающее местное население. Первые попытки в Новых законах 1542 г. отменить encomiendas спровоцировали гневные протесты и больше не возобновлялись; но encomenderos умирали, и корона, где это было возможно, забирала себе их владения, так что число encomiendas неуклонно уменьшалось. Более того, с середины века права encomenderos были ограничены получением оброка в соответствии с установленной таксацией, и им было запрещено использовать принудительный труд индейцев, проживавших в их владениях. Вместо этого все безработные индейцы должны были предлагать себя в качестве работников за жалованье. Этот наивный указ, естественно, дал незначительные результаты, и в последней четверти XVI в. вице-королевские правительства принялись тщательно и в деталях создавать систему ротации принудительного труда, известную в Перу как mita, а в Новой Испании – repartimiento. Эта система была не нова; ее давно уже использовали в повседневной жизни по каким-либо поводам для набора рабочих для проведения общественных работ. Но Энрикес в Новой Испании и Толедо в Перу сделали ее постоянной, регулярной и всеобщей. Каждая индейская деревня через своих старейшин должна была предоставлять для работ вахтенным методом определенную часть своего мужского населения на установленное количество недель в течение года. Этих работников местные магистраты выделяли либо для общественных работ, либо частным работодателям, занимавшимся добычей серебра или производством продуктов питания; и эти работодатели платили работникам жалованье согласно установленной таксе. Таким образом работодатели регулярно получали неквалифицированную и постоянно меняющуюся по составу рабочую силу; индейцы были вынуждены несколько недель в году выполнять чуждую им работу в новой обстановке вдали от дома, а жители деревень теряли часть мужчин, которые могли быть заняты в общинном сельском хозяйстве, так что дома им тоже приходилось больше работать, чтобы прожить. Для отдельно взятого индейца единственным способом уклониться от периодического принуждения к труду на испанца-работодателя и деревенскую общину было принять скрытый смысл денежной экономики, переехать в испанское поселение, надеть испанскую одежду и стать работником по найму или, если его ресурсы и умения ему позволяли, ремесленником или мелким торговцем. Этот выход, конечно, по мнению многих ответственных испанцев, был самым отдаленным и разумным.

Однако испанцы в своих мнениях разделились. Завоевание было духовной и военной кампанией, так что первая и самая прямая оппозиция власти военных с мечами возникла в среде солдат церкви – монахов миссионерских орденов. Францисканцы первыми оказались в Новой Испании в результате просьбы самого Кортеса к императору. Первые францисканцы были посланы туда в 1524 г. – это были знаменитые «двенадцать монахов» во главе с братом Мартином де Валенсия, и многие их преемники были францисканцами самого строгого толка, тщательно обученными для выполнения своей задачи. Это же справедливо и в отношении первых монахов-доминиканцев, которые во главе с братом Доминго де Бетансосом отправились в Америку в 1525 г. Они были отборными продуктами церковной реформы в Испании и представляли собой радикальное течение Сиснероса, к которому их ближайшие последователи впоследствии добавили немного гуманизма и учености Эразма. Брат Хуан де Сумаррага, которого Карл V назначил первым епископом Мехико в 1527 г., был выдающимся поклонником Эразма Роттердамского. Религиозные книги, напечатанные в Мехико под его руководством, – Doctrina Breve (исп. краткое вероучение), Doctrina Cristiana (исп. христианское вероучение) в виде катехизиса для индейцев, демонстрируют глубокое влияние идей Эразма. Обе они утверждают главенство веры над деяниями и выступают за неограниченное распространение Слова Божия. Люди, которые начали духовное завоевание Мексики, были бесстрашными религиозными радикалами, но они также были и членами духовной армии, лидеры которой стояли близко к трону. В первые десятилетия колонизации Мексики они имели почти полную свободу действий, узурпировав по указанию короля пастырские и священнослужительские обязанности, обычно возлагаемые на мирских священников. Их лидерство в духовном завоевании обеспечило его эффективность и быстроту. Их влияние на колониальное общество Новой Испании, несмотря на малость их числа, имело взрывную силу.

Христианизация, к которой стремились миссионеры, была больше чем просто внешнее подчинение догмам. Крещению должны были предшествовать скрупулезное обучение азам веры, прослушивание проповедей, изучение катехизиса и основание школ, в которых сыновья индейских вождей могли изучать христианское вероучение и европейские обычаи. Обучение, наставление и крещение многих сотен тысяч людей силами небольшого числа монахов можно было осуществить, только собрав индейцев в городских общинах вблизи объединяющего центра, церкви и монастыря, из которого миссионеры направляли деятельность братии. Естественно, монахи селились в местах, где такие городские общины уже существовали, но за пределами старых столиц такая концентрация населения была редкостью. Огромное большинство индейцев жили в разрозненных деревушках среди полей, которые они обрабатывали. Поэтому большая часть энергии миссионеров уходила на то, чтобы уговорить или вынудить индейцев перебраться в новые города, построенные вокруг церкви и монастыря и предназначенные для проживания в них индейцев. Таким образом, по мнению миссионеров, новообращенные могли получить не только нравственные преимущества городской жизни и миссионерского обучения, но и экономическое и социальное преимущества изоляции от мирян-испанцев. Политика расового разделения пропагандировалась не для удобства европейцев, а для того, чтобы защитить индейцев от эксплуатации и нравственного разложения, которые могли последовать за слишком тесным контактом с европейцами, и держать их постоянным церковным надзором.

Успех монахов в установлении своего доминирующего влияния над индейцами был поразительным, и его можно объяснить только психологией индейцев. Индейцы привыкли жить в соответствии с замысловатым ритуалом, который управлял их деятельностью в общине, включая самые важные процессы в сельском хозяйстве. Церемониалы и труд были тесно переплетены и неотделимы друг от друга. Испанское завоевание с сопутствующим ему разрушением храмов, запрещением языческих танцев, насильственным обращением в другую веру ослабило и в некоторых регионах уничтожило старую ритуальную организацию. Труд – будь то принудительный труд на encomendero, или труд за жалованье, или даже труд в сельском хозяйстве ради пропитания – перестал быть частью общественно-религиозной ритуальной системы и стал просто житейской необходимостью. В духовной и общественной жизни индейцев образовалась пустота, которую могли заполнить, хотя бы частично и зачастую поверхностно, церковные обряды и строительство церквей. Монахи понимали эту необходимость, так что многочисленные и очень большие церкви, построенные по всей Новой Испании, своей массивностью и крепостью отвечали соображениям обороны, но своим великолепием были обязаны заменить утраченное величие языческих храмов. Аналогично, пышность церковных обрядов, гораздо более сложных, чем в Европе, была попыткой удовлетворить тоску индейцев по церемониалам прежней жизни, которые они в основном утратили. В результате в Новой Испании те индейцы, которые имели тесные контакты с миссионерами, получили новую теократию, новых священнослужителей и своего рода «гибридную» религию. Культ Богородицы наложился и смешался с культами матери-земли и богини злаков. Боги войны были забыты, потому что они оказались явно несостоятельными в столкновении с испанской сталью. Языческие ритуалы для обеспечения плодородия земли были христианизированы путем включения в них предварительного богослужения и крестного хода через всю деревню с изображениями святых или местных богов – различие зачастую не делалось. Внешние признаки этого смешения культов можно и по сей день увидеть в церквях XVI в., украшенных мастерами-индейцами. Вырезанные из камня ангелы носят головные уборы из перьев, а Мадонна изображена со смуглой кожей и гладкими черными волосами индианки.

Религиозные ордена неизбежно вмешивались в контроль за трудом индейцев, от которого зависела экономическая деятельность испанцев. Их политика состояла в сохранении и на самом деле расширении общинного сельского хозяйства индейцев для снабжения городов, где находились центры миссий. Более того, требования миссий рабочих рук индейцев и их успешное получение для строительства церквей, монастырей и нового жилья напрямую конкурировали с требованиями мирян-испанцев, а изъятие индейской рабочей силы из епископальной юрисдикции было постоянным источником трений в епархиях. Неизбежно монахи с одной стороны и мирские священники и испанцы-работодатели с другой оказывались вовлеченными в запутанную борьбу за колониальную власть. При Карле V монахи поступали по-своему. При Филиппе II государственная политика изменилась, и решение было принято не в их пользу. И вряд ли могло быть иначе ввиду надвигавшегося кризиса рабочей силы. Индейцев нужно было не только обращать в христиан, но и испанизировать. Светское духовенство – а некоторые священнослужители теперь уже обучались в новых американских университетах – должно было помочь в этом. Монастыри должны были подчиняться епископской дисциплине. О мечте монахов об отдельной только индейской христианской общине следовало забыть. Лишь в отдаленных провинциях – Парагвае, Нью-Мексико, Калифорнии – могли сохраниться самостоятельные миссионерские города. Индейцы должны были стать членами – безусловно, подчиненными – централизованного и объединенного общества европейского типа. Даже в своих собственных деревнях corregidores de Indios — региональные чиновники по делам индейцев, как мы сказали бы, – должны были снабжать их европейской одеждой, инструментами и семенами и побуждать их производить и продавать сельскохозяйственные культуры, приемлемые для европейцев.

Попытки испанцев – светских лиц и церковнослужителей – европеизировать индейское население увенчались самым большим успехом в Центральной Мексике. Решение Кортеса перестроить Теночтитлан, связать его престиж с властью испанцев, а не оставлять его лежать в руинах как памятник величию ацтеков было чрезвычайно важным. Мехико превратился в смешанный город, в котором испанцы и индейцы жили бок о бок в соответствующих barrios (исп. районах). Перестройка, хоть она и напрягла местные ресурсы рабочей силы до самого предела, положила начало плодотворному перемешиванию испанских и индейских обычаев, которое и по сей день осталось характерной чертой многих регионов испанской Северной Америки. Аналогичное смешение имело место в маленьких городах и даже деревнях. И миряне-испанцы, и духовные лица сыграли свою роль в процессе испанизации. В индейском обществе была своя великая традиция ремесел, так что индейцы легко научились европейским ремеслам. Они могли вступать в ремесленные гильдии в городах как ученики и становиться мастерами наряду с европейцами. Многие стали искусными каменщиками, резчиками, серебряных дел мастерами. На рудниках индейцы-бригадиры часто понимали технические процессы лучше, чем испанцы, которые выполняли роль надсмотрщиков. Некоторые индейцы открывали свое дело как горняки, торговцы или погонщики мулов, державшие в своих руках поводья от вьючных животных. Такие индейцы, работавшие вблизи или в самих городах европейцев, были защищены от дурного обращения – но не от болезней, конечно – и могли даже умеренно разбогатеть, как мог разбогатеть и деревенский староста, который организовывал поставку рабочей силы. Только тем индейцам, которые оставались в деревнях и пытались продолжать жить по-старому, приходилось хуже всех.

Немалую роль играло смешение рас. Многие испанцы женились на индианках или имели многочисленных индианок сожительниц и наложниц. К их отпрыскам относились в большинстве случаев как к европейцам, и они были освобождены от выплаты дани и работ по repartimiento. В наши дни Мексика – страна преимущественно метисов, где большинство населения имеет смешанную кровь, придерживается смешанных традиций и гордится обеими ветвями своих предков.

В Перу взаимодействие европейских и индейских обычаев происходило гораздо медленнее и было менее полным. Перенеся столицу из Куско в новый город Лиму, Писарро подчеркнул разделение между испанским побережьем и индейскими горами. Процесс испанизации был менее интенсивным, индейцы оказывали большее сопротивление, а сдерживающее и посредническое влияние миссионерских орденов было менее эффективным. Ко времени завоевания Перу радикализм Эразма Роттердамского в испанской церкви во многом утратил свою силу. В Перу не приезжала группа избранных фанатических приверженцев церкви наподобие «двенадцати» в Мексике. Христианство – насколько оно вообще было принято – было принято как второй и отдельный обряд, при этом традиционное вероисповедание продолжалось иногда втайне, а иногда и открыто. На протяжении 200 лет после завоевания церковные власти считали необходимым периодически присылать в Перу visitadores de idolatna (исп. контролер идолопоклонства) в тщетной попытке пресечь языческие ритуалы. Не считая этих периодических преследований, индейцы, пока они платили дань и выполняли работы, которые с них требовали, были предоставлены самим себе, хотя с экономической точки зрения, разумеется, их деревенская жизнь страдала от дезинтеграционных сил, аналогичных силам в Мексике. Перуанцы утратили большую часть всего самого лучшего, что было в их старой культуре, не обретя многого из культуры Испании. Некоторые уцелевшие представители аристократии инков действительно приняли испанские обычаи и жили относительно богато и комфортно как землевладельцы и даже как encomenderos. Однако среди них существовала тенденция либо совершенно обрывать свои связи с соотечественниками, либо резко возвращаться к своим и становиться вождями индейских восстаний. Испанизированная аристократия инков, как и испанские миссионеры, не смогли «навести мосты» между испанцами и индейцами в Перу. Перу превратилась и оставалась страной с испанским правящим классом (благочестивые католики) и индейским крестьянством (тяготеющим к язычеству).

Эти общественные пертурбации были неизбежны при столкновении и смешении двух таких различных культур, и, вероятно, никакие политические усилия не могли бы предотвратить их; но политика правительства играла свою роль в руководстве, организации, сдерживании и иногда установлении ограничений. Именно центральное правительство, например, в 1570-х гг. намеренно замедлило процесс экспансии, чтобы сосредоточиться на консолидации и эксплуатации всех своих завоеваний. Испанские монархи были с самого начала активными участниками создания империи, не довольствуясь тем, чтобы просто утверждать действия и политику ответственных людей на местах.

Общие цели королевской политики в Индиях можно суммировать в четырех главных пунктах: распространять католическую веру; извлекать максимально возможные доходы, совместимые с хорошим управлением; утверждать и расширять прямую власть короны и отправлять правосудие. Первая цель была обычной политикой, с которой не мог не согласиться ни один испанец – на самом деле mutatis mutandis (лат. с соответствующими изменениями), ни один европеец. Аналогично никто в XVI в. не отрицал, что правительство империи может облагать налогами завоеванные провинции, особенно когда – как постоянно заявляло испанское правительство – доходы нужны для ведения в Европе войн в защиту веры. Утверждение прямой власти было естественной целью и долгом любого правительства, особенно такого, как в Испании, где имелся горький опыт феодальной и муниципальной недисциплинированности, а также веская причина бояться, что это может повториться и за морями. Отправлять правосудие было традиционно важнейшей обязанностью любого монарха, и испанская монархия перенесла из века феодализма в век верховной власти отчетливое понимание своих судейских обязанностей. Проблема определения и сохранения соответствующих законных прав индейцев и колонистов была вопросом, вызывавшим глубокую озабоченность, доходившую порой почти до одержимости, у королей и их ближайших советников. Вице-королевства Испанской Америки управлялись отдельным королевским советом. Индейцы с момента завоевания стали прямыми подданными короны. Разумеется, их следовало как можно скорее обратить в христиан; но их обращение должно было быть добровольным, а не принудительным, а после обращения они должны были быть допущены к таинствам. Естественно, они должны были проявлять верность и послушание короне и своим трудом и налогами вносить вклад в благосостояние правительства и общества. Выполняя эти основные требования, они были свободными людьми, и их нельзя было сделать рабами. Их земля и собственность у них оставались и не могли быть у них изъяты, разве что путем справедливой и добровольной продажи. Их вожди должны были быть утверждены в своих должностях, и к ним относились как к мелким чиновникам. Они имели полное право на защиту закона и могли подать в суд на испанцев, как и те могли привлечь к суду индейцев. В своей среде они должны были соблюдать свои собственные законы, за исключением тех случаев, когда они были явно варварскими или противоречили испанским законам для Испанской Америки.

К середине XVI в. четко проявились не только эти главные направления политики короны, но и были выбраны главные инструменты ее претворения в жизнь. Успех зависел от замены самоназначенных лидеров и правителей, появившихся в результате первого этапа завоевания, на надежных чиновников, назначенных короной. Таких чиновников можно было набрать в достаточном количестве только в среде профессиональных юристов и на юридических факультетах университетов, где к этому времени уже полностью укрепились авторитарные принципы римского права. Постоянный комитет Совета Кастилии, созданный в 1511 г., занимался делами испанских Индий и в 1524 г. официально стал Советом Индий как преимущественно законодательный и судебный орган. Характерным для испанских учреждений того времени образом он объединял в себе функции верховного апелляционного суда в важных случаях с функциями консультативного совета и управляющего министерства для надзора за делами колоний. Совет разрабатывал все колониальное законодательство, которое подлежало одобрению короля. Ниже короля во главе империи стояла юридическая бюрократия.

В испанских Индиях, как и в Испании, дипломированный юрист был естественным и доверенным посредником политики централизации. Одной из самых удивительных черт испанского колониального управления была огромная власть и престиж профессионального судейского корпуса. В XVI в. в Испанской Америке были созданы суды – audiencias. Будучи изначально апелляционными судами, они действовали также и как советы при гражданских или военных правителях соответствующих провинций. Вероятно, они заслушивали апелляционные жалобы на решения и действия губернаторов и были подотчетными непосредственно короне. Им было недвусмысленно предписано защищать права индейцев, и они являлись могущественным связующим звеном между отеческой королевской властью и подданными чужеродной культуры. В условиях XVI в. нельзя было бы сыскать лучшего средства для сдерживания центробежных тенденций алчного и необузданного колониального общества. Судьями audiencia в отсутствие юридических учебных заведений в колониях были непременно испанцы с Иберийского полуострова, имевшие образование, темперамент и интересы, сильно отличавшиеся от основной массы завоевателей и колонистов. Некоторые из них, как можно предполагать, приезжали в Индии, чтобы принять интересы и образ жизни европейцев-колонистов, и жадно конкурировали за имевшуюся мелкую поживу, но всегда были и такие, которые сохраняли дух своей профессии и придерживались буквы инструкций, сталкиваясь с самой жесткой местной оппозицией и не пользуясь популярностью.

Не только высшие суды, но и провинциальные казначейства с самого начала тоже укомплектовывались чиновниками, назначенными короной, сменяя людей, изначально назначенных завоевателями. Казначейская система была тщательно отделена от общей административной и судейской системы колоний. В столице каждой провинции имелись казначейство, сейф и штат чиновников – казначей, ревизор и сборщик податей для испанской короны. Чиновники отвечали за сбор таких налогов, как одна пятая драгоценных металлов и дань с индейских селений, находившихся во владениях короны (и ее продажу, если дань в натуральном выражении), за выплату официального жалованья королевским чиновникам по поручению короны и регулярную пересылку избыточной прибыли в Испанию. Чиновники казначейства были напрямую подотчетны отделу contaduria (исп. финансовый отдел) Совета Индий. Никакие выплаты не могли быть произведены на законных основаниях из колониальных казначейств без предварительной санкции короны, так что ни вице-король, ни губернатор не могли рассчитывать на создание своего личного королевства на государственные деньги.

В каждой провинции был свой губернатор, а губернаторы двух самых крупных провинций – Мексики и Перу – носили титул и занимали высокое положение вице-короля. Они могли быть юристами, церковнослужителями или чаще всего аристократами-военными. Власть вице-короля была огромна, а денежное содержание – достаточно щедрое, чтобы поставить его выше коррупции. Однако вице-король не мог стать опасно независимым. Он не мог тратить государственные деньги или назначать людей на королевские должности по своей воле. Кроме небольшой личной охраны, он не имел под своим началом никаких вооруженных сил. Он мог собрать армию, чтобы отразить вторжение или подавить восстание, призвав encomenderos и их людей, но, чтобы платить войскам, он должен был – по крайней мере в теории – написать в Испанию и получить разрешение. Более того, за ним присматривали и его в какой-то степени сдерживали судьи audi-encia, и подобно всем другим чиновникам в конце срока своей службы он должен был пройти residencia — юридическое расследование своего пребывания в должности. Если он ссорился с audiencia, он не мог быть уверенным в том, что корона его поддержит. С помощью этой неопределенности, науськивая одних следить за другими, корона сохраняла свою собственную абсолютную власть.

Королевская власть не только назначала высших чиновников в судах и бухгалтериях, ее надзор распространялся все больше и больше на повседневную деятельность местного управления. В индейских районах постепенный переход encomiendas в руки короны открыл дорогу назначению штатных corregidores — местных магистратов или районных чиновников – для надзора за деревенскими вождями. В испанской общине корона тоже неуклонно подрывала власть «старых конкистадоров» в их собственных цитаделях – городах. Испанское общество как в Индиях, так и в Испании было по своему характеру в основном городским. Его предводители хоть и получали доходы с земли, стад или рудников, предпочитали жить в городах. Муниципалитеты, созданные конкистадорами, в начальные годы после завоевания были единственными институтами колониального управления. Однако восстание comuneros (исп. крестьяне, сельские жители) в Испании в 1520–1522 гг. произвело впечатление на молодого короля Карла V, в результате чего он стал с большей подозрительностью относиться к привилегиям и претензиям муниципальных корпораций и местных магнатов, которые обычно их контролировали. Поэтому города в Индиях получали от короны титулы и геральдические девизы или эмблемы, но не более того. Их полномочия по взиманию налогов с местных жителей были жестко ограничены, их procuradores (исп. уполномоченный) было запрещено собираться вместе без королевского позволения, а любая склонность к согласованным действиям категорически не одобрялась. Ничему в характере колониального собрания или cartes не было позволено развиваться. На начальном этапе корона также контролировала внутренний состав городских советов крупных поселений. Там, где сначала ежегодно regidores избирали своих преемников с одобрения губернаторов, корона все чаще стала назначать regidores пожизненно. К концу XVI в. выборы прекратились во всех значимых городах. Многие люди, получившие эти должности на местах от короны, действительно были «старыми конкистадорами» или колонистами, но другие приезжали прямо из Испании с письмами о назначении в багаже. Сознавая, что они находятся под покровительством, и надеясь на дальнейшую протекцию в будущем, они вряд ли могли бы стать поборниками местной независимости.

Бюрократическая централизация в обширной империи с разбросанными там и сям владениями, с медленными и опасными коммуникациями, естественно, создавала свои собственные проблемы. В Испанской Америке она существовала за счет местной инициативы и скорости действия. Испанские монархи – не без некоторых оснований – никогда полностью не доверяли своим колониальным чиновникам. Все важные решения – и много менее важных – принимались в Испании. Ответ на просьбу, отправленную в Испанию, прислать указания по какому-либо вопросу мог прийти не раньше, чем через год, – это в лучшем случае. Обычно это был срок два года. И когда приходил ответ, он мог просто содержать требование более развернутой информации. Количество документов, пересекавших Атлантику в обоих направлениях, неуклонно росло. Система ограничений и противовесов, отчетов, встречных донесений и комментариев, безусловно, обеспечивала такое положение дел, когда все стороны были выслушаны, а правительство имело полную информацию, но в такой же безусловной степени она снижала эффективность управления, поощряла бесконечные споры и вела к нерешительности и промедлению. В Испанской Америке не существовало полномочий, которые нельзя было ограничить, и не было решений, которые нельзя было отменить. Апелляции и встречные кассационные жалобы могли циркулировать годами, пока уже не забывался сам повод для них. Даже когда правительство принимало решение и давало конкретные указания, общепринятая формула «повинуйся, но не приводи в исполнение» могла оправдать промедление, если решение было непопулярным.

При этом успех испанского завоевания и управления был впечатляющим. Были созданы процветающие королевства, в которых царил порядок. Короне верно служили ее юристы, равно как и солдаты и церковнослужители. Огромное количество законодательных актов вступило в силу; они регулировали отношения между завоевателями и завоеванными и утверждали над ними всеми власть короны и королевских судов. Большая часть этих законов – Новые законы 1542 г., например, и Ordenanzas sobre descubrimientos (исп. законы об открытиях) 1573 г. – были образцом просвещения для своего времени. Правда, они не полностью приводились в исполнение, и это неудивительно. Большая часть законов в XVI в. приводилась в исполнение не полностью, но, по крайней мере, суды, укомплектованные профессиональными судьями, получавшими жалованье, от которых можно было ожидать непредвзятости в разумных пределах, гарантировали, что королевские указы – это не просто ханжеские призывы. Испанское имперское правление было отеческим, добросовестным, юридически обоснованным; оно было не более угнетающим и не более коррумпированным, чем власть в большинстве современных ему европейских государствах; в некоторых отношениях, по крайней мере, по своему замыслу оно было поразительно гуманным. Его успехи по мере развития колониальной империи оказались удивительно продолжительными.

Однако имперские устремления возлагают и экономическое, и политическое бремя на родину завоевателей, и их награды часто иллюзорны. Многие испанцы – конкистадоры, колонисты и чиновники – сколотили такие состояния в Америке, о которых они едва ли могли мечтать в Испании, но постоянный отток за границу смелых и талантливых людей был серьезной потерей для Испании. Серебро Нового Света – самая ценная добыча империи, – которое шло на оплату армий в Италии и Фландрии, в конце концов, создало больше проблем, чем было решено с его помощью. Огромный рост количества серебра, находившегося в обращении в Испании, а со временем и во всей Европе, как следствие – рост цен на товары и нарушение установившегося биметаллического соотношения, вызвали большую неразбериху и большие трудности. Так как негибкость экономики Испании не давала возможности промышленности и сельскому хозяйству адекватно реагировать на стимул растущих цен, страна оказалась в крайне невыгодном положении в международной торговле.

От четверти до трети денежных отправлений в Испанию составлял доход короны при различных начальниках, регулировавших налогообложение. Приблизительно до середины правления короля Филиппа II этот доход от испанских владений в Новом Свете не был главным пунктом в общих денежных поступлениях короны – не больше 10 % в большинство лет. В последние два десятилетия XVI в. он быстро увеличивался, и в одном году – 1585 – достиг 25 %. Более того, доходы, которые получали отдельные люди от заокеанских владений, способствовали росту прибылей от налогообложения в Испании. Поэтому доходы от Испанской Америки – хотя они и были гораздо меньше, чем считало большинство как испанских, так и иностранных современников, – были достаточно существенными, чтобы значительно влиять на королевскую политику и вызвать более коварные последствия, чем одна только денежная инфляция. Государство не может существовать или считать, что существует, за счет труда своих граждан за границей без некоторого морального разложения общественной жизни на родине. Еще в 1524 г. кортесы Кастилии заявили протест против предложения продать Молуккские острова Португалии на том основании, что обладание этими островами обеспечивало императора постоянным доходом, независимым от налогообложения. Депутаты были готовы отказаться от своего единственного «козыря в рукаве» – контроля за притоком финансов, чтобы немедленно ослабить налоговое бремя. Согласно экономическим теориям того времени, этот довод был разумным, но он не предвещал ничего хорошего будущим конституционным свободам в Испании. Обладание владениями в Америке поощряло Филиппа II и его преемников все больше игнорировать нежелательные советы кортесов, знати и общественного мнения вообще в Кастилии; и общественное мнение нехотя согласилось с ростом абсолютизма, родившегося из успехов имперских завоеваний. Бюрократический абсолютизм распространился, как инфекция, из Испанской Америки в Кастилию, где он, естественно, ощущался более непосредственно, более обременительно и был меньше смягчен расстоянием и отсрочками. Владение Индиями также способствовало превращению превосходства Кастилии – самого воинственного, наименее производительного и во многих отношениях самого отсталого иберийского королевства в постоянное превосходство над всем остальным полуостровом. Наконец, преувеличенные оценки ценности Индий усилили во многих уголках Европы страх и враждебность по отношению к политике Габсбургов, побуждая при этом испанскую корону проводить международную политику, которую она не могла себе позволить проводить и которая привела ее к ослаблению и поражению.

Глава 15

Морские империи Португалии и Голландии

Торговые государства на островах Индонезии и рядом вскоре оправились от шока от вторжения португальцев в начале XVI в.; а так как воюющие народы островов привыкли к европейским методам ведения войны и сами стали все больше использовать огнестрельное оружие и на суше, и на море, то португальцы утратили свою изначальную репутацию непобедимых. Их численность была невелика, и они находились далеко от дома; их опорные базы были разбросаны по разным местам, удерживались ненадежно и на протяжении части года были отрезаны от столицы вице-королевства на Гоа. Вскоре Португалия оказалась не империей-завоевательницей, а одной из многих конкурирующих и воюющих морских держав в неглубоких водах архипелага.

Главными базами португальцев в Ост-Индии были Малакка и Тернате. Малакка была сразу захвачена в 1511 г., и управлял ею португальский губернатор. Это была важная гавань, доминирующая в проливе; но у португальцев в этом регионе было слишком мало боевых кораблей, чтобы сделать ее главенство постоянно эффективным, так что другие города быстро добились процветания и заметного положения по мере того, как местная торговля ушла из Малакки и стала искать другие рынки. Побежденный и изгнанный султан Малакки перебрался в болотистые места у Сингапурского пролива и начал создавать княжество, которое стало называться Джохор. Напротив Малакки, на Суматре, султанат Ачех набрал силу и власть, продавая перец с Суматры яванским и арабским торговцам, и неуклонно расширял свой контроль над территориями в Северной Суматре. Большая часть перца, которая доходила до Персидского залива и Красного моря, поступала из султаната Ачех. Предприимчивые в делах, воинственные и фанатичные мусульмане-ачехцы к 1530 г. превратились в опасных соседей и в военном отношении, и в торговле. В 1537, 1547 и 1551 гг. они нападали на саму крепость Малакку. У Малакки не было союзников в этом регионе, за исключением периодических контактов с язычниками-батаками из центральных районов Суматры, которые упорно сопротивлялись власти султаната Ачех, пытавшегося обратить их в свою веру. Португальцам почти нечего было предложить союзнику, они были полностью заняты защитой себя и своей торговли. И лишь в 1587 г. по мирному договору с султанатом Ачех они получили мирную передышку в Западной Индонезии.

В Малакке португальцы хорошо закрепились и были защищены. На Молуккских островах и в Восточной Индонезии в целом их положение было слабее. Они так и не завоевали остров Тернате и не контролировали его. Их присутствие на нем регулировалось договором с султаном, который даровал им монополию на экспортную торговлю гвоздикой и право занимать и укреплять лишь район фактории. Поэтому португальцы всегда в какой-то степени зависели от доброй воли султана. Несколько умных и энергичных султанов Тернате извлекали прибыли из продажи испанцам пряностей и пользовались их военной поддержкой против султаната-конкурента Тидоре. Но за исключением района фактории, они не уступили больше ни пяди своего суверенитета и не терпели никаких попыток обратить их в христианскую веру. Политика Тернате в отношении религии вызывала большое замешательство правителей здешнего португальского поселения и приводила к проблемам у христианских миссионеров, особенно в середине XVI в. у иезуитов. Некоторые из наиболее активных иезуитов-миссионеров на Востоке были не португальцами, а итальянцами, фламандцами или испанцами; пользуясь международной лояльностью, они особенно не заботились о политических или коммерческих интересах Португалии и резко критиковали ее союз с агрессивной и подвергающей их гонениям мусульманской державой. Их влияние способствовало постепенному ухудшению отношений между португальцами и их соседями на острове Тернате.

Одним из выходов из дилеммы, в которой оказались португальские губернаторы, было основание миссий и факторий на других островах. Когда португальцы впервые появились в этом регионе, Тидоре и Тернате были единственными производителями гвоздики в коммерческих масштабах, но скупка португальцами гвоздики подняла на нее цену, и плантации гвоздики быстро распространились на остров Хальмахера, острова Банда, Амбон и Буру. Во второй четверти XVI в. новые плантации уже вовсю плодоносили, и их продукцию покупали в основном яванские купцы. Чтобы избежать контактов с португальцами на Тернате, эти местные торговцы в качестве своего главного перевалочного пункта использовали мусульманский город Бруней на северном побережье острова Борнео (Калимантан), который благодаря перевалке гвоздики и мускатного ореха для экспорта в Китай и Индию разбогател, достиг видного положения и превратился в конкурента Тернате точно так же, как и султанат Ачех благодаря торговле перцем превратился в конкурента Малакки. И чтобы избежать зависимости от султана Тернате, и чтобы сохранить свой контроль за торговлей гвоздикой, португальцы стремились распространять свое торговое, политическое и религиозное влияние на другие острова Молуккской группы. На всех островах, за исключением Тидоре и Тернате, проживало большое, еще неисламизированное языческое население, которое давало шанс христианским миссиям. Великий святой Франциск Ксавьер посетил Амбон в 1546 г.; на этом острове и на западе Хальмахеры был достигнут некоторый успех в создании миссий и обращении населения в христиан, хотя это обращение было в основном политического рода. Сельские жители-язычники во всем этом регионе были готовы принять, по крайней мере внешне, религию того государства – будь она мусульманская или христианская, – которое казалось доминирующим на тот момент, и в большинстве своем отступали от нее так или иначе с одинаковой легкостью. На островах Банда мусульманские миссионеры превышали по своей численности христианских миссионеров и благодаря своим проповедям добились перевеса в свою пользу; а жители этих островов, хоть и были готовы вести дела с португальцами, не позволяли им возводить крепости или монополизировать свою торговлю. Остров Амбон был более дружелюбен и восприимчив, и в начале 1560-х гг. начались приготовления к постройке там португальской крепости. Эти шаги вызвали резкую реакцию на острове Тернате, и в 1565 г. войска султана вторглись в Амбон. Некоторые христиане-амбонцы остались верными своей новой вере и стали мучениками. Португальский вице-король на Гоа в ответ на мольбы миссионеров отправил флотилию кораблей, которая временно восстановила власть португальцев на острове. Ободренный этим успехом, губернатор на Тернате отказал султану Хайруну в выдаче причитающейся ему доли прибылей от торговли гвоздикой, а затем в 1570 г. под предлогом встречи для переговоров подстроил его убийство. Султан-преемник Баабулла объявил португальцам войну и осадил их крепость на Тернате. Никакая помощь ни с Гоа, ни из Малакки больше не пришла, и в 1574 г. крепость пала. Так султанат Тернате стал главной силой на Молуккских островах; лишь на Амбоне португальцы с помощью местного населения устояли против него. Когда несколько лет спустя на Тернате прибыл Дрейк, он застал власть португальцев на нем на самом низком уровне со времен Албукерки. Их политическое положение в Восточной Индонезии и продолжение деятельности некоторых их миссий спасли только поспешный союз с султаном Тидоре, объединение корон Португалии и Испании в 1580 г., давшее им поддержку испанских войск, базировавшихся в Маниле, и своевременная смерть их врага, султана Баабуллы, в 1585 г.

Крестоносная традиция португальцев, бескомпромиссная ортодоксальность и энергия их миссионеров сильно препятствовали их коммерческим и дипломатическим усилиям. В регионе, где ислам был главенствующей религией, быстро распространявшейся и среди индусского населения, и среди язычников, португальцы часто заранее уже вызывали к себе религиозную враждебность в местах, где их интересам самую лучшую службу сослужили бы торговые договора. Так обстояли дела, в частности, на Яве – огромном острове, расположенном в политическом и торговом центре всего архипелага. Старая индусская империя Маджапахит, которая когда-то охватывала большую часть архипелага, давно уже начала распадаться, и к началу XVI в. индуизм ограничивался только островами Ява и Бали. В первые 30 лет этого века несколько мусульманских правителей, занимавшихся торговлей, обосновались на северном побережье Явы в Бантаме, Джакарте, Сурабае и других портовых городах. Эти султаны-мореходы очень враждебно относились к португальцам – завоевателям Малакки; им было разрешено торговать только в Бантаме, да и то не раньше 1545 г. Морской путь вдоль побережья Явы стал настолько опасным, что в XVI в. португальцы даже периодически направляли свои торговые суда, курсировавшие между Тернате и Малаккой, к северу от Борнео (Калимантана), смирив свою гордость и заключая для этой цели договоры с султаном Брунея. Султаны с севера острова Ява эффективно мешали любому контакту между португальцами и индуистскими правителями из центральных регионов Явы, власть которых близилась к закату. В конечном счете, приблизительно в середине века, королевство в центре острова приняло ислам[71], что имело неожиданные политические последствия: была создана новая жизнеспособная исламизиро-ванная империя в центре Явы под названием Матарам, которая начала ряд захватнических войн против правителей прибрежных султанатов. Это дало португальцам шанс: так как Матарам было исключительно сухопутным государством, не занимавшимся морской торговлей, португальцы могли оказывать помощь его правителям в борьбе с прибрежными городами и в случае успеха могли с помощью договора обеспечить себе монополию на яванскую торговлю. Они действительно нанесли ряд морских поражений прибрежным султанам, которым с суши уже угрожало государство Матарам. Однако португальцы не были достаточно сильны, чтобы решительно вмешаться, и были слишком настроены против ислама, чтобы заключить постоянный действенный союз с таким стремившимся распространять ислам государством, как Матарам. В конечном счете не португальцы, а голландцы извлекли для себя пользу из этой возможности.

Положение португальцев в Ост-Индии всегда было непрочным. Они не были значительной территориальной державой, и их политическое и религиозное влияние было сравнительно мало. С другой стороны, их корабли были грозными по местным меркам; большинство индонезийских государств в то или иное время искали у португальцев военной помощи, и их морская торговля оставалась успешной и прибыльной еще и в XVII в. Своим длительным коммерческим успехом португальцы были обязаны не только силе своего оружия на море, но и протяженности и разнообразию своих предприятий. Их корабли ходили на Востоке везде. В запутанных и постоянно изменяющихся отношениях катастрофу в одном месте обычно уравновешивала неожиданная удача в другом. Товары со многих островов свозили для перевалки в португальские гавани на Малабарском берегу; прибыли от торговли многими товарами поддерживали вульгарное великолепие «Золотого Гоа».

Гоа был большим и хорошо защищенным городом, колонией, имевшей определенную значимость, и сильной военно-морской базой. Он поддерживал постоянную связь с Европой и был главным – единственным важным – восточным терминалом прямой морской торговли пряностями с Западной Европой. Уж здесь-то имперская власть португальцев казалась непоколебимой. Однако эта власть была ограниченной. Как в Индонезии было много источников пряностей, так и в Индии существовало много портов для перевалки товаров, над которыми португальцы были не властны. Им так и не удалось установить монополию, как планировал Албукерки. В Индии, как и в Индонезии, они были лишь одной из территориальных и коммерческих держав, конкурировавшей среди многих. Более того, в течение XVI в. баланс сил в Индии изменился не в их пользу.

Когда Албукерки взял Гоа, власть мусульманских султанатов в Центральной Индии была уравновешена властью Вид-жаянагарской империи – грозного и сказочно богатого индуистского царства на юге, территории которого простирались от реки Кистна (Кришна) до мыса Коморин. После смерти в 1529 г. Кришны Райи для этого царства наступил период постепенного упадка. Наконец оно потерпело военное поражение и было расчленено союзом мусульманских султанатов в Центральной Индии, в который входили султанаты Биджапур, Ахмад нагар, Голконда и Бидар. Битва при Тал икоте в 1565 г. ознаменовала конец царства Виджаянагар как мощной политической силы и безоговорочно поставила мусульманских владык во главе почти всей Центральной и Южной Индии. Одним из неизбежных результатов этой победы мусульман была договоренность между султанами изгнать португальцев с Гоа и других прибрежных крепостей. Нападение на Гоа началось в 1569 г.; его оборона в 1570 г. от численно превосходивших сил противника была одним из самых великих подвигов в истории Португалии, принесшим вице-королю Луису де Атайде славу одного из величайших воинов своего времени. Господство на море – единственном пути, по которому могла прийти помощь, – спасло португальские гарнизоны от уничтожения, но лишь спустя два года после этого ожесточенного сражения султаны оставили свои попытки захватить Гоа.

Тем временем на севере Индии происходили еще более важные события. В то время когда португальцы прибыли в Индию, Делийский султанат, находившийся под властью афганской династии, вступил в период народных волнений и упадка, и индусские раджпутские принцы отчасти вернули себе свою былую власть; но в 1525 г. новое вторжение восстановило главенство ислама. Захватчиком был Бабур – потомок Тимура по отцовской линии и Чингизид по материнской. Бабур пришел в Индию с небольшой армией, состоявшей из среднеазиатских конников и – важное и решающее новшество – батареи пушек. Он завладел Делийским султанатом после двух крупных сражений. В 1526 г. при Панипате он разгромил армию султаната, а в 1527 г. в при Кхануа сломил раджпутскую конфедерацию. Бабур был основателем или повторным основателем империи, которую европейцы ошибочно называли империей Великих Моголов и которая была самым могущественным государством в Индии под управлением талантливых и энергичных князей. Могольские императоры были уроженцами Индии не более, чем португальцы. Они были родом из Центральной Азии; их родным языком был тюркский язык, а официальным и литературным языком при дворе – персидский (фарси). Они были мусульманами, но со временем стали терпимо относиться к подданным-индусам.

Так как Моголы были исключительно сухопутными воинами, а португальцы сражались на море, то первые контакты между ними были косвенными. Они начались в результате попыток преемника Бабура Хумаюна распространить свою власть на независимые мусульманские султанаты на севере Индии, в частности приморское государство Гуджарат, которое в то время находилось в состоянии хронических беспорядков и гражданской войны. Под угрозой вторжения Моголов правитель Гуджарата попросил португальцев о помощи, и в 1535 г. португальцы в обмен на обещание оказать военную помощь (которое они так и не выполнили) получили место для склада и крепости на острове Диу и другие территориальные уступки. Вскоре после этого Хумаюн прекратил свои военные действия, но португальцы остались на Диу и отразили все попытки султана Гуджарата выдворить их с острова. После Гоа Диу стал одной из самых важных морских баз португальцев в Индии.

Преемником Хумаюна (который в 1540–1555 гг. временно терял трон Великих Моголов) на троне Моголов в 1556 г. стал Акбар – величайший представитель своего рода и один из самых замечательных монархов всех времен. Такой сильный правитель явно не смирился бы с наличием источника постоянных беспорядков в Гуджарате. Оценив к этому времени силу, которой обладали Моголы, португальцы отказались вступать в какие-либо союзы против Акбара. Вероятно, источником постоянного раздражения для Акбара был тот факт, что имеющие важное значение гавани вроде Диу и Бассейна (Васаи) находятся в руках чужеземных купцов, но он сразу понял, что португальцев невозможно выдворить без помощи флота, которого у Моголов никогда не было. Поэтому когда Акбар привел Гуджарат к повиновению в 1572–1573 гг., он вступил в учтивые отношения с португальцами и оставил в покое их товарные склады. В 1578 г. посол Португалии получил аккредитацию при дворе Акбара, а в 1580 г. первая миссия иезуитов посетила столицу империи Великих Моголов. Что характерно, Акбара интересовали все религии, и, как Хубилай-хан в XIII в., он был склонен дать возможность христианам изложить свои взгляды. В этом, однако, он оказался одинок. Португальцы не могли рассчитывать на терпимость после смерти Акабара его преемников. Их собственная традиция Крестовых походов не давала им возможности долгое время поддерживать нормальные, цивилизованные отношения с мусульманским государством.

Когда Васко да Гама впервые прибыл в Каликут, и правитель города спросил его, что он ищет, тот якобы коротко ответил: «Христиан и пряности». В Южной Индии было, конечно, немало христиан-несториан. Последователи да Гамы даже путали индуистов с христианами; по крайней мере, они были готовы считать всех немусульман потенциальными христианами. Так как крестоносное рвение да Гамы, Албукерки и им подобных приняло форму торговой и религиозной войны с исламом и так как в то время, когда они прибыли сюда, борьба между индуистами и мусульманами на юге Индии еще не увенчалась никаким результатом, удивительно, что португальцы не приложили более существенные усилия к тому, чтобы прийти к пониманию с индусскими общинами. Однако, ведя дела с этими общинами, они проявили отсутствие гибкости, что помешало Португалии обрести достойных доверия союзников в лице соседних правителей или верных подданных из числа жителей своих собственных портовых городов. Кастовая система, например, была для них загадкой. Даже Албукерки, обычно щепетильный в таких вопросах, однажды попросил раджу Кочина перевести некоторых людей низшей касты, которые помогали португальцам, в более высокую касту и обиделся на отказ раджи. Мысль о том, что решение таких вопросов не было во власти правителя, видимо, так и не пришла ему в голову. Понятия браминов о церемониальном очищении постоянно вызывали проблемы.

Португальские адмиралы приписывали отказ браминов обедать на борту корабля страхом быть отравленными и сразу же обижались на церемониальное очищение, которое должны были пройти брамины, посещавшие корабли португальцев. В пределах португальских анклавов Албукерки и его непосредственные преемники очень мало вмешивались в местные религиозные обычаи, за исключением попыток пресекать ритуал sati (самосожжение вдовы на специальном костре вместе с телом ее супруга. – Пер.), но миссионеры шли по пятам торговцев-крестоносцев. Отношения португальских военачальников с церковью неизбежно менялись по мере того, как доля церковников среди белого населения становилась все больше, особенно после того, как иезуиты вскоре после основания своего ордена избрали Гоа своей главной штаб-квартирой за пределами Рима. В 1540 г. пришел королевский приказ разрушить все индуистские храмы в Гоа. Изначально периодически проводимая работа монахов, главным образом францисканцев, которые приезжали каждый год вместе с регулярными торговыми флотилиями, расцвела и выросла в местную церковь под апостольским учением святого Франциска Ксавьера, прибывшего в Индию в 1542 г. Независимо от апостольства святого Франциска возникла система гражданского регулирования, предназначенная для того, чтобы не допускать нехристиан на государственные должности. В 1560 г. прибыла инквизиция, чтобы разобраться с отступниками и еретиками. Вступление испанского религиозного фанатика Филиппа II на португальский трон в 1581 г. усилило официальный нажим на местные религии. Даже несторианцы – «христиане святого Фомы» – не получили никакой поддержки, а после прибытия иезуитов к ним стали относиться более сурово, чем к индуистам, – как к еретикам.

Пламенная апостольская миссия святого Франциска и его последователей была одним из выдающихся достижений контрреформаторской церкви. И по сей день на Цейлоне и во многих городах на Малабарском берегу существует значительное количество христиан-католиков, которые носят полученные при крещении португальские имена и в достаточной мере сознают свое отдельное существование в обществе, чтобы носить одежду, отличающую их от других людей. Однако они всегда были относительно небольшим меньшинством в общей массе населения. Мусульман едва затронули христианские проповеди. Индуисты и несторианцы тоже были слишком многочисленны, слишком цивилизованны и слишком глубоко привязаны к своим обычаям, чтобы массово переходить в католическую веру, подчиняясь горстке европейских монахов, какими бы преданными христианами они ни были. Более того, отношение католиков к другим религиям было чуждо обычной терпимости индуистов. В большинстве случаев в христианство переходили люди низшей касты, стремившиеся вырваться из-под гнета кастовой системы. Результатом этого рвения короны и миссионеров зачастую становилось то, что португальцев стали ненавидеть не только как захватчиков, но и как религиозных гонителей. Одним из неожиданных исторических совпадений было то, что в том же 1599 г., когда Диамперский собор осудил древнюю Малабарскую церковь[72], лондонские купцы собрались в Фаундерс-Холл, чтобы учредить Ост-Индскую компанию.

В конце XVI в. португальцы имели небольшие, но сильные базы на западном побережье Индии и менее надежные опорные пункты в Ост-Индии. Они вели широкую, разнообразную и выгодную торговлю восточными товарами и монополизировали торговлю между Индией и Европой на маршруте в обход мыса Доброй Надежды. У них не было монополии на закупку пряностей, и они не осуществляли никакого контроля за их производством. Восточные товары в больших количествах все еще попадали в Средиземное море по старым торговым путям, и, хотя португальцы периодически грабили этих торговцев, они не могли помешать торговле. Их положение зависело от их морской мощи, а эффективность их морских перевозок постепенно снижалась и в абсолютном, и в относительном выражении по сравнению с другими европейскими странами. Появление в восточных водах врага, который мог одержать над ними победу на море, нанесло бы серьезный ущерб их власти и торговле. Турки несколько раз пытались сделать это и потерпели неудачу. В конечном счете это удалось врагу европейского происхождения.

Голландская Ост-Индская компания, как и большинство торговых корпораций, сначала медленно и преодолевая нежелание местных правителей, обзавелась территориальными владениями. Теоретики и политики в Амстердаме приписывали упадок богатства и власти Португалии растрачиванию энергии на завоевание территорий и предостерегали компанию от аналогичной ошибки. Официальная политика директоров компании состояла в том, чтобы заниматься торговлей и избегать ввязываться в политику в Индонезии. И адмиралы большинства первых экспедиций вели себя осмотрительно и любезно, что резко контрастировало с заносчивостью португальцев. Однако вскоре они обнаружили, что пряности дешевы и имеются в изобилии на всех островах. Существовало много альтернативных источников снабжения и много маршрутов для перевозок товаров в Индию, на Ближний Восток и в Европу. Если голландская компания хотела бы стать еще одной среди многих конкурирующих перевозчиков, то в результате она подняла бы цены в Индонезии и, вероятно, насытила бы европейский рынок. Чтобы обеспечить дешевые и регулярные поставки на Востоке и устойчиво высокие цены в Европе, нужна была монополия. Этого можно было добиться, только сделав то, чего не удалось сделать португальцам, – установить контроль за основными источниками снабжения. Некоторые из самых талантливых чиновников компании на Востоке почти с самого начала были сторонниками агрессивной политики. Основатель Батавии Ян Питерсзон Кун объявил часть острова Ява от Чиребона до границы султаната Бантам и от Яванского моря до Индийского океана территорией компании. Он не мог придать законную силу своему заявлению, так что ни директора компании, ни индонезийские правители не приняли его всерьез; на самом деле на протяжении большей части XVII в. голландцы не могли уходить далеко от города, не боясь нападения бантамских грабителей. Однако некоторые преемники Куна – особенно Антон Ван-Димен и Корнелис Спелман – делали гораздо более необоснованные заявления, и в конечном счете их политика возобладала. Обстоятельства вынудили компанию обеспечивать торговое превосходство путем территориального господства.

Общий план, унаследованный от Куна его преемниками, состоял в том, чтобы сделать Батавию центральным рынком внутриазиатской торговли и основным складом восточных товаров для экспорта в Европу. Поскольку коммерческие интересы Голландии охватывали весь Восток от Нагасаки до Персидского залива, то план ведения торговли через Батавию включал привлечение большого количества ненужного морского транспорта на длинных обходных маршрутах; но, как обычно в те времена, соображения удобства должны были уступить соображениям монополии. Централизованную монополию было проще защищать. Как потенциальный монополист, компания стремилась насколько возможно закрыть восточные моря для других европейских кораблей, особенно португальских и английских, и свести перевозки местных торговцев к вспомогательной роли поставщиков местной продукции без какой-либо конкуренции в торговле на главных торговых путях. Такую систему можно было навязать только с помощью вооруженных флотилий и поддерживать в рабочем состоянии только благодаря обширной сети укрепленных торговых поселений. Для создания таких поселений и баз необходимо было заключать договоры с местными правителями. Постоянные гаремные интриги или войны за престолонаследие или необходимость оказания им помощи в противостоянии португальцам или местным соседям вынуждали индонезийских и других правителей слишком охотно обращаться к голландцам с просьбами вмешаться в их распри. Компания с ее стабильной организацией и ненасытным спросом на прибыль принимала плату в виде постоянных торговых концессий. Таким образом она добилась своего господства в экономике и постепенно сделала местных правителей сначала подчиненными себе союзниками, а затем вассалами. В конце концов голландцы не только пошли по стопам португальцев, но и обзавелись гораздо более реальными территориями, чем территории, которыми когда-либо владели португальцы.

Одной из главных целей политики компании было обеспечение контроля над западными подступами к архипелагу. Сама Батавия занимала господствующее положение в Зондском проливе. В Малаккском проливе португальцы и султанат Ачех, хоть и взаимно враждебно относились друг к другу, на протяжении многих лет сопротивлялись голландцам; но в 1641 г. Ван-Димен захватил Малакку, а в 1663 г. Ян Мацуйкер, встав на защиту союза ее недовольных вассалов, обеспечил крах султаната Ачех как могущественного и организованного государства. Еще дальше на западе в 1640 г. голландцы еще больше закрепились на острове Цейлон (Шри-Ланка), заключив с царством Канди, расположенным в центральной части острова, союз против португальских факторий на побережье. Сингальский монарх, как и многие индонезийские владыки, влез в огромные военные долги у компании, которые он выплачивал частями – слонами и корицей. Голландцы захватили прибрежные поселения Коломбо, Галле, Баттикалоа, Тринкомали, ик 1658 г. с Цейлона были изгнаны все португальцы. Цейлон давно уже был важным местом остановки, находившимся на полпути от дома, для торговых кораблей в Индийском океане. Контроль голландцев за его самыми главными гаванями укрепил положение компании, которая сумела монополизировать торговлю в Бенгальском заливе и не поощряла – хотя и не препятствовала – другим европейским государствам торговать с Коромандельским берегом.

Эти успехи гарантировали голландцам монополию на большую ценную часть восточной торговли – торговлю пряностями с Молуккскими островами, так как, хотя испанцы и держались в Тидоре до 1663 г., они вели войну, которая была ими уже проиграна. Острова Банда были завоеваны Куном в 1621 г. Их жители были истреблены или порабощены, а земля – распределена между служащими компании или номинальными собственниками, которые гарантировали, что будут продавать всю свою продукцию компании по назначенным ею ценам. Амбон был аналогичным образом поглощен в 1647 г. после долгой череды нападений вооруженных флотилий местных наемников, нанятых голландцами с целью уничтожить всю гвоздику, произведенную сверх потребностей компании. В 1650 г. восстание против голландских торговых агентов в Тернате – где их изначально радушно принимали как союзников против Тидоре – привело к репрессиям, и в 1657 г. местный султан был вынужден подписать договор, по которому в обмен на пенсию от голландцев он обязался запретить выращивание пряностей на всех подвластных ему островах, оставив это занятие исключительно на островах, находившихся во владении компании. Немедленным результатом подчинения голландцам Тернате стал рост богатства и престижа другого конкурента – города Макасара, султану которого поставляли оружие португальские и английские торговцы. Но в 1669 г. Макасар тоже был взят с помощью голландского флота и большого отряда бугийских наемников под командованием Корнелиса Спелмана. Султан Макасара согласился продать всю пригодную для экспорта продукцию своего царства компании и даровал голландцам монополию на ввоз промышленных и всех китайских товаров.

Оставалась нерешенной главная проблема – контроль над островом Ява. Безопасность Батавии в большой степени зависела от вражды между собой султанатов Матарам и Бантам; оба они претендовали на территорию Батавии. Будучи приморским государством, Бантам поддержал проигрышное дело англичан в 1618 г. в надежде на возврат себе Батавии и продолжал ожесточенно сопротивляться голландцам. Матарам, гораздо более крупный и сильный из двух султанатов, был удаленным от моря государством, правители которого плохо понимали важность и ценность морской торговли. Презирая голландцев как простых торговцев, они терпели их как покупателей риса и приветствовали их войны с султанами прибрежных государств. В 1646 г. сусухунан («тот-которому-подчиняется-всё») Матарама согласился в обмен на официальное признание его монаршей власти на территории компании не пускать яванских торговцев на Острова пряностей. Шаг за шагом голландцы уничтожали морское сообщение между Матарамом и внешним миром. Торговцы и кораблестроители потеряли работу, и яванцы стали почти полностью народом землепашцев. Единственным покупателем их зерновых культур, выращиваемых на экспорт, была голландская компания. Чтобы и дальше обеспечивать снабжение Батавии продовольствием, голландцы в 1675 г. вмешались в спор о престолонаследии в Матараме и добились от победителя в нем договора о закрытии вассальных портов Матарама для всех других иностранцев, монополии на торговлю опиумом и уступки компании значительной части земель, на которых выращивался рис. В 1680 г. они рассорились с Бантамом и, нанеся сокрушительное морское поражение султану, добились того, чтобы он оставил свои территориальные притязания, гарантировал голландцам монополию на торговлю перцем и закрыл свои порты для всех других иностранцев. К концу XVII в. компания не только контролировала все порты острова Ява, но и владела большими частями его внутренней территории от одного берега до другого. Многие правители приморских владений и их подданные, лишенные средств к существованию, стали пиратами, но никто не был достаточно силен, чтобы напрямую бросить вызов компании. Был подготовлен путь к широкой аннексии и созданию территориально большой империи.

Следует упомянуть одно случайное достижение голландской компании – создание колонии на мысе Доброй Надежды. Это была единственная настоящая колония, основанная голландцами в Старом Свете в XVII в. Она была основана в 1652 г. не для торговли, а для оказания стратегической помощи торговле в Индиях и была удобным местом для остановки, где корабли компании могли запастись топливом, водой и свежим продовольствием. Сохраняя безусловное право собственности на недвижимость, компания предложила акции и аренду земли на простых условиях и вскоре привлекла сюда немалое число колонистов. Большинство этих boers (голл. буры = африканеры) были крестьянами из Голландии и других мест, которым была нужна только земля и которых не возмущали политические и торговые ограничения, наложенные на них компанией. Через несколько лет колония уже производила вино и продукты питания в значительных количествах и стала ценным ресурсом. В политическом аспекте она превратилась в одну из девяти провинций, на которые были поделены Голландские Индии под общим административным контролем Батавии; другими были: Тернате, Коромандельский берег, Амбон, Банда, Цейлон, Малакка, Макасар и северо-восточное побережье Явы.

Колониальная политика голландцев в XVII в. была мало похожа на мягкое руководство, которое стало характерным для нее в более поздние времена, а еще меньше – на миссионерскую отеческую заботу и заботу о правах местного населения, которая – по крайней мере официально – отличала колониальную политику Испании. Компания была не склонна нести расходы на какую-либо, кроме коммерческой, администрацию. Правительство в Батавии стояло во главе не территории, а ряда разбросанных по всей территории предприятий. Точно так же, как компания в Амстердаме была организована как фирма судовладельцев, среди которых генерал-губернатор был платным представителем, так и служащие компании под управлением генерал-губернатора на Востоке имели коммерческие, а не административные должности – это были купцы, младшие торговцы или клерки, хотя на деле они могли быть управляющими факториями, комендантами крепостей или резидентами при дворе местных князей. Рядом с генерал-губернатором – второй после него по значимости – стоял ответственный чиновник – генеральный директор торговли.

И хотя компания по мере расширения своей деятельности не могла не обзаводиться территорией в интересах получения прибылей и обеспечения безопасности, она везде, где возможно, делегировала административную ответственность. Непосредственно соседние с Батавией территории находились под прямым управлением голландцев, но в других владениях компании на Яве обязанности правительства были переданы регентам – теоретически служащим компании, а на практике – мелким феодальным владыкам – вассалам компании, которые раньше были вассалами Матарама. Регенты должны были подчиняться приказам европейцев – служащих компании, но, как правило, эти приказы касались только доставки продукции. Во всех других отношениях они правили как маленькие местные тираны, находясь под очень слабым контролем, но были уверены в поддержке компании в случае, если их власть встретит сопротивление. Местные правители, проживавшие в отдаленных регионах Явы, в конце XVII в. еще хвастались более или менее фиктивной независимостью, правя под сюзеренитетом или защитой компании или находясь с ней в союзе на подчиненных ролях. Старший голландский чиновник при дворе каждого из этих правителей, находившихся под защитой компании, – резидент – осуществлял и гражданскую, и уголовную юрисдикцию в отношении служащих компании и других европейцев, проживавших в тихом княжестве. Он вершил суд по голландским законам с местными модификациями, закрепленными в законодательных актах Батавии. В отношении местных правителей и их подданных функции резидентов были в основном коммерческими. Вмешательство в местное правосудие было исключительным случаем. Иностранцы-неевропейцы, из которых самыми многочисленными были китайцы, жили под юрисдикцией своих собственных старшин, как это принято на Востоке. За пределами Явы существовала та же градация власти голландцев, прямой или косвенной. За исключением портовых городов и факторий, только маленькие, но важные регионы Амбона и островов Банда, производившие пряности, находились под прямым управлением компании.

На Тернате, Макасаре и в других местах интересы голландцев были защищены, как и на Яве, договорами о союзе или протекторате, навязанными голландскими резидентами.

Компания получала свои доходы, во-первых, из прибылей от торговли; но так как ее торговля представляла собой ревностно охраняемую монополию, то, как только позволила ей ее растущая власть, она начала регулировать количество выпускаемой продукции, чтобы поддерживать цены, и ограничила производство особенно ценных культур регионами, находившимися под ее собственным контролем. От регулирования производства до взимания дани в натуральном выражении под прикрытием торговли было рукой подать. Главной обязанностью регентов на оккупированной Яве было снабжение компании – бесплатное – установленным количеством перца, индиго и хлопчатобумажной пряжей. Договор с сусухунаном Матарама в 1677 г. требовал, чтобы этот правитель ежегодно поставлял партии риса по определенной цене. Султан Бантама по аналогичному договору был вынужден продавать компании по назначенной ею цене весь урожай перца, выращенный в его царстве. Теоретически сохранялось отличие между «непредвиденными обстоятельствами», которые представляли собой неприкрытую дань натурой, и «вынужденными поставками» – торговыми контрактами, исключительно благоприятными для покупателя; но на практике эти два источника доходов, которые давали основную часть прибылей компании, смешивались друг с другом и выручкой от обычной торговли. По сравнению с этими видами дани, открытыми и замаскированными, налогообложение в обычном смысле этого слова не играло никакой роли. Как правило, только европейцы платили налоги в денежном выражении, и они же были главными участниками косвенного налогообложения, каким бы ни было его название. Но местное население под властью голландцев подлежало призыву на принудительные работы, особенно работы в порту. На островах Банда голландцы прибегали к рабскому труду при выращивании пряностей после истребления местных жителей.

В общественной жизни дискриминация в отношении азиатов как таковая была неизвестна ни на законодательном уровне, ни на практике, и смешанные браки были распространенным явлением, хотя компания не поощряла неевропейцев и полукровок ездить в Голландию. Существовала жесткая дискриминация в законе в отношении нехристиан. В Батавии публичное отправление любого вероисповедания, за исключением обрядов голландской реформаторской церкви, было запрещено. На практике, несмотря на протесты священников, индуисты, мусульмане и китайцы имели полную свободу вероисповедания сразу же за стенами компании и в других регионах Вест-Индии и Индии. Подобно большинству европейцев-протестантов того времени, голландцы проявляли сравнительно небольшой интерес к миссионерской работе. К тому же огромное разнообразие индонезийских (малайских) диалектов делало систематическое проповедование среди местных жителей невозможным. На протяжении XVII в. португальский язык оставался главным языком межнационального общения на архипелаге, а немногие местные жители, ставшие кальвинистами, происходили в основном из среды католиков, говоривших на португальском языке.

Являя собой резкий контраст, ислам под давлением голландцев демонстрировал огромную и растущую жизнестойкость. За нравственной силой мусульманских проповедей стояла политическая сила империй османской Турции, Персии (Ирана) и Северной Индии. Время от времени индонезийские князья, особенно сусухунан, пытались пробудить интерес и сочувствие у этих могущественных государств к делам дальневосточных мусульман. Если бы им это удалось, то европейским интересам на Ближнем и Среднем Востоке мог бы быть причинен значительный ущерб. Эти попытки не увенчались успехом; но даже при этом власть ислама над народами Индонезии неуклонно становилась все крепче. Кроме индуистов на Бали, единственными азиатами на архипелаге, не поддавшимися влиянию ислама, были китайцы, численность и влияние которых неуклонно росли при голландцах и продолжают расти с тех пор. В общем, влияние голландского вторжения, непреодолимое в торговле и сильное в политике, было гораздо слабее в обычной общественной жизни, а в религиозной сфере – почти незаметным.

Торговля с материковой Индией для голландцев была на втором месте по доходности после торговли с Ост-Индией. У них была фактория в Пуликате на Коромандельском берегу, с которого они вели процветающую торговлю хлопчатобумажными тканями с Явой. Но голландцы никогда не были особенно заинтересованы в Малабарском береге или Северной Индии. Их длительная блокада Гоа была предназначена больше для того, чтобы прекратить торговлю португальцев с Европой, нежели захватить сам город. По большей части они оставили Западную Индию английской компании, фактория которой в Сурате, созданная с разрешения местного правителя Великих Моголов, долго существовала и в целом процветала как склад хлопка, муслина, селитры и индиго, поставляемых из материковых регионов Северной Индии. Периодически случавшиеся бедствия в Сурате были результатом либо голода, разразившегося в этой местности, либо временной утраты благосклонности Великих Моголов. В 1623 г. англичан обвинили и наказали за пиратские нападения, совершенные голландцами на паломнические корабли, шедшие в Мекку; еще раз это повторилось за аналогичные пиратские действия английских капитанов, которым Карл I разрешил посетить Индию в нарушение устава компании. Помимо этих промежуточных эпизодов, торговые представители в Сурате вели выгодную и мирную торговлю, пока их защищала власть Великих Моголов, и корабли компании получали небольшой доход от патрулирования паломнического маршрута и захватов голландских и португальских торговых кораблей по каперскому свидетельству, выданному падишахом.

Англичане тоже торговали на Коромандельском берегу и тоже стремились заручиться протекцией сравнительно крупных правителей, таких как султан Голконды, нежели полагаться на соглашения с мелкими раджами на побережье. С 1634 г. политика английской компании состояла в том, чтобы «постоянно пребывать» при дворе Голконды, но это пребывание, в отличие от присутствия голландцев на Яве, было дипломатическим, а не контролирующим. Именно с разрешения и одобрения правителя Френсис Дей – торговый представитель в Масулипатаме – обошел в 1639 г. голландцев с фланга, основав факторию в Мадрасе и построив там крепость, несмотря на противодействие директоров компании. В 1658 г. компания, укрепившая свое положение и получившая поддержку благодаря хартии Кромвеля годом раньше, сделала Мадрас своей штаб-квартирой в Восточной Индии.

1658 г. был годом восшествия на престол Аурангзеба – последнего великого падишаха империи Великих Моголов, жестокого и ревностного мусульманина-фанатика. На протяжении первой половины XVII в. политика и практика английской компании в отношении индийцев представляли собой мирную невооруженную торговлю. Ее ресурсы вначале были слишком малы, чтобы проводить более агрессивную политику. Она надеялась на защиту крупных государств Индии не только от местных бандитов, но и в какой-то степени от вторжения других европейцев на суше. В открытом море ее корабли могли сами за себя постоять. Но вооруженная монополия была подразумеваемой целью английской компании, как и большинства европейских торговых компаний, и изменения в политической ситуации в Индии в конечном счете привели к явному изменению политики компании. Религиозные преследования Аурангзеба заставили отвернуться от него раджпутских князей, которые во времена Акбара были самыми сильными приверженцами империи, и спровоцировали повсеместные восстания среди индусов от Пенджаба до Деканского плоскогорья. Военная эффективность империи, уже не подкрепляемая иммигрантами из Центральной Азии, ослабевала. В Центральной Индии агрессивное государство индусов, Маратхская конфедерация, совершало налеты на провинции империи Великих Моголов и, годами ведя партизанскую войну, оказывало сопротивление или ускользало от неповоротливых имперских армий. В 1664 г. маратхи напали на Сурат. Они разграбили город, но были отброшены служащими компании от стен английской фактории. Впервые Моголы не смогли защитить своих подопечных, и компания начала искать для себя средства защиты. Первым требованием было наличие легко обороняемой базы, находящейся по возможности за пределами имперской юрисдикции. Такая база была под рукой. Бомбей попал в руки английского короля Карла II как часть приданого Катарины Браганса. Его корабли завладели городом в 1665 г. после продолжительного спора с проживавшими в нем португальцами, и в 1668 г., сочтя город дорогостоящей обузой, он сдал его в аренду компании. Губернатор Сурата Онгьер начал работы по расширению и укреплению гавани. Он поставил эскадру канонерских лодок для защиты от местных пиратов и смело вступил в договорные отношения с Шиваджи – вождем маратхов, на фланге которого он укрепился. К 1677 г. торговля в Бомбее уже соперничала с торговлей в Сурате. Давняя зависимость от благосклонности Великих Моголов закончилась, и компания приступила к ведению торговли с мечом в руке.

Те же самые нарастающие силы, вызывавшие беспорядки и волнения, охватили и Восточную Индию. В 1677 г. Шиваджи стал угрожать Мадрасу. В Бенгалии пытавшиеся бороться маленькие английские фактории тщетно протестовали против поборов полунезависимого наместника Великих Моголов до тех пор, пока другой местный вожак Джоб Чарнок (умер в 1692 г.) не основал легко обороняемую базу в Калькутте в болотах дельты Ганга[73]. Ссора Чарнока с правителем (наместником) Бенгалии вскоре превратилась в войну с Могольской империей вообще. Политика невооруженной торговли была, таким образом, забыта, и компания ждала от своих служащих «создания такого государства с гражданской и военной властью и обеспечения настолько большого дохода, который мог бы стать основой большого, крепкого и надежного английского доминиона в Индии на все последующие времена». Это изменение политики было сознательным подражанием политике голландцев. Однако было преждевременным объявлять войну и отправлять карательную экспедицию из нескольких сотен человек против империи, действующая армия которой насчитывала по крайней мере сто тысяч человек. Военачальники Аурангзеба захватили фактории компании в Сурате и Масулипатаме и бросили ее представителей в тюрьму. Вероятно, только высокая оценка могущества Англии на море и последовавшая угроза паломническому маршруту спасли торговых представителей компании от изгнания. Компания потребовала мира и в 1690 г. получила новую лицензию на торговлю ценой смиренного подчинения и немалого штрафа. В Калькутту, брошенную во время войны, вновь вернулись жители – на этот раз навсегда – и на терзаемых лихорадкой берегах Ганга начали появляться первые постройки великого города.

И хотя империя Великих Моголов была все еще слишком сильна на суше для англичан, ее власть быстро ослабевала. В годы правления Аурангзеба империя видела и распространение власти Моголов на максимальной территории, и начало ее распада. За время своего длительного отсутствия для ведения войн в Южной Индии Аурангзеб потерял во многом свою власть над Дели и северными регионами. Его субадары (наместники областей. – Пер.) становились полунезависимыми вассалами, и последние 25 лет его жизни представляли собой изматывающую, обреченную на проигрыш битву с нарастающей анархией. Маратхи проложили дорогу для политического вмешательства европейцев для защиты торговых монополий. Той же самой цепи событий, которая превратила Аурангзеба в странствующего воина, суждено было в XVIII в. ввергнуть английскую компанию в политические интриги и военные авантюры. Из простого коммерческого предприятия ей суждено было стать владычицей на большой территории и собирать дань с большим размахом, а «заинтересованности» в Восточной Индии – одним из самых сильных и коррумпирующих влияний в общественной жизни Англии.

Глава 16

Новые колонии в Америке и их коммерческая деятельность

Достижения Португалии в XVI в. включали не только создание морской и торговой империи в Западной Африке, Индии и Ост-Индии, но и сухопутной империи в Бразилии. Эта цепочка разбросанных прибрежных поселений росла медленно по контрасту со скоростью проникновения на Восток. Ни золото, ни алмазы не были найдены до конца XVII в., и первопроходческие экспедиции в тропиках мало привлекали людей, который могли, если бы захотели, заниматься торговлей с Востоком. На протяжении 30–40 лет после высадки на сушу Кабрала Бразилия ценилась главным образом как источник дикорастущего бразильского дерева (цезальпинии), используемого в том числе и для производства красителей, и как место, куда свозили преступников. Подозрения в отношении французских лесорубов, а также посягательств Испании в регионе Ла-Платы впервые навели Жуана III в 1549 г. на мысль установить королевскую власть в Байе и активно поощрять колонизацию этого региона. Первый генерал-губернатор Томе де Соуза (Суза) уже имел достаточный военный и административный опыт в Африке и на Востоке. В грозный экспедиционный корпус, который сопровождал его на место новой службы, входили, помимо солдат, колонисты и чиновники, а также шесть иезуитов во главе с Мануэлом да Нобрегой. Членам этого недавно созданного ордена суждено было сыграть видную роль в развитии португальской империи в Новом Свете, как и в Старом, а их миссии среди первобытных народов тупи-гуарани оставили характерный отпечаток на всей истории удаленных от побережья территорий Бразилии. Нобрега оставался в Бразилии до самой своей смерти в 1570 г. Его правление частично совпало и повлияло на правление Мема ди Са – генерал-губернатора с 1558 по 1572 г., который был самым влиятельным и эффективным из всех основателей колониальной Бразилии. В период своего правления ему удалось привлечь значительное число португальских колонистов. В конечном счете он в 1567 г. основал поселение Рио-де-Жанейро рядом с местом, где находился главный лагерь французов, которых он изгнал в 1567 г.[74] Он был первым генерал-губернатором, который разработал и проводил в жизнь последовательную политику в отношении местного населения, призванную дисциплинировать воинственных, обращать в христиан язычников и защищать тех, кто подчинился, от порабощения и жестокого обращения и особенно упразднить каннибализм и побуждать индейцев селиться в сельскохозяйственных общинах.

Португальское общество в Бразилии было заметно сельским по своему характеру. Здесь не было таких городов, как Мехико и Лима; большинство «городов» представляли собой обычные селения. Помимо культур, выращенных для потребления в собственном хозяйстве, – маниока и завезенной сюда кукурузы, а также деревьев, из которых добывали красители и которые были дикорастущими, главной продукцией был сахар, получаемый из сахарного тростника, завезенного сюда с Мадейры. В Бразилии, как и в других местах, сахарный тростник выращивали в сравнительно больших хозяйствах с помощью рабского труда. Бразильские индейцы оказались непригодными для труда в поместьях, но португальцам было легче, чем другим европейцам, получать рабов из Западной Африки, и к концу срока правления Мема ди Са повсеместно утвердилась модель поместья «большой дом – бараки для рабов – поля сахарного тростника». К 1580 г. в Бразилии работали уже около 60 сахарных заводов. Население колоний выросло приблизительно до 20 тысяч португальцев, 18 тысяч оседлых индейцев и 14 тысяч рабов-негров. Как и в Испанской Америке, межрасовые союзы того или иного рода были частыми, и за счет многочисленных полукровок стало разрастаться оседлое население – тонкая прослойка людей, среда обитания которой была ограничена узкой прибрежной полосой. Удаленные от побережья территории – суровый и гористый сертан (внутренние засушливые районы Бразилии. – Пер.) – были малопривлекательны и оставались нетронутыми.

Уния иберийских корон в 1581 г. никак не изменила ситуацию в этом сельском обществе. Влияние испанской бюрократии затронуло его лишь косвенно, частично, медленно и постепенно, в то время как спрос на сахар в Европе увеличивался год за годом. Производившие сахар регионы Бразилии достигли пика своего процветания, когда вся остальная Португальская империя уже клонилась к закату под властью Испании и под натиском голландцев. В 1623 г. накануне первого вторжения голландцев португальская корона контролировала побережье от дельты Амазонки до бухты Паранагуа. Северный регион от Амазонки до мыса Сан-Роки был еще очень редко населен, но управление осуществлялось из штаб-квартиры в Сан-Луис-ду-Мараньяне. Большинство населения было сосредоточено на побережье к югу от мыса Сан-Роки. Самыми населенными районами были: Ресифи, Олинда и окружавшие их территории в северо-восточном округе Пернамбуку; столица Салвадор и ее окрестности в округе Байя; Рио-де-Жанейро и плато Сан-Паулу на юге. Пернамбуку был самым процветающим регионом, производившим сахар, за ним шел округ Байя, где находились резиденции генерал-губернатора, епископа и audiencia. Другими округами управляли губернаторы, назначенные в основном короной, хотя некоторых все еще назначали полуфеодальные собственники – do – natarios. Городские советы или senados da сатага везде, кроме столицы, были самыми влиятельными и могущественными органами местного управления, и колония в целом в значительной степени управляла сама собой, подчиняясь общим религиозным и коммерческим нормативным документам, составленным в Лиссабоне или Мадриде. В колонии насчитывалось около 60 или 70 тысяч колонистов европейского или частично европейского происхождения (приблизительно половина из них была сосредоточена в Пернамбуку) и около 350 сахарных заводиков. Большинство из них представляли собой небольшие машины, приводимые в движение скотом, но даже маленькая дробилка такого типа с полями, снабжавшими ее сахарным тростником, требовала для своего обслуживания 4 или 5 европейцев и 20 или 30 рабов. На самых крупных сахарных заводах работало в четыре или пять раз больше работников. Местные индейцы были либо перебиты, либо обращены в рабство или изгнаны с земель, непосредственно соседствовавших с португальскими поселениями, за исключением тех мест, где они были сгруппированы в селениях под управлением иезуитов-миссионеров. Работали на сахарных плантациях в основном негры-рабы, которых привозили из Западной Африки и Анголы, – это составляло около 8 тысяч человек ежегодно для Бразилии и почти столько же для Испанской Америки.

Бразилия была главным источником сахара, потребляемого в Европе. Большая часть торговли сахаром и рабами между Бразилией и Португалией или между Западной Африкой и Бразилией по-прежнему находилась в руках португальских купцов и поставщиков, многие из которых были еврейского происхождения; но экспорт сахара из Португалии в остальную Европу осуществляли голландцы, и голландские шкиперы также занимались нелегальной торговлей с бразильскими портами. Местные португальцы потворствовали этой торговле и сопротивлялись попыткам испанских чиновников помешать ей. Купцы в Португалии также давали названия своих фирм голландским коммерческим предприятиям на комиссионной основе во время тех периодов, когда голландская торговля в иберийских портах была официально запрещена. Голландская торговля и с Португалией, и с Бразилией быстро расширялась в годы перемирия. У меркантильных голландцев было более четкое и передовое представление, чем у большинства европейцев, за исключением самих португальцев, о характере владений в Новом Свете как источников дохода. Усселинкс – памфлетист и защитник голландской Вест-Индской компании – был одним из первых, кто в публичной дискуссии подчеркнул, что колониальные богатства иберийских королевств – это не просто вопрос разработки золотых и серебряных приисков; что сахар, индиго, кошениль, табак, красильное дерево, кожи и жемчуг, вместе взятые, гораздо более ценны, чем драгоценные металлы; и что население Нового Света – европейцы, индейцы и метисы – представляют собой огромный и потенциально очень прибыльный рынок для европейских товаров. Он указал на Бразилию как территорию, которая производит не драгоценные металлы, а массу богатств в других формах. Политика, к которой он призывал своих соотечественников, должна была сосредоточиться на мирном заселении продуктивных, но незанятых частей обеих Америк с целью создания другой Бразилии под управлением голландцев. Как этого можно было добиться без войны с Испанией, он не объяснил. На самом деле, когда голландская Вест-Индская компания после истечения перемирия получила статус корпорации, ее деятельность включала не только торговлю в любом уголке Америк, где можно было продать товары и купить те или иные грузы, не только мирное заселение «Новых Нидерландов» в нижнем течении реки Гудзон (где теперь Нью-Йорк), но и – вопреки советам Усселинкса – широкомасштабную морскую грабительскую войну на истощение против испано-американских гаваней и торговцев, а также ряд решительных военных операций с целью завоевания португальской Бразилии.

Захват голландцами Байи в 1624 г. был недолгим, так как сильный флот, присланный из Португалии, на следующий год вернул ее Португалии. А в последующие пять лет Пит Хейн и другие голландские адмиралы добились своих самых крупных успехов в борьбе с испанскими кораблями в Карибском море и захватили столько трофеев, что их хватило на финансирование возобновившейся агрессии против Бразилии в 1630 г. Это второе наступление было направлено не на Байю, а на Ресифи в Пернамбуку. Иберийская корона, ослабленная потерями в Европе и Америке, больше не могла позволить себе контратаковать, и между 1630 и 1643 гг. весь округ Пернамбуку и северное побережье до устья Амазонки попали под власть Вест-Индской компании. В эти же годы голландская компания также захватила португальские перевалочные работорговые пункты в Западной Африке (остров Горе, форты Аксим, Элмина, Сан – Паулу-ди-Луанда и Бенгела), тем самым обеспечив голландцам Пернамбуку (и лишив португальцев в Байе) поставок рабов, без которых невозможно было обрабатывать сахарные плантации в Бразилии.

Несмотря на все свои стратегические и коммерческие преимущества, несмотря на энергию, талант и гуманизм генерал-губернатора Йохана Морица Нассау-Зигенского, голландская Бразилия принесла политическое и экономическое разочарование. Там всегда было неспокойно. Официальные голландские экспедиции против Байи и нападения португальцев на Ресифи были одинаково безуспешными, но постоянная партизанская война продолжалась, в которой португальцы из Байи имели то преимущество, что знали эти места. Голландцы со своей стороны приобрели себе ценных союзников среди американских индейцев – некоторые из них таким образом нашли способ выразить португальцам свою давнюю вражду. Военные действия с обеих сторон были очень разрушительными. Противоборствовавшие стороны стремились нанести друг другу максимальный ущерб, ломая механизмы, сжигая поля с сахарным тростником и похищая рабов. Урон бразильской экономике был повсеместным и долговременным. Это обстоятельство среди других стало препятствием к привлечению голландских и немецких крестьян-иммигрантов, которых Усселинкс и другие теоретики рассматривали как основу населения голландских колоний. Объединенное королевство Нидерланды само постоянно воевало, но было успешным и процветающим. У ремесленников и фермеров было мало стимулов покидать свои дома и заниматься физическим трудом в точно так же раздираемой войнами тропической колонии. Немногие голландцы, помимо солдат, торговцев и чиновников, отправились в Бразилию, а те, которые поехали туда, жили в основном в городах. Производство сахара можно было сохранить только с помощью жителей-португальцев, которые управляли сахарными заводиками и плантациями; а их сотрудничества можно было добиться только посредством широких уступок, в частности путем предоставления свободы католического вероисповедания и свободы продавать свой сахар на свое усмотрение. Для компании-монополиста под управлением рьяных протестантов это была высокая цена. Сами голландцы часто ссорились по этому поводу; и им не удалось добиться к себе лояльного отношения со стороны своих подданных-португальцев, которые постоянно искали помощи у Байи. Реставрацию монархии в Португалии в 1640 г. голландцы сначала приветствовали как событие, разделившее и ослабившее силы их врагов. Компанию подтолкнули к тому, чтобы сократить свое тяжкое бремя расходов в Бразилии путем отзыва в 1643 г. из Бразилии Йохана Морица, а также сокращения численности своего гарнизона в Пернамбуку. Фактически голландцы в Бразилии сделали ставку на сохранение мирных отношений с Португалией. Здесь они просчитались. Реставрация королевской власти в Португалии пробудила национальную гордость португальцев. В 1645 г. в Пернамбуку вспыхнуло восстание при поддержке Байи. В 1648 г. губернатор Рио-де-Жанейро Сальвадор де Са – талантливый и предприимчивый адмирал – отбил у голландцев Луанду и начал изгонять их из фортов, в которых содержались рабы, в Анголе. И процветание, и безопасность Ресифи оказались под угрозой. Компания испытывала финансовые трудности, а поддержка в Нидерландах ее политики не была ни единогласной, ни полной энтузиазма. Многие голландцы предпочитали каперство или неорганизованную частную торговлю организованной монополии и были возмущены расходами и проблемами, которые навлекала на себя колониальная администрация. Более того, отношения с Английской республикой, обостренные торговой конкуренцией, ухудшались, и в 1652 г. разразилась война. Несмотря на огромное неравенство между Португалией и Нидерландами в богатстве и морской силе, компания не смогла оказать своему бразильскому правительству достаточную помощь. В 1654 г. после борьбы, исход которой оставался неясным почти до самого конца, голландцы были в конечном итоге изгнаны из Бразилии.

Правление голландцев в Бразилии, таким образом, было сравнительно недолгим в истории этой страны, равно как и разрушительные действия флотами Вест-Индской компании были лишь кратким периодом в истории Карибского бассейна. Сама компания обанкротилась в 1674 г. спустя лишь чуть больше 50 лет после начала своей деловой активности. Однако ее деятельность на протяжении этого периода имела широкие и долговременные последствия. Она стала катализатором, присутствие которого дало возможность и французам, и англичанам обосноваться в Вест-Индии и на Американском материке в постоянных и приносивших прибыль поселениях, не встречая серьезного сопротивления. Голландские торговцы обслуживали первые колонии, выращивавшие табак, скупая урожай и обеспечивая колонистов товарами по долгосрочному кредиту. Чуть позже в Вест-Индии распространилось выращивание сахарного тростника и опять в основном по наущению голландских торговцев, которые научились методам культивации и производства сахара у португальцев в Бразилии. Сахар был гораздо ценнее табака, цена на который падала на затоваренном рынке. Голландцы продавали плантаторам в Вест-Индии оборудование, необходимое для измельчения, варки и кристаллизации сахара, а позднее научили их его рафинировать, что превращало коричневый сахар в гораздо более ценный белый продукт. Голландцы часто давали деньги авансом, покупали урожай и везли его в Европу. Они также привозили из захваченных португальских фортов в Западной Африке рабов, необходимых для выполнения тяжелого, неквалифицированного и монотонного полевого труда на сахарных плантациях. С помощью голландцев многие острова Вест-Индии превратились в «маленькие Бразилии», тем более прибыльные ввиду разорения, нанесенного войной торговле самой Бразилии.

И французы, и англичане извлекли пользу из правил поведения и примера голландцев; их плантаторы на протяжении нескольких десятилетий зависели от голландцев как поставщиков товаров, покупателей и перевозчиков. И те и другие, верные принципам меркантилизма, как только почувствовали себя достаточно сильными, повернулись против голландцев и стремились не допускать их на рынки. Английский Навигационный акт от 1651 г. был актом экономической войны с голландцами, а в 1652 г. он привел к настоящей войне. Аналогичным образом законы о торговле при восстановленной власти Стюартов были откровенно направлены против голландской торговли, но в то же время они имели более общую цель – систематическое приложение торговых принципов к объединенной колониальной империи. Путем специализации своих различных частей эта империя должна была стать более сильным конкурентом в мирное время и более внушительным противником – в военное. Сами по себе принципы были четкими и последовательными. Колониям следовало дать монополию на свой внутренний рынок, где они торговали бы своими произведенными товарами, характерными для каждой местности. С другой стороны, будучи созданными для блага своей метрополии, они должны были производить товары, которые не могла производить Англия, в частности определенные виды сырья, и их не следовало поощрять производить товары, которые они могли получить из Англии. Все наиболее ценные экспортные товары следовало отправлять в Англию; казалось разумным, что если колониальным производителям предоставить гарантированный рынок в Англии, то и Англия может настаивать на соответствующей монополии. Англия должна была контролировать перевозку товаров водным путем. Так как успехи голландцев явно бросали вызов свободной конкуренции, то чужаков не следовало допускать на колониальный рынок и законодательно, и с помощью силы. Тем не менее колонии не должны были находиться вне фискальных границ Англии, так как корона не могла позволить себе обойтись без сборов и пошлин. С колониальных товаров всегда платили таможенные пошлины, хотя обычно они были ниже, чем те, которые взимали с сопоставимых иностранных товаров, а в случае реэкспорта на Европейский континент часть пошлин могла быть выплачена как «возвратная». Военно-морской и торговый флоты следовало увеличить, так как бесполезно было провозглашать монополию на колониальную торговлю, если у империи нет кораблей, чтобы перевозить товары и защищать торговые пути.

Навигационный акт от 1660 г. предусматривал, чтобы никакие товары нельзя было ввезти или вывезти из любой английской колонии на кораблях, не принадлежавших Англии или ее колонии; и «перечисленные» товары – сахар, табак, хлопок, индиго, имбирь и красильная древесина – вся эта продукция Вест-Индии должна была отправляться только в Англию или другую английскую колонию. Капитан английского или колониального корабля, занятого в колониальной торговле, должен был, согласно этому закону, оставить в порту отхода долговое обязательство как гарантию того, что он не повезет перечисленные товары в не указанный в законе пункт назначения. Акт об основных продуктах питания от 1663 г. устанавливал, что товары английского или иностранного происхождения, предназначенные для колоний, должны отправляться из английских портов. Единственными важными исключениями из этого правила были вина с Мадейры и соль для рыбного промысла у берегов Ньюфаундленда. Акт о колониальных пошлинах от 1673 г. ввел существенные пошлины на все «перечисленные» товары, отправляемые из одной колонии в другую; его целью было препятствовать нелегальным продажам товаров иностранцам под прикрытием торговли между колониями. В каждой колонии был назначен специальный чиновник – служащий морской таможни для контроля за соблюдением всех этих законов, а преступления в их отношении карались наказанием, определенным судами вице-адмиралтейства, созданными в колониях по объединительному Навигационному акту от 1696 г. Колоссальный скачок в развитии английского торгового флота в конце XVII в. заставил современников посмотреть на Акты о торговле как реалистичные и разумные, а необходимость защиты на море заставила колонистов, по крайней мере в принципе, принять их. Защита на море была и необходимой, и реально выполнимой. Северная Атлантика кишела пиратами – не только флибустьерами Карибского моря, находившимися вне закона, и не только голландскими или французскими каперами в военное время, в ней можно было встретить и сильные флотилии, посланные североафриканскими султанами с целью грабежа европейских судов. Много английских и колониальных моряков закончили свои дни, гребя веслом на одной из алжирских галер[75]. Англия содержала морские патрульные суда, которые постоянно контролировали основные торговые пути, и даже в течение какого-то времени морскую базу в Танжере. Эскадра фрегатов базировалась на острове Ямайка, который был захвачен у испанцев в 1655 г. и использовался для военных действий против вест-индских пиратов[76]. Корабли сопровождения предоставлялись караванам торговых судов во время войн с Нидерландами и позднее – с Францией. Власть на море была главным в имперской политике Англии; она в значительной степени давала возможность английскому правительству проводить в жизнь Акты о торговле.

«Сахарные» колонии в Вест-Индии были идеально приспособлены к экономической концепции империи, воплощенной в этих законодательных актах. К 1660 г. растущая промышленная и торговая активность в Англии поглотила большую часть сельскохозяйственных безработных, которые существовали еще полвека раньше. На людей был спрос. Давнее желание избавиться от лишнего населения уступило место совершенно противоположному – страху перед снижением его численности. Для теоретиков меркантилизма идеальной колонией была та, где небольшое число английских плантаторов руководили бы большой армией сельскохозяйственных рабочих неанглийского происхождения, производивших тропические товары. Трудовые ресурсы сами по себе были предметом торговли в торговой системе. Когда португальцы вернули себе свое место в невольничьих фортах в Анголе в 1648 г. и Бразилии в 1654 г., англичане в тесном союзе с ними обеспечили себе свои права на торговлю. Спустя десять лет они довели до конца это дипломатическое преимущество с помощью военно-морской агрессии и захватили голландские невольничьи бараки на острове Горе и на побережье мыса Доброй Надежды. Для эксплуатации этих источников рабов в 1660 г. была дарована привилегированная монополия концерну, который позднее – в 1672 г. – стал известен как Королевская Африканская компания. Эта компания не была успешной в финансовом отношении – как и большинство таких организаций, она была обманута своими же служащими, – но ее неспособность поставлять рабов в достаточных количествах была более чем компенсирована деятельностью английских контрабандистов. Прибыли от торговли рабами и сахаром оправдывали законодательную заботу, которой они не были обойдены. Несмотря на свои неоднократные протесты против ограничений и монополий, жители Вест-Индии богатели, а купцы, которые возили им товары, богатели еще больше. В конце XVII в. Вест-Индия давала 9 % всего английского импорта против 8 % ввоза из материковых колоний; вест-индские колонии забирали больше английского экспорта, чем материковые (4 % против менее чем 4 %), и обеспечивали 7 % общего торгового оборота Англии против 6 %, приходящихся на материковые колонии. Их ценность оказалась такой большой и продолжительной, что даже Адам Смит – не сторонник колоний вообще – вынужден был признать спустя три четверти века, что «прибыли от сахарных плантаций в любой из наших колоний в Вест-Индии обычно значительно больше прибылей от выращивания любой другой культуры, известной в Европе или Америке».

Материковые колонии, хотя они тоже добились умеренного процветания в конце XVII в., не так легко умещались в торговую схему. Действительно, табак занимал место в имперской торговле, аналогичное месту сахара, хотя и более скромное, и Виргиния импортировала рабов, чтобы выращивать табак; хотя, чтобы создать в Виргинии промышленность, изначально было необходимо запретить обработку табака в Англии. Колонии, расположенные еще севернее, не могли и не хотели приспосабливаться к этой модели. Их население могло мало предложить того, что пользовалось спросом в Англии. Мехов, которые были ценной статьей экспорта из Новой Англии, становилось все меньше по мере того, как колония расширялась и истребляла пушных зверей на их территории обитания. Древесина Новой Англии была ценным резервом в экстренных случаях и стала главным материалом для изготовления очень больших мачт, но стоимость транспортировки через Атлантику делала ее слишком дорогой, чтобы она могла заменить обычные поставки с Балтики в спокойные времена. Рыба из Новой Англии была нежеланным товаром в Старой Англии. Что же касается прочего, то жители Новой Англии производили бочарную клепку и продукты питания, которые либо потребляли сами, либо продавали в Вест-Индии: сливочное масло, говядину и муку для плантаторов, соленую рыбу для рабов. В Новой Англии импортировали «перечисленные» товары из Вест-Индии – английские, французские и испанские – и реэкспортировали их в континентальную Европу. Материковые колонии наладили местное производство, такое как железное литье и изготовление фетра, напрямую конкурируя с импортом из Англии. Находясь под защитой навигационных актов, они построили и пустили в дело свой собственный очень эффективный торговый флот. Но в нарушение этих же самых актов они свободно торговали с иностранными государствами и их колониями, даже когда эти государства находились в состоянии войны с Англией. До 1664 г. Новый Амстердам был главным центром нелегальной иностранной торговли с английскими колониями. В указанном году он был захвачен вместе с его владениями в глубине материка английским флотом без какого-либо соблюдения формальностей – без объявления войны – и переименован в Нью-Йорк[77]. Этим актом агрессии Англия обеспечила себе «черный ход» по реке Гудзон к пушному региону Французской Канады, а также остановила утечку в торговой системе. Однако многие порты в Вест-Индии оставались открытыми, и контрабанда в Новой Англии продолжала процветать. Более того, хотя Новая Англия и не ввозила рабов, она продолжала привлекать честных, но безземельных свободных людей, которых и так не было в избытке в Старой Англии. Ортодоксальные экономисты в Англии относились к колониям в Новой Англии в лучшем случае как к не приносящим прибыли поселениям, а в худшем – как к явному ущербу империи в целом. С тем, что они не приносят прибыли, можно было бы примириться, так как Новая Англия все еще была малозначимым фактором для процветания империи. Гораздо хуже были, по мнению государственных деятелей периода Реставрации, полуавтономный характер колонии Массачусетс, независимые формулировки, которое ее правительство использовало в ответах на недвусмысленные королевские приказы, и препятствия, которые оно создавало для людей, уполномоченных их претворять в жизнь.

Английская империя была в то время единственной европейской колониальной империей, в которой представительные институты играли значительную роль, что на самом деле было естественно, так как Англия, в отличие от Испании и Франции, приступила к колонизации в период, когда в метрополии набирала силу идея о представительном управлении. Почти в каждой колонии было выборное законодательное собрание; главным исключением был Нью-Йорк, в котором не было такого собрания до 1689 г. Право на участие в выборах было ограничено во всех колониях свободными землевладельцами, как это было и в английских графствах. За исключением городского управления, которое было демократичным в классическом смысле этого слова, служащие по контракту и безземельные люди обычно не имели права голоса. Не имели его, конечно, и рабы. Рабство, хотя на практике его значимость сильно варьировала, было законодательно признано во всех колониях. Даже жители Новой Англии иногда делали рабами непокорных индейцев, и рабство не вызывало в свободолюбивых англичанах никаких сколько-нибудь серьезных угрызений совести. Английский парламент издавал законы для империи в целом, особенно в вопросах торговли; его не интересовали внутренние дела отдельных колоний, так что на местах юридическая сила его законодательных актов иногда ставилась под сомнение, особенно в Новой Англии. Колониальные собрания сами голосовали за свои налоги и разрабатывали свои собственные местные законы с согласия губернатора. Корона или парламент могли – по крайней мере в теории – потребовать от них утвердить те или иные акты, а после Реставрации юристы короны начали доказывать, что все колониальные законы должны были быть одобрены Тайным советом. Конституциональное положение колониальных собраний вообще было гораздо менее прочным, чем положение английского парламента, но, как и парламент, они были склонны посягать на королевскую прерогативу, и одной из черт хорошего губернатора колонии была его способность управлять неподатливым собранием.

В этих общих рамках степень местной автономии сильно варьировала. Согласно официальному закону, существовали три большие группы колоний: королевские колонии, колонии, на которые распространялось право частной собственности, и привилегированные колонии. Вплоть до Гражданской войны Виргиния была единственной королевской колонией. Во время войны и в период междуцарствия некоторые другие жалованные грамоты утратили свою силу или были «заморожены». Барбадос и другие захваченные Англией Малые Антильские острова стали королевскими колониями. Ямайка (Большие Антильские острова) была захвачена в ходе официальной военно-морской операции и через несколько лет правления военных, естественно, тоже стала королевской колонией. Во всех этих колониях корона назначала губернаторов, исполнительные советы, судей и других высших чиновников. Члены этих советов почти всегда, а иногда и губернаторы были проживавшими в этой местности плантаторами; но чаще губернаторы приезжали из Англии. Их назначение подтверждала жалованная грамота, и они занимали свою должность, пока этого желал король. Колонии второго типа отличались от королевских колоний тем, что между королевской властью и колонистами стояла фигура собственника колонии, который назначал губернатора и высших чиновников, а они давали ему клятву верности. Собственники в большинстве случаев были королевскими придворными, и никогда не вставал вопрос о превращении таких колоний в полунезависимые государства. На практике внутреннее управление колониями второго типа было во многом таким же, как управление королевскими колониями. К середине XVII в. дарение в собственность уже повсеместно считалось анахронизмом. Только одна такая колония – Мэриленд – пережила Гражданскую войну как действующее предприятие, и Тайный совет постоянно обращался к Карлу II (Стюарту) с прошениями больше не делать никому таких подарков. На самом деле он все же подарил несколько колоний: Каролину в 1663 г. синдикату, Нью-Йорк и Нью-Джерси в 1664 г. Джеймсу, герцогу Йоркскому, и Пенсильванию в 1681 г. квакеру Уильяму Пенну. Пенсильвания была первой внутриматериковой колонией в английской Северной Америке. Последней английской колонией, остававшейся в частной собственности в Америке, была Джорджия, основанная в 1732 г. как место для неплатежеспособных должников. Собственническая форма управления так и не прижилась в Новой Англии, за исключением короткого периода в колонии Мэн при Фердинанде Гордже. Массачусетс, Коннектикут и после 1663 г. Род-Айленд были привилегированными колониями, то есть каждая из них имела королевскую грамоту, аналогичную по форме хартии акционерной торговой компании, позволяющую фригольдерам (свободным собственникам) в колонии избирать своих чиновников, как это делали держатели акций компании. Там не было чиновников, назначенных короной, а в Англии – представителей, на которых корона могла оказывать давление. Управление привилегированной колонией было ближе всего к ответственному самоуправлению в любой колониальной империи того времени.

Разногласия и зависть одной колонии к другой, независимая или уклончивая позиция некоторых колониальных собраний, высокомерное пренебрежение к королевским приказам в Массачусетсе и других местах, трудности при исполнении законов о торговле – все это, по мнению лордов Совета по торговле, выявило «необходимость привести этих людей к более ощутимой декларации своего повиновения его величеству». Правительства эпохи Реставрации сначала стремились укрепить колониальную администрацию двумя путями: превратив колонии, на которые распространялось право собственности, в королевские колонии и назначив королевских чиновников в привилегированные колонии. Отзыв права на собственность был во многом вопрос нахождения законной лазейки. Колонисты не испытывали огромной любви к своим собственникам – обычно те были просто получателями ренты, не жившими в колонии, – и были в достаточной степени готовы перейти под королевское управление. Нью-Гэмпшир и Бермудские острова стали королевскими колониями в годы правления Карла II. Нью-Йорк, Нью-Джерси и Делавэр последовали за ними в 1685 г. благодаря тому, что их собственник стал королем. Начиная с 1689 г. корона настаивала на своем утверждении кандидатур губернаторов в оставшихся колониях, на которые распространялось право собственности, так что власть собственников была соответственно ослаблена. Те немногие колонии, которые оставались в собственности еще и в XVIII в., стали символами коррупции и некомпетентности. Однако в привилегированных колониях ситуация была совершенно другая. Привилегии были даны группам недовольных еще в те времена, когда заморское поселение представляло собой сравнительно небольшой интерес для правительства метрополии, и документы были составлены в общих выражениях. После Реставрации такие чиновники, как захвативший Нью-Йорк Николс, посланный в Новую Англию в качестве уполномоченного по изучению методов местного управления, и Рэндольф, отправленный из Англии в 1678 г. в Новую Англию в качестве сборщика таможенных пошлин, столкнулись с преднамеренной и иногда дерзкой обструкцией, особенно в Массачусетсе. Формулировка привилегий придавала некоторый законный оттенок этому независимому поведению. Королевских советников предупредили, что колонисты или, по крайней мере, правящая олигархия среди них ревностно держатся за свои привилегии и могут даже взяться за оружие, чтобы защитить их.

Эта юридическая закавыка была решена лишь в 1684 г. В этом году привилегия у Массачусетса была отозвана в результате судебного разбирательства quo warranto (лат. правомерность каких-либо привилегий, притязаний) на основании того, что колония стремилась стать независимым политическим образованием. Вслед за ним вскоре последовали Коннектикут и Род-Айленд. Никакого сопротивления не было. Когда наступил решающий момент, жители Новой Англии предпочли подчинение и защиту непрочной независимости. Король Яков II продолжил объединять северные колонии с административной целью и целью обороны в одно владение и назначил туда генерал-губернатора, уполномочив его временно прекратить деятельность колониальных собраний и управлять посредством номинированного совета. Указания, полученные генерал-губернатором, были во многом похожи на указания испанским вице-королям, особенно в той части, которая касалась судов и судебных апелляций к Англии. Они являлись экспериментом в административной реформе за счет конституционной традиции. Однако в 1688 г. Яков II потерял трон, соответствующая революция разразилась в Новой Англии, собрания возобновили свои заседания, а генерал-губернатор был отправлен на родину. Вслед за вступлением на престол Вильгельма III последовал ряд конституционных компромиссов. Коннектикут и Род-Айленд, которые никогда не создавали больших проблем, вновь обрели свои привилегии в 1690 г. Массачусетс как самая непокорная колония тоже получил свою привилегию, но в измененной форме. Губернатора для него теперь назначала корона, и должен был быть отменен тест на принадлежность к какой-либо церкви для получения избирательного права.

Так что корона не воплотила в жизнь модель идеального управления Якова II – не создала больших централизованных вице-королевств, управляемых из Уайтхолла. Однако усилия последующих Стюартов привели в какой-то мере к централизованному контролю. В 1696 г. Вильгельм III учредил постоянный Совет по торговле и колониям для замены комитетов Тайного совета, которые до той поры занимались делами колоний, хотя исполнительная власть оставалась, как и раньше, у самого Тайного совета. Была создана общая таможня, служащими которой стали чиновники, назначенные в Англии, при поддержке судов вице-адмиралтейства, которые должны были проводить в жизнь акты о торговле. Корона назначала губернаторов и определенных чиновников почти во всех колониях. С другой стороны, выборные собрания сохраняли в основном свою власть. Они часто подходили к выполнению своих обязанностей с подозрительностью и узкоместечковым отношением, которые надолго сохранили ссоры между колониями и затрудняли работу администрации. В некоторых старых королевских колониях – Виргинии, на Барбадосе и Ямайке – собрания с самого начала были вынуждены отдавать короне постоянный, хоть и недостаточный, доход путем косвенного налогообложения. Большинство собраний, однако, упрямо отказывались это делать. Год за годом они неохотно и скупо голосовали за налоги, из которых покрывались все управленческие расходы, за исключением расходов на военно-морскую оборону. Большинство усилий губернаторов колоний, направленных на стабильное и эффективное управление, сталкивались с нехваткой гарантированного дохода. Даже их собственное жалованье было во власти настроений непредсказуемых собраний, которым они не подчинялись и контролировать которые они могли лишь с большим трудом. Споры по мелочам, трения и чувство неудовлетворенности на протяжении еще трех четвертей века в большинстве материковых колоний и еще дольше в Вест-Индии были характерны для английского колониального правления. Оно не было деспотическим, но оно всегда было слабым, зачастую некомпетентным и обычно в большей или меньшей степени коррумпированным.

Один главный фактор удерживал колониальную империю от распада – не считая, конечно, старых связей. Это был страх перед вторжением или окружением. Владения голландцев в Северной Америке были проглочены, но испанцы все еще правили самой большой и богатой империей в Новом Свете. Французские колонии становились сильнее, их население росло, и они казались опасными врагами на севере и западе; индейцы представляли собой постоянную угрозу на границах. В конце века казалось возможным, что все эти три силы могут объединиться против англичан на Атлантическом побережье.

Французская колонизация в XVII в. была менее стихийной, более планомерной, организованной и контролируемой, чем английская или даже испанская экспансия, – так как испанцы тоже расширяли свои владения из Мексики далеко на север. Различные компании, под эгидой которых была организована колонизация, полностью контролировались и финансировались короной, а во времена Кольбера корона освободила их от административных полномочий и взяла на себя прямую ответственность за управление колониями. К 1678 г. Кольбер уже сделал во французской империи то, что не удалось Якову II в английской колониальной империи. Каждой колонией управлял военный губернатор, назначенный французской короной. Этим военным помогали и в то же время за ними присматривали гражданские губернаторы – интенданты, которые решали все финансовые и экономические вопросы. У губернаторов и интендантов были советники в лице назначенных членов советов, которые также исполняли функции апелляционных судов, хотя и не имели независимых полномочий испанских audiencias. Эта система была проще и дешевле, чем замысловатая бюрократия Испанской Америки, быстрее и эффективнее, чем скрипящая английская представительная система. Экономическая политика колониальной Франции представляла собой даже еще более жесткий и последовательный меркантилизм, чем меркантилизм английских правительств эпохи Реформации, и, несмотря на нехватку кораблей и упорство голландских и новоанглийских контрабандистов в Вест-Индии, французское правительство прилагало энергичные усилия к соблюдению правопорядка. В отличие от английского правительства, у него была позитивная эмиграционная политика. Кольбер сохранил систему феодальных seigneuries (фр. владения и власть сеньора), созданную во времена Ришелье, но сделал их зависящими от реального проживания. Французы, в отличие от англичан, даже и не думали позволить населить свои колонии нищими, уголовниками и религиозными диссидентами. Наоборот, было сделано все возможное, чтобы привлечь подходящих колонистов, особенно в Канаду. Демобилизованным солдатам назначали пенсию в виде земель под фермы в Канаде, и они расселились вдоль течения реки Ришелье (правый приток реки Святого Лаврентия) и в других стратегических местах. Инструменты, семена и скот были предоставлены им за счет правительства, которое даже обеспечило бесплатный проезд в Канаду женщинам, пожелавшим найти себе там мужа из числа колонистов. Эти меры не были безрезультатными; население Французской Канады при Кольбере утроилось. Даже при этих условиях на момент его смерти в 1683 г. общая численность населения составляла лишь около десяти тысяч человек. Ее последующий постепенный рост был больше следствием плодовитости колонистов, нежели прибытия новых эмигрантов. Военная подготовка населения была очень высока, несмотря на его политическую и экономическую примитивность. Колонисты были одновременно и безрассудно смелыми, и дисциплинированными, а их обязанность проходить военную службу была реальной, что резко контрастировало с английскими колониальными ополчениями, которые были поделены между дюжиной отдельных правительств, редко инспектировались и привыкли придираться к приказам или, скорее, просьбам королевских представителей.

Как сухопутные исследователи французы в Америке в это время превзошли своих английских современников. К 1673 г. миссионеры-иезуиты посетили большинство уголков региона Великих озер и направились на юг к истокам реки Миссисипи и ее притоков. В 1682 г. Ла-Саль совершил свое великое водное путешествие вниз по течению реки Миссисипи до Мексиканского залива и открыл новые стратегические и экономические перспективы. Ла-Саль расстался с жизнью в 1687 г., будучи еще молодым человеком, совершив преждевременную попытку основать колонию Луизиану у устья Миссисипи. Его буйная фантазия представила его соотечественникам план соединения Луизианы с Канадой посредством ряда французских поселений. Все расстояние можно было покрыть, если путешествовать по альтернативным водным путям со сравнительно короткими переправами волоком. Коммуникации могли охранять форты, основанные на местах главных волоков и на самых узких участках рек. В XVII в. из мечты Ла-Саля ничего не вышло, так как за смертью Кольбера во Франции последовал период застоя и пренебрежения колониальной политикой; но в XVIII в. этим проектом стали заниматься с увеличенной энергией, и он мог бы ограничить медленное продвижение английской колонизации в западном направлении, если бы французов в Америке было больше.

Самих по себе смелости и инициативы исследователей недостаточно, чтобы основать прочную империю. Даже Кольберу не удалось сделать серьезную работу по колонизации Америки привлекательной для отважных французов, так как ограничивающая феодальная структура канадского колониального общества постоянно изгоняла из своей среды наиболее предприимчивых людей к необитаемым границам французских владений. Многие из этих отважных торговцев и охотников на пушного зверя перенимали индейские обычаи, женились на индианках, и через одно-два поколения появились люди характерного типа – полукровки coureur des bois (фр. охотник, траппер). В то же самое время плохо защищенные монополии торговых компаний привлекали контрабандистов, которыми зачастую становились уволенные или озлобленные служащие этих компаний. Двое таких недовольных несли главную ответственность за самый тяжелый удар, который постиг французскую монополию в Канаде в XVII в., – основание английской Компании Гудзонова залива. Сухопутный маршрут к берегам Гудзонова залива первыми открыли два француза – торговцы мехами Пьер Эспри Радиссон и Медар Шуар Грозейлье. Эти двое попытались, но не смогли убедить власти во Франции развивать торговлю мехами с Гудзонова залива, зато они нашли поддержку в Англии в лице неугомонного искателя приключений принца Руперта. В результате в 1670 г. была зарегистрирована Компания Гудзонова залива, торговавшая напрямую с заливом по морю. Это предприятие было первым серьезным нападением на лидерство французов в торговле мехами и в наши дни является единственным работающим концерном Стюартов.

За основанием компании последовали удачные 12 лет, в течение которых были построены форты для ведения торговли на южном и юго-западном побережьях залива. Серьезные контрудары французов начались в 1682 г. Во всеобщей войне, последовавшей за английской «Славной революцией» 1688 г., французы добились больших успехов. Фронтенак – талантливый и энергичный губернатор Канады – снова захватил Новую Шотландию, которую разграбили жители Новой Англии в 1691 г., напугал племена ирокезов настолько, что они заключили с ним временный мир, и держал границы Новой Англии и Нью-Йорка в постоянном страхе перед нападениями объединенных сил французов и индейцев. Во многом ожесточенность этой колониальной войны возникла из-за пагубной привычки использовать индейские союзные отряды с их традиционными варварскими методами ведения войны и пытками пленных. В это же время бравый морской капитан д’Ибервиль разорял английские поселения на Ньюфаундленде и чуть не уничтожил крепость компании на Гудзоновом заливе. Благоприятными для колоний условиями Рисвикского мирного договора 1697 г. Франция обязана в основном успехам этих людей.

К концу XVII в. общий план завершающей борьбы за власть и торговлю в Америке был уже очевиден. Голландцы начали выбывать из этой борьбы, ослабленные неравной войной в Европе. Португалия сосредоточилась на Бразилии, и было маловероятно, что ее власть расширится в другом направлении. По крайней мере, по мнению некоторых наблюдателей, Испанская империя находилась на грани краха. На самом деле, несмотря на коммерческую слабость и огромный бюрократический аппарат в высших эшелонах власти, ей было суждено продержаться дольше других как единой империи, но ее роль в борьбе, которая происходила в XVIII в., была в основном пассивной. Из основных противоборствующих сторон у каждой были свои слабости. Английская империя явно страдала от отсутствия единства и дисциплины, а у французской был еще более серьезный недостаток – нехватка людей.

Глава 17

Миграции и расселение

Эпоха разведывательных исследований была периодом открытий и развития не только торговли, но и миграции в таком масштабе, которого Европа не знала со времен «темных веков» раннего Средневековья; это была миграция целых общин – мужчин, женщин и детей, а также животных и культурных растений. Миграция, по крайней мере изначально, происходила по морю, и ее волны в основном шли с востока на запад через Атлантику. Европейцев, отправившихся в Западную Африку или на Восток, было мало, и они были в основном временными жителями там; это была всего лишь горстка торговых посредников, несколько отрядов солдат, отправленных служить в разбросанных там факториях и фортах. Их влияние на огромное оседлое население Востока в XVI–XVII вв. было очень мало. Даже в настоящей колонии-поселении на мысе Доброй Надежды население на протяжении долгого времени было очень невелико. С другой стороны, в Америках вся этнографическая картина, равно как и экономическая и социальная структура, радикально изменились благодаря иммиграции из Старого Света.

Трансатлантических эмигрантов можно разделить на три большие группы. Первая по времени волна эмигрантов состояла из людей из Юго-Западной Европы, в основном испанцев, которые поселились в Вест-Индии, Центральной Америке, Мексике и в высокогорных регионах с их побережьем в Южной Америке. В большинстве своем они предпочитали регионы, уже имевшие аграрное население, что было вполне естественным, так как они планировали жить плодами сельскохозяйственного труда местных жителей, обращать их в христиан и в какой-то степени европеизировать. Они стали привилегированной кастой. Их число было значительным; постоянный приток через Атлантику составлял, наверное, одну-две тысячи человек в год на протяжении большей части XVI в.[78] – вполне достаточно, чтобы посеять страх перед депопуляцией в самой Испании. Для народов Америк вторжение переселенцев было огромной демографической катастрофой. На большинстве Антильских островов местное население стало быстро убывать под давлением агрессивной чужеземной культуры с ее болезнями и животными. Индейцы не могли адаптироваться к жизни бок о бок с европейцами и не могли отступить, как пришлось сделать равнинным индейцам века спустя вместе с сокращающимися стадами бизонов; им некуда было деваться. Через век индейцы на Антильских островах вымерли, и новое общество иммигрантов из Старого Света заняло их место. На мексиканских материковых землях за завоеванием тоже последовала депопуляция – неуклонное сокращение численности населения на протяжении XVI в., перемежающееся резкими падениями из-за эпидемий. Однако оседлые народы Центральной Мексики были более цивилизованными, стойкими и легко приспосабливающимися; у них было больше свободного пространства. После завоевания у них начали происходить небольшие миграционные процессы. Численность населения долин сокращалась быстрее, чем на высокогорьях, – обстоятельство, возможно, объясняемое завезенной малярией, но которое тоже может указывать на миграцию. В 1530-х гг. значительное количество людей, говоривших на языке науатль, мигрировало с центрального плато, которое заполонили овцы, появившиеся там вслед за армией Нуньо де Гусмана, на редко населенные горные земли тихоокеанских провинций. Другие группы населения ушли в полупустынные регионы на севере. За подробное исследование перемещения населения в Андах Южной Америки никто еще не брался, но имеющиеся скудные данные наводят на мысль об аналогичной картине и там – о быстрой депопуляции и местной миграции в более отдаленные районы. Во всех заселенных материковых провинциях сокращение численности населения было всеобъемлющим и катастрофическим, но нигде – полным. В XVII в. численность населения начала восстанавливаться, но некоторые регионы, особенно на побережье, постоянно оставались безлюдными, а растущее население в большинстве мест было не чистокровно индейским, а смешанным. Среди европейцев-иммигрантов было больше мужчин, чем женщин. Многие испанцы брали себе индианок в жены или сожительницы. Численность метисов выросла и во многих частях Америк превысила численность и европейцев, и индейцев. За исключением юга Южной Америки, где аборигенное население было редким и примитивным, большинство стран современной Латинской Америки населяют в основном люди смешанной крови.

Второй большой поток эмигрантов состоял из людей с Северо-Запада Европы, главным образом англичан, которые селились на Наветренных островах Малых Антильских островов и Атлантическом побережье Североамериканского континента. Эти регионы были либо необитаемы, как Барбадос[79], либо имели редкое и примитивное население, жившее за счет простейшей обработки почвы, охоты и рыболовства. Коренные народы не могли и не хотели ни работать на фермах и плантациях, ни платить дань для обеспечения пропитанием вторгшихся «господ»; а незваные гости не были особенно заинтересованы в обращении индейцев в христианство. Среди колонистов Новой Англии действительно было много таких, которые эмигрировали по религиозным мотивам, и в их число входили религиозные предводители, глубоко убежденные в своей вере и обладавшие большой духовной властью. Однако они покинули Англию как инакомыслящие, не согласные с вероучением официальной церкви, а не как миссионеры. Они стремились обрести место и свободу, чтобы создать свою церковь и отправлять религиозные обряды так, как они считали правильным, без вмешательства со стороны королевских или епископальных властей. С этой целью удаленные и редко населенные местности были для них явным преимуществом. Создав свою церковь на целинных землях, они больше заботились о защите ее новой и тяжело завоеванной ортодоксальности со строгой дисциплиной, нежели о распространении ее влияния. Некоторые группы инакомыслящих – квакеры, например – проявили некоторый интерес к тому, чтобы нести Евангелие индейцам, но сами квакеры получили в Массачусетсе твердый, но вежливый отказ. В целом церковнослужение в Новой Англии носило скорее оборонительный, нежели экспансионистский характер. В Виргинии, где англиканская церковь была создана по знакомому английскому образцу, иммигранты демонстрировали аналогичное равнодушие к возможности миссионерской деятельности. На самом деле обращение индейцев в христиан было бы там невозможно ввиду отсутствия обученных священнослужителей. Североамериканский индеец к тому же был малоперспективным неофитом. Даже в Канаде, где французские иезуиты прилагали энергичные усилия к обращению их в христиан, а в некоторых случаях принимали страшную мученическую смерть, долговременные результаты их деятельности по пропаганде Евангелия были весьма малы.

Основатели английской Америки селились как рыбаки, торговцы, фермеры, плантаторы, производившие урожай для собственного потребления и в некоторых местах – товарные культуры на экспорт обычно в сравнительно небольших количествах. Они создавали сообщества, которые в первопроходческих условиях были неизбежно однородными и сплоченными. Это не означает, разумеется, что их общество было в современном понимании этого слова эгалитарным. С собой они привезли известные различия между дворянином и механиком, землевладельцем и крестьянином, хозяином и слугой. Однако предводители колонистов с самого начала понимали, что должны набирать себе рабочие руки из среды своих соотечественников или, по крайней мере, других европейцев, должны открывать возможности перед иммигрантами, имевшими на родине свои усадьбы, перед людьми, стремившимися иметь свой земельный участок, и безработными. Это им удалось выполнить главным образом посредством составления контрактов с отрывным дубликатом. Поток мигрантов из Северной Европы в Америку в XVII в. хоть и был лишь тонкой струйкой по сравнению с массовым притоком в последующие века, но важной и продолжительной. В период между 1643 г. и концом века население Массачусетса выросло приблизительно с 16 тысяч человек до около 60 тысяч, Коннектикута – с 5 с половиной тысяч до более 20 тысяч, Виргинии – с 15 до 60 тысяч человек. Новый Амстердам (Нью-Йорк) на момент захвата англичанами имел на всей своей территории всего 7 тысяч европейцев, а в конце века там проживали уже почти 20 тысяч. Общее население английских материковых колоний в конце века составляло около 200 тысяч человек. Французское население на материке, как мы уже видели, было гораздо меньше, хотя численность coureur des bois колебалась в широких пределах и оказывала влияние, непропорциональное своей величине.

Самая поразительная миграция из Северной Европы происходила на внешние острова Вест-Индии в 1630—1640-х гг. Иммигранты, которым посулили бесплатные участки земли на очень легких условиях, стекались на эти острова, привлеченные плодородными землями и прибылями, которые можно было получить, выращивая табак, индиго и хлопок. Растениеводство и животноводство, как и в материковых колониях, здесь не были широко развиты. Плантаторы рассчитывали на рабочие руки своих служащих по контракту, которые приезжали большими толпами в надежде обзавестись собственной землей по истечении срока контракта. В 1640 г. население Барбадоса сравнялось по численности с населением Виргинии и Массачусетса, вместе взятых: более 30 тысяч человек или 200 человек на квадратную милю, что по меркам XVII в. было сильной перенаселенностью. На острове Сен-Китс в том же году население составило 20 тысяч человек. Общество Барбадоса и северной части Малых Антильских островов в середине XVII в., как и общество Виргинии и Массачусетса, было европейским обществом, перенесенным в Новый Свет. Однако, в отличие от Массачусетса и Виргинии, оно не сумело сохранить свою однородность. Переключение с табака на сахар в середине века внесло резкое изменение в миграцию. Сахар нельзя было производить понемногу. Нужен был значительный капитал, чтобы поставить сахарный заводик, а плантация при практичном ведении хозяйства должна была быть достаточно большой, чтобы постоянно снабжать заводик сахарным тростником на протяжении всего сезона урожая. Успешные сахарные плантаторы, жаждавшие заполучить как можно больше земли, скупали хозяйства неудачливых фермеров, выращивавших табак, до тех пор, пока большая часть пригодной для посевов земли на заселенных островах не была поглощена большими плантациями. С этим обстоятельством исчезло главное, что привлекало сюда контрактников, так что приток добровольных работников по контракту стал уменьшаться и прекратился. Труд на сахарных плантациях был тяжелым и непривычным. Многие работники по контракту, находившиеся на островах, убегали, чтобы попытать счастья на Ямайке или на материке или примкнуть к пиратам. Многие из них умерли от голода и тягот в этом жалком состоянии. С другой стороны, растущая сахарная промышленность требовала все больше рабочих рук. Каждый мыслимый и немыслимый метод пропаганды был использован, чтобы набрать рабочих в Европе, особенно в Северной Германии, где Тридцатилетняя война оставила тысячи людей бездомными, готовыми с доверчивостью совершенно обездоленных людей ехать куда угодно, если там брезжил лучик надежды. Вербовка обманным путем стала обычным занятием в Англии и континентальных портах. На более законных основаниях, но не менее жестоко английская система уголовных наказаний была адаптирована к нуждам Вест-Индии, и транспортировка на острова стала обычным наказанием для бродяг, политических заключенных и многих осужденных опасных уголовников. Как следствие, появился класс полурабов, состоявший из бедных белых работников, несчастных, отчаявшихся и презираемых. Методов убеждения или принуждения было недостаточно. В конечном счете, как это сделали до них испанцы и португальцы, английские и французские плантаторы нашли решение своей проблемы рабочих рук в покупке рабов из Западной Африки.

Африканцы составили третью огромную волну миграции, которая стала следствием разведывательных исследовательских экспедиций. На протяжении многих лет бедные белые чернорабочие трудились вместе с рабами-неграми, жили в одинаковых условиях, и их кровь смешивалась в потомстве. Но постепенно, по мере распространения сахарных плантаций, численность белых чернорабочих сокращалась, а негров – увеличивалась. На Барбадосе в 1640 г. было несколько сотен негров, к 1645 г. – более 6 тысяч негров и около 40 тысяч белых, в 1685 г. – 46 тысяч негров и 20 тысяч белых, свободных и нет. К концу XVII в. белое население сократилось до 12 тысяч человек. На северных островах Малых Антильских островов эти изменения начались спустя приблизительно десять лет, но, едва начавшись, происходили быстрее и более полно, чем на Барбадосе. На Ямайку, где никогда не было многочисленного белого населения, начали ввозить рабов с момента ее захвата англичанами. На материке Виргиния и Мэриленд, не имевшие возможности из-за холодных зим заняться выращиванием сахарного тростника (и, естественно, и производством сахара), завозили рабов для работы на табачных плантациях, хотя там, так как земли было в избытке, маленькие фермеры в XVII в. не были серьезно вытеснены. На французских Антильских островах перемены тоже сначала шли медленно. Белое население – собственники и engages (фр. люди, связанные обязательствами) – хоть и небольшое, оказалось упорным; к 1700 г. на французских островах здесь было уже 44 тысячи рабов и всего лишь около 18 тысяч белых жителей. Африканцы составляли на многих английских и французских островах значительное большинство населения. Европейцы-плантаторы в каждой колонии стали маленьким гарнизоном, который небезосновательно считал, что его безопасность зависит от поддержания суровой, зачастую жестокой дисциплины среди рабов.

По рассказам того времени трудно отчетливо обрисовать это огромное количество людей, привезенных против их воли из Африки. Об африканской родине своих рабов плантаторы Вест-Индии знали, и она их мало волновала. Даже работорговцы приезжали в Западную Африку только как торговцы, пользуясь ограниченными и могущими быть отмененными привилегиями, дарованными им местными правителями. Их знания не простирались за пределы побережья, да и побережье, на котором они вели торговлю, было длинным и разнообразным с густонаселенными районами в глубине материка. Рынки, которые главным образом снабжали Вест-Индию рабами, располагались на огромных срединных отрезках побережья – в Сьерра-Леоне, на Перцовом Берегу (теперь Либерия), Берегу Слоновой Кости, Золотом и Невольничьем Берегах, Масляных реках дельты Нигера, Камеруна, Габона, Конго и Луанды. Естественно, люди из этого огромного региона говорили на многих разных языках и были носителями многих разнообразных культур и обычаев, но у них было и много общих черт. Их языки принадлежали к одной из двух больших групп языков – суданской или банту. Основными народами, проживавшими в центре района работорговли, были ашанти с Золотого Берега, дагомейцы, йоруба, собранные в царство Ойо на территории современной Западной Нигерии, и народ беню к западу от дельты реки Нигер. Все эти народы состояли из множества более мелких групп населения, объединившихся в долгом процессе завоевания в более или менее однородные царства, которыми правили могущественные стабильные династии или группы семей. Эти царства были по своей сути аграрными, но в них были развиты и разнообразные ремесла, утонченные формы искусства, особенно резьба и медное литье в Ифе, Бенине и др., и имелись обширные торговые связи на суше. У них имелись города значительных размеров, развитые рынки для обмена товарами, признанные средства обмена – раковины каури и примитивные, но эффективные системы налогообложения. Рабство давно уже существовало во всем этом регионе. Пленные, взятые в ходе межплеменных войн, обычно становились рабами, и войны специально вели с этой целью. Рабами также становились в результате похищения или покупки. У всех правителей в этом регионе было много рабов. В Дагомее существовала система плантаций, режим на которых напоминал тот, с которым рабам предстояло столкнуться в Новом Свете. Помимо работы в поле или по дому, рабы представляли ценность как объекты жертвоприношений и товар для экспорта, который правители и подчиненные им вожди могли обменивать на огнестрельное оружие, порох, скобяные изделия и европейские ткани у морских работорговцев, которые занимались поставками рабов на рынки Нового Света.

В Новый Свет прибывали африканцы самого разнообразного происхождения; и в большинстве рассказов о жизни на плантациях Вест-Индии фигурируют списки рабов с их характерными чертами: сенегальцы, уида, ибо, конго, ангольцы, мандинга и т. д. Эти названия неточны и часто обманчивы; некоторые из них просто дают ссылку на устье реки или порт отправки. При разнообразии происхождения и языков, а также реальных или предполагаемых различиях характера вновь прибывшие негры проявляли схожесть поведения. Как можно было ожидать от представителей воюющих народов, они реагировали на свою неволю и ссылку с ожесточением и активным возмущением, что сильно отличалось от угрюмого безразличия американских индейцев. Первый серьезный мятеж рабов на Барбадосе произошел в 1649 г., и на протяжении всей истории рабства в Новом Свете восстание или страх перед ним постоянно сопровождали жизнь колонистов. Предводителей для таких действий хватало, так как при обращении людей в рабство в результате пленения во время войны или путем похищения не делали различия по социальному положению, так что вожди и шаманы прибывали в Новый Свет вместе с остальными. Открытые восстания обычно можно было предотвратить или наказать за них суровыми репрессиями, но отдельные люди могли и выражали свое возмущение другими способами: путем самоубийства, детоубийства, побега, особенно на таких островах, как Ямайка, где горы и леса давали убежище для беглых рабов. Помимо этих отчаянных действий, неприятие рабского положения регулярно находило выражение в намеренной лености, приложении минимума трудовых усилий, чтобы только избежать кнута, в упрямой небрежности при обращении с собственностью хозяина, будь то инструменты, изгороди, постройки или скот, и в притворной тупости. С другой стороны, природная способность быстро восстанавливаться, физическая сила африканцев и их способность к подражанию давали им возможность приспособиться к неблагоприятным условиям и приобрести при удачном стечении обстоятельств такие европейские привычки и умения, которые казались им подходящими. В конечном счете негры и мулаты в Вест-Индии и Бразилии создали для себя образ жизни, который не был характерен ни для одной группы африканцев, из которых набирали рабов, и это не была смесь африканских народных традиций, а характерный для Вест-Индии или Бразилии сплав. Этот процесс шел медленно, так как жизнь на плантации не поощряла изобретательность, и чисто африканский элемент рабочей силы постоянно получал пополнение на протяжении 150 или 200 лет путем свежих вливаний.

Трансатлантические миграции эпохи разведывательных исследований заставили европейцев вступать в тесный повседневный контакт с совершенно незнакомыми народами, с которыми у них изначально было мало точек соприкосновения, но за духовное и материальное благосостояние которых они обнаружили себя в какой-то степени ответственными. Обычно им нечего было бояться этих людей после первоначальной неопределенности после завоевания и колонизации, и они могли многое получить как миссионеры, администраторы или эксплуататоры труда, поняв их. Богатые, необычные и разнообразные культуры оседлых американских индейцев вызывали острое любопытство у людей эпохи Возрождения, и желание изучить их и написать о них обретало актуальность ввиду возможности их исчезновения, признаваемой некоторыми из наиболее восприимчивых и благожелательных испанцев. Можно сказать, что современная наука этнология зародилась в XVI в. в Испанской Америке. Некоторые испанизированные индейцы с поощрения испанцев писали историю своего собственного народа, особенно Иштлилыиочитль в Мексике и Гарсиласо в Перу, с ностальгией описывавшие былые славные времена. Испанские миссионеры тоже писали истории или описывали индейцев, с которыми они вступали в контакт. Многие из этих произведений – как можно предполагать ввиду обстоятельств, в которых они были написаны, – были не научными исследованиями, а полемическими произведениями. Лас Касас и Мотолиниа писали, чтобы разоблачить и обвинить испанцев в жестоком обращении с индейцами, поддержать предлагаемые законы в их защиту и, прежде всего, добиться для них права на получение после обращения в христианскую веру святого причастия, какое есть у других христиан. Лас Касас особенно подробно останавливается на покорности, беспомощности и интеллектуальных способностях индейцев, но, несмотря на полемические цели, его работы являются кладезем антропологической информации. Епископ Юкатана Диего де Ланда – неутомимый гонитель идолопоклонничества, уничтожавший рукописи майя, был очарован культурой, которую он помогал разрушать, и его отчет об этом является своего рода классикой. С другой стороны, «История инков» Педро Сармьенто де Гамбоа – это пропаганда иного сорта. Она была написана по поручению вице-короля Толедо с целью показать, что индейцы Перу жили под властью кровожадной тирании, от которой их спасли испанцы; но именно живая любознательность автора и использование им рассказов индейцев делают эту книгу ценным источником информации, хоть и очень выборочно.

Исключением в этих обобщениях и величайшим авторитетом в области индоамериканских культур в XVI в. был францисканский миссионер Бернардино де Саагун, чья «Общая история» принесла ему проблемы с вышестоящим начальством и была напечатана лишь спустя более 200 лет после смерти автора. Саагун провел большую часть своей долгой жизни в Новой Испании, знал о сокращении аборигенного населения островов и пережил опустошительные эпидемии оспы 1545 и 1575 гг. Его комментарии к этим бедствиям были менее пессимистичными, чем комментарии некоторых его братьев по ордену. Он полагал, что индейское население уменьшится, но сохранится в рамках растущего численно испанского общества. Он считал эту перспективу тревожной, так как боялся, что вековой уклад жизни индейцев, в котором он видел многое достойное восхищения и уважения, может исчезнуть, в то время как их «идолопоклонническая» религия сохранится, пусть даже только тайно. Он очень скептически относился к массовым обращениям индейцев в христиан, которые происходили при нем в Новой Испании. Именно с целью сделать распространение христианского учения более эффективным и облегчить его понимание индейцами Саагун приступил к описанию их культуры, но в процессе написания книги любопытство ученого и человеческая симпатия возобладали. Его «История» охватывает во всех подробностях все аспекты жизни ацтеков: богословие, философию, обряды, астрологию и прорицание, управление, экономическую деятельность, обычаи, науку и медицину, природные ресурсы страны. Только последняя книга из двенадцати является историей в обычном смысле этого слова – повествованием о завоевании, беспощадным в своем осуждении зверств. Саагун был прекрасно подготовлен для выполнения своей задачи, имея долгий личный опыт, глубокие знания языков индейцев – большая часть его книги написана на языке науатль – и холодную критическую рассудительность. Он мало использует «авторитеты». Он редко цитирует Писание, а классиков – почти не цитирует, что странно для человека, получившего образование в эпоху Возрождения в Саламанке. С другой стороны, Саагун использовал многих информаторов из среды индейцев и тщательно отбирал их по их знаниям, уму и честности. Расспрашивая их, он использовал материалы, которые они понимали: их собственные пиктографические записи обсуждаемых тем. Саагун приводит их имена и дает им характеристику, а в тех местах, где слова рассказчиков расходятся, сравнивает их версии и дает свой собственный объективный комментарий. Его метод был и строгим, и художественным. Он стал первым великим европейцем-этнологом.

Большая часть наиболее развитых культур американских индейцев находилась на территориях, колонизированных испанцами. Как можно было ожидать, более примитивные народы, которые встретились другим европейцам, подверглись менее тщательному изучению. Иоганн Мориц Нассау-Зигенский[80] проявил неподдельный интерес к обитателям диких лесов Северной Бразилии и заслужил их ответную любовь. Его интерес разделяли некоторые художники и ученые-естествоиспытатели, которые часто посещали его небольшой двор. Образцы ремесленного искусства индейцев были собраны в Бразилии и позднее оказались в европейских музеях. Некоторые книги о Бразилии, которые позднее были напечатаны в Амстердаме за счет Иоганна Морица, особенно роскошные фолианты Каспара ван Берле (Барлеуса), содержат в добавление к описаниям флоры и фауны много этнографической информации. Однако успехи ни португальцев, ни голландцев в этой области не могут сравниться с достижениями испанцев. В английской Америке самым лучшим рассказом о культуре индейцев одного периода является один из самых первых – книга Томаса Харриота (Хэрриота) Briefе and true report (англ. «Краткий и подлинный отчет»), которая вместе рисунками Джона Уайта и примечаниями, которые Харриот написал для гравюр в книге Де Бри «Америка», дает глубокое представление о людях, которых встретили первые колонисты Виргинии. Харриот описывает деревни индейцев, их бытовые привычки, ремесла, обряды и религиозные верования и подробнее всего – выращиваемые ими культуры. Он немного выучился алгонкинскому языку и научил английскому языку некоторых своих информаторов-индейцев. Он был внимательным наблюдателем – беспристрастным, но благожелательным, и у него индейцы выглядят как отдельные личности.

Прибрежное племя алгонкинов, которое он описал, состояло из первобытных людей и составляло лишь одну из многих групп лесных жителей. Жителей лесов Новой Англии никто так тщательно не изучал. Колонисты Новой Англии проявляли сравнительно мало интереса к индейцам – лишь настолько, насколько они были опасны. Некоторые считали, что отеческая забота Господа об их поселении проявилась в том, что он поразил индейцев эпидемией за несколько лет до их миграции, тем самым обезопасив опустевшие земли для Своих детей. Большинство богословов-пуритан считали обращение в христиан таких примитивных народов безнадежным делом, а индейцев – порождением дьявола. Из этого общего правила было несколько исключений, особенно Джон Элиот с его переводом Библии для алгонкинов, но от обращенной вовнутрь и преследующей за ересь теократии в Новой Англии едва ли можно было ожидать, что она будет с одобрением относиться к благожелательной независимости этнолога. Кое-какую интересную информацию об индейцах можно найти у Томаса Мортона в книге New English Canaan (англ. «Новая Англия – земля обетованная»). Мортон был занятным плутом, увлеченным спортсменом и хорошим натуралистом, хорошо описавшим дичь в лесах Новой Англии. Ему нравились индейцы, и он с ними ладил, но он любил небылицы и, безусловно, не был антропологом. В общем, краснокожий человек в эпоху разведывательных исследовательских экспедиций будил скорее воображение англичан – и более сложным образом французов, – нежели их научную любознательность. Покахонтас – la Belle Sauvage (фр. прекрасная дикарка) стала обаятельным и привлекательным образом. Поэзия и драма в конце XVI – начале XVII в. полны отзвуков этого первобытного Нового Света. Очеркисты и философы – Монтень сделал это первым в своем рассказе о каннибалах – не замедлили указать на нравственные уроки, которые следует извлечь из недавно открытого мира первозданной чистоты. Влияние произведений Монтеня в переводе Флорио явственно чувствуется в пьесе «Буря». Самый трогательный портрет дикаря, каким он предстал перед европейцами – с непростым характером, трогательный, привлекательный и отталкивающий, – нарисовал не антрополог, а поэт.

Объем описаний, научных и литературных, американских индейцев резко контрастирует с заговором молчания в отношении мигрантов поневоле – африканских рабов. Раб, даже если он по закону и является движимым имуществом, не обязательно лишен индивидуальности в глазах его владельцев, но в Америках массовый характер плантационного рабства и торговля рабами начисто лишили большинство европейцев какого-либо чувства гуманности по отношению к африканцам, которых они покупали и услугами которых пользовались. Большинство авторов на эту тему интересовались только экономическими аспектами рабства, ценой рабов, эффективным управлением ими, их способностью работать. Это не значит, что совесть европейцев была совершенно спокойна на этот счет или что европейцы принимали юридические софизмы, используемые для того, чтобы оправдать рабство негров, осуждая при этом порабощение индейцев. Некоторые авторы открыто критиковали рабство и торговлю рабами. Лас Касас делал это в более поздние годы. Такой же пламенный критик монах Томас де Меркадо в трактате о законе о торговле и морали использовал аргументы о работорговле, которые предвосхитили аргументы, выдвинутые Уилберфорсом и Кларксоном более двух веков спустя. Однако противники рабства, как и его апологеты, оперировали обобщениями, в этом случае богословскими и юридическими. Как правило, они не писали о неграх как людях; в лучшем случае они иногда упоминали подробности обычаев, которые поразили их как своеобразные или интересные. Существует одно произведение о рабстве негров и распространении христианства среди рабов, которое содержит серьезную этнологическую информацию, – очень редкий трактат Алонсо де Сандоваля, напечатанный в Севилье в 1627 г. Эта книга, как и книга Меркадо, является горячим осуждением работорговли. Сандоваль был ректором иезуитского колледжа в Картахене-де-Индиас (в Колумбии) и писал о рабах-неграх, опираясь на собственные знания. Среди множества разнообразных деталей он приводит подробное описание племенных отметин, которые носили представители гвинейских и ангольских народов. Сандоваль был исключительным автором. В целом ни поэты, ни философы, ни антропологи не обращали внимания на раба с плантаций в эпоху разведывательных исследовательских экспедиций.

Миграции в этот период были также и перемещением растений и животных, а не только людей. Европейские домашние животные – лошади, крупный рогатый скот, овцы, козы и свиньи, как мы уже видели, радикально изменили экономическую жизнь обеих Америк; а так как многие из них одичали, то глубоко изменили местную флору и фауну. Движение в обратном направлении и животных, и людей было в сравнении пренебрежимо мало. Ламы и викуньи мало интересовали европейцев. Один вид домашних животных привлек внимание испанцев – мексиканская съедобная собака пала первой жертвой завоевания и исчезла с лица земли. Единственными американскими представителями фауны, представлявшими экономическую ценность и завезенными в Старый Свет, были домашняя индейка и мускусная утка, которая не имеет никакого отношения к Москве (Muscovy означает и «Московия, Московское государство», и «мускусная». – Пер.). Перемещение культурных растений, с другой стороны, было двухсторонним и чрезвычайно сложным обменом. Эмигранты-европейцы брали с собой много хорошо известных им растений в качестве и товарных культур, и культур, выращенных для своего повседневного потребления. Из пищевых культур пшеница была наиболее важной. Она была широко распространена в XVI в. в благоприятных высокогорных районах американских тропиков, таких как долина Пуэбла в Мексике, а в XVII в. была завезена в зону умеренного климата Северной Америки английскими и французскими колонистами. Рожь, овес и ячмень – жизненно важные культуры в Европе были гораздо менее важны в Америках, где как альтернатива пшенице была уже широко распространена кукуруза. Помимо зерновых культур, европейские фрукты были одни из первых завезены в Америку. Испанцы всегда были любителями фруктовых садов и являлись хорошими садоводами, что было одним из полезных умений, перенятых ими от мавров, которые правили большей частью средневековой Испании. У немногих миссий и больших домов колониальной Америки XVI в. не было их гордости – фруктового сада, обнесенного стеной, где можно было ухаживать за европейскими экзотическими растениями. Оливковое дерево и европейскую виноградную лозу оказалось трудно выращивать на американской почве, хотя на Атлантическом побережье было найдено много местных видов дикого винограда, так что оливковое масло и вино были главными статьями ввоза в Новый Свет на протяжении всего изучаемого периода. С другой стороны, большинство знакомых видов цитрусовых были завезены сюда из Испании и с начала XVI в. широко и успешно выращивались. Благодаря (почти наверняка) испанцам в Вест-Индии также появились банан и, возможно, съедобный плантан (овощной банан). Дикий плантан растет в Карибском бассейне, а использовать его научились в конце XVII в.; его сочные стебли, разрезанные на куски и уложенные огромными вязанками под цепями бизани, служили кормом для животных, которых возили на кораблях в качестве источника свежего мяса в дальних экспедициях. Однако этот дикий плантан не является родителем хорошо знакомых культурных видов. Согласно Овьедо, банан был завезен в Вест-Индию приблизительно в 1516 г. с Канарских островов, куда его ранее завезли, очевидно, из тропической Африки португальцы или испанцы. Но это лишь предположение. Это растение, видимо, родом с Востока и могло попасть в Америку разными путями. Описание Овьедо сладкого фрукта, который едят сырым, явно применимо к настоящему банану, а не к крахмалистому плантану, который требует готовки. Возможно, испанцы завезли их оба; хотя Акоста, который писал о материковой Америке в конце XVII в., считал плантан аборигенной индейской культурой. И банан, и плантан стали необходимыми элементами пищи в тропической Америке, а бананы в наши дни – главная статья экспорта из Вест-Индии. Их легко могут выращивать крестьяне в районах с достаточным количеством осадков, так как они требуют к себе сравнительно мало внимания. Они могут давать урожай весь год, а их пищевая ценность поразительна.

Среди завезенных товарных культур сахарный тростник был самым важным. Экономическая и общественная революции, последовавшие за его появлением, были уже нами рассмотрены. Он имел косвенное влияние на распространение пищевых культур, так как хозяева сахарных плантаций ввозили рабов, а корабли, их привозившие, также привозили и некоторые растения, которыми их кормили. Невольничьи суда запасались в Западной Африке провизией, главным образом ямсом, который обеспечивал всех дешевой и обильной крахмалистой едой с отличной сохраняемостью. В Новом Свете есть один местный вид ямса – индейский ямс (Dio-score a trifida), но, хотя его клубни имеют отличный вкус, они маленькие, и растения не очень урожайные. Гораздо более крупный и грубый гвинейский ямс (D. rotundata и D. cayenensts) прибыл из Африки в Вест-Индию в самом начале торговли рабами и быстро там освоился. Овьедо описывает этот ямс под названием ппате как недавно появившийся на Эспаньоле и пишет, что его выращивали и ели в основном негры. В конце XVII в. его вытеснил более крупный ямс лучшего качества dioscorea alata, который завезли из Индии в Западную Африку, а оттуда – в Америку. У этого более крупного ямса правильное название. Он дает огромные клубни весом иногда более 100 фунтов (1 фунт = 453,6 г. – Пер.). Выращивание ямса хоть и трудоемкое занятие, но не сложное на хорошей почве; а так как обычно у растения клубни уходят глубоко в землю, это дает им защиту от роющих свиней. Без этих завезенных высокоурожайных корнеплодов прокормить огромные армии рабов на сахарных плантациях Вест-Индии было бы невозможно, и в настоящее время крестьяне – потомки рабов – во многом рассчитывают на них.

Европейцы, которые эмигрировали в Новый Свет, взяв с собой инструменты, семена и домашних животных, основывали свои фермы не на целине. Почти везде они находили так или иначе обработанную почву, пусть даже нечасто встречавшуюся и элементарно обработанную, а в благоприятных регионах, как мы уже видели, они видели сложные и продуктивные системы выращивания культурных растений. Некоторые из этих культур были местного происхождения, другие, вероятно, были завезены сюда в более далекие времена, быть может, через Тихий океан. Все они были незнакомы европейцам, но иммигранты-европейцы приняли многие из них, сначала покупая их путем бартера или получая их в качестве дани, а затем начали их выращивать сами, или для них их выращивали на их собственных фермах или в усадьбах. Африканские иммигранты-рабы их тоже приняли, потому что зачастую у них не было выбора. Маниок (manihot esculenta) был среди первых таких культур. И сладкая, и горькая его разновидности росли и по сей день растут в Вест-Индии и на северо-востоке Южной Америки. Сладкий маниок варят или пекут и едят как овощ – очень пресный овощ. Горький маниок трут на терке, промывают, давят под прессом и либо делают из нее хлеб, либо жарят как gharri. Открытие способа удалять ядовитый сок из этого корнеплода для первобытных людей, вероятно, было событием первостепенной важности. Васкес де Эспиноса и Овьедо описали этот процесс – медленный и трудоемкий. Испанские колонисты на островах ели хлеб из маниока, когда не могли достать ничего лучшего, и регулярно делали запасы маниока для своих кораблей, потому что он хорошо хранится. Как еда он хуже ямса и еще хуже, чем картофель, но зато дает высокий урожай, не требует много внимания и хорошо растет на бедных и безводных почвах, где мало что еще может расти. По этим причинам это внешне привлекательная культура для примитивного крестьянского хозяйства, особенно там, где хорошей земли мало и где случаются долгие периоды засухи. Как именно маниок попал в Старый Свет – неизвестно; вероятно, это дело рук португальских работорговцев. Он стал главной выращиваемой культурой во многих регионах Западной Африки и основной пищей тамошней бедноты. Становясь все менее популярным в Америках, маниок постепенно расширяет ареал своего возделывания в Старом Свете и, вероятно, является фактором, способствующим распространению эрозии почв.

Сладкий картофель, батат (Ipomoea batatas), тоже был впервые встречен европейцами в Новом Свете. Овьедо писал, что он растет на Эспаньоле, Акоста – на побережье Мексики, Харриот – в Виргинии. Как и маниок, он растет быстро и дает довольно большой урожай, но ему требуются больше воды и более плодородная почва. Хранится он хуже, и его нельзя использовать для приготовления хлеба. Его широко выращивают в Восточной Азии; часто говорят, что его завезли туда испанские корабли, шедшие на Филиппины, хотя он мог совершить это путешествие и когда-нибудь гораздо раньше; или также возможно, что он сам родом из Азии и пересек Тихий океан в восточном направлении в доисторические времена. Точных доказательств нет. В испанской Вест-Индии он быстро стал излюбленным блюдом среди рабов-негров и в XVI в. привлек к себе значительное внимание в Европе. В Испании его резали дольками и варили в сахаре на продажу в качестве конфет, а также использовали, слегка окрашивая его при варке синеголовником (Eryngium), в качестве афродизиака. Испанцы в Америке разводили только сладкие разновидности и пренебрегали более крупными и более крахмалистыми видами. Овьедо пишет, что к 1525 г. некоторые известные ему разновидности сладкого картофеля уже начали исчезать, так как индейцы, которые их выращивали, вымерли. Их место занял ямс, который выращивали негры на своих клочках земли себе для пропитания.

Все сельскохозяйственные сообщества Южной Америки – не только первобытное население Бразилии, Гвианы и островов, но и высокоразвитые культуры Западного побережья и гор, занимавшиеся растениеводством, имели экономику, которая была основана на использовании клубнекорне-плодов – видов, существующих только в культурном виде. Из этих корнеплодов самым ценным был картофель – родом с высокогорья Анд. Десятки видов и разновидностей рода Solarium — диких и культурных – росли там тогда и растут в настоящее время, и много способов приготовления и использования картофеля были известны людям, населявшим этот регион. Действительно, существование столь сложных обществ с такой высокой плотностью населения на таких больших высотах над уровнем моря стало возможным только благодаря выведению улучшенных полиплоидных сортов картофеля и разработке методов их сохранения путем чередования замораживания, оттаивания и высушивания в легко транспортируемой форме. Европейцы стали использовать картофель позже и медленнее, чем тропические культуры Центральной Америки, но последствия этого были даже еще больше распространены и важны. История этого процесса была изучена во всех подробностях; и это не до конца ясная история, осложняемая изначально путаницей со сладким картофелем. Например, в знаменитом «Травнике» Джона Джерарда от 1597 г., содержащем целую главу, посвященную картофелю, путаются один с другим эти два совершенно не родственные растения. Тем не менее совершенно определенно, что к концу XVI в. настоящий картофель, все еще мало замечаемый, стал появляться во многих регионах Северной Европы. Рассказ, который приписывает его появление в Ирландии Роли (Рэлею), по крайней мере, правдоподобен. В XVII в. картофель играл ведущую роль в спасении европейских крестьян, питавшихся корнеплодами, от голода зимой. С тех пор он распространился по регионам мира с умеренным климатом и является главной составляющей пищевого рациона почти везде среди народов европейского происхождения. В некоторых сельскохозяйственных обществах картофель стал, как и маниок в некоторых тропических районах, главным продуктом питания бедноты и основой огромного роста населения; но хотя он и является гораздо лучшей пищей, он не так надежен в смысле урожая и сохранности, как маниок, и чрезмерная зависимость от него в некоторых местах, особенно Ирландии, приводила к большим бедам.

Американские общества Северной Америки были скорее культурами сеятелей, нежели «сажателей». В более развитых регионах кукуруза и бобы, дополненные перцем чили и различными видами кабачков и тыкв, образовали комплекс культур, превосходно приспособленный для сохранения плодородия почвы в условиях мотыжной обработки. Кукуруза была основным продуктом питания; кабачки давали растениям тень и сохраняли влагу вокруг корней растущей кукурузы; а бобы выполняли двойную функцию, обеспечивая белком пищу, в которой не хватало дичи, и задерживая азот в почве. Из Центральной Америки кукуруза и бобы распространились во всех направлениях, и ко времени вторжения европейцев их выращивали в большинстве регионов Америк, где люди занимались сельским хозяйством. В Северной Америке к востоку от гор они вытеснили менее удовлетворяющие нужды населения растения, такие как подсолнечник и гигантская амброзия, выращиваемые для получения семян. В Южной Америке они стали добавлением к основным корнеплодам. Выращивали много видов кукурузы – мягкие сорта, которые едят сырыми, и твердые сорта, используемые для размола в муку и приготовления хлеба. Кукуруза – питательный и высокоурожайный злак, подходящий, как и картофель, для поддержания существования развитых культур с высокой плотностью населения; но она менее вынослива, чем картофель. Ей нужна хорошая почва, достаточно дождя в сезон роста и жаркое солнце для созревания. Происхождение кукурузы в Новом Свете вызывает сомнения. Известно, что ее выращивали в XVI в. в Китае – регионе, до которого ей не так уж легко было добраться за короткое время через Европу. Это еще один возможный пример растения, завезенного в Америку в какие-нибудь далекие времена через Тихий океан. Как бы там ни было, европейцы впервые столкнулись с кукурузой как с совершенно незнакомым растением в Новом Свете. Они быстро пристрастились к ней – хотя всегда предпочитали пшеницу – и отвезли ее семена в Европу, где она стала важным компонентом пищи людей и корма для скота. В некоторых регионах Юго-Восточной Европы она распространилась, потеснив пшеницу и ячмень. В Западной и Центральной Африке она стала даже еще более распространенной – почти наверняка благодаря европейцам – везде, где были подходящие почва и климат, и является самой ценной культурой, которой по праву оказывают предпочтение перед маниоком и многими местными видами проса.

Остается перечислить важные товарные культуры: табак, какао и хлопок. Род Gossypium, дающий хлопок, имеет много видов, но выращиваемых – только четыре: два родом из Старого Света и два – из Нового. И в Старом, и в Новом Свете ткачество из хлопка предшествовало плаваниям через Атлантику за очень много веков. Хлопок стал важной плантационной экспортной культурой в Бразилии и на островах в XVII в.; в других регионах Америк – в XVIII–XIX вв. Рассказ о хлопке – это не история его завоза из Старого Света в Новый или наоборот, а гораздо более сложная история его гибридизации и заимствования в обоих направлениях. Идущий на продажу хлопок из современного Египта, например, произошел от скрещиваний между заморским островным хлопком и многолетним barbadense (оба новосветского происхождения). Какао, с другой стороны, является, безусловно, местным американским растением, из которого жители высокогорья – майя и мексиканцы – делали chocolatl, который привел в восторг конкистадоров. Они высоко ценили его и использовали его бобы как валюту. Шоколад стал модным напитком в Европе в конце XVII в., и под руководством европейцев какао стало основной статьей экспорта больших провинций на материковом побережье Карибского моря. Не так давно деревья какао были завезены в Западную Африку. Шоколад повсеместно стал важной составляющей пищевого рациона, а какао – основной сельскохозяйственной культурой, выращивание и экспорт которой в больших регионах Западной Африки является главным источником дохода. Табак тоже является растением американского происхождения. Американские индейцы выращивали несколько видов табака, хотя только один – Nicotiana tabacum (табак обыкновенный) имеет коммерческое значение. Они использовали его еще до завоевания Америки европейцами во всех формах, известных в настоящее время: курили в трубках, сигарах и сигаретах (скрученных из листьев кукурузы) и использовали в качестве нюхательного табака. Это был важный элемент общественных и религиозных обрядов в обеих Америках. Европейцы с готовностью переняли его и как повседневную привычку, и как наркотик. Как и многие незнакомые растения, табак рекламировали в XVI в. и начале XVII в. как панацею от хандры и болезней – от оспы до ревматизма. Высушенные листья табака стали, как мы уже видели, главной статьей экспорта европейских плантаций в Америке, а семена стали сеять в самой Европе еще до середины XVI в. Даже в Англии табак стал на короткое время приблизительно в начале XVII в. значимой сельскохозяйственной культурой. Выращивание табака распространилось по всему миру с поразительной быстротой, производя на местах огромное количество специфических видов. Вероятно, это самый распространенный растительный продукт, известный людям. На нем было сколочено больше состояний, чем на всем серебре Индий.

Цивилизация покоится на открытиях, сделанных народами, по большей части неизвестными истории. Человек в историческую эпоху не добавил ни сколько-нибудь важного растения, ни животного к одомашненным видам, от которого зависит его существование. Однако он сильно ускорил процесс, посредством которого одомашненные животные и культурные растения могут быть интродуцированы из одной части мира в другую – и не всегда с положительным результатом. Эпоха разведывательных исследовательских экспедиций была периодом очень быстрого ускорения этого процесса. Веками и тысячелетиями до Колумба сельскохозяйственные культуры, животные и идеи перемещались главным образом из центральных регионов Азии и через страны Плодородного полумесяца или в обход северного побережья Индийского океана на запад в Европу, на юг через Эфиопское нагорье в тропическую Африку и, вероятно, на восток через Тихий океан в Америку. Аргументы в поддержку их возможных перемещений через Тихий океан в доисторические времена в обоих направлениях становятся все более вескими. Лишь Атлантический океан, очевидно, представлял для доисторических людей непреодолимую преграду. В исторические времена скандинавы в течение сравнительно короткого периода совершали плавания в Северной Атлантике, но они, по-видимому, не привозили с собой ни растений, ни животных, и их плавания не имели долговременных последствий. В эпоху разведывательных исследовательских экспедиций европейцы первыми преодолели препятствие в виде Атлантического океана, завершили круг и инициировали гораздо более быстрое передвижение людей, растений и животных, которые через несколько веков радикально изменили внешний вид многих регионов как Старого Света, так и Нового. Как и другие черты этой эпохи, такое передвижение пробудило интерес к научным исследованиям. Уже упоминались описания испанцами Нового Света и острота наблюдений, которую они демонстрируют. То же самое можно сказать и о голландцах – ван Берле, Маркграфе, Писо, которые писали о Бразилии; и французские, и английские авторы проявляли ту же самую повышенную осведомленность о сложностях природного ландшафта. XVII в. был замечателен тем, что в Западной Европе появилась целая школа скрупулезных исследователей в области естественных наук, особенно в ботанике и в меньшей степени – в зоологии. Естественные науки были еще бессистемными и находились скорее на стадии сбора и накопления информации, нежели ее упорядочивания, классификации и интерпретации, однако крепкий фундамент для работы великих ученых-классификаторов XVTII–XIX вв. был заложен в XVII в. По большей части стимулом для таких исследований послужили открытие и колонизация Нового Света. У эпохи разведывательных исследовательских экспедиций нет более характерной для нее летописи – и более достойной, – чем великолепные фолианты Ганса Слоуна (Слоана). Именно в период его работы врачом у губернатора Ямайки Слоун собрал не только информацию, которая впоследствии наполнила его огромную и авторитетную книгу, но и великолепную коллекцию разнообразных диковинок и антикварных ценностей, которые стали главной частью экспонатов Британского музея.

Глава 18

Колониальные чиновники

В немногих европейских государствах в эпоху разведывательных исследовательских экспедиций существовала традиция иметь на службе профессиональных государственных служащих, получавших жалованье. Скромные канцелярии средневековых королей были укомплектованы церковнослужителями, которым можно было платить за их услуги продвижением по церковной служебной лестнице. Церковь обычно шла на такую сделку с предосторожностями, которые предусматривал церковный закон с целью предотвращения или наказания за симонию (продажа и покупка церковных должностей или духовного сана. – Пер.). Однако в XVI в. такое положение дел нарушилось. И Реформация, и Контрреформация боролись против использования светских средств продвижения по церковной служебной лестнице. И в то же время сфера государственной деятельности неуклонно расширялась. Нужны были все больше и больше чиновников, и их нужно было набирать из образованных мирян. Университеты и юридические факультеты начали давать мирянам подобающее образование в грамматике и юриспруденции, но таким служащим надо было платить, и у немногих правительств были на это средства. Налоги невозможно было так просто повысить, так как прямое налогообложение все еще считалось в большинстве стран чрезвычайной мерой для решения конкретных критических ситуаций, а косвенное налогообложение имело тенденцию в силу обычая становиться фиксированным. Обычаи не менее, чем государственные финансы, делали выплату адекватного жалованья большинству чиновников совершенно невозможной. Некоторые должности – например, мирового судьи или alcaldes de la Hermandad — были неоплачиваемыми; честь иметь такую должность считалась достаточной наградой. Однако большинство чиновников получали вознаграждение в виде чаевых, а некоторым платили юридические лица – суды или советы, которым они служили, а третьим – частные лица, которые вели дела с этими юридическими лицами. Должности предусматривали не только выполнение чиновниками своих прямых обязанностей, но и были своего рода лицензиями на взимание с посетителей вознаграждений вместе с чаевыми и побочными доходами.

Покровительство было средством, с помощью которого короли и видные аристократы поощряли лояльность своих сторонников. Король не только имел право, но и был должен награждать тех, кто служил ему при дворе или был у него на военной службе; и если человек умирал в бедности, находясь на королевской службе, его вдова и осиротевшие дети обращались к королевской щедрости за вспомоществованием. Средневековая форма королевского великодушия обычно выражалась в дарении феодальных поместий. В XVI в. король обычно давал доходную должность вместе с разрешением – если это было необходимо – действовать через своего представителя. Такие дары часто давались пожизненно, иногда на какой-то период жизни. Чиновников, назначенных таким образом, невозможно было легко уволить. Должность в целом (как и земельные владения, с которыми в прошлом она часто была связана) считалась формой собственности, которой ее держатель мог владеть по крайней мере пожизненно. Согласно условиям владения, эту собственность можно было сдать внаем, а с королевского позволения ее можно было даже завещать, продать или уступить. Короли могли – и часто так и делали – оговаривать возраст, опыт и другие характеристики, которым должны были соответствовать обладатели доходных должностей, но так же легко они могли позволить и неподготовленному человеку занимать такую должность при условии, что тот найдет себе квалифицированного заместителя.

Как бы ни были созданы империи, ими нужно было управлять. Одной из жизненно важных функций эффективного колониального управления является создание метрополией органа власти, состоящего из верных, компетентных и в разумной степени бескорыстных чиновников-управленцев. Очевидно, в условиях XVI в. формирование такого органа было весьма непростым делом. Эта проблема стояла особенно остро и была особенно насущной в Испанской Америке, где за несколько десятилетий корона Испании завоевала государства, которые были гораздо больше по площади и численности населения, чем сама Испания. Испанская Америка была завоевана частными инвесторами и солдатами удачи, действовавшими с разрешения короны, но ни в коем случае не под ее руководством. Конкистадоры командовали своими людьми, опираясь в большей степени на их верность себе или финансовую зависимость, нежели в силу занимаемой ими должности. Они господствовали над местными индейцами по праву завоевания, которое было дополнено и смягчено миссионерским наставлением. Предоставленные самим себе, они были склонны создавать сообщества, основанные на гибридном феодализме, который во многих уголках Европы в XV в. стал уже привычным. С другой стороны, корона, движимая желанием извлекать доходы из Индий и привычкой властвовать авторитарно, была вынуждена уничтожить эту свободную личную власть и на ее место поставить централизованную имперскую администрацию, которая сама должна была назначать всех высокопоставленных чиновников и требовать повиновения им в силу занимаемых ими должностей, самостоятельно принимать все главные решения и требовать подробной, почти ежедневной информации обо всем происходящем. Учитывая обстоятельства того времени, испанская корона добилась поразительных успехов в достижении всех этих целей, особенно последней. Ничто не производит большее впечатление в архивах Индий, чем огромный объем, подробности и в целом точность сообщений, которые потоком текли в Совет Индий (Королевский и Верховный совет Индий) с каждым флотом, шедшим на восток.

Естественно, содержание такой системы требовало очень больших управленческих и церковных штатов, и разнообразные чиновники к концу XVI в. составляли значительную долю европейского населения в большинстве городов испанских Индий. Некоторые из этих чиновников были напрямую назначены короной – на самом деле самим королем из списков имен, представленных с соответствующими комментариями Советом Индий, – и получали ежегодное жалованье из казначейств провинций. Этих служащих на окладе можно разделить очень приблизительно и с большой долей совпадений на три класса: политические служащие, включая вице-королей и губернаторов провинций, которые обычно, но не всегда, были военными, что и обусловливало их назначение; судейские чиновники, включая судей и прокуроров высших апелляционных судов, которые всегда были дипломированными юристами, и финансисты, включая казначеев, ревизоров и торговых представителей, на которых лежала ответственность за провинциальную казну. Но эти старшие чиновники, получавшие жалованье, составляли лишь небольшую долю всего корпуса колониальных чиновников. Централизованному бюрократическому аппарату требовалась огромная армия служащих секретариата – escribanos, чтобы заниматься бумажной работой. В каждом audiencia был один или больше escribanos de camara — судебных писарей. У вице-королей в правительствах провинций состояли на службе escribanos de gobernacion — колониальные секретари. В каждом городском совете был свой escribano de cabildo — клерк городского совета, который вел протоколы заседаний, составлял письма и юридические документы, заверял подписи членов муниципального совета и зачастую незаметно руководил дискуссиями. Конторы провинциальных казначейств, монетные дворы, гильдии и торговые палаты – каждое учреждение, которое вело сколько-нибудь значительный официальный и законный бизнес, нанимало на работу escribanos зачастую с большим штатом в их подчинении. В неспокойном обществе, в котором губернаторы приходили и уходили, escribanos олицетворяли собой постоянство, порядок, рутину. Их подписи на документах гарантировали короне, что предписанная процедура, административная и судебная, соблюдена. Находясь между своим официально назначенным начальством и обществом, они часто обладали огромной, хоть и малозаметной властью. Они не получали никакого жалованья. Действительно, король мог взимать в Америке такие налоги, какие хотел, и тратить эти деньги по своему желанию, но всего серебра испанских Индий не хватило бы, чтобы платить жалованье этим чиновникам из королевских доходов. Как и в Европе, они получали комиссионное вознаграждение согласно официальному тарифу. В более крупных поселениях эти комиссионные вместе со случайными побочными доходами обеспечивали комфортное житье. Главные нотариальные конторы в Испанской Америке были ценными и желанными для многих назначениями. И наоборот, всегда было чрезвычайно трудно укомплектовать нотариальные конторы в небольших и отсталых поселениях. Поэтому система оплаты труда комиссионными была дополнительным фактором, способствовавшим сосредоточению европейского населения и деятельности в крупных городах.

Корона Испании обладала в Америке огромным новым ресурсом бенефиций. При распределении бенефиций королевские великодушие и благодарность следовало согласовывать с целями эффективного управления и получения максимальных доходов. Среди конкистадоров и их потомков в Испанской Америке не менее, чем в самой Испании, было много жаждавших должностей претендентов, большинство из которых основывали свои притязания на службе королю – военной или иной, которую прошли они сами или их отцы. Некоторые конкистадоры – немногие счастливчики – получили encomiendas, другим были даны места в городских советах с перспективой получения муниципальной должности по очереди, что короне не стоило ровным счетом ничего; или – чуть позже – они становились corregidores (исп. напальниками) индейских поселений, и эти должности стоили очень мало, так как жалованье было очень мало. Однако конкистадоры и их сыновья редко имели юридическую или нотариальную подготовку; из них получались посредственные писари. Сначала служащих секретариатов приходилось набирать в Испании. В годы правления Карла I (Карла V) назначение на доходные должности в Испании было в основном передано в частные руки. Колониальные должности давались претендентам на них при дворе как награды за долгую службу, политически правильное поведение или просто за настойчивую назойливость. Члены Совета Индий и королевские секретари часто получали в дар целые группы должностей. Обладатели таких грантов также получали право назначать вместо себя людей, исполнявших их обязанности. На практике это означало, что они сдавали подаренные им должности в аренду пожизненно или на какой-то срок людям, которые вызвались поехать в Испанскую Америку выполнять работу и собирать комиссионные вознаграждения. Таким косвенным и случайным способом набирались секретари колониальных правительств, провинциальных казначеств и апелляционных судов. Не делалось никаких попыток создать единую систему назначений, пока корону не получил Филипп II. Менее придерживавшийся традиции проявлять королевскую щедрость, более заинтересованный в установлении административного порядка и лучше понимавший, какие доходы можно извлечь из Америки, Филипп твердо держал в своих руках назначения на колониальные должности. С некоторым успехом он попытался положить конец практике, когда вместо номинального чиновника служил человек, исполнявший его обязаннности. Там, где его отец раздавал доходные должности в аренду или на продажу частным лицам, Филипп II обычно продавал их напрямую людям, которые должны были сами исполнять свои обязанности.

Иногда говорят, что Филипп II ввел продажу должностей в Испанской Америке. Точнее было бы говорить, что он сделал продажу некоторых колониальных должностей монополией короны. В этом смысле его новшества вполне можно расценить не как злоупотребление, а как реформу. В годы его правления большинство значимых доходных должностей в колониях – escribamas, полицейские должности, должности в колониальных монетных дворах и огромный спектр муниципальных должностей – были изъяты из частного или местного ведения и могли быть проданы короной. Они должны были публично предлагаться на продажу в провинциях, где образовалась вакансия. Временные права собственности давались обычно лицу, предложившему самую высокую цену за должность, кроме исключительных случаев, когда вице-король мог рекомендовать чрезвычайно подходящего претендента, который и не предложил наивысшую цену. Все права собственности должна была утверждать корона; от претендентов требовалось отправить в Испанию не только расписку за покупку должности с указанием цены, но и показания под присягой об их честности, компетентности и чистоте происхождения, а в случае должности escribano — о знании сложностей нотариальной процедуры. С точки зрения короны у этой системы были существенные преимущества. Она не давала губернаторам провинций и вице-королям использовать государственные должности в качестве наград и пенсий для своих собственных политических приверженцев, и она приносила доходы. При условии, что судебные должности были исключены из этой практики (по закону так было всегда), идея о продаже должности не оскорбляла общественность, привыкшую считать доходную должность формой собственности. Это предложение мало отличалось в принципе от способа, обычно применяемого при сборе налогов. В отсутствие штатных сборщиков налогов, получавших жалованье, эту работу обычно выполняли откупщики – дельцы, которые единовременно платили короне определенную сумму или ежегодную ренту, обычно значительно меньшую, чем расчетная сумма налога. С доходной должностью можно было поступать точно так же, считать ее косвенным налогообложением; и в теории при соблюдении должных мер предосторожности эффективность управления не должна была слишком страдать. При Филиппе II меры предосторожности, касавшиеся компетенции претендентов на должность, в целом строго соблюдались, и в случае отказа короны в подтверждении назначения покупателя, на которого поступили жалобы, ему возвращалась сумма, уплаченная за покупку должности.

Административная система, созданная Филиппом II, просуществовала в основных чертах на протяжении полутора веков после его смерти. Однако его преемники в XVII в. путем изменения законов и из-за небрежности их применения сильно ослабили королевский контроль за этой системой в целом. Предприняв в 1606 г. попытку сделать колониальные должности более привлекательными, Филипп III постановил, чтобы все продаваемые должности автоматически становились должностями, от которых можно отказаться. Это означало, что держатель должности мог уйти с нее в пользу преемника по своему выбору. Корона после каждого такого отказа взимала комиссионное вознаграждение, обычно составлявшее одну треть от оцениваемой стоимости должности, и всегда сохраняла за собой право утвердить или отказать в утверждении каждой передачи должности. Это очень важное постановление возымело немедленное и глубокое действие на административную службу. Естественно, это сделало должности более ценными и повысило их покупочную стоимость; с другой стороны, стало легче занять денег, чтобы купить должность. Человек, стремившийся сделать карьеру, мог занять сумму, необходимую для покупки должности, предлагая в качестве залога закладную на саму должность и обязуясь отказаться от должности в пользу своего кредитора в случае, если он не выполнит своих обязательств по выплате процентов. Такая договоренность была совершенно законной. Она вызвала к жизни целый класс спекулянтов, которых можно было бы назвать маклерами по продаже должностей – людьми, которые выступали в качестве посредников в сделках с государственными должностями и давали займы людям, планировавшим их купить. От некоторых должностей отцы отказывались в пользу своих сыновей, и эти должности становились передаваемыми по наследству. Это особенно касалось высоких муниципальных и других почетных должностей, но в административном секретариате колоний такие завещания были редкими явлениями. В общем, такой отказ от должности был вежливой формой обозначения частной продажи. Претендент на административную карьеру в Испанской Америке покупал младшую должность на взятые взаймы деньги. Если он получал хорошие комиссионные, то через несколько лет он обычно продавал свою должность или отказывался от нее в качестве частичной платы за другую, более высокую и доходную должность и так далее до тех пор, пока он не становился достаточно богат, чтобы вложить деньги в земельную собственность, или достаточно удачлив, чтобы получить в дар encomienda или жениться на наследнице.

Во второй половине XVII в. система продажи и отказа распространилась с доходных должностей на более высокие должности, предусматривавшие фиксированный оклад. На это не было законодательного разрешения; по меркам XVII в. это было злоупотребление и таковым признавалось. И эта практика не получила очень широкого распространения. Сохранились документы о продаже семнадцати провинциальных должностей губернаторов и тридцати пяти возвратах должностей. Места в Совете Индий продавались в двух случаях, и однажды одному судье audiencia было разрешено купить свое назначение. Такие сделки были не только плохим администрированием, но и плохим финансовым соглашением, так как они позволяли чиновникам покупать за очень небольшую цену наличными фиксированную ежегодную ренту, взимаемую в счет королевского дохода. Почти все эти случаи имели место во время правления Карла II (р. 1661, король 1665–1700) и являются доказательством финансового отчаяния, царившего в то время, ослабить которое не могли доходы из Индий.

Система назначения на должность путем ее продажи и платы за труд в виде дополнительных доходов с нее пережила XVII в. Она была изменена, урезана и реформирована в XVIII в., но просуществовала, по крайней мере частично, до 1812 г. Она была принята везде и почти не подвергалась критике. Великий правовед Солорсано сравнивал ее с разрешенной законом фальсификацией монет, политически прискорбной, но неизбежной. Это была важнейшая характеристика старой колониальной системы, и исследователя этой системы она наводит на определенные общие размышления.

Взяв в XVI в. в свои руки контроль за назначением на колониальные должности, корона во многом утратила этот контроль в XVII в. Большинство должностей переходили из рук в руки – от головы к голове, по испанскому выражению – после королевского утверждения, которое становилось все более и более формальным.

Огромное большинство колониальных чиновников начинали свои карьеры под тяжелым бременем долга. Они не просто подвергались соблазну, они были почти вынуждены вымогать незаконные комиссионные вознаграждения, брать взятки или растрачивать деньги из королевского сундука, чтобы заработать себе на жизнь и продолжать выплачивать проценты. Конечно, трудно провести различие между дополнительными доходами и взятками, но взяточничество в той или иной форме в XVII в. было распространено почти повсеместно. Бесстыдная открытость продажи должностей, публично принятая шкала поборов соответствовали открытой коррупции и цинично признанной градации взяток; эти два явления, вероятно, были связаны.

Коррупция существовала бы все равно независимо от того, продавались бы должности или нет. Более прямым последствием системы продажи должностей было увеличение их числа. Начиная со времен Филиппа II корона постоянно создавала должности не с какой-то иной целью, кроме их продажи. Эта практика имела небольшое значение, когда должности были просто почетными постами. И она превратилась в невыносимое положение вещей, когда корона начала создавать новые доходные должности, а затем по закону и путем усложнения процедуры вынуждала общество принимать на работу чиновников, назначенных таким образом. Эта практика была обречена на провал в финансовом отношении, когда корона с целью достать наличные деньги предложила на продажу дополнительные должности, предусматривавшие фиксированный оклад. Растущее бремя чиновничьего аппарата отчасти можно было отнести на счет растущей практики продажи должностей; а реальный доход короны в виде наличных денег, полученных из этого источника, в конечном счете вряд ли стоил таких хлопот. Он не мог сравниться с главными пунктами налогообложения – налогом на серебро, налогом с продаж, данью с местного населения, таможенными пошлинами.

С другой стороны, у этой системы были свои преимущества. Она препятствовала кумовству среди высокопоставленных чиновников; это была одна из причин, по которой Филипп II ее поддерживал. Она давала возможность сделать карьеру чиновника людям, проживавшим в Испанской Америке; ограничения, введенные в ней в XVIII в., закрыли эту дорогу для многих креолов, и, как часто случалось в условиях колоний, реформа была более непопулярна, чем злоупотребления. Она поощряла эмигрантов селиться в Испанской Америке и была важным источником капитала для экономического развития колоний. Многие процветающие поместья, особенно в Мексике, были созданы на прибыли, полученные на государственной службе.

Несмотря на злоупотребления, работа административного секретариата в колониях на протяжении XVII в. демонстрировала поразительную согласованность. Колеса машины со скрипом вертелись почти по инерции. Многие чиновники, передававшие свои должности от одного к другому посредством частной продажи, были выпускниками университетов и юридических факультетов Испании или Испанской Америки. Они могли быть алчными и в признанных пределах коррумпированными, но у них были esprit-de-corps (фр. корпоративный дух), профессиональная подготовка, почтительное отношение к прецеденту, профессиональная гордость, которые помогали им преодолевать низкопробную, плохо обеспеченную систему, которая их назначила на должности. Испанская империя в XVII в. страдала от наносившей ущерб экономике нехватки ресурсов и от неуверенного руководства из центра. Ее сложный и медленный административный процесс представлял собой крючкотворство, но даже с этими недостатками по меркам того времени чиновники хорошо выполняли свои управленческие обязанности. Система регулярно получала подробную и точную информацию; в немногих случаях, когда ей удавалось принять решение и отдать четко сформулированный приказ, обычно по прошествии времени, этот приказ выполнялся пусть даже ценой огромных усилий и настойчивости. Этот уровень централизованного контроля был куплен дорогой ценой. Административные расходы поглощали все большую долю доходов, которые приносила Испанская Америка. Для частного лица затраты времени и денег даже на самое простое официальное дело были таковы, что были почти равносильны запрету. В конце XVII в. вся жизнь империи, казалось, находилась в опасности удушения, исходившей не только от внешних врагов, охотившихся за ее торговлей и перерезавших ее коммуникации, но и от массы внутренних паразитов, посягавших на средства к существованию ее населения.

Ни в одной европейской колониальной империи в эпоху разведывательных исследовательских экспедиций на было такого сложного чиновничьего аппарата, как в Испанской Америке. Однако некоторые черты административной машины были свойственны и другим империям. Везде была распространена оплата труда большинства чиновников посредством дополнительных доходов, а не жалованьем. Французская и португальская короны продавали колониальные должности во многом точно так же, как и испанская, хотя в меньших масштабах и не на таком высокоорганизованном уровне. Французы меньше, чем испанцы, уделяли внимание исключению судебных должностей из системы продаж. Многие французские должности, включая некоторые судейские, передавались по наследству от отца к сыну, а корона взимала ежегодную ренту или налог с их держателей. В Англии правительство, как правило, не продавало должности на свой страх и риск; на эту практику был введен запрет законом еще в 1552 г., и в XVII в. и парламент, и колониальные собрания с крайним подозрением относились к попыткам повысить доходы в обход парламента. Тем не менее в конце XVII в. король и его министры регулярно использовали свои полномочия распределять бенефиции на родине и за границей, чтобы отблагодарить своих друзей, людей, находившихся у них в подчинении, и приверженцев. Колониальные должности часто дарили в жалованных грамотах людям, которые имели обязательства и обязанности перед Англией, не имели намерения покидать Англию и исполняли свои функции в колониях через лица, их замещавшие. Такие заместители либо оставляли себе долю комиссионных вознаграждений, получаемых ими на этой должности, и отсылали остальное своим принципалам в Англию, либо арендовали эти должности и единовременно выплачивали своим принципалам определенную сумму или ежегодную ренту. Таким образом, комиссионные вознаграждения, причитавшиеся за работу тому или иному чиновнику, должны были обеспечивать доход двум людям. Когда Джеймс Милль назвал империализм «обширной системой внешней помощи высшим слоям общества», он думал в первую очередь об Индии, но его характеристику вполне можно применить ко всему, что касается государственной службы в английских колониях в Новом Свете.

Должностей добивались путем получения жалованных грамот на них во всех английских колониях старой империи, но эта практика началась раньше всего, продлилась дольше всего и достигла самого широкого распространения на островах Вест-Индии, где пожива была больше, а политическая зрелость – менее развита, чем в Северной Америке. Она началась, как и многие другие случайные практики, в годы Английской республики как часть плана Кромвеля, разработанного с целью заставить подчиниться роялистский Барбадос, на котором когда-то губернатор и совет избрали своих собственных чиновников. После Реставрации такая практика стала повсеместной, и Карл II Стюарт впервые разрешил службу по заместительству. Основными колониальными чиновниками, которых это коснулось в каждой колонии, были секретари, начальник военной полиции и – после 1676 г. – таможенные чиновники. Секретарь отвечал за хранение всех общественных архивов, включая законодательные акты, которые в должной форме он отправлял в Англию. Он также нес ответственность за регистрацию земельных прав и выполнял многие другие второстепенные функции. Начальник военной полиции был главным констеблем, который нес всю ответственность в мирное время за обеспечение правопорядка и заточение в тюрьму преступников. Таможенный чиновник изначально был клерком, назначенным губернатором для оказания ему помощи в надзоре за торговлей и соблюдением актов о торговле. Его место стало отдельной должностью со своим собственным названием приблизительно в 1676 г. Помимо приема таможенных закладных и выдачи сертификатов кораблям об уплате пошлин на груз, он выполнял функции иммиграционного чиновника и вел журнал въезжающих пассажиров и служащих по контракту. На должность генерального прокурора тоже иногда выдавалась жалованная грамота, а на Ямайке – на ответственную и очень выгодную должность главного инкассатора доходов или казначея. В более крупных колониях существовали и другие различные чиновничьи должности, которые приносили хорошие комиссионные, и считалось, что на них могут прожить держатель жалованной грамоты, а также один или больше его заместителей. Сами губернаторы колоний были почти единственными высокопоставленными чиновниками, за исключением судей, которые оставались как класс вне этой системы. Они назначались (за исключением колоний, находившихся во владении собственников) комитетом, который ставил на документ об их назначении большую государственную печать, получали регулярное денежное содержание, и им не было разрешено иметь доверенных лиц, которые выполняли бы за них их обязанности.

Держатели патентов на должности были разношерстной компанией, в основном друзьями министров, политически нужными людьми (или теми, кто пользовался их покровительством) или просто людьми, которых сочли достойными пенсионного пособия. Одним из группы последних был драматург Уильям Конгрев (Конгрив), который на протяжении многих лет состоял в должности секретаря на острове Ямайка. Он ни разу не ездил туда, хотя был достаточно педантичен, чтобы отправлять губернатору острова прошения о предоставлении официального отпуска. Заместители, которых он назначил, отличились тем, что выступили в оппозиции правительству. Держатели патентов перепоручали выполнение своих служебных обязанностей тем, кому хотели; и лишь как акт редкой учтивости можно расценить случаи, когда при этом они советовались с губернаторами. Не существовало никаких установленных квалификационных требований к подготовке или компетентности претендента, и не требовалось никакого официального утверждения его в должности. Делегирование функций было откровенной финансовой сделкой между держателем патента и его заместителем. Очень часто сахарные торговые агенты и другие бизнесмены в Англии, имевшие контакты в Вест-Индии, действовали как маклеры и посредники, взимая комиссионные за свое беспокойство. Заместители обычно были жителями колоний – плантаторами, коммерсантами, местными политиками. Уверенные в своем пребывании в должности, пока они за нее платят, эти люди часто оказывались некомпетентными, коррумпированными и наглыми. Губернаторы не могли надеяться создать эффективно работавшую административную команду из группы чиновников, назначенных разными держателями патентов и фактически несменяемых; если губернатор пытался избавиться от заместителя держателя патента на основании халатности или должностного преступления, он редко мог рассчитывать на поддержку министров на родине. Как можно ожидать, письма губернаторов к лордам из Комитета по торговле на эту тему были полны разгневанных протестов.

Губернаторы были одиноки в своих протестах. До конца XVIII в. общественное мнение и в Англии, и в колониях принимало такую систему как нормальную. Короне необходимо было право распределять бенефиции – дарить должности как пенсии своим верным слугам. Колониальные собрания иногда ворчали на комиссионные вознаграждения владельцам патентов или протестовали против назначения печально известных своей дурной репутацией или непопулярных заместителей, но в целом не было возражений против назначения чиновников с помощью жалованных грамот, когда автоматически к ним прилагалось прошение о разрешении отсутствовать на рабочем месте. Напротив, такая система очень устраивала колонистов. Единственной функцией имперской администрации, жизненно важной для их интересов, была защита их берегов и их торговли. Их верность английской короне была отчасти традиционной и сентиментальной, а отчасти это было уважение, причитающееся власти, которая их защищала. Пока эта власть действовала на море – и несла расходы, они считали, что могут справиться на суше самостоятельно. Они, безусловно, не хотели, чтобы их внутренними делами управляли компетентные и рьяные чиновники, присланные из Англии. Еще меньше они хотели, чтобы их губернаторы имели полномочия назначать чиновников на месте, потому что такая власть позволила бы создавать «правительственные» партии в законодательстве путем распределения бенефиций. Колонисты предпочитали видеть исполнительную власть слабой и несостоятельной, чиновников – отсутствующими и бездействующими, и чтобы повседневную управленческую работу выполняли выбранные заместители в основном из числа местных жителей, на которых можно оказать давление часто с целью противодействия губернатору. Временами они предпочитали не иметь вообще никакого настоящего правительства перспективе эффективного управления англичанами. Для многих из них комиссионные, отправляемые на родину держателям патентов, были умеренной ценой, которую они готовы были платить за привилегию быть оставленными в покое и заниматься своими махинациями на местах.

Эпоха разведывательных исследовательских экспедиций произвела на свет как коммерческий, так и управленческий бюрократические аппараты. Практика назначения на должности путем их продажи и платы за труд в виде побочных доходов существовала не только в империях, поделенных территориально на провинции, как империи Испании, Франции и Англии, но и в империях, организация которых была основана главным образом на торговле, – в португальской империи на Востоке, голландской империи и зарождающейся частной империи английской Ост-Индской компании. Капитаны кораблей часто покупали свои команды. Точно так же иногда поступали и управляющие факториями и даже губернаторы городов-крепостей. Директора огромных компаний имели в своем арсенале должности клерков и стипендии для стажеров, которые они могли либо продавать, либо жаловать ими сыновей людей, которым они хотели бы оказать услугу. Дополнительные доходы от должности, которые получали служащие этих огромных концернов, принимали в основном форму не комиссионных, а места для груза. Все крупные заморские торговые концерны давали своим служащим привилегии для частной торговли; у них не было действенной альтернативы. Все вели постоянную борьбу – в различной степени успешную – за то, чтобы удержать эти привилегии в позволенных или разумных пределах, сохранить достаточно места для товаров компании и добиться того, чтобы достаточное внимание было уделено интересам компании отдельно от интересов отдельных лиц. Для этих огромных организаций было чрезвычайно трудно вести дела при наличии медленных средств связи на больших расстояниях, требовать соответствующих стандартов лояльности и честности от служащих и управляющих, которым они не могли платить и не платили достаточное жалованье или не могли контролировать и не контролировали их в достаточной степени. Это была одна из причин финансовых трудностей, в которых они периодически оказывались. Служащие компаний сколачивали состояния, когда сами эти компании были банкротами.

В эпоху разведывательных исследовательских экспедиций энергия, любопытство исследователя, стяжательское предпринимательство, миссионерское рвение обогнали административный потенциал. Европейским правителям становилось все труднее управлять далекими царствами эффективно и бережливо, труднее, чем обрести их. Эта трудность была отчасти финансовая, возникшая не только из нехватки реальных денег, но и отсутствия финансового механизма, достаточно гибкого, чтобы быстро направлять деньги туда, где они были нужны. Перевозка серебряных слитков по всему миру на парусных кораблях была обременительным средством для административных целей. Оценочные процедуры и бухгалтерский учет того времени совершенно не соответствовали потребностям огромных и широко распространившихся по свету организаций. Отчасти эта трудность возникла из сравнительно неразвитого административного опыта и методов ведения дел самих европейских королевств. Организация защиты, поддержание порядка и сохранение собственности, создание судов для урегулирования споров – все это были обычными, традиционными функциями правителей, которые должны были получать твердый доход. Чтобы приводить в исполнение инновационное законодательство и сделать свою волю эффективной в какой-то конкретной области общественной жизни за пределами традиционной сферы, правительство должно было прилагать особые сосредоточенные усилия к тому, чтобы зачастую назначать специальную группу людей для достижения определенной цели. Не существовало общего механизма или постоянной группы людей, способной оказывать давление и добиваться того, чтобы воля правительства постоянно воплощалась в жизнь одновременно в широком диапазоне сфер деятельности. Большая часть законов XVI–XVII вв. даже в Европе была неэффективной или, скорее, работала только временами. Естественно, трудности регулярного и непрерывного их исполнения за морями были еще больше.

Опять-таки отчасти эти трудности были связаны с лояльностью. Лояльность и повиновение королю, королевским магистратам и чиновникам или феодальным сеньорам были обязанностями, которые признавал каждый хороший подданный, но это были обязанности сравнительно пассивного рода. Человек должен воздерживаться от действий, которые наносят ущерб его владыке или государству. Он, безусловно, должен прийти на помощь своему господину, если тот его призывает, и платить определенные взносы и оказывать услуги; но на том его обязательства заканчивались. Лояльность чиновников в XVI в. – разумеется, не считая самых высокопоставленных и занимавших ответственные посты – была такой же, как и у негосударственного служащего. Должность чиновника подразумевала ответственность и заработок. Он получил ее либо потому, что заработал ее своей прежней службой, либо потому, что купил ее, либо потому, что ему повезло иметь покровительство какого-нибудь значимого лица. Он должен был выполнять определенные обязанности, вести дела согласно правилам, если и когда его призывало к этому правительство или частное лицо, такое как проситель или сторона в судебной тяжбе. За каждую выполненную работу он получал отдельное комиссионное вознаграждение. Если он был лояльным и добросовестным чиновником, он делал то, о чем его просили, защищал королевские интересы, проявляя максимум своих способностей, и воздерживался от притеснений или мошенничества. С другой стороны, он не считал себя работником, занятым полную рабочую неделю на активной и продолжительной службе короне, проводившим в жизнь ее политику. Если корона ему не платила, то не было причин, по которым он должен был себя им считать.

На протяжении XVI, XVII и XVIII вв. европейские правительства медленно, но настойчиво старались преодолеть эти трудности, сделать гражданскую службу более активным и эффективным инструментом своей воли, набрать corps d’elite (фр. корпус избранных) профессионалов, чиновников, получавших фиксированное жалованье, испытывавших не только личную верность королю или своему непосредственному вышестоящему начальнику, но и ту безличную верность административной машине, присущую хорошему чиновнику. Растущая сложность управления в Европе в любом случае сделала бы такое развитие необходимым, но владение заморскими царствами придавало ему дополнительные остроту и актуальность. Вековые традиции в Европе гарантировали, что общественная и государственная организация сохранялась и работала так или иначе даже при слабых правителях и даже с самым схематичным и неполноценным управленческим аппаратом; но за морем все было новое и незнакомое. Обновление законодательства было не какой-то особенной мерой в исключительных обстоятельствах, а постоянной необходимостью; и его нужно было приводить в исполнение на огромном расстоянии с помощью людей, которые могли не иметь личных контактов со своими правителями. Империями – уж если ими управлять эффективно – можно было управлять только бюрократическими методами. Короли, министры, высокопоставленные лица не могли лично объезжать свои заморские владения, как они объезжали свои европейские королевства. Они не могли опрашивать и надзирать за своими колониальными служащими напрямую. Им приходилось полагаться на письменные отчеты и выражать свою волю в письменных распоряжениях. Империи в эпоху разведывательных исследовательских экспедиций скреплялись цепями бумаг – цепями, которые своим числом восполняли ту силу, которой недоставало каждой из них в отдельности. Люди, опытные в обращении с документами, были незаменимыми служащими имперского аппарата управления. Члены Совета Индий, лорды Комитета торговли, директора крупных голландских компаний были бюрократами большого масштаба. Филипп II – этот великий король, управлявший своими обширными, разбросанными по миру владениями из своего кабинета в Эскориале, был правителем-бюрократом именно такого типа. Управление Индиями и в различной степени всеми империями в эпоху разведывательных исследовательских экспедиций продемонстрировало, чего можно достичь с помощью верных и эффективных чиновников, когда ими умело руководят. Оно также продемонстрировало разочарование, высокие издержки и полную потерю чувства срочности, которые повлекла за собой бюрократия при небрежном наборе служащих и недостаточном контроле. Бюрократия, как и абсолютизм, укрепила свою хватку в европейских королевствах, по крайней мере отчасти, как следствие ощущаемой необходимости и проводимых экспериментов за границей.

Глава 19

Права завоевателей и завоеванных

Создание европейских империй за морями создало проблемы не только в управлении, но и в политической теории. И в этой области испанцы были первыми и самыми энергичными в ее обсуждении. Испания XVI в. вела за собой остальную Европу не только в юридической практике и управлении, но и в теоретической юриспруденции. Испанские правоведы разработали теорию верховной власти, отличавшейся в равной степени и от ограниченной монархической формы правления в Средние века, и от разнузданного абсолютизма; теорию конституционного государства, обладающего законодательным правом и не ограниченного в сфере своей деятельности, но ограниченного в осуществлении власти законами, созданными людьми, и обычаями его подданных. Они выразили ужас перед абсолютизмом в то время, когда абсолютизм стал распространяться повсюду. На протяжении всего века книги, утверждавшие законные права свободных людей и даже в крайних случаях выступавшие в поддержку убийства тирана, продолжали свободно циркулировать; их чтение не было чем-то скандальным; и они оказывали значительное влияние не только на мысли, но и действия правительства. Неизбежно в такой атмосфере открытие и завоевание нового мира спровоцировало юридическую дискуссию.

Официально испанская корона основывала свое право править Индиями на буллах от 1493 г., в частности булле Inter caetera, которая даровала Испании «острова и материки… к Западу и Югу… со всеми правами, юрисдикцией и акцессорными обязательствами», за исключением лишь земель, которыми уже владели христианские государи. Ни на каких землях, впоследствии колонизированных испанцами, не было христианских правителей, но все они были населены. Жители, хотя некоторые из них и были первобытными людьми, жили все, подчиняясь в своем роде политической дисциплине, и все повиновались признанным вождям. Очевидно, все их правители имели какое-то право на территорию, которой они правили, и на повиновение людей, которые ее населяли. Юристы короны утверждали, что эти права местными владыками были, вероятно, узурпированы, что их правление было тираническим и поэтому не имело оправдания и что в любом случае папский дар имеет преимущественную силу. Это был в высшей степени спорный аргумент. Учение о всемирной власти папы в светских и духовных вопросах, обычно связываемое с именем Генриха Сузо (Сузского, «остийского кардинала»), было хорошо известно знатокам церковного права в XV – начале XVI в., но, безусловно, не было общепринятым. Это был пережиток средневекового представления о мире как однородном христианском царстве с языческими окраинами. Согласно Генриху Сузо (Сузскому), язычники могли сохранять свои земли и имущество только по милости церкви. Если они отказывались признавать папскую власть, то папа мог распорядиться принять меры к приведению их к повиновению и даже назначить над ними христианских правителей; однако при условии, что такой назначенный правитель должен был быть только politicum (лат. заниматься политическими вопросами), а не despoticum. Многие юристы XVI в. в Испании, как и в других странах, отвергали эту доктрину не только потому, что она была ошибочной с богословской точки зрения, но и потому, что она была далекой от реальности. «Остийский кардинал», писавший в век средиземноморских Крестовых походов, имел в виду левантийских мусульман – воинственных врагов христианского мира, несмотря на достаточные возможности изучать христианское учение. Вполне можно утверждать, что их «язычество» было злонамеренным и заслуживало наказания. Однако великие открытия продемонстрировали нагляднее, чем любая теория, ошибку считать «мир» и «христианский мир» более или менее совпадающими в пространстве. Было явно абсурдным призывать американских индейцев признать власть понтифика, о котором они никогда в жизни не слышали. Торжественно исполняемый фарс Requerimiento (инструкции короля Испании Фердинанда Католика[81] запрещали нападать на индейцев, не предложив им предварительно покориться добровольно, для чего предписывалось зачитывать им специальное «Требование». – Пер.) не мог никого обмануть. Нравственные, интеллектуальные и юридические сомнения относительно справедливости завоевания Индий можно было успокоить только аргументами, независимыми от светской верховной власти папы римского.

Какие бы взгляды ни излагали о власти папы в мирских делах, никто еще открыто не усомнился в его полномочиях в духовной сфере. Так что, какова бы ни была их цель, буллы от 1493 г. представляли собой четкое указание испанской короне заняться обращением американских индейцев в христианство. Ни один католик – а обсуждение этих вопросов давно уже ограничено католиками – не мог отрицать права папы давать такие указания или долг испанских монархов выполнять их. Однако до какой степени им было разрешено использовать мирские средства для достижения этой духовной цели? Можно ли долг обращения язычников в христиан считать оправданием вооруженного завоевания, свержения местных правителей – если у индейцев были действительно законные правители – и утверждения власти испанцев над индейцами вообще? Это был ключевой вопрос. Если на него можно было ответить положительно, то следом возникали второстепенные вопросы. Если индейцев путем справедливого завоевания сделать подданными испанской короны, то какие юридические и политические права у них останутся? Следует ли их обращать в христиан принудительно? Должны ли они подчиняться испанским судам общей юрисдикции, гражданским или церковным? Можно ли их передавать отдельным испанцам в феодальное владение, лишать земли, привлекать к принудительному труду, порабощать? Попытка ответить на эти вопросы означала, что каждый человек, пишущий на эту тему, должен был рассуждать о характере папской и имперской власти, силе естественного права и правах народов при определении оснований для справедливой войны, о действенности силы при обращении язычников в христиан, общественном положении, характере и дееспособности самих индейцев.

Вопрос о юридической силе права Испании на Индии занимал лучшие умы в XVI в. Самая известная и во многих смыслах самая оригинальная дискуссия этой проблемы содержалась в лекциях, прочитанных в Саламанке в 1539 г. великим юристом-доминиканцем Франсиско де Витория. Витория никогда не был в Америках. Его интерес к этой теме был в самом лучшем смысле этого слова научным и был сосредоточен на правомерности и неправомерности войны и завоевания. Вероятно, он был первым серьезным автором, твердо и недвусмысленно отвергшим все притязания папы или императора осуществлять гражданскую власть над другими монархами – христианскими или языческими. Он считал, что папа римский обладает «регулирующими» полномочиями, признаваемыми христианскими народами, в силу которых отдельно взятому монарху он мог, исключив других, поручить задачу поддержать миссии среди языческого народа. Эта регулирующая власть могла санкционировать определенные мирские действия, такие как предоставление вооруженных сил для защиты миссионеров, но не могла поручить начать войну или завоевание. Войной, как и всеми отношениями между независимыми государствами, для Витории управляли нормы права. В этом он тоже был весьма оригинален, являясь одним из первых мыслителей, утверждавших, что между всеми народами существует связь в виде естественных законов, и эта связь, так как она не имеет своим результатом какую-то власть, осуществляемую целым над своими частями, по крайней мере включает систему взаимных прав и обязанностей. С этой точки зрения международное право понималось как закон, связывавший между собой государства, которые все еще находились в естественном состоянии в силу своего суверенитета, и связывавший их точно так же, как дополитический закон природы связывал отдельных людей, когда они жили в естественном состоянии. Витория дал этому по-новому понимаемому международному закону древнеримское название Jus gentium (лат. международное право), но он заново дал определение этого термина, перефразировав хорошо известное определение Юстиниана, как закона quod naturalis ratio omnes constituit (лат. который является естественной потребностью для урегулирования отношений в человеческом обществе). Jus gentium первоначально означало ту часть частного римского права, которая считалась общей для Рима и других народов. Для Витории (и позднее для Гроция) оно стало означать отрасль общественного права, регулирующую отношения между одним народом и другим. Он совершенно ясно выразился, что индейские народы в этом смысле gentes (лат. народы); они создали независимые государства со своим порядком; их монархи правили по принятому закону и подчинялись, равно как и европейские монархи, международному праву. Справедливую причину для начала войны с ними можно было найти не в каком-то папском указе и, вероятно, не в их идолопоклонничестве или так называемом варварстве, а только в том случае, если они преступили нормы международного права.

Теория Витории о международной справедливости вобрала в себя, хоть отчетливо это и не утверждая, теперь уже знакомое учение о равенстве государств. Основными правами каждого государства были право на мирную торговлю и взаимоотношения с любым другим государством (при условии, что никакой вред не будет причинен жителям страны посещения) и право на мирное проповедование Евангелия. Испанцы изначально разделяли с другими народами право посещать Индии на короткое время. Однако папа римский в силу своей регулирующей власти доверил задачу распространения христианства в Новом Свете одним испанцам отчасти как народу, лучше всех подходящему для ее выполнения, а отчасти чтобы избежать раздоров, так как на стороне испанцев было дополнительное право его первооткрывателей. Папский указ имел обязательную силу для всех христианских государей, но не для индейцев; однако индейцев, как и христиан, более широкие нормы международного права обязывали принимать испанцев мирно и слушать Евангелие. Испанцы же со своей стороны должны были вести себя как христиане, предлагать мирную торговлю, воздерживаться от того, чтобы провоцировать сопротивление, и представлять Евангелие должным образом. Индейцы не могли навлечь на себя наказание в виде завоевания, просто отвергая Евангелие после его прослушивания; но отказ слушать, отказ впускать чужеземцев, ничем не спровоцированные нападения на торговцев и миссионеров – любое из этих правонарушений немедленно давало испанцам справедливое основание для начала войны и завоевания.

Право народов в понимании Витории, в отличие от современного международного права, не требовало всеобщего принятия, чтобы претендовать на универсальную юридическую силу. Jus gentium произошел из естественного права. Максимально приближенное соответствие формулировке естественного права был «консенсус большей части всего мира, особенно в интересах общественного блага». Предполагаемое большинство народов, состоявшее из христианских народов Европы, считалось поэтому хранителем естественного права и имело второстепенное право и обязанность (так как индейцы были членами «естественного общества и братства») осуществлять отеческую и благожелательную опеку над народами, жившими в невежестве или открытом неповиновении естественному праву. Типичными преступлениями против естественного права, совершенно отличными от преступлений против права народов, были тирания, человеческие жертвоприношения и скотоложство; все эти преступления были присущи индейцам, по сообщениям колонистов. Однако Витория скептически относился к рассказам колонистов и был не склонен основывать право на завоевание на одних только нарушениях естественного права.

Возможность того, что большинство индейцев может предпочесть жить под властью испанцев, обязанность защищать новообращенных от преследований или рецидивов язычества, право оказывать помощь дружественному народу в такой справедливой войне против его соседей, какой была война тласкаланцев против ацтекской конфедерации, которой так ловко воспользовался Кортес, – все это было признано как возможные второстепенные оправдания испанской вооруженной интервенции в Новый Свет.

Выводы Витории относительно права Испании править были поразительно осторожными. Он предпочел бы, чтобы отношения строились на основе мирной торговли, нежели образовались в результате завоевания. Он считал торговлю по крайней мере такой же эффективной, как и завоевание, в распространении Евангелия, удовлетворении законного желания отдельных людей получать прибыли и в увеличении королевских доходов. В поддержку своей веры Витория ссылался на успехи португальцев на Востоке. Тем не менее он признавал, что, как только испанцы упрочили свое положение в Индиях, они уже не могли уйти оттуда и позволить колонистам и новообращенным погибнуть. Он считал, что правление испанцев даже в чисто мирском смысле могло быть преимуществом для индейцев: «Эти люди не неразумные, а примитивные; они, по-видимому, не способны сохранить цивилизованное государство согласно требованиям гуманизма и права… поэтому управление ими следует возложить на людей разумных и опытных, как будто индейцы – дети… Но это вмешательство должно быть им во благо и в их интересах, а не просто для выгоды испанцев, так как в противном случае испанцы подвергнут свои собственные души опасности». И в конце: «Главное, что никакое препятствие не должно оказаться на пути распространения Евангелия… Я лично не сомневаюсь, что испанцы были вынуждены применить силу и оружие, чтобы продолжить там свою работу, хотя я боюсь, что были приняты излишние меры из тех, что разрешены человеческим и Божьим законами».

Оправдание Виторией права испанцев на Индии нельзя было назвать восторженным. Оно обнаружило прозорливость и широту взглядов, поразительные для его времени, а также озабоченное исследование общественного сознания, которое разделяли с ним многие восприимчивые испанцы на протяжении всего существования империи. Это приводило в замешательство правительство, вызывало порицание испанского короля Карла I (он же император Священной Римской империи Карл V), который прямо запретил доминиканцам обсуждать такие вопросы публично. Огромный авторитет Витории как теоретика и его взвешенный гуманизм не могли не повлиять на общественное мнение. Многие правовые принципы, которые он отстаивал, были воплощены в имперском законодательстве – Новых законах от 1542 г. и еще больше – в Ordenanzas sobre Descubrimiento от 1573 г. В еще более широкой области попытка Витории сформулировать нормы, регулирующие поведение цивилизованных государств как в отношении друг друга, так и в отношении более слабых народов, была долговременным и ценным дополнением к европейской политической теории. Он был главным основоположником изучения международного права.

Большинство других авторов, писавших об Индиях, были менее фундаментальными в своем подходе, менее заинтересованными в оправдании завоевания (оно было фактом, который приходилось принять), более озабоченными характером власти, которую испанские монархи там реально осуществляли. В течение середины XVI в. корону бомбардировали памятными записками о колониальной политике, а управление Испанской Америкой – точнее, обращение с индейцами – стало предметом острой полемики. Пропагандисты разделились (очень приблизительно) на две группы: на тех, кто хотел сохранить индейцам свободу и – по логике вещей – исключительное влияние на них монахов-миссионеров; и тех, кто хотел расширить свободу действий и квазифеодальную власть испанских поселенцев. Из первой группы самым известным и влиятельным был другой доминиканец – Бартоломе де Лас Касас. Лас Касас провел большую часть своей долгой, полной трудов жизни в Индиях в качестве миссионера, епископа и писателя. Его пером и всей его жизнью руководили его привязанность к индейцам, горячая забота об их духовном благополучии, решимость защищать их права и бурное возмущение тем, как с ними обращались. Его главные труды «История Индий» и Apologetica Historia полны ценной информации; но из-за их многословия и отсутствия стройности компоновки их мало читали. Его многочисленные полемические статьи злоязычны, односторонни и местами сумасбродны. Наиболее известная из них «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий» – это перечень зверств, от которых волосы встают дыбом; она была с ликованием переведена на английский язык и использована как антииспанская пропаганда во времена Английской республики. Тем не менее произведения Лас Касаса, рассматриваемые в целом, излагают теорию человека и правления – четкую, ясную и последовательную, несмотря на все свое многословие.

Главным в воззрениях Лас Касаса было его настоятельное требование свободы. Основой цивилизованного существования, по его мнению, является жизнь человека в политически организованных сообществах с минимальным принуждением, необходимым для того, чтобы сделать такую организацию возможной, для чего люди должны быть совершенно свободными. Он вывел эту необходимость из определения естественного права: Lex naturalis est participation legis aeternae in creatura rationis compote. Людям необходима абсолютная свобода, чтобы их разум, который естественным образом побуждал их жить вместе в мире, стремиться к добру и избегать зла, был ничем не ограничен. Если свобода разума – это право, вытекающее из естественного закона, то оно принадлежит и язычникам в той же степени, что и христианам, и даже наместник Христа на земле в своем рвении к расширению веры не может на законных основаниях нарушать это право. Еще настойчивее, чем любой другой автор его времени, Лас Касас писал о свободном и добровольном принятии христианской веры: использовать любую форму принуждения в миссионерской деятельности достойно только Магомета. Он последовательно обличал остийское учение как еретическое и настаивал на том, что папа римский в обычных обстоятельствах не обладает властью наказывать язычников за грехи или свергать их владык.

Подобно Витории, Лас Касас приписывал папству ограниченную и косвенную власть над мирянами в вопросах, относящихся к духовному благополучию христианского мира. Папа римский мог возложить на того или иного монарха задачу защитить христиан от неверных, открыто нападавших на веру, и обязанность нести Евангелие язычникам, не знающим о нем. В этом смысле Лас Касас объяснял власть Испании в Индиях папским поручением, но эта власть, утверждал он, была передана исключительно монархам Испании, а не испанцам вообще. Испанские завоеватели и колонисты в Америке не обладали ни такой властью, ни особыми правами, если они не были представителями и подданными короны. Взгляды Лас Касаса на колониальное правление поэтому были основаны не на теории превосходства более развитой цивилизации, а на теории королевской власти – более старой и в чем-то более примитивной теории, чем обычно считали современные ему авторы – выходцы из испанской юридической школы, так как если такие авторы, как Аспиликуэта, Коваррубиас и Молина, объясняли королевскую власть некой формой мирского избрания, то Лас Касас придерживался средневековой идеи о божественном посвящении.

Традиционная средневековая доктрина королевской власти подразумевала аристократическую, а не деспотическую власть, – власть, ограниченную строгими рамками, и в пределах этих рамок – верховную. Закон Божий, права подданных согласно их положению в обществе, законы и обычаи королевства считались выше власти короля, долг которого был отстаивать и исполнять их. Но в своей собственной сфере деятельности – отправлении правосудия и защите прав – королю не было равных. Королевский сан даровался Богом во имя справедливости и был не собственностью человека, который его носил, а лишь должностью с высокими и непростыми обязанностями. Чем выше доверие, тем тяжелее наказание за злоупотребление им. Пока он честно исполнял свои обязанности и ограничивался ими, законный король имел право на безоговорочное повиновение всех своих подданных. Если он серьезно пренебрегал или преступал их, он становился ipso facto (лат. в силу этого) тираном, и ему могли на законных основаниях не подчиняться, его могли свергнуть и даже убить.

Правила правления, которые король соблюдает, а тиран пренебрегает (это отличает короля – истинного защитника королевства от тирана, претендующего на владение им), подробно описаны в произведениях Лас Касаса. Они распадаются на четыре основные группы. Король должен отправлять правосудие и сохранять мир; он должен поддерживать и защищать церковь и способствовать ее миссионерской работе; он должен сохранять и уважать права своих подданных согласно обычаю, включая их собственность и положенные по закону свободы; и он должен сохранять королевство и королевскую власть, не являющуюся его собственной, для своих преемников. Лас Касас применял эти правила не только к королевской власти Испании в ее «естественном государстве», но и к имперской власти короны на территории, которую она обрела путем завоевания и на которой согласно теории и практике ее чиновников обычные ограничения на королевскую власть не существовали. В этом теория Лас Касаса была революционной. Он утверждал, что корона в Новом Свете по какой-то злонамеренной рекомендации позволила своим вассалам-испанцам не только посягать на свободы своих подданных индейцев, но и «позорить государство».

В памфлете, озаглавленном Erudita explication подробно рассматривается этот вопрос об отчуждении королевской собственности и юрисдикции и решительно отвергается право короля передавать власть над какой-либо частью своего государства или каких-либо своих подданных, или их собственность другим лицам или отчуждать какую-либо собственность государства или – за исключением особых обстоятельств – какую-либо часть королевского наследства. Лас Касас толковал отчуждение в самом строгом смысле. Продажа должностей была отчуждением власти и, как бы широко она ни была распространена, являлась несправедливой и незаконной. Encomiendas, дававшие частным лицам королевские полномочия и власть над индейцами, противоречили разуму, естественному праву и законам Испании.

Индейцы, равно как и народ Испании, были для Лас Касаса естественными подданными испанской короны и обладали с момента своего подчинения испанцам всеми гарантиями свободы и справедливости, предоставляемыми испанскими законами. Они также были обязаны сохранять верность и выполнять обязанности испанских подданных, и Лас Касас утверждал, что с интеллектуальной точки зрения они полностью способны выполнять эти обязанности и принять католическую веру. Поэтому в его идеальной миссионерской империи индейцы должны были жить в своих собственных деревнях, управляемых своими caciques (исп. вождями) под контролем королевских чиновников, которые должны были отправлять правосудие, обучать их европейским обычаям и препятствовать варварским обрядам. Церковь должна была свободно и мирно заниматься своей работой – обращением язычников в христиан и духовным окормлением. Европейцы как частные лица – если их вообще пускать в Индии – должны были жить отдельно от индейцев своим собственным трудом. Лас Касас не давал колонистам никаких привилегий, кроме привилегии тяжелого труда, и никаких особых наград, кроме духовного совершенствования.

Эта идеальная империя Лас Касаса была явно далека от американской реальности. Интересы encomenderos, чиновников-собственников и городских советов были хорошо защищены. Первые административные эксперименты, которые правительство разрешило провести на основе теорий Лас Касаса на острове Эспаньола и в Кумана, закончились – и это неудивительно – неудачами. От его агитации нельзя было просто отмахнуться, как от причуды фанатика. У него были могущественные друзья. Его горячая настойчивость могла сломить и противодействие, и безразличие. Некоторые его идеи были близки Карлу I (V) и его советникам-церковникам и взывали к чувству гуманизма. Положения Новых законов от 1542 г., положившие конец encomiendas, вероятно, были чем-то обязаны Лас Касасу, и его идеи нашли также поддержку в Риме, особенно в булле Sublimis Deus от 1537 г., которая осудила как еретическое мнение об индейцах как о неразумных и неспособных к принятию Веры. Эти знаки одобрения «в верхах» помогают объяснить ту ненависть, с которой Лас Касаса преследовали испанцы в Новом Свете. Старые конкистадоры и колонисты считали его идеи серьезным вызовом не только их средствам к существованию, но и их респектабельности. Эти люди ни в коем случае не были поголовно авантюристами-головорезами. Многие из них реально гордились своими достижениями и считали себя защитниками цивилизации и религии от жестокого и суеверного варварства. Эти идеи тоже имели своих защитников-теоретиков, среди которых самым выдающимся был Хуан Хинес де Сепульведа.

Сепульведа написал свою книгу Democrates Alter в 1542 г. Тогда его репутация гуманиста, ученого аристотелевской школы и мастера владения латынью была в самом апогее. Как и многие обладающие глубокими знаниями испанцы, он считал Эразма Роттердамского своим другом. Как и у Витории, его интерес к Индиям был научным, не связанным с личной выгодой. Как и Витория, он основывал свои рассуждения на эту тему на своей собственной оригинальной точке зрения на естественное право. Определение Цицерона, которое приводится в Democrates, было ортодоксальным и знакомым: est igitur lex naturae, quam non opinion, sed innata vis inserut. Но эта innata vis (лат. врожденная сила) могла проявиться разными способами. В физическом смысле jus naturale est quod natura omnia animalia docuit (лат. естественное право есть то, чему природа учит всех живых существ); и есть такие заповеди, как, например, долг воспроизведения в потомстве или ответ силой на силу. С другой стороны, innata vis имела рациональный аспект, как в определении Фомы Аквинского: participation legis aeternae in creatura rationis compote. Согласно рассуждениям Сепульведы, этот естественный закон побуждал людей уважать своих родителей, стремиться к добру и избегать зла, сдерживать обещания и верить учениям истинной религии. Если человек был по своей природе разумным, то вторая форма закона была такой же естественной, что и первая. Тезис Сепульведы требовал полной согласованности этих двух аспектов естественного права, и он произвольно допустил, что подсказку инстинкта, которая не согласуется с разумом, нельзя считать действительно естественной.

Естественное право как здравомыслие в рассуждениях Сепульведы отождествлялось с Jus gentium — сводом правил, предположительно общих для всех организованных народов. В отличие от Витории Сепульведа не признавал ни второстепенного права народов, ни зачаточного международного права, предписывающего поддерживать естественные и корректные отношения между государствами. Он использовал термины «право народов» и «естественное право», почти не различая их. Оба они были плодом человеческого здравомыслия, которое заставляло людей формулировать общее мнение по всем вопросам, представлявшим важность для всех. Однако Сепульведа не полагался на здравомыслие всех людей и даже здравомыслие их «лучшей части», как это делал Витория. Его право народов существовало только среди gentes humanitiores, а не среди тех, которые находились на краю цивилизованного мира; и даже среди цивилизованных народов обязанность объявлять, что является, а что не является естественным правом, была прерогативой мудрейших и самых рассудительных людей высших народов. Вся эта теория была обращением к природной аристократии; призывом к более развитым народам управлять менее развитыми, к вышестоящим на социальной лестнице в каждом народе – управлять нижестоящими. Сепульведа даже отрицал, что народ можно считать имеющим законного правителя – говоря на современном языке, государством, – если им управляют, не опираясь на мнения его самых лучших граждан; хотя с целью поддержания мира естественное право предписывало повиноваться даже плохим правителям, и восстание против владыки, имевшего юридическое право им называться согласно определенным законам и обычаям его народа, не могло иметь легального оправдания.

Следствием власти природной аристократии было естественное порабощение, так как достигшие большего совершенства должны иметь власть над менее совершенными. Теория Аристотеля в интерпретации Сепульведы давала полномочия цивилизованным народам подчинять себе силой оружия, если другие средства оказывались бессильными, те народы, «которые требуют ввиду своей собственной природы и в их собственных интересах, чтобы их привели под власть цивилизованных и добродетельных владык и народов, чтобы они могли учиться у силы, мудрости и закона своих завоевателей и обрести лучшую нравственность, более достойные обычаи и более цивилизованный образ жизни». Сепульведа был слишком сдержанным полемистом, чтобы нацеливать на индейцев такой арсенал оскорблений, какие, например, употреблял историк Овьедо; но он не утверждал, что индейцы живут, полностью пренебрегая естественным правом, и указывал на саму их неспособность противостоять вторжению испанцев как на еще одно доказательство их более низкого развития, требующего сильного и мудрого правления для их же блага.

Из всего вышеизложенного Сепульведа делал выводы, оправдывавшие чисто светское право испанцев править в Новом Свете. Но таковыми не были его намерения. Распространение веры казалось ему, как и его современникам, священным долгом, и, хотя его богословские аргументы не были логически необходимы в общем развитии его мысли, они не представляли никаких противоречий. Compelle eos intrare (лат. заставь их вступить) – вот что было подоплекой его миссионерской теории. Принудительное крещение Сепульведа считал несправедливым и бесполезным; и язычество само по себе не являлось причиной для справедливой войны; но эффективное обращение в христианство больших групп язычников было невозможно, разве что после длительного контакта с христианами. Индейцы не хотели ни принимать христианство немедленно просто по приказу чужеземцев, ни менять свой образ жизни за несколько дней. Чтобы они могли учиться у миссионеров и подготовиться к вхождению в церковь, необходимо было дать им цивилизованную форму правления и поместить под опеку с их согласия или без него. Цивилизация и христианство шли рука об руку. Завоевание было религиозным долгом, актом благотворительности по отношению к невежественным и несчастным соседям.

Естественное право, по мысли Сепульведы, давало испанцам четко определенную последовательность прав на завоевание и колонизацию Нового Света. Существовали четыре главных права, позволявшие одному народу начать справедливую войну: естественное право ответить силой на силу; возвращение себе несправедливо отнятых владений; необходимость наказать преступников, не наказанных своими собственными правителями (так как все люди – соседи, взаимно отвечающие друг за друга); обязанность подчинить себе варварские народы силой, если они отказываются подчиниться добровольно власти более развитого народа. Последнее право зависело, в свою очередь, от четырех причин: естественной рабской природы варваров и вытекающей из этого необходимости иметь цивилизованного хозяина; их привычных преступлений против естественного права; тяжелого положения подданных правителей-варваров, которые были жертвами угнетения, несправедливых войн, рабства и человеческих жертвоприношений; и долга дать возможность миссионерам мирно проповедовать Евангелие. Все христианские и цивилизованные народы пользовались этими правами и имели эти обязанности. Особые права и обязанности у Испании в Новом Свете появились по трем причинам: ввиду естественного превосходства испанцев над другими христианскими народами; права первооткрывателей на оккупацию земель, у которых не было законного правителя; и указа папы римского, одновременно являвшегося духовным поручением обращать язычников в христианство и передачей в дар юридически незанятой территории.

Почти все аргументы, когда-либо приведенные в защиту имперских устремлений, были использованы Сепульведой. Даже чисто прагматический аргумент экономического развития нашел себе место в его труде. Испанцы завезли в Индии вьючных животных, начали разрабатывать рудники и научили индейцев эффективным методам ведения сельского хозяйства. Разумеется, они и сами извлекали для себя выгоду, хотя Сепульведа говорил суровые слова в адрес конкистадоров, вдохновляемых auri inexplebili cupidiate (лат. ненасытная жажда золота). Силу его аргументов нельзя отрицать. Главным их недостатком было то, что они имели тенденцию слишком многое доказывать. Его холодные и резкие рассуждения вызывали немного ответных откликов (за исключением более восприимчивых колонистов, которые справедливо считали Сепульведу защитником их интересов; городской совет Мехико прислал ему письмо с поздравлением и выражением благодарности). Многие его современники и большинство историков считали его апологетом неприкрытого рабства. Его теория о естественном рабстве была отвратительна большинству испанских богословов и юристов-теоретиков. Великий Суарес расправился с ней коротко: hactenus tamen, ut existimo, tarn barbarae gentes inventae non sunt (лат. однако до сих пор, насколько можно судить, до такой степени варварских народов не существует). Несомненно, Сепульведа писал, не зная условий в колониях, и использовал чисто теоретические аргументы в поддержку системы, которая прибегала к практике ужасающе жестокого обращения. Безусловно, он также признавал справедливость порабощения пленных, взятых при подавлении восстания или во время несправедливой войны, – это было право завоевателя, признанное всеми в те времена. Однако к этому он добавил предостережение, что порабощение больше не является достойной уважения практикой среди христианских народов и что многие индейцы, вероятно, оказывали сопротивление, искренне полагая, что у них самих есть обоснованная причина вести войну. Порабощение этих людей, безусловно, будет несправедливым. Сепульведа в своих письмах выражал свое бурное несогласие с теми, кто обвинял его в жестокости в этом вопросе. Он предлагал не порабощать, а «поделить индейцев в городах и сельской местности среди уважаемых, справедливых и рассудительных испанцев, особенно среди тех, которые способствовали приведению их к повиновению новой власти, чтобы они имели возможность обучать своих индейцев добродетельным и гуманным обычаям и христианской религии, которую нельзя проповедовать силой оружия, а следует распространять путем наставления и личного примера. В обмен на это испанцы могут использовать труд индейцев для выполнения задач, необходимых для цивилизованной жизни». По мере того как индейцы больше узнавали про христианскую религию и знакомились с европейскими обычаями, они должны были получать и большую свободу – liberius erunt liberaliusque tractandi ministry; хотя Сепульведа и сомневался, что они когда-нибудь будут способны к самоуправлению в европейском понимании этого слова.

Хождение Democrates Alter в рукописи вызвало бурю протестов, особенно в доминионах. Лас Касас и Мельчор Кано написали горячие опровержения. Разрешение печатать эту книгу не было дано, и обсуждение вопросов, поднятых ею, продолжалось до 1550 г., когда по приказу императора состоялись официальные дебаты, в которых Сепульведа и Лас Касас вели спор, глядя друг другу в лицо, перед коллегией выдающихся юристов, созванных в Вальядолид. Разбирательство было долгим и безрезультатным. Судьи так и не вынесли окончательный вердикт, но Сепульведа по смыслу происходящего проиграл спор, так как он так и не получил разрешения на публикацию своей книги. Democrates Alter была напечатана лишь более 200 лет спустя.

Сепульведа и Лас Касас, какими бы ни были цепочки их рассуждений, представляли две различные, но все же дополнявшие друг друга тенденции, существовавшие в империалистической теории того времени. Оба они стремились изменить королевскую политику и ограничить осуществление воли короля. Мышление обоих прочно уходило своими корнями в Средние века. Сепульведа хотел поставить между короной и индейцами доброжелательно относившуюся к ним аристократию, которая могла бы непосредственно осуществлять отеческую власть, которую корона не могла реализовать на расстоянии; и эта аристократия имела бы право использовать труд индейцев в награду за свои им услуги. Феодальный подтекст этого предложения сам по себе делал его неприемлемым для королевского правительства, всегда с подозрительностью относившегося к притязаниям аристократии; но, дальше, объявление индейцев рабами по своей природе означало бы отречение от большей части тщательно проработанных законов, королевских и папских, и публичных заявлений, которые на протяжении 50 лет делала корона. Во всем, что касалось завоеванных индейцев, Лас Касас хотел наложить на корону те же самые ограничения, которые, по его мнению, закон Божий и законы страны наложили на нее в управлении Испанией, а затем запретить использование вооруженных сил против индейских народов в будущем. Но от правительства, которое работало в Индиях как безответственный, хоть и добросовестный орган абсолютистской власти, вряд ли можно было ожидать, что оно признает теорию, ограничивавшую его верховную власть и способную даже подвергнуть сомнению его право на управление. Настаивать вместе с Лас Касасом, что индейцев нужно завоевывать только убеждением, означало забыть обо всех будущих завоеваниях и признать несправедливость прошлых завоеваний. Полный смысл обеих теорий был больше, чем любое уважающее себя правительство того времени могло переварить.

На практике позиция короны определялась главным образом ее решимостью охранять свои владения и утверждать свою власть, необходимостью получать доходы и желанием избежать в будущем беспорядков вроде тех, которые последовали за обнародованием Новых законов в 1543 г. Это не значит, что спор в Вальядолиде был для короны чисто научной дуэлью. Карл I (V) отнесся к нему серьезно и запретил вести завоевательные походы до урегулирования вопроса о справедливой войне. Этот вопрос так и не был решен, но в третьей четверти XVI в. интерес короны совпал во многих аспектах с идеями, которые выдвинул Лас Касас. Империи был нужен период сплоченности и мира, в течение которого можно было эксплуатировать недавно открытые минеральные богатства Индий, а управление ими – усовершенствовать. Чтобы погасить беспокойную тягу старых конкистадоров и колонистов к передвижению, помешать им держать границы в постоянном волнении и избежать дальнейших жестокостей, имевших место в начале завоевания и получивших недавно такую нежелательную огласку, было необходимо ограничить новые entradas (исп. вторжения) и держать их под строгим королевским контролем. С этой целью в 1573 г. были опубликованы Ordenanzas sobre Descubrimientos (исп. Законы об открытиях). Тогдашний председатель Совета Индий Хуан де Овандо, исключительно талантливый и добросовестный чиновник, был поклонником Лас Касаса, и по его распоряжению рукописи Лас Касаса были привезены из монастырского хранилища в Вальядолиде и использованы Советом при разработке нового кодекса. Действительно, Ordenanzas не полностью запретили применение силы против непокорных, да и запрещение использовать слово «завоевание» и его замена на слово «умиротворение» не обязательно обеспечивали использование мирных методов. Тем не менее новые правила подчеркивали в выражениях, которые мог бы использовать сам Лас Касас, предпочтение, которое отдавала корона убеждению и достижению соглашения при расширении границ ее власти, и важность эффективного – потому что добровольного – принятия индейцами христианства. Они определили обязательные условия для разрешения проведения новых экспедиций и запрещали под угрозой суровых наказаний вторжения старого типа – свободные и несанкционированные. По крайней мере, насколько могла, испанская корона отказалась от безжалостных методов, с помощью которых была обретена ею большая часть ее владений в Новом Свете.

При решении более неотложных проблем местного управления в провинциях, уже подчиненных Испании, законодательство Филиппа II вобрало в себя многие из идей, которые распространяли Лас Касас и его друзья. Не имея возможности пожертвовать властью или доходами, король искренне желал облегчить свою совесть в отношении своих индейских подданных и путем поддержки христианской и цивилизационной миссий среди них, и путем защиты их материального благополучия. Корона утверждала – насколько решительно могло утверждать любое правительство в XVI в., – что при любом обретении владений или в ходе любого завоевания личная свобода и частная собственность как отдельных людей, так и корпораций, существующих на момент его совершения, должны быть сохранены. В наши дни – или до недавнего времени – это общепринятый принцип цивилизованного поведения, но он был новым и непонятным во времена, когда личная власть и грабеж были традиционно признанными целями завоевания. Несомненно, исполнение королевских желаний часто было поверхностным или неэффективным, но корона щедро финансировала суды, куда индейцы могли прийти со своими жалобами, нанимала и платила адвокатам для защиты индейцев и давала указания судьям приводить в исполнение местные законы и обычаи тогда, когда они не были откровенно варварскими или не противоречили законам Индий. Величайшие вице-короли, такие как Франсиско де Толедо и Луис де Веласко I, в целом оставались верными принципам, заложенным короной, а некоторые из них, особенно Толедо, проявляли интерес, необычный в колониальном правителе, к связанным с ними политическим теориям. За пределами Испании и Испанской Америки правительства и народы-колонизаторы имели менее четко выраженную точку зрения на права аборигенных народов, но и среди них некоторые из лучших колониальных чиновников-управленцев – от губернатора Брэдфорда в Новой Англии до Иоганна Морица в Бразилии – придерживались аналогичных принципов. Одной из заслуживающих уважение черт европейского империализма было глубокое чувство ответственности – широко признанное, хотя, безусловно, не столь последовательно воплощаемое в жизнь – по отношению к покоренным народам. Эта ответственность была более чем просто снисходительностью лукавых правителей; она ощущалась как нравственный долг в соединении с религией и гуманизмом и часто была отражена в законе. Иногда она даже доходила до логического завершения в содействии достижению цивилизованной и процветающей независимости. Она развилась во многом из идей богословов и правоведов Испании в XVI в.

Одной из самых любопытных черт дискуссии о правах туземцев была забота о судьбе американских индейцев и абсолютное равнодушие к торговле рабами-неграми. Лас Касаса иногда обвиняют в том, что он предложил заменить африканскими рабами убывающее население племени тайно (араваков) на острове Эспаньола. Для этого обвинения нет фактов; но, действительно, немногие испанцы, настаивавшие на личной свободе индейцев, высказывались о рабстве негров. Было, конечно, юридическое различие. Индейцы были подданными испанского короля и имели право на его защиту. Африканцы были подданными независимых правителей и вождей. Европейцы приезжали в Западную Африку как торговцы, а не как крупные феодалы. Обращение в рабство военнопленных было обычным делом во многих частях мира; в сражениях на Варварийском берегу (средиземноморское побережье Северной Африки от Марокко до Египта. – Пер.), например, пленных регулярно обращали в рабов с обеих противоборствующих сторон и делали гребцами на галерах. Если западноафриканские правители воевали между собой и продавали своих пленников работорговцам, то в этом не было вины короля Испании. Некоторые теоретики советовали работорговцам сначала удостовериться, что война, в которой их живой товар был захвачен, была справедливой войной, при этом признавая, что такое расследование будет трудно осуществить на деле. Другие указывали, что негры сильнее американских индейцев и более приспособлены для выполнения тяжелой работы, или что порабощение – это средство изъятия язычников из-под власти язычников-правителей, передача их хозяевам-христианам и предоставление им шанса на спасение, или опять-таки что некоторые негры – мусульмане и являются законной добычей. Сопровождающие рабство страдания производили слабое впечатление на людей, привычных к внезапной насильственной смерти или смерти от болезни. Торговля велась с разрешения короны и почти не встречала серьезного противодействия ни со стороны миссионеров, ни со стороны правительства.

Тем не менее всегда находились люди, чья совесть всегда была не удовлетворена юридической или антропологической казуистикой. Лас Касас в последние годы жизни осуждал любое рабство. Уже были упомянуты доминиканец Томас де Меркадо и иезуит Алонсо де Сандоваль. Сандоваль подчеркивал, что рабовладельцы на практике ничего не делали для обращения в христианство своих рабов и зачастую обращались с ними с умышленной жестокостью; и что межплеменная война в Западной Африке часто являлась результатом, а не причиной торговли рабами. Книга Сандоваля является примером одной из самых бескомпромиссных книг, которые когда-либо были написаны в осуждение рабства. Время от времени на протяжении XVII в. в официальных кругах высказывались сомнения в законности рабовладения. «Господа XIX» – директора голландской Вест-Индской компании – в нескольких случаях запрашивали мнение теологов по этому вопросу и получали уверения в том, что рабство разрешено в Библии. Португальский Совет по делам заморских территорий с сожалением сообщил в 1673 г., что работорговля в Анголе «до сих пор не освободилась от мук христианской совести». И все же ни один протест против рабства негров в эпоху разведывательных исследовательских экспедиций не увенчался каким-либо практическим результатом. Эта торговля приносила колоссальные барыши; без нее нельзя было обойтись на сахарных плантациях в Бразилии и Вест-Индии; она велась в далеких краях; ее ужасы видели сравнительно немногие европейцы; она получала мало огласки, и о ней мало знали; она снимала часть рабочего бремени с американских индейцев, за которых европейские монархи, по общему признанию, несли ответственность, и переносила его на чуждых им африканцев, за которых они не чувствовали на себе ответственности; и, будучи скорее вопросом торговли, нежели политического и территориального управления, она поднимала меньше неприятных проблем в международном праве.

Международное право, проблемы справедливой войны и законного права на территорию находились в центре всей этой полемики. К началу XVII в. юристам всей Европы стала очевидна необходимость нового подхода к этим проблемам. В XVI в. обсуждение права на территорию в Новом Свете сосредоточилось на вопросе о справедливой войне с примитивными или языческими народами и правилах, которые должны определять отношения между завоевателями и завоеванными. Долго думали, как определить власть испанской короны в Америке по отношению к правам ее туземных жителей. Связанная с этим проблема прав испанской короны по отношению к притязаниям завоевателей-соперников не получила аналогичного внимания. Эта проблема не была безотлагательной. На самом деле у испанцев не было завоевателей-соперников, за исключением португальцев, а колониальные вопросы между Испанией и Португалией были урегулированы без особого труда договорами в 1494 и 1529 гг., а также объединением корон в 1581 г. (до 1640 г.) Помимо территорий, добровольно отданных по договорам, испанская корона заявляла свои права на весь Новый Свет, населенный или ненаселенный. Этой позиции она придерживалась с большим упорством. Во всех официальных делах она основывала свое исключительное право на буллах от 1493 г. Однако, как мы уже видели, многие испанцы и большинство иностранцев считали эти буллы недействительными в том смысле, что они подразумевали дарование гражданской верховной власти. Витория и другие испанцы разрабатывали другие, более сложные теории, которые так или иначе основывали косвенное возложение гражданской власти на поручении папы римского обратить язычников в христианство. Однако, рассматривая папский дар с такой точки зрения, эти теоретики отрицали у короны какое-либо исключительное право на незаселенные или почти незаселенные территории в Америках – на земли, не колонизированные испанцами, на которых не было значительного языческого населения, которое можно было обратить в христианство. Католические правители, не обязательно подразумевая какое-то неуважение к папе или испытывая враждебность к Испании, безусловно, считали себя вправе аннексировать такие регионы, и в рассуждениях Витории не было ничего, что могло помешать им это делать. Некоторые католики за пределами Испании пошли дальше и поставили под сомнение право папы запрещать где-либо католические миссии. Протестанты, разумеется, отвергали всю папскую власть – как духовную, так и мирскую.

Юридические притязания Испании на монополию на колонизацию и торговлю в Америках поэтому вызывали сомнения у некоторых испанцев, а за пределами Испании широко оспаривались. В конце XVI – начале XVII в. растущая сила других морских держав начала делать это более эффективно. Ответ Испании был смелым – из разряда «что у меня есть, тем я и владею» – и поддерживался силой. Отсюда – поиски юристами приморских государств принципов международного поведения в зарубежной торговле и колонизации, которые, не провозглашая простую анархию, отвергали бы притязания папы или императора на наднациональную верховную власть и открывали бы дорогу разнообразным амбициям их соотечественников. Для англичан классическое толкование (одно из многих выдвинутых) выразилось в протесте против того, что англичане были исключены из Нового Света contra jus gentium (лат. вопреки международному праву). Пользование воздухом и морями считалось общим для всего человечества, и испанцам было сказано, что «предписание без владения не поможет», что их притязания будут приняты только там, где они подкреплены реальной колонизацией. Французы в схожих выражениях возразили, что «на землях, которыми король Испании не владеет, французов не следует беспокоить, также не следует мешать их судоходству на морях, и они не согласятся быть лишенными моря или неба». Юридическая позиция этих морских государств была суммирована в выражениях, взвешенных и гуманных, как у Витории, его великим преемником – голландским правоведом Гроцием, который не только в общих выражениях писал о справедливых основаниях для ведения войны и правилах, принятых у цивилизованных народов при ее ведении, но и особенно о праве беспрепятственного прохода везде в открытом море. Шаг за шагом на протяжении XVII в. после военных отступлений Испания оказалась вынужденной отказаться от своих притязаний на власть над обеими Америками. В ряде договоров – Антверпенском 1609 г., Мюнстерском 1648 г., Мадридском 1670 г. и Рисвикском 1697 г. – было признано право других государств торговать и колонизировать незаселенные территории обеих Америк и были признаны конкретные завоевания там. Раздел незанятых частей мира и многих территорий, населенных слабыми или первобытными народами, между группой конкурировавших и зачастую воевавших между собой европейских государств был признан в Европе не только как политический и экономический факт, но и как принятая юридическая система.

Заключение

К середине XVII в. главный географический стимул разведывательных исследовательских экспедиций иссяк. Первое предварительное картирование размеров, формы и расположения континентов было во многом завершено. Однако в знаниях европейцев по-прежнему оставались большие пробелы даже в отношении береговых линий. Тихоокеанское побережье Северной Америки к северу от Нижней Калифорнии было почти не разведано, и меридиональная продолжительность континента была объектом самых невероятных и широко разнящихся догадок. Тихоокеанское побережье Азии было известно ненамного лучше, хотя европейские корабли заходили в некоторые китайские и японские порты, а на Филиппинах существовали процветающие европейские (испанские) поселения. Из тысяч островов, разбросанных на огромных просторах Тихого океана, лишь немногие были обнаружены; а все, что знали люди, это то, что там могут находиться еще неоткрытые целые континенты. Было известно, что один такой континент действительно существует: западное побережье Австралии было схематически изображено голландскими мореплавателями, которые уже знали, что нужно бояться таящихся около него опасностей. Оно явно принадлежало огромному сухопутному пространству, размеры которого не были известны, но предполагалось, что оно включает Новую Гвинею. Terra Australis Incognita — древний южный континент Птолемея – тоже еще не исчез из людской памяти. Западное побережье Новой Зеландии, открытое Тасманом, могло быть его частью; а сам Тасман – не очень дотошный исследователь – решил, что пролив Кука является просто узким морским заливом. Ни один человек еще не видел побережья реально существовавшего Антарктического континента[82].

Главные береговые линии остального мира – атлантические берега Америк и тихоокеанские – Южной Америки, целиком очертания Африки, южные берега Азии и азиатских архипелагов – все это в различной степени подробно было известно европейским мореплавателям, а посредством карт – и читающей публике. Местами знания европейцев уходили вглубь от береговых линий. Испанцы на суше исследовали большую часть Мексики и Центральной Америки, значительные территории Южной Америки и часть регионов, которые в настоящее время входят в Соединенные Штаты Америки. В восточной части Северной Америки французские исследователи путешествовали на большие расстояния в каноэ и получили знания об огромном лабиринте рек и озер, используемых индейцами. Однако в Старом Свете вглубь материков исследователи проникали редко, и далекие от моря территории Азии были известны в Европе едва ли лучше в XVII в., чем в XIII в.[83] Немногие европейцы углублялись в континентальную Азию в качестве послов и искателей приключений, а в основном придерживались древних дорог, используемых паломниками, торговцами и чиновниками. Глубинные территории Африки были не изведаны еще больше, за исключением нескольких экспедиций в Египет и Абиссинию (Эфиопию). В общем, мир за пределами Европы, известный европейцам, представлял собой мир береговых линий, приблизительно нанесенных на карты, и разрозненных гаваней, связанных сетью морских коммуникаций.

Морские умения и сила дали возможность европейцам применить свои географические знания и основать колонии на всех известных континентах, за исключением Австралии.

Характер их поселений сильно варьировал, но все они одинаково зависели от своих метрополий в Европе. Ни одно из них не могло самостоятельно себя обеспечивать, и ни одно не претендовало на независимость от основавшего его государства, хотя некоторые колонии переходили из рук в руки в результате войн в Европе, и гораздо большему их числу было суждено перейти к другим владельцам в конце XVII в. Но власть европейских государств над многими их аванпостами по-прежнему была слабой. Лишь о нескольких относительно небольших регионах можно было сказать, что они европеизировались, а самым действенным фактором в определении сущности европейской колонии был характер туземного народа, среди которого она была основана.

В некоторых регионах европейцы селились как постоянно проживавшая аристократия среди более примитивных, но оседлых народов, живших плодами своего труда, и в ограниченной степени смешивались с местными жителями путем заключения браков. Так обстояли дела в Испанской и Португальской Америках, хотя территории, находившиеся под действенным управлением европейцев, все еще охватывали лишь небольшую часть огромных площадей, на которые претендовали Португалия и Испания, и не было провинции, не граничившей с владениями индейских племен. В Вест-Индии европейцы тоже образовали постоянно проживавшую аристократию, хотя тамошняя примитивная рабочая сила была не местного происхождения, а завезенная.

В других регионах, где туземное население было слишком редким или слишком неподатливым, чтобы давать достаточное количество рабочих рук, и где колонисты не хотели или не могли позволить себе покупать завезенных рабов, европейцы расчищали землю, создавали чисто европейские поселения и жили в основном плодами своего труда как фермеры, рыбаки или торговцы. Тонкая цепочка колоний этого типа протянулась вдоль Атлантического побережья Северной Америки – это были колонии с небольшими портовыми городами, глядевшими в сторону Европы, с опасной лесной границей, расположенной недалеко от берега. Английская и Французская Америка сильно отставала от Испанской Америки по численности населения, богатству и культурным достижениям, но она быстро росла, самоутверждаясь и наращивая силу.

В Старом Свете европейцы сосредоточили свои усилия на регионах, известных своим производством ценных товаров, и их главной целью была скорее морская торговля, нежели создание империй. В Западной Африке – источнике золота, слоновой кости и рабов – климат и леса не меньше, чем враждебность ее жителей, создавали препятствия для колонизации. На Востоке европейцы встретили многочисленные и цивилизованные народы, увидели организованные и хорошо вооруженные государства. Здесь и речи не могло идти о вторжении и поселении в качестве постоянно проживающей аристократии. Европейцы приезжали туда как вооруженные торговцы, иногда как пираты, и постоянно ссорились между собой, как обычно делают пираты. Их влияние на огромные азиатские империи были очень незначительным. Правящие круги Китая с его высокоорганизованной официальной иерархией едва снизошли до того, чтобы заметить неотесанных иностранных торговцев на реке у Кантона. На территориях, подчиненных империи Великих Моголов, различные группы европейцев добились разрешения создать небольшие опорные пункты как купцы, проживавшие с молчаливого согласия их владык, как вассалы, союзники и не очень надежные наемники, в немногих местах – как мелкие правители и нигде – как владыки. С Персией (Ираном) у них было мало прямых связей, за исключением контактов через голландскую факторию в Бендер-Аббасе. Османская империя, чьи завоевательные походы проникли далеко в Восточную Европу, была вынуждена обратить серьезное внимание на европейцев, так как постоянно сталкивалась с ними на двух фронтах. В Средиземноморье и на Балканском полуострове они были торговцами и выгодными покупателями в мирное время и врагами – во время войны. В Индийском океане, на Красном море и в Персидском заливе европейцы были хорошо обосновавшимися там вооруженными торговцами, перехватывавшими и уводившими огромную часть торговли, которая прежде находилась в руках арабов. Однако сила европейцев оказывала на турок еще слабое влияние и не представляла для них серьезной угрозы. Среди менее крупных государств на южной окраине Азии европейские захватчики утвердились прочнее; но даже здесь, за исключением немногих небольших регионов на юге Индии и островах к востоку, реальные владения европейцев были по-прежнему ограничены укрепленным фортами и торговыми факториями.

Тем не менее с учетом сравнительно небольших размеров и нечеткой организации большинства европейских государств успехи двух веков разведывательных исследовательских экспедиций были поразительны. Цели, которые ставили перед собой первооткрыватели, были в огромной степени достигнуты. Османская Турция осталась позади, а ее сила, хотя и огромная, уже не казалась непреодолимой. Благодаря регулярным морским плаваниям Европа была связана с источниками большинства товаров, которые больше всего были нужны европейцам, и многие из этих товаров доставлялись из зарубежных европейских факторий на европейских кораблях. Колонии, которые европейцы основали на местах, подходящих для их проживания, казалось, вполне могли продержаться и развиться. Более того, везде, где селились завоеватели, плантаторы или купцы, строились церкви и возникали христианские общины на каждом обитаемом континенте.

Успех разведывательных исследовательских экспедиций ввиду самого их размаха привел в конце XVII в. к некоторому притуплению географической любознательности. Люди уже не рассчитывали найти Атландиду. Немногие все еще серьезно надеялись проникнуть северным путем в Китай. И хотя многие тысячи миль побережья еще оставались не нанесенными на карты, а целые континенты еще ожидали своих исследователей, эти малоизвестные места, казалось, обещали мало перспектив быстрой наживы. Бизнес-корпорации, которые в XVII в. контролировали большую часть дальних плаваний, не хотели растрачивать капиталы своих акционеров на не приносящее прибыли стремление к знаниям. Заметен поразительный контраст между глубокой и ожидающей открытий любознательностью Магеллана, Себастьяна Кабота, Генри Гудзона и поверхностным вниманием, которое чуть позже голландские мореплаватели уделили берегам Австралии и Новой Зеландии. Проводивший исследования свободный пират – такой как Дампир, например, – был очень редким исключением. В целом XVII в. по контрасту с XVI в. был эпохой скорее укрепления своих позиций за рубежом, ведения торговли и эксплуатации колоний, нежели, как изначально, эпохой исследований.

Сосредоточенность в XVII в. на заморской торговле и колонизации сопровождалась агрессивной конкурентной борьбой, которую следовало ожидать в эпоху меркантилизма, когда зарубежная торговля считалась еще одной формой войны. В своей нескончаемой борьбе за торговлю и территории большинство европейских правительств, не имевших достаточных военно-морских сил, использовали пиратов. И в Ост-, и в Вест-Индии любая шайка головорезов, хищническую деятельность которых можно было поставить на службу государства, могла получить каперское свидетельство и быть уверена в поддержке и поощрении того или иного колониального губернатора. Результатом этого стало существование огромных просторов, на которых происходили беспощадные неорганизованные конфликты и по которым более или менее уверенно могли передвигаться только очень хорошо вооруженные или очень неприметные люди. Неразборчивость в приеме на службу пиратов действительно была временным этапом. Эти головорезы вскоре стали настолько серьезной помехой для мирных торговцев среди их собственных соотечественников, что даже французские и английские колониальные губернаторы со временем были вынуждены сотрудничать с военно-морскими силами, чтобы справиться с ними, хотя сами военно-морские офицеры время от времени не чурались того, чтобы побыть пиратами. В конце XVII в. ряд договоров между колониальными державами официально отверг старую договоренность «никакого мира за разграничительной линией», и практика подстрекательства пиратов нападать на гавани и корабли других государств перестала считаться уважаемым приемом в поведении на международной арене даже в Вест-Индии. Однако постепенное подавление пиратства не означало конца борьбы в тропиках. Оно просто ограничивало широкие военные действия периодами официальных войн, а войны были часты. За последние десятилетия XVII в. и на протяжении всего XVIII в. владения в тропиках были главным яблоком раздора в каждой более или менее серьезной войне и одной из главных наград в каждом крупном договоре. Символом растущей значимости тропических колоний и торговли в оценке западного мира было то, что за веком пиратов последовала эпоха адмиралов.

В XVII в. заморская экспансия, все более фокусировавшаяся на коммерческих целях и проходившая в беспощадной конкуренции, становилась все зависимее от религиозных мотивов. В колониях католических держав в XVI в. на смену периоду Крестовых походов и грабежей пришел период глубокого и вдумчивого миссионерского рвения. Особенно в Испанской Америке церковь старалась не только обращать индейцев в христианство, но и учить их, а также набирать и готовить образованных священников из их числа. К концу XVI в. отношение испанских миссионеров, а еще больше – белого духовенства к индейцам-христианам стало менее оптимистичным. От идеала – подготовки из индейцев священников – пришлось отказаться отчасти из-за убежденности в безнадежности этого замысла, а отчасти из-за оппозиции светского общества. Принцип, на котором настаивал Лас Касас, – что индеец потенциально равен духовно и интеллектуально европейцу – уже менее решительно защищался в XVII в. и богословами, и теми, кто утверждал, что знает индейцев. Действительно, работа по распространению веры продолжалась в сотнях францисканских и иезуитских миссиях, проникавших в самые труднодоступные регионы Америк, находившиеся далеко за пределами обычных поселений белых людей. Во Французской Америке иезуиты – исследователи-миссионеры – проявляли чудеса стойкости и религиозного рвения, хотя зачастую с небольшой видимой эффективностью. На португальском Востоке работа иезуитов-миссионеров тоже продолжалась, хотя ее часто дискредитировали пиратские действия, совершаемые их соотечественниками. В Европе создание в 1622 г. «Конгрегации пропаганды веры» продемонстрировало прямую заинтересованность папской власти в колониальных миссиях, подготовке миссионеров и – снова – священников из числа туземного населения.

В конце XVII в., несмотря на усилия «Конгрегации пропаганды веры», миссионерство начало заметно слабеть. Растущая слабость испанского и португальского колониального правления и озабоченность французов делами в Европе – все это, вместе взятое, привело к тому, что миссионерство потеряло эффективную поддержку. Общий интеллектуальный настрой в Европе тоже становился все менее благоприятным для миссий. XVII в. был временем глубоких религиозных конфликтов, часто выражавшихся в войне и преследованиях. Это также было время глубоких и оригинальных религиозных идей, так как церкви пришлось столкнуться не только с такими вызовами, как раскол, инакомыслие и растущий государственный абсолютизм, но и интеллектуальным вызовом, который бросили ей математика и естественные науки. Этот последний вызов был еще скрытым; но интеллектуальная и духовная энергия европейского христианского мира все больше и больше направлялась на решение своих собственных внутренних проблем и все меньше и меньше – на решение вопроса о том, как наилучшим образом распространять упрощенную согласованную версию веры среди предположительно простых языческих народов. Более того, главная инициатива ее распространения начала переходить от католических к протестантским народам Европы, и, хотя многие голландцы и англичане везли за границу религиозные убеждения бескомпромиссного рода, они проявляли в миссионерской деятельности значительно меньше мастерства и энтузиазма, чем их соперники-католики. Они демонстрировали, соответственно, меньше заботы о материальном благополучии народов, которые оказались под их влиянием. В частности, нечего было ожидать, что торговые компании будут тратить много денег или размышлений на миссионерскую работу или благотворительность, которая обычно сопровождает христианизацию.

Impinger extremos curris mercator ad Indos, per mare pauperiem fugiens, per saxa, per ignes[84].

Знаменитые строки Горация пробудили стремление к подражанию среди людей эпохи разведывательных исследовательских экспедиций; но, помимо экономической предприимчивости, у этой эпохи было две черты, которые заслуживали уважения и вместе с огромным мужеством придавали определенное благородство всему этому движению, несмотря на грабежи и жестокость. Одной из этих черт была интеллектуальная любознательность – бескорыстное стремление к увеличению знаний; другой – чувство ответственности, долга по отношению к людям других народов. Обе они начали утрачивать свое значение в области заморских исследований в конце XVII в. Но им суждено было возродиться в иных и более эффективных формах позднее.

Поразительные успехи Галилея и Ньютона в астрономии, оптике и механике и растущее мастерство ремесленников в применении научных знаний дали мореплавателям и исследователям инструменты такой дальности и точности, о которых раньше и не мечтали, и тем самым были заложены основы для новой эпохи открытий. Когда географическая любознательность вновь заявила о себе, как это случилось в середине XVIII в. в лице Кука и его преемников[85], а также ученых, с ними связанных, она приняла форму не поиска конкретных мест, вызвавших интерес или представлявших какую-либо ценность, а систематического и точного картографирования поверхности Земли в интересах науки. Более того, исследования XVIII в. получили не просто поддержку отдельных людей или торговых компаний, а возможности и ресурсы правительств.

Наука и техника не только обострили восприятие и улучшили методы ведения исследований, но и дали европейским народам все возраставшие военные и военно-морские преимущества перед остальным миром. Они усилили жестокую и циничную алчность, с которой европейские государства в XVIII в. зачастую начинали колониальные войны. Но точно так же, как жестокости испанского завоевания в Америке привели к озабоченным исследованиям общественного сознания и движениям за реформирование среди испанских теологов и чиновников, так и в конце XVIII – начале XIX в. сокрушительные действия европейского империализма столкнулись с возрождением чувства ответственности. Главными симптомами этого возрождения были: рост больших протестантских миссионерских обществ, делавших акцент на образовательной и медицинской работе, равно как и христианизации; глубокое отвращение к рабству и работорговле; неоднократный акцент на создании, например в Индии, доступной и некоррумпированной судебной власти. Еще позже это чувство ответственности проявилось в развитии идеи попечительства и осторожных попытках создать среди подвластных народов действующих современных систем управления и социального обеспечения. Неизбежное развитие западного образования среди зависимых народов оказалось, с имперской точки зрения, «троянским конем»; но ему редко создавались препоны по этой причине. В последние годы просвещенный реализм в отношении политических устремлений таких народов привел ко многим случаям более или менее добровольного отказа от имперского контроля и созданию на дружеских условиях независимых государств. Ни одна из идей, побудивших к таким действиям, была не нова. Все они в той или иной форме были предложены во времена Лас Касаса и Витории. Чувство ответственности, лежавшее в их основе, хоть и проявлялось скачкообразно и не лишено изъянов, было важнейшей чертой эпохи разведывательных исследовательских экспедиций и должно занять свое место в истории, наряду с любознательностью, изобретательностью, тщеславием, мужеством и жадностью.

Примечания

1

Монголов свергло восстание «красных повязок» (с 1351 г.). Восставшие – «красная армия» («хун цзюнь») – взяли в 1356 г. Нанкин, а в 1368 г. бывший служка буддийского монастыря Чжу Юаньчжан провозгласил себя императором и основал династию Мин. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Не все – в Монголии утвердился ламаизм.

3

Возник в 1238 г. как самостоятельный эмират. К 1492 г. – последний осколок могущественного Кордовского халифата.

4

Не происходя из рода Чингисхана, Тимер не мог быть ханом и, приняв титул великого эмира, единолично правил государством от имени потомков Чингисхана.

5

Библия Полиглотта – 8-томная Библия, изданная в 1568–1573 гг. в Антверпене. Рядом с основным текстом в ней помещен его перевод на несколько языков.

6

Имеется в виду рыцарский роман, созданный Гарей Родригесом де Монтальво в конце XV в.

7

Имеется в виду первый поход на Теночтитлан в 1519 г.

8

Верцингеториг – предводитель восстания галлов против римлян Цезаря в 52–51 гг. до н. э. Сдался Цезарю после осады Алезии в 52 г. до н. э., казнен в 46 г. до н. э.

9

Имеется в виду поход на Сеуту в 1415 г. В это время в Марокко правила династия Маринидов (с 1195 по 1470 г.).

10

Все серьезные источники подтверждают, что вскоре после того, как принц Генрих (Энрике) в 1420 г. стал главой ордена Христа, он удалился в Сагриш у мыса Сан-Винсенти, где на средства ордена основал обсерваторию и мореходную школу, куда пригласил зарубежных учителей.

11

Очевидно, имеется в виду отплывшая в марте 1505 г. из Португалии эскадра из 22 судов во главе с Алмейдой.

12

Имелись карты и отчеты испанских и португальских первооткрывателей, захваченные англичанами в Маниле на Филиппинах в 1762 г.

13

Первоначально штатный состав флотилии (5 кораблей) исчислялся в 293 человека, кроме того, на борту находилось еще 26 внештатных членов экипажа.

14

Кроме того, позднее на родину вернулись 13 моряков (в том числе 1 малаец), арестованных португальцами на островах Зеленого Мыса, и 4 моряка, выживших из схваченной у Моллуккских островов португальцами команды (53 человека) «Тринидада» (одного из кораблей экспедиции). Кроме того, надо помнить, что один из кораблей Магеллана, «Сан-Антонио», вернулся в Испанию из Магелланова пролива (команда взбунтовалась).

15

Ди Джон (1527–1609) – английский математик, географ, астроном, алхимик и астролог валлийского происхождения. В 1576 г. вместе с Мартином Фробишером пересек Атлантику в поисках Северо-Западного прохода.

16

Прежде всего земель, дарованных «в вечное владение» буллами римских пап «от полюса до полюса» королям Испании и Потругалии.

17

В ранней версии, продиктованной в 1298 г. в генуэзской тюрьме, называлась «Книга о разнообразии мира».

18

Еще позже испанцы столкнулись с индейскими народами, практиковавшими ритуальное людоедство, в частности ацтеками, которые в 1519 г. у устья реки Пануко в Мексиканском заливе напали на отряд Пинеды, захватив два (или три) из трех (или четырех) кораблей, убили в бою и съели всех испанцев на этих кораблях, а из их снятых кож сделали чучела, выставив их в своих домах как трофеи. Только одному кораблю удалось тогда отбиться и уйти.

19

Как это сделали ацтеки в 1519 г., захватив корабли Пинеды у устья реки Пануко.

20

Таким способом делались и крупные сухопутные бомбарды.

21

Пионерами в усовершенствовании артиллерии были французы в конце XV – начале XVI в. Они отказались от подвижной казенной части ствола, который отливали теперь цельным из бронзы или чугуна. Были введены цапфы и лафеты на четырех и двух колесах. Ядра стали чугунными. От французов не отставали только испанцы. Испанцы же в XVI в. усовершенствовали аркебуз, получив мушкет с лучшими баллистическими свойствами.

22

В водах Африки были также небольшие арабские суда.

23

Устье реки Гамбия в 1446 г. открыл Алвару Фернандиш, а Нуну Триштан был убит в 1447 г. южнее, во время охоты за рабами на реке Когон.

24

Ныне суверенные государства Гвинея-Бисау, Гвинея и Сьерра-Леоне.

25

Ныне здесь мыс Падран. Реку Конго Диогу Кан первоначально назвал рекой Падран.

26

Арабские моряки говорили Ковильяну, что с восточного побережья Африки морем можно пройти на запад, то есть в Атлантический океан, – еще в начале XI в. они знали о возможности обхода Африки с юга, а около 1420 г. неизвестный арабский мореход проник в Атлантику, пройдя вдоль берега до широты устья реки Оранжевая (что отражено в легенде к карте Фра Мауро).

27

По другим данным, это сделал шейх Малинди.

28

Захватив знатных заложников.

29

Одно судно, «Берриу», вернулось 10 июля 1499 г., второе, «Сан-Габриэль», на котором был Васко да Гама, задержавшийся из-за смерти и похорон на Азорских островах брата, в конце августа.

30

А также был вынужден сжечь корабль «Сан-Рафаил» из-за сократившейся команды; неизвестна судьба четвертого судна и его экипажа.

31

Первым достиг берега Бразилии (мыс Сан-Роки у 5°30′ ю. ш.) испанец Виссенте Янвес Пинсон (участник 1-й экспедиции Колумба) 26 января 1500 г. во главе флотилии из четырех кораблей. Кабрал же достиг берега Бразилии 22 апреля 1500 г.

32

Седьмой корабль под командованием Диогу Диаша, брата Бартоломеу, потерялся, но самостоятельно обогнул Африку, достиг северного берега полуострова Сомали в Аденском заливе, отбил орудийным огнем нападение арабов, перед этим убивших на берегу высадившихся португальцев, и вернулся, добравшись через три месяца до островов Зеленого Мыса; в живых осталось только 15 португальцев.

33

Португальцы обосновались в Макао в 1520 г.

34

Остров Мадейра был открыт в 1419 г. португальцами Зарку и Терсейрой (хотя принц Энрике знал, что еще в середине XIV в. итальянские моряки достигли в этой части океана лесистого острова). Канарские острова были известны еще в древности – карфагеняне, кадисские моряки и другие плавали сюда задолго до нашей эры. В 1312 и 1341 гг. Канарские острова вторично были открыты итальянскими экспедициями.

35

Прямых потомков кроманьонцев.

36

Поначалу Белью Кабрал, посланный принцем на поиски островов, показанных картографами XIV в. к западу от Португалии, дважды плавал в этом направлении и между 1427 и 1432 гг. нашел скалы Формигаш и остров Санта-Мария. В 1444–1446 гг. тот же Кабрал обнаружил еще шесть островов этого необитаемого архипелага, а около 1453 г. самые далекие Корву и Флориш. По другим данным, шесть основных островов были открыты не позднее 1438 г., а Корву и Флориш между 1457–1459 гг. (последние мореплавателем Диогу Тейди).

37

Жуан да Б ар р у ш (1496–1570) – португальский историк и писатель, названный позже «португальским Ливием».

38

Гашпар Кортириал в первой экспедиции после пересечения Атлантического океана на двух кораблях, вероятно, побывал на Лабрадоре (Терраду-Лаврадор – «Земля пахаря»), привезя осенью 1500 г. на родину несколько «лесных людей» и белых медведей. В 1501 г. на трех кораблях он взял курс несколько южнее и открыл землю, названную им Терра Верди («Зеленая земля»), также, видимо, на полуострове Лабрадор, затем двинулся на юг, где в проливе Белл-Айл или около него корабли разлучились: два судна вернулись в Лиссабон, привезя 50 эскимосов, а третий, где был сам Гашпар, пропал без вести.

39

Пинсон, в 1500 г. двигаясь на северо-запад, обнаружил (вторично после Веспуччи в 1499 г.) устье Амазонки. Устье Ориноко обнаружили в 1498 г. Христофор Колумб (западный рукав дельты) и в 1499 г. Охеда.

40

В 1501–1502 гг. Веспуччи в качестве астронома был в экспедиции под командованием Гонсалу Куэлью.

41

Хуан Диас Солис, вторично после португальцев Фроиша и Лижбоа, плававших до Ла-Платы около 1512 г., открыл и обследовал Ла-Плату и устья рек Парана и Уругвай; он был убит в феврале 1516 г. здесь индейцами на берегу.

42

Магеллан около месяца обследовал оба берега Ла-Платы, послал один корабль вверх по Паране и, конечно, не обнаружил проход в «Южное море». Еще два месяца, до 31 марта, он обследовал побережье и заливы южнее.

43

Сначала начальником был объявлен Карвалью. В сентябре адмиралом был избран Эспиноса.

44

Всего испанцы с 15 марта 1521 г., когда подошли к Филиппинам (остров Самар), до 13 февраля 1522 г., когда потеряли из виду остров Тимор, потратили на блуждания среди Малайских островов в три раза больше времени, чем на переход через Тихий океан.

45

Первоначально Кортес высаживался на острове Косумель у восточного берега Юкатана, затем на южном берегу залива Кампече провел тяжелые, но победные бои с индейцами в стране Табаско и уже после этого, получив от разбитых индейцев припасы и 20 молодых женщин, в том числе прославленную позже хронистами Малинче (донью Марину), сыгравшую важную роль в борьбе с ацтеками, отправился к месту основания Веракруса.

46

Это легенда – Кортес только пригрозил, однако снял часть пушек и взял в поход несколько десятков матросов.

47

Здесь автор ошибочно упоминает испанцев Агилара и Герреро, попавших в плен в 1511 г. в числе 17 испанцев с погибшего у Ямайки на рифе корабля. На лодке они причалили к берегу Юкатана. 15 испанцев индейцами-майя были принесены в жертву и съедены. Агилар за выкуп возвратился к своим, женился на женщине-майя.

48

Главной причиной стал запрет на человеческие жертвоприношения и ритуальное людоедство – а к этому ацтеки в Теночтитлане привыкли, съедая во время праздников иногда по нескольку тысяч принесенных в жертву. В огромном ящике-цомпантли, «вешалке для черепов», висели нанизанные на жерди головы принесенных в жертву людей – только за последние несколько лет перед приходом испанцев таких голов оказалось свыше 130 тысяч – их с трудом подсчитали спутники Кортеса.

49

Кортес с 1527 по 1539 г. организовал несколько экспедиций на запад, через Тихий океан, и на север. Это экспедиции А. Сааведры, который отплыл с заданием «идти на Молукки или в Китай» 31 октября 1527 г. (и погиб), Диего Уртадо Мендосы в 1532 г. – он достиг 27° с. ш., пройдя вдоль тихоокеанского берега почти 2000 км, и был убит во всеми спутниками индейцами. Другие экспедиции – Грихальвы в 1533 г., самого Кортеса в 1535 г., Андреаса Тапеа в 1537–1538 гг. и Франсиско Ульоа – обследовали тихоокеанское побережье до 30° с. ш. или даже до 33° с. ш. (современный Сан-Диего) – на 1500 км, открыли острова Ревилья-Хихедо.

50

Всего за семь десятилетий до прибытия испанцев инки покорили сильное государство Чимор (Чиму).

51

По пути к Куско солдаты Писарро выдержали четыре сражения. Кроме того, их состав был ослаблен – Писарро перед выходом из Кахамарки на Куско направил на север сопровождать захваченные сокровища капитана Себастьяна Мояно (Белалькасара) с 200 солдатами, который захватил Кито, разбив перед этим армии индейцев (15 и 20 тыс. человек).

52

В конце марта – начале апреля 1536 г. в долине Кольяно у 27° ю. ш. местные индейцы за несколько дней собрали и передали испанцам около 1 тонны золота.

53

Позже, в 1542 г., был казнен и главный заговорщик, сын Альмагро.

54

Руководителя восстания местного населения.

55

После того как крупный отряд индейцев сжег город и почти все запасы продовольствия, Вальдивия разделил солдат на две группы, и в течение трех лет одна с оружием в руках строила, выращивала хлеб и разводила свиней, другая оборонялась и наносила контрудары индейцам.

56

Остатки английской флотилии, потерпевшей полное поражение ранее, были настигнуты испанскими кораблями у острова Пинос близ Кубы и преследовались до Багамских островов, после чего Баскервилю удалось довести уцелевшие суда и немногих людей до берегов Англии.

57

Дрейк, очевидно, достиг мыса Бланко у 42° с. ш., современный Орегон.

58

Первыми подходили к Австралии португальцы: в 1522 г. северо-западного побережья достиг Криштован Мендонса (но свои открытия здесь, и не только, португальцы засекретили). Это подтверждается находками в заливе Робак бронзовых пушек-карронад с португальской короной, отлитых не позднее начала XVI в.

59

Кук обнаружил восточный берег Австралии, использовав открытия предыдущих столетий.

60

После Сомеса, убитого здесь в 1516 г. Кроме того, в 1519 г. Магеллан посылал вверх по Паране один из своих кораблей.

61

В устье реки Варзины, на Мурманском берегу, на территории Русского государства, почти 600 км юго-восточнее мыса Нордкап.

62

В описываемое время Россия имела выход в Балтийское море через Волхов, Ладожское озеро и Неву, но хотела большего, что привело позже к Ливонской войне, временной потере выхода в Балтийское море. Отношения с Великим княжеством Литовским (позже слившимся с Польшей в Речь Посполитую) действительно были сложными, как и с Ливонским орденом и другими. К 1553 г. русские уже взяли Казань, фактически пробив путь на восток, в Сибирь и далее. На юге обстановка продолжала оставаться сложной (Крымское ханство и др.).

63

Давно открытый русскими поморами.

64

В июне 1597 г., бросив во льдах корабль, голландцы двинулись в путь на двух шлюпках. По пути Баренц умер, тело его опустили в море, которое с 1853 г. стали называть Баренцевым. В конце июля у южного берега Новой Земли голландцы встретили русских поморов, которые подкормили их. На берегу голландцы нашли ложечную траву, которую «ели пригоршнями», – она помогла им оправиться от цинги. 2 сентября шлюпки, встречаясь по пути с русскими, добрались до Колы (у современного Мурманска), а один из стоявших там трех голландских кораблей 1 ноября 1597 г. доставил в Амстердам 12 выживших спутников Баренца.

65

В отличие от голландцев и других, русские в конце XVI – начале XVII в. сумели пройти далеко на восток вдоль побережья Евразии, одновременно идя по рекам в глубине материка. В 1639 г. русские (Московитин) вышли к Тихому океану (в Охотское море), а в 1648 г. Дежнев и Попов прошли с севера через пролив, отделяющий Азию от Северной Америки (ныне Берингов пролив).

66

В ходе Великой Северной экспедиции 1733–1743 гг. русские исследователи тщательно описали и береговую линию Северной Евразии, и прилегающую территорию, дополняя и расширяя знания об этой российской земле, полученные русскими землепроходцами ранее.

67

Имеются в виду неудачи западноевропейских исследователей – как русском Северо-Востоке, так и в поисках Северо-Западного прохода на севере Северной Америки.

68

Восстановила угасшую здесь в конце XVI в. колонию Пор-Руаяль (ныне Аннаполис-Ройал).

69

В данном случае фустик – желто-бурая древесина бразильского желтого дерева ghrozophora tinctoria семейства тутовых, используется для получения морина – желтой краски, применяемой для окрашивания тканей.

70

Манко Капак II – сын Уаскара, был возведен на престол Перу Франсиско Писарро, чтобы успокоить индейцев после казни Ата-уальпы. Но в дальнейшем «ручной» правитель поднял восстание, был разбит, до 1544 г. находился в Валькабамбе, где был убит подосланным убийцей. Но до 1572 г. держался Инка Тупак Амару (казнен).

71

Империя Маджапахит, в XIV–XV вв. так или иначе контролировавшая огромные территории не только на Яве, но и на Суматре, Калимантане и островах к востоку от Явы до Сулавеси включительно, сначала испытала период упадка, в ходе которого религия сыграла большую роль – император и аристократия исповедовали индуизм, а находившиеся ниже слои общества, от феодалов и местных правителей до простых людей, в массе принимали ислам. В 1520 г. империя Маджапахит пала, но индуистское княжество Баламбаган на востоке острова Ява держалось и в конце XVI в.

72

Собор состоялся в Диампере (совр. Удаямперур в штате Керала), на нем несториане были вынуждены вступить в унию с католической церковью.

73

Факторию англичане здесь построили в 1690 г., а укрепленный форт Уильям в 1696 г.

74

Операцию по основанию Рио-де-Жанейро и изгнанию французов проводил племянник Мема ди Са – Эштасиу ди Са.

75

Например, Фердандо Беррио, который в 1597–1606 гг. организовал 18 экспедиций на Гвианское плоскогорье в поисках Эльдорадо. Неподалеку от берегов Испании он попал в плен к пиратам, продавшим его в рабство в Алжир, где он умер от чумы в 1622 г.

76

Ямайка сразу же была базой английских пиратов. Порт-Ройал, возникший в 1656 г., называли «вест-индским Вавилоном», где тысячи пиратов предавались пьянству и разврату после удачных набегов. В 1692 г. этот «мегапритон» в результате мощного землетрясения погрузился в морские воды.

77

В 1673 г. голландцы возвратили себе Нью-Йорк в ходе 3-й англо-голландской войны на море, которая, как и 2-я англо-голландская война, была Голландией выиграна. Однако тяжелое положение Голландии на суше, где наступала французская армия, вынудило голландцев поощрить Аглию на сепаратный мир, в частности уступить Новый Амстердам (Нью-Йорк).

78

Всего к началу XVII в. в Испанскую Америку переехало около 200 тыс. человек.

79

Барбадос был населен – с VI в. араваками, с XVI в. карибами.

80

В 1636–1644 гг. управляющий голландскими владениями в Бразилии.

81

Фердинанд II Арагонский, он же Фердинанд V Кастильский.

82

Это сделали русские мореплаватели (экспедиция Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева) 28 января 1820 г.

83

Русские землепроходцы с конца XVI до середины XVII в. прошли через Сибирь и вдоль побережья Северного Ледовитого океана, открыв и начав заселение огромных территорий. В 1639 г. Москвитин (идя от Якутска по рекам и через волоки) вышел к Тихому океану, в 1648 г. Дежнев и Попов прошли с севера, из Северного Ледовитого океана, в Тихий океан через пролив между Азией и Северной Америкой (ныне Берингов пролив).

84

Чтобы деньгу накопить, до Индии крайних пределов Мчишься купцом, не ленясь, чрез огонь, через море, чрез скалы. (Гораций. «Послание». Из кн.: Бабичев Н.Т., Боровский Я.М. Латинско-русский и русско-латинский словарь крылатых слов и выражений. М.: Русский язык, 1982).

85

В это время и до Кука и после него было много других крупных исследователей – Буве де Лозье, Бугенвиль, Роггевен, Байрон, Уоллис, Картерет, особенно Лаперуз.

Content

Джон Перри
Эра великих географических открытий. История европейских морских экспедиций к неизведанным континентам в XV–XVII веках

Введение

Часть первая Условия для открытий

Глава 1 Отношение и побудительные мотивы

Глава 2 Опыт торговли и финансовая поддержка

Глава 3 Корабли и кораблестроители

Глава 4 Моряки и искусство судовождения

Глава 5 Лоцманское дело и навигация

Глава 6 Карты морские и сухопутные

Глава 7 Боеспособность людей и кораблей

Часть вторая История открытий

Глава 8 Африка и Индийский океан

Глава 9 Атлантика и южная часть Тихого океана

Глава 10 Завоевания в Америке

Глава 11 Торговля в Атлантике и пиратство

Глава 12 Новые пути на Восток

Глава 13 Рыболовство, торговля мехами и создание колоний

Часть третья Результаты открытий

Глава 14 Сухопутная империя Испании

Глава 15 Морские империи Португалии и Голландии

Глава 16 Новые колонии в Америке и их коммерческая деятельность

Глава 17 Миграции и расселение

Глава 18 Колониальные чиновники

Глава 19 Права завоевателей и завоеванных

Заключение

Примечания