Потаенное судно

КАМЕННАЯ БАБА

Доля первая

РАЙСКОЕ ЯБЛОКО

1

На выезде из слободы, справа от дороги, столбом стоит каменная баба. Безволосая, сцепила темные руки на животе, строго поджала тонкие губы, недобро глядит на свет выпученными глазами.

По левую сторону невысокий земляной вал, которым обнесено подворье Охрима Балябы. На подворье — саманная, длинно вытянутая хата. Под одной черепичной крышей размещено все: и жилье, и кухня, и кладовая, и сарай, и курятник. Стоит хата торцом к улице, смотрит на закат двумя подслеповатыми оконцами.

Во дворе особого достатка не заметно. Тут самое необходимое: колодец с ореховой крутилкой, погреб с окованными дверьми, летняя плита с дощатым навесом, защищающим ее от дождя и солнца. Слева, ближе к вишеннику, малая скирда соломы и стожок сена. Стог ровно такой, которого внатяжку хватает корове до рождества. Ну а после она и соломе бывает рада. В углу двора возвышается саж — деревянный свинарник. Стоит он на четырех крупных камнях, словно мир на китах.

У этого свинарника все и началось.

Охрим Баляба сбил на затылок соломенную шляпу-брыль, вытер темные, рыжевато-деготного оттенка усы, поплевал на руки, взялся за оглобли, выкатил из-за сарая старую одноконную жалобно повизгивающую бричку, кинул в нее охапку соломы, скомандовал жене и восьмилетнему сыну:

— Ну, гайда! Собирайтесь!

— Добре, добре, — отозвалась жинка, — мы свое знаем. А ты хоть бы колеса помазал — визжат, как голодные поросята.

— Зараз я их накормлю! — согласился Охрим.

Только было разыскал в сарае дегтярницу, только вынул чеку переднего колеса, как вдруг услышал хрипловатый, по-бабьи высокий мужской голос:

— Далеко ли собрался, зятюшка?

Охрим коротко, вполглаза посмотрел на тестя и вызывающе улыбнулся:

— В райские кущи!

Хутор и в самом деле был чем-то похож на библейское место. Если встать лицом прямо на полдень, его можно увидеть отсюда, с балябинского подворья. Вон он, поднимается среди желтоватой тусклой степи стеной осокорей, голубеет в знойной дымке, словно заманчивый оазис в пустыне. Когда-то хутором владели паны — братья Гонька и Северин. После них хозяином был немец-колонист Гейдрих. И вот совет бедноты постановил на своем собрании: дать Гейдриху отставку, а хутор отписать в безвозмездное пользование недавно организованной коммуне, которая нарекла себя звучным именем: «Пропаганда».

— Угу… Так-так. — Тесть снял меховую шапку-кабардинку, вытер потную лысину широким рукавом сорочки, сшитой из домотканины. — Далеко!.. Гляди, не заплутай в дороге.

— А я крывулять непривыкший. Держу всегда прямо, — с вызовом ответил Охрим.

— Всяко бывает… — Тесть потер чисто выбритый подбородок, погладил низко свисающие седые запорожские усы. — Значит, в коммуну? Значит, и тебя распропагандировали?

— Выходит, так!.. — И тут же совершенно иным, прямо-таки домашним тоном попросил: — А ну, тато, подсобите! — И слегка приподнял передок брички.

Яков Калистратович Таран, тесть Охрима Балябы, взялся обеими руками за рассохшееся колесо, осторожно сдвинул его на самый край оси. Охрим сначала обмакнул квач в деготь, затем потыкал им в ось. Жидкий деготь струйкой потек на землю. Яков Калистратович притворно удивился:

— Разве же это деготь, это чай! Мабуть, керосином разбавил? Вот хозяин! Вы все такие собираетесь в коммуне? До чего ж ваша бричка докатится?

Со стороны послушать, слова покажутся обидными. Но никакой обиды пока ни зять, ни тесть друг на друга не держали. Разговор протекал мирно, без накала. Может быть, где-то в самой глубине их существ уже и нарастало раздражение, но пока оно не давало себя знать.

Уже были вынесены из хаты все узлы, кинуты рогачи и веники в короб брички. Уже шаткий некрашеный стол лег выскобленной столешницей на соломенную подстилку подводы, весело задрав кверху свои четыре давно не мытые ноги. Уже охомутали мышастого Орлика, взятого на время из коммунского двора, подали его задом в оглобли. Уже корова красной породы, носящая песенную кличку Мрия, была привязана к задку брички. Уже Настя, жена Охрима Балябы, дочь Тарана, успела расчесать густую чуприну сына Антона, успела снять с себя платок, отряхнуть его от пыли и заново покрыть им голову. Словом, все было готово к тому, чтобы хозяину сесть в передок, взять в руки вожжи и, окинув последним взглядом родное подворье, сказать, отправляясь в неведомую дорогу:

— На все лучшее!

Но тут Охрим вспомнил:

— Вот это да! А порося и забыли!

Он вынул из-под узлов мешок, подошел к свинарнику, приоткрыл крышку, что над корытом, подозвал поросенка: «Це-це-це!» Почесал ему за ухом, поросенок от удовольствия прямо-таки ввалился в корыто-кормушку. Охрим взял его за переднюю ножку, выволок на волю, сунул в мешок.

— Вот и все!

— Ни, так не буде! — Таран подошел вплотную. Розовые щеки налились сизоватой мутностью. — Это я внуку подарил в день его ангела. — Он кивнул в сторону Антона, который уже успел взобраться на бричку и устроиться между ножками стола. — Коммунариям свой подарок отдавать неготовый.

Охрим спросил довольно ровным голосом:

— Вы, тату, которым шляхом сюда пришли?

— Известно, которым! Прямиком, через огороды.

— Таким же манером и отправлю до дому, если будете встревать куда не следует.

— Добри люды! Вы чулы?! Он меня гонит!.. Кто ты есть? — Яков Калистратович долго не мог подыскать нужного слова, только беззвучно шевелил губами, тряся длинными усами. Наконец выпалил: — Голытьба!.. А я знаешь кто? Я — казак шановного запорожского роду. Мой дедушка, Левко Таран, был куренным атаманом. Чув таке чи не чув? Ни, не чув, бо ты ж не казак, ты из тех голодранцев-крепостных, что бежали в наши степи низовые. Крипак — вот ты кто! — И пошел, и пошел распалять себя. — Баляба ты, рохля несчастная. Мне из-за тебя очи на люди показывать стыдно. За кого отдал дочь? Срам сказать: за бурлака неприкаянного! — Яков Калистратович решительной рукой дернул мешок с поросенком. — Оставь, говорю!

— Так я и оставлю! — тихо, но твердо возразил Охрим.

— Кинь сейчас же!

— Зараз, ось только сяду переобуюсь!

— Значит, ты так с батькой разговариваешь? — угрожающе вопрошал, все больше распаляясь, Яков Таран. Тоненький его голосок срывался на высоком регистре.

Охрим отвечал ровно, без суеты:

— Выходит, так!

Могильное спокойствие грубого Охримового баса вывело наконец Якова Калистратовича за все дозволенные межи.

— А-а-ай!.. О-ой-йой!.. — завизжал, словно ужаленный, завертелся вокруг, ища, что бы такое схватить в руки, чем бы таким стукнуть рослого зятя. До страху ненавистным показалось Тарану лицо Охрима: продолговатое, мосластое, бровастое, каменно-спокойное. Стукнуть бы по нему, чтобы перекосилось от боли!

Под руки Якову Калистратовичу подвернулась дегтярница, наполовину заполненная дегтем. Он и плеснул в зятя. Темно-бурый деготь ржавым пятном расползся по белому полотну праздничной Охримовой сорочки. А она — одна-разъединственная: и до церкви в ней, и на волостную сходку, и на кладбище в день номинальный… Вот лихая година! Никакими мылами, никакими водами того дегтя уже не отмыть. Словно на душу пятно посажено.

Кинул Охрим мешок на землю. Длинной ручищей дотянулся до запорожского уса Якова Калистратовича, казака «десятого колена», зажал седой ус в пальцах намертво, потянул на себя, повел тестя в сарай, — и тот, видимо, оглушенный своим невероятным поступком, покорно последовал за Охримом, словно телок присмиревший за хозяином. Дотянулся Охрим до колышка, на котором висели огромные овечьи ножницы, взял их в правую руку, ловко, в один чик отхватил усину тестя.

— На, и щоб больше николы так не робыв!

Охрим вручил Якову Калистратовичу его же собственный ус, вытер руки о темные в полоску штаны, стукнул поочередно носками черевиков о стойку двери, словно пыль с обуви отряхнул, и пошел к подводе.

Не успел еще онемевший и растерянный Яков Калистратович прийти в себя, не успел закричать «караул!», призывая людей на помощь, не успел еще ничего сказать обидчику, — как бричка уже покатила за ворота.

Охрим Баляба даже не оглянулся назад. Зато его жинка и сын так и впились глазами в покидаемое гнездовье, прощаясь с ним, тяжело расставаясь бог весть на сколько, может и навсегда. Они видели вышедшего из сарая Якова Калистратовича. Он плакал, мотал головой, то прижимая к груди отрезанный ус, то грозя этим усом вслед убегающей бричке.

Настя закрылась концом платка, в ужасе спрашивала мужа:

— Шо ж ты наробыв?.. Шо наробыв?!

— Перестанешь чи нет?! — Охрим с досадой прикрикнул на жену. А потом, заметив слепой и, как ему показалось, насмешливый взгляд каменной бабы, с которой как раз поравнялась подвода, секанул бабу кнутом: — Ишь, вылупилась!

Он тотчас же пожалел о случившемся, но было поздно.

Когда отъехали подальше от села, когда Охрима обдуло малость степным ветерком, он буркнул жене:

— Подай мне другую сорочку.

— Зараз, Охримчику, зараз! — Настя засуетилась над узлом, достала латаную-перелатанную рубашку не разбери-пойми какого цвета, а святковую, в дегте, приняла из рук супруга, затолкала в узел.

До хутора — подать рукой: всего версты четыре. Орлик, весело помахивая густым иссиня-черным хвостом, трусил по Петровскому шляху.

Когда показались стройные ряды осокорей, поднявших свои пики высоко вверх, Антон — сын Охрима — обомлел от нахлынувшего чувства. Он мигом забыл о хате своей, о дедушке Якове, жалобно баюкавшем отнятый ус, о каменной бабе, которой боялся. Перед ним, приближаясь, вырастал загадочный мир. В нем он ни разу не был, но много о нем слышал и много думал. Даже сны о нем видел. И они всегда были прекрасными.

Когда Антон, или попросту Тошка, был еще совсем маленьким — года четыре ему было, не больше, — отец батрачил у Гейдриха. Поздно вечером, встречая отца с работы, сын запускал ручонки в карманы отцовских брюк, ища там что-нибудь «от зайца». Огорчался, не находя ничего, обиженно сопел, отворачивался. Отец, накрывая Тошкину головку огромной ладонью, успокаивал, всегда обещая ему одно и то же:

— Ось принесу тебе райское яблочко… Ум-м-м… смачное даже сказать не можно.

Долго ждал сын обещанного яблочка — дождался.

Открыл он однажды утром глаза, а на краю постели горка желтых, словно мед, розовобоких яблочек. Не простые яблочки, а райские! Они переливались теплыми красками на солнце, горели румянцем. Как их только в рот класть — боязно!

Тошка сперва потрогал их рукой. Чуть-чуть дотронулся, затем погладил. Скользкие, как стеклянные пузырьки. Отец приободрил:

— Ты возьми в рот, попробуй, что за штуковина такая.

Под мелкими Тошкиными зубками яблочко хрустнуло, точно сахарное.

Отец кивнул одобряюще:

— Ну вот, а ты не верил!

Он подсел к сыну и стал рассказывать про всякие диковинки на хуторе. Там цесарки похаживают, серебряными перышками посвечивают. Павлины пораспускали радужные хвосты. Индюки красноносые голгочут на посторонних. А вокруг — сады, сады. И в тех садах огромные деревья поднялись, раскинули ветви широко-широко. И на ветвях эти самые яблочки росой умываются.

— Ей-бо, на рай похоже!..

Выгружались у высокого панского крыльца. Тенисто и трепетно склонялись над домом гигантские тополи-белолистки. Сухо похрустывал мелкий песочек под ногами. Старый хозяин любил подбелить свой двор этим песочком, посылал за ним подводы к Азовскому морю, верстах в шести отсюда.

Бричку шумно окружили коммунары. Множество рук потянулось за вещами.

— Та тихо, хай вам грец! — сказал повеселевший вдруг Охрим Баляба.

Ни разу в жизни он еще не знал такой встречи. «Точно пана с ярмарки дождались», — подумал он. Доброе тепло разливалось внутри, прогоняя недавнюю смуту.

Его повели по коридору, показали на дверь. Охрим приоткрыл ее наполовину, заглянул с опаской — это теперь его комната: его дверь, его окно, что напротив двери, его крашенные охрой гладенькие полы. «Только вот на чем спать ложиться? — подумал Охрим. — Полатей не разобрал, да и куда тут с ними. Кровати нема. Ну, нехай! — успокоил себя. — Как-нибудь обойдемся. Принесу охапку соломы, подстелем под бока, укроемся рядном — вот тебе и царская постеля».

Настя осталась во дворе. Лихорадочно трясущимися руками она копала подстилку в бричке. Муж, выйдя на крыльцо, заметил ее озабоченность:

— Чи иголку потеряла?

Жена посмотрела не него дурными глазами, схватилась за голову:

— Маты ридна, нема коромысла! Загубили, ой загубили… — запричитала, словно по умершему.

— Сдурела жинка! Может, оно дома осталось?

— Так и есть, Охримчику, так и есть! — обрадованно затарахтела Настя. — Як зараз помню, вынесла я его из сеней, поставила у двери, хай, думаю, постоит, пока с узлами управлюсь, а там и его приласкаю. И вот на тебе, приласкала!.. — Она заметалась в нерешительности, не зная, за что хвататься. Затем кинулась со двора: — Я зараз!

— Куда тебя нечистая понесла? Завтра поеду перевозить инвентарь — захвачу твое коромысло.

— До завтра много воды утечет!

На ходу стащила с себя платок, отряхнула его от невидимой пыли, снова покрылась. Дороги она не выбирала. Ноги несли ее и по колючкам, и по стерне, несли по сухим комьям ранней летней пахоты, по твердой, густо уляпанной коровьими блинами толоке.

Когда увидела причелок своей хаты, крашенный в голубое, увидела развесистый тополь под окнами, со стороны улицы, сердце ее так зачастило, что перед глазами поплыли черные пятна. Она остановилась, перевела дух и, перекрестившись, пошла ровнее. Проходя мимо каменной бабы, втянула голову в плечи, съежилась от суеверного страха. Вспомнила, как Охрим секанул бабу кнутом, — даже самой стало больно. «И зачем он то зробив? — осудила мужа. — Теперь жди всякой напасти».

Коромысла дома не оказалось. И на чердак лазила, и в курятник заглянула — все даром. Опустилась на ступеньку крыльца — дала волю слезам.

Дорого было ей это коромысло. Удобное, пружинистое. Когда, бывало, шла от колодезя, что стоит на нижней улице, несла коромысло на плече, прогибающееся под двумя полными ведрами, верилось: счастливее ее нет на свете. И Охрим-то ее заметил, пожалуй, только из-за этого коромысла. Легко под ним ходилось. Купила его Настя на свои кровные, еще до замужества. Работая на виноградниках, от темна до темна носила тяжелые корзины, руки вконец оборвала, зато получила славно: на платье хватило, еще и на коромысло осталось. Углядела она его на осенней ярмарке, среди десятков различила одно-единственное: чисто струганное, словно отполированное, зеленой краской крашенное, на лак похожей…

И вот нет его, коромысла.

Потемнела Настя лицом, будто пережила за этот день многие годы. А может, и не коромысло тому виной, а неожиданная перемена в жизни? Ведь бросили свое подворье, свое хозяйство. Ради чего?..

2

Посмотришь на пирамидальный тополь, стремительно уходящий в высоту, и подумаешь: действительно высокорь (так здесь осокорь называют). Закинешь голову вверх, наглядишься на стройное чудо-дерево — и покажется, что сам стал выше. Люди еще называют это дерево раиной. В самом деле, что же другое может расти в раю, как не осокорь! Взгляните, какой у него прямой и ладный ствол. Снизу он свободен от веток, кожа на нем гладенькая, сизовато-зеленая. Где-то высоко, еле достать рукой, начинаются сучья. Они не беспорядочны и не своевольны, а подчинены твердому закону: тянутся только вверх, близко прижимаясь к стволу — основе основ. Листья — резные. Они не так крупны, как у обыкновенного тополя, но и не мелкие, как у акации. Словом, как раз по райскому дереву. И цвета мягкого, спокойного. Верхняя часть листа темно-зеленая, глянцевитая. Нижняя — посветлее, белесая. На ветру этот лист мелко трепещет, издавая ровный шелест, и когда слышишь его — приходит к тебе успокоение. Вечное дерево. Никто не видел, как и когда оно цветет, как и когда роняет семя. Да и есть ли у него семя — загадка. Слыхать, будто бы знают люди несколько раин материнского пола, дающих семена. Но где они, эти деревья? Не то в Молдавии, не то в самой Угорщине? Может, их вовсе не существует на свете? Потому приходится размножать раину по-райски, от ребра Адама: отщеплять черенки, сажать их в землю и таким образом получать потомство.

Хуторские осокори — как на подбор: все одного роста и возраста, одинаковой стати. Они образуют вдоль и поперек хутора две перекрещивающиеся аллеи. Длинная идет с севера на юг, короткая — с востока на запад. Эта-то, короткая, и делит хутор на две части: Гонькину и Северинову. Каждый из этих давних хозяев имел обособленный двор, свой сад, свои постройки, свои поля, свои луга. Гейдрих держал все это в одних руках, да только не удержал. Ходят теперь и ездят по аллеям коммунары, народ горячий, непоседливый, деловитый, порой, случается, и безалаберный. Шумно стало на хуторе. Тут и ссорятся, и смеются, и слезы проливают. Но чаще всего — поют.

Вот и сейчас, в это раннее летнее утро, рассыпались молодицы по широкому поливному огороду, прилегающему к реке. У каждой в руках тяжелая сапа, а на устах — песня. Белеют платки, надвинутые до бровей, ходят плечи под разноцветными кофтами, пестреют легкие юбки с подоткнутыми подолами, босые ноги ступают по еще прохладной с ночи мягкой земле. И над всем этим миром — песня:

На вгороди верба рясна…

Вдоль огорода, от реки и почти до самого хутора, тянется канал, по которому пропускают воду для полива. Охрим Баляба — главный поливальщик. Он махает тяжелой сапой-мотыгой, строго распределяет воду по поперечным канавам. Когда очередная канава заполнится водой, он отворяет земляные заслонки, пропускает воду уже прямо на грядки.

Охрим ходит по высокому валу. Белая сорочка распахнута на груди, подол ее свободно трепыхается. Серо-полосатые штаны закатаны до колен. Ноги, не видевшие солнца, отсвечивают белизной. А вот лицо загорелое. В тени соломенной широкополой шляпы оно видится сплошным темным пятном. Баляба рубит земляную перемычку, высоко вскидывая мотыгу над головой и опуская ее с придыханием: «Гек!» Так рубят дрова. Вода, почуяв свободу, устремляется в боковой отвод. Чешуйчато поблескивая под утренним солнцем, ворча и пузырясь, она заполняет все канавки, ложбинки. Стоят в воде на высоких ножках кусты синих баклажанов и красного перца, стоят, словно в зеркало вписанные. Но вот перемычка на грядке закрыта, жаркая земля втянула в себя остатки влаги — только темный квадрат заметен. И поток уже вон куда побежал, уже о противоположную стенку стукнулся.

Коммунарки идут развернутой цепью в сторону реки, рыхлят грядки, подсекают сорную траву, сгребают ее на обочину. За ними по пятам следует вода, подгоняет, торопит. Устала ты, не устала — никто не спросит. Уже глаза ест соленый пот, а ты все махаешь да махаешь сапою. Зато если достигнешь конца — конец твоим мучениям. Сапа летит в траву, сдернутая через голову кофта — в одну сторону, юбка — в другую. Прыгают молодицы в реку одна за другой — река из берегов выходит.

— Сказились бабы. Вот всполошные! — сам себе говорит Охрим, посматривая на белотелый женский грай. — Хиба так можно? Не успела сорвать с себя одежду — бух в воду! Нет бы посидеть, охолонуть.

Сам-то он не прыгает в воду бездумно, нет. Вот опустится солнышко за гору, ветерок принишкнет, вода сделается спокойной и теплой, точно парное молоко, — вот тогда его время. Присядет в вербной заросли, выкурит без суеты цигарку, все в нем уляжется, каждая жилочка угомонится. Тогда-то он и разденется как следует: снимет и сорочку, и штаны, и полотняные сподники. И хотя знает, что на огороде никого уже нет (вон они поют аж под хутором) и никто за ним не подсматривает, все равно прикроется левой рукой, упираясь правой в затравеневший берег, спустится в воду.

— Ух ты! — задохнется от удовольствия. — А холодная — хай тоби грец! — Но это просто слова: вода-то, конечно, теплая. Да и как ей теплой не быть, если целый божий день грелась на пекучем солнце.

Охрим достанет со дна илу, потрет им вместо мыла под мышками, долго будет оттирать прибрежным песочком черные, потрескавшиеся пятки. Затем примется плескать воду на грудь, на шею, на голову. Попробует заплеснуть ее на самые лопатки. И только после всего этого заткнет уши большими пальцами рук, прикроет глаза указательными, затулит наглухо нос мизинцами — и окунется, как бы поставив этим точку.

— Фух ты, будто заново на свет народился!

Да, но пока еще не вечер. И солнце не только не село, но даже не достигло полудня. Охриму мыться рано. Он снимает брыль, вытирает лоб рукавом, смотрит уже не на ералашных молодиц, а правее, в сторону поскрипывающего чигиря — поливального колеса.

Охрим трогает усы, едва заметная ухмылка появляется на его лице, глаза светлеют. Он пониже натягивает брыль, старается скрыть свою радость. Там, у чигиря, на приводе сидит его Тошка. Вон картузик сереет! И работа вроде бы не работа, а все же при деле хлопчик. Сидит себе, катается да коня батожком подбадривает. Конь ходит по кругу, крутит привод, а от привода — зубчатая передача к чигирю. Просто и мудро!

Вчера Антошка не давал отцу покоя:

— Тату, а куда ж я пойду, а що мне робити?

На вечернем наряде упросил Охрим председателя коммуны Потапа Кузьменку посадить хлопца на привод.

— Чтоб семью не разбивать. Чтоб все на одном плану…

— Э… товарищ Баляба, бросай старую привычку. Тут не семья, тут громада, коллективно чтоб все.

— Так я ж не против, я только так, на первый случай, пока привыкну, а там — куда кинешь, туда и сяду.

— Нехай буде по-твоему!

Баляба уходит с огорода последним. Молодицам что: подхватили узелки, сапы на плечи и айда до хутора. А у него забота: и то проверь, и туда загляни. Обойдет все чеки, оглядит канавы, посмотрит, не требуется ли что подладить у чигиря.

Тошкин след тоже простыл. Благо, ему пешком не ходить. Распряг коня, напоил, кинул ему на спину подстилку, взобрался верхом — и несись пуще ветра.

— Кто ж это сапу бросил? Вот раззява! — Охрим взялся за лосненый черенок, смотрит метку, на белом деревянном держаке выжжено «НБ». Так и есть. Настасья потеряла!

Закинув обе мотыги — свою и Настину — на плечо, шагает он по тополевой аллее. Уже возле коммунской столовой настиг жену, попридержал за рукав.

— Твоя сапа чи ни?

— Моя.

— Что же ты ее кинула на произвол судьбы?

— Хи, а что с ней носиться туда-сюда? Завтра пойду полоть — подниму.

— А если кто раньше тебя подберет?

Охрим хмуро смотрит на жену.

— Ты не дома, а в коммуне. Люди увидят, что скажут? Балябы — растяпы…

— Глянь, який завзятый! — Жена выдернула свой рукав из мужниных пальцев. — Без году неделя, як стал коммунаром, а уже командует. Ты на меня не кричи, — повысила голос, — тут равноправие. Может, меня скоро делегаткой выдвинут!

Охрим отступился, но пригрозил на всякий случай:

— Добре, прийдешь в квартиру, я тебе покажу делегатку!..

3

Настя в эту ночь домой не пришла: подоспела ее очередь дежурить на кухне.

Охрим сам постелил нехитрую постель: кинул на пол кожух, кинул подушку, лег, положил рядом вконец сморенного усталостью Тошку, прикрыл его ноги рядниной, левой рукой обняв сына, правую заложил себе за голову. Тошка, сладко почмокав губами, тут же уснул.

За окном трещали ночные сверчки, их пение сливалось в единый неумолкаемый звон.

Охриму не спалось. Неспокойно у него на душе. Вот уж который день в коммуне, пора бы, кажется, и привыкнуть, но все никак не придет он в себя. Вспоминаются свое подворье, своя хата — и щемит сердце, щемит. Но больнее всего вспоминается его расставание с тестем. «За что я так обидел человека? — упрекает себя Охрим и тут же находит оправдание: — Он тоже хорош! Чего встревает в чужие дела? У каждого своя воля и своя башка на плечах. Тебе краше сидеть дома? Сиди дома. А я поеду на хутор, раз он специально для бедноты выделен. Потому что як же я буду жить один, если у меня ни коня, ни вола? Спасибо созовцам, вспахали мой клин по весне, помогли засеять, а то бы земля так и перестаивала. У тестя пара гнедых, а попробуй попроси подмоги!.. Эге! Черта лысого. Прикинется казанской сиротой. И там у него не пахано, и там у него не сеяно, и траву пора косить, и кукуруза заросла, пора лемешком пройтись в междурядье. Разведет руками, запоет Лазаря…»

Охрим распаляет себя все больше. Всего обидней ему кажется то, что всегда слушал тестя, кивал согласно при любом разговоре. Податливый по натуре, ни в чем не перечил, считая Якова Калистратовича головой, признавал его первенство во всем. А он, краснощекий, возьмет, бывало, себя за обе усины, помнет их, потискает, словно хозяйка коровьи титьки при дойке, и ну учить Охрима уму-разуму:

— Гроши, як воши, так и расползаются! Ты не держи их, Охрим, в кармане ни минуты. Землю покупай, тягло, хлеб бери, овец веди до двору. А гроши — то так, полова. Сегодня они в цене — завтра хоть по ветру пусти!

«Ах ты, бесового батьки златоуст! — только теперь, задним числом, соображает Баляба. — Какие у меня деньги! Завалящей копейки днем с огнем не найти. Мабуть, у тебя деньга обрывала карманы, мабуть, сам пускал керенки по ветру, як полову?..»

Говорил как-то Яков Калистратович своему зятю:

— Слыхать, голота на хутор Гоньки и Северина зарится. — Хутором давно владеет немец-колонист Гейдрих, но все его считают по-старому хутором Гоньки и Северина. — Ваше товарищество по совместной обработке земли — тоз, или соз, или черт его батьку разберет, как звать, — селян баламутит. Негоже так. Гонька и Северин знаешь кто? Говорят, самого кошевого атамана Осипа Гладкого потомки! Вон куда их род казацкий уходит. А ты чув про батьку атамана Гладкого? О, если бы не он, то и племени запорожского тут бы не было! — Поглаживал себя Яков Таран по груди, по животу. — Наша степь казаком сильна. Казак ворогам головы рубил, казак хлеб сеял, казак отары выпасал. Еще императрица Елизавета грамоту нам даровала на понизовские земли. А вас, сиромах, нанесло сюда лихим ветром, словно саранчу прожорливую. — Тесть повышал голос: — И мор пошел, и неурожаи. Коли оно было, чтобы приазовска земля не рожала? Она ж веками нагуляна, а вот бачь, что вышло…

Охрим высвобождает руку из-под головы, развязывает шнурок на вороте сорочки, распахивает ворот, трет грудь ладонью, тяжело вздыхая. Видится ему холодная зима двадцать первого года. Ставил тогда Охрим силки волосяные. Попадались в них изредка пташки мелкие: приносил до хаты то воробья, то красногрудку, как дар божий. Опухшая с голоду Настя, тяжело переставляя ноги-колоды, совала в печку сухую траву, ставила казанок на плиту, варила юшку почерневшему Тошке, который уже не вставал с постели, уже не плакал, а только жаловался широко открытыми, лихорадочно блестевшими глазенками.

Весной, помнится Охриму, объявили про помощь. Он не понял вначале, что за помощь, откуда. А пришла она из-за моря, из далекой неведомой страны, которую Америкой называют. Взял Охрим полотняную сумку, пошел на площадь, туда, где церковь стоит, где волостное управление и сельскохозяйственный банк расположены. Еще и петухи в третий раз не пропели, а у двери сельхозбанка уже все село топталось. Дверь брали приступом. А вломились в зал — угомонились. Детишек вытолкали наперед, пожалели малых, ведь сюда пришли только те из них, которые без отца-матери остались, или те, у которых ни отец, ни мать ходить уже не в состоянии.

Долгие часы выстаивали в очереди. Все взвешивалось, все записывалось: что, кому и сколько. Мужики у стенок на корточки поприседали, вытирая спинами меловую побелку, бабы прямо на цементном полу расположились. Томился Охрим от нетерпения. Блохи вчистую закусали его — много их сюда понанесли в кожухах да свитках. И мысли дурные лезли в голову. Виделось ему, вроде бежит он с сумкой к себе домой, аж на самый край села, бежит, считай, две версты без передыху, а дома уже ни мука не нужна, ни черная американская чечевица. Не спас Охримову семью чужой президент… Холодным потом обливается мужик, кружится голова, тошнота подступает к горлу.

Врезались в память Охриму слова председателя учредительной комиссии по созданию коммуны Потапа Кузьменки, сказанные тут же, в сельхозбанке.

— Граждане беднота! — начал Потап глухим голосом, сняв шапку. — Гувер прислал муку, пшено и другое. Спасибо ему за пособие. Но только оно нас долго не продержит. Соломинка утопающему не подмога. Нам нужен надежный оплот. Советская власть дает нам такую опору: коммуна — вот наше бедняцкое спасение. Земельные участки, семена, тягловую силу, скот, имущество — все соберем до кучи. Приложим руки — будем живы. Все наше спасение вот в этих руках. — Потап вскинул над головой темные ладони, улыбнулся стальными зубами — оба ряда зубов у него не свои, а кованые. В девятнадцатом году банда зеленых глумилась над Потапом Кузьменкой, насмерть била, да не добила, только зубов начисто лишила да рубцы на теле оставила. — Государство даст кредиты, государство поможет машинами. Оно не оставит бедняка.

Вот тогда-то и подумалось Охриму Балябе: «А не поверить ли Потапу Кузьменке?» Долго носил эту думку, оберегал ее, растил. Затем взял да и поделился ею с тестем, словно с отцом родным. С кем же ему еще было поделиться? Отец и мать Охрима уже давно лежат на погосте. Роднее Якова Калистратовича Тарана никого не осталась.

— Так вас, умников, и ловят! Наберут в коммуну, як когда-то турки брали ясир, прикуют кандалами к галере — и махай веслами, пока в очах не позеленеет. Только ясир брали силой, а вас заманить стараются хитростью. Новым властям нужны рабочие руки, вот они и показывают вам бублик. Людей самостоятельных они в коммуну не кличут, бо с ними тяжело управиться, а голота что, голота пойдет, словно голодная птица в силки.

— А як же дальше? — спросил помертвевший Баляба.

— Дальше?.. Я не ворожей, но, боюсь, придется тебе сидеть у каменной бабы.

После таких слов увиделось Охриму то, что еще в детстве не раз доводилось видеть. Каменная баба, а возле нее — лирник. Сидит он на травянистой земле, вытянув вперед укутанные в тряпье ноги. Положив лиру на колени, затягивает свою бесконечную жалобную песню. Рядом со старцем-лирником — малый хлопчик. Он стоит покорно, безропотно, опустив глаза. Перед ним шапка. Звякнет упавшая в нее медная монета — и снова тихо. Женщины плачут, приунывшие старики почесывают бороды, не озоруют повзрослевшие вдруг ребята — тревога у всех на душе и тоска непонятная.

4

Небо перед рассветом становится особенно низким. Тяжело упираясь краями в нечеткий горизонт, оно дышит росным холодом. Наступает та ранняя пора, когда восток уже подзеленен, когда уже угадывается неминуемый восход. Но солнце пока еще далеко, и все вокруг молчит, томясь предчувствием его прихода. Удивительная пора! В гнетущем сумраке, веришь, что-то набухает, вызревает. Противоборствуют какие-то смутные силы. Все бродит, все ворочается, меняется. Темнота, вместо того чтобы идти на убыль, напротив, сгущается. Ты придавлен каким-то тревожным гнетом. В сознании все смешивается: и явь, и сон. Холодная судорожь прокатывается по телу. Чего-то ждешь. Знаешь, что-то должно случиться… И тут же впадаешь в забытье. Ах, какая досада! Именно в ту самую минуту, когда ты забылся, и свершилось то, чего ты с таким томлением ожидал… Нет, нет, солнце по-прежнему пока еще не поднялось, но произошел перелом в сторону света. Как бы очнувшись, ты замечаешь, что все уже выглядит по-новому, все стало вокруг четким и ясным: и чуть потемневшие от пота крупы лошадей, и подрагивающие мелким листом придорожные акации, и поворачивающие свои головы на восток подсолнухи — все уже проснулось. Мир прозрел. Но как это произошло, на какой грани, где она? Ты ее не уловил. А может быть, она вообще неуловима?..

Обидно Тошке: не уследил, как свет народился. Мать говорит: кто это увидит, будет всю жизнь удачливым. Надо же, глядел, глядел — да и проглядел! Вовсе не спал. Так, чуток склонил голову набок, тут же вскинул ее — и на тебе: рассвело!..

Отец сегодня сдержал слово — разбудил Тошку. Сонного отвел за руку к снаряженной подводе. Тошка умостился поудобнее на перевернутом ведре, сунул ладони под мышки, где еще хранилось тепло, — и поехали.

— Не спишь?

— Не-е-е… — Тряска дробила звук, Тошкин ответ был похож на овечье меканье.

— Ну, добре. Дивись море не прозевай!

Но море он тоже прозевал. Оказалось, это не так-то просто — разглядеть его появление. Оно, сизое, сливается с сизой степью, тусклое, сливается с тусклым небом. Оно как бы переходит из одного состояния в другое. Никакой черты, никакой четкой грани, как переход от темноты к свету или от забытья к яви: раз — и уже проснулся; раз — и, глядишь, уже светло. Так и море.

— Бачишь?.. — Отец тычет коротким кнутовищем совсем в другую сторону. — Дивись сюда!

Тошка глазам своим не верит, неужели? Ему казалось, что низкое облачко, высветленное цыплячьей желтизной рассвета, а оно вон что — море. Как будто теплая краюшка кинута в то место, где земля должна сходиться с небом. Антон даже привстал на цыпочки. Держась за плечо отца, глядел и никак не мог уверовать в то, что он видит именно море. Совсем оно не такое: и размеру, и цвету должно быть иного. Верить не верил, но глаз не отрывал.

Колеса тяжело увязают в песке, лошади, сделав последнее напрасное усилие, останавливаются, тяжело дыша. Тошка прыгает вниз, бежит вдоль берега по белому песочку, который поскрипывает под ступнями, точно снег.

— Ты куда?

— А тут…

— Снимай с брички сети и все другое. Я коням замешаю.

Распряжены Тошкой, разнузданы и уже привязаны к коробу подводы, кони суют нетерпеливые морды в мешево, сладко пахнущее мукой.

Охрим же, натянув соломенную шляпу-брыль на самые глаза, наблюдает восход. Над морем, словно огромный поплавок, крашенный охрой, всплывает солнце.

— О, ты глянь, сонечко проснулось! — по-детски удивляется Баляба.

Подбив усы рукой, оглядывается по сторонам, ища сына ослепшими глазами. Антон в это время уже стоит на бочке, что возвышается в задке брички, посматривает на Петровский шлях.

— А ну, подивись, сынок, чи едут, чи не едут?

— Едут, едут! — радостно кричит Тошка, заметив вдали другие коммунские подводы.

— Вот рыбаки! — возмущается Охрим. — Полдень стоит на дворе, а они только собрались.

Потап Кузьменко, председатель коммуны, подает голос:

— Одними бычками сыт не будешь. Сперва надо в поле снарядить людей, затем уже к морю… А ты прыткий — затемно поскакал!

Всего три брички подкатило к берегу, а шуму-гаму — будто базар собрался.

Охрим по-прежнему недоволен:

— Вот так да! Вот это рыболовы, хай вас дождь намочит! Люди уже с бычками домой вертаются, а вы только до моря дотащились. Чи кони у вас погани, чи сами такие?

Коммунары посмеиваются:

— Не ворчи, Баляба, а то молоко скиснет!

Кто-то замечает:

— Балябу не чипай, он знаешь какой? Враз тебе усы обкорнает!

Охрим смеется вместе со всеми.

— Дался вам тот ус, век бы его не бачить!..

В это время Потап Кузьменко, раздевшись догола, разбежался и — эх! — с разгону головой в воду. Когда вышел на сухое, услышал обиженный голос Балябы:

— Тэ-э-э… Це не по-хозяйски. Купаться будем, як дело зробим.

Потап отфыркался, улыбается стальными зубами, трет темной рукой по белой груди.

— Вот въедлива людина!.. Ну, давай налаживай бредень. В паре с тобой пойду. Хочь?.. Хлопцы! — подал команду. — Расходитесь посвободнее!..

Через час-другой сидел Охрим Баляба на песке в мокрых подштанниках, светился лицом, запускал счастливую руку в огромную садовую корзину. В корзине вздрагивало, трепыхалось разнорыбье. Чего тут только не было! Бычки всякого размера и цвета: серые, как песок, желтовато-зеленые, черные, как в саже вывалянные. Камбалы — диковинные образины одноглазые, сплюснутые, словно их под жерновами держали. Тут и таранка вперемешку с судачком трепыхается, тут и силява — серебристо-белая рыбка азовская. Вот это да! Это улов!.. Тут уж и сказать нечего. И это только его, Балябы, да Потапа Кузьменки работа. У других хлопцев вон уже и в корзины не вмещается. Если пойдет таким манером и дальше, то к заходу солнца, верится, можно натаскать полную бричку.

Охрим уже видит, как поздним вечером, при керосиновых фонарях, на коммунской кухне бабы, вооружившись ножами, потрошат улов, сваливают разделанную рыбу в чан с рассолом. Утречком они возьмут в руки цыганские иголки и суровые нитки, будут выхватывать скользкими пальцами бычков из чана, нанизывать их на нитки, пропуская иголки через тусклые рыбьи глаза. После развесят рыбу по обоим хуторским дворам, растянут шнуры на солнце. То-то гомону будет! Пацаны станут бегать вокруг, орать беспричинно, коты и собаки поволокут по пыли рыбьи внутренности. Словом, время наступит — веселее не надо.

Антон по-щенячьи подполз к огню, который раздут дядькой Сабадырем, прилег животом на теплый песочек.

— Э, коханый! Ты, бачу, добре накупался. Белый стал, як творог. Гляди, тебя сорока схватит!

— Не-т-т-т, — стуча зубами, отвечает Тошка.

— Або чайка!

— Не-т-т-т.

Чаек, действительно, поналетело — хоть из ружья пали. Лезут, проклятые, в самое пламя, прямо из рук выхватывают рыбешку.

— Киш-кишу!.. Га-га!.. Ух, коханые!..

Дядько Сабадырь помешал картошку в ведре, погрозил ложкой в небо. Вид у Сабадыря бравый, усы подкручены тонкими хвостиками кверху, замасленная фуражка военного образца сбита на затылок. Вот только лицом не вышел. Оно узкое, морщинистое, землистого цвета. Особо выделяется у дядьки Сабадыря шея: длинная, или, точнее сказать, высокая, будто голенище. И на ней, ниже кадыка, вставлена свистула, серебристо-белая, круглая такая, с дырочкой посередке. Балакают, будто Сабадырь дышит не носом, как все люди, а через эту свистулу. В самом деле, если прислушаться, она действительно посвистывает. Дырка в горле — от германской пули. Когда дядько говорит, он свободной рукой затыкает железную дырочку — это когда говорит нормально. Но если ему скажешь что поперек, он наливается сизым цветом и как понесет-понесет. Обыкновенные слова он произносит еще при закрытой свистуле. А когда переходит на матерный язык, тут, не помня себя, начинает размахивать руками, дыра остается свободной, и из нее в это время вся ругань и выходит свистом.

Сабадырь принялся чистить бычков. Чешуя у них мелкая, обычным ножом ее взять трудно, так он что придумал: достал где-то кусочек жести, выдернул из брички расшатавшийся гвоздь, набил им дырочек в жестянке — получилась терочка. Сидит себе дядько в тени телеги, распластал бычка на камушке, чешет ему бока терочкой, обчесанного кидает на широкую лопушину, где уже образовалась из бычков целая горка. Над костром ведро подвешено. Специальной треноги не смастерили загодя, но дядько Сабадырь и тут вышел из положения — повесил ведро по-чумацки: на высоко задранное дышло.

— Пошукай дровишек, коханый!

Он каждого называет «коханый» — люб ты ему или не люб.

В Антоне он уже признал своего подручного и показал, где можно разжиться топливом. Вон в стороне, на дюнах, лежат черные коренья, штормом их туда вынесло.

— Побольше тащить? — осведомился Тошка.

Дядько приложил к горлу наружную сторону правой ладони — рука-то теркой занята.

— А я-а-ак же? Нэпрэмэнно! — Слышится это слово в его произношении с твердым «э».

— Сабадырь, как уха?

— Горячая будет, коханый, а за вкус не ручаюсь.

— Хлопцы, суши сети!

Охрим просит Потапа Кузьменку:

— Еще раз затянем!

— Шабаш! Все море не вычерпаешь.

А дядьки… ох и дядьки — ну, чисто озорная пацанва: понавязали друг другу «сухарей» — тому сподники узлом стянули, еще и водичкой для крепости смочили, тому — рукав рубахи. Сидят теперь на корточках каждый у своей одежды, развязывают зубами «сухари» и «дрожжи продают» — настыли ведь с ловлей. А сколько хохоту! И чур, не обижаться, иначе вываляют в песке — пойдешь обратно в воду.

Особенно досталось Касиму, разбитному парню-татарину, бывшему детдомовцу. Он уже губы стулить не может, а его все обсыпают песком, все вынуждают заново окунаться. У Касима слезы на глазах, но неволит себя, улыбается. Игра, будь она трижды неладная!

Наконец-то угомонились! Облепили костерище со всех сторон, кто сидит, кто на боку лежит, кто животом песок греет.

Касим стонет от удовольствия, хлебая юшку, смешит народ:

— Миска большой, брюха малый! — Затем, подкопав под животом ямку, опускает в нее живот. Теперь ему кажется все наоборот: — Брюха большой, миска малый. — Показывает Сабадырю пустую посудину, спрашивая: — Добавка имеем?

— А я-а-ак же? Нэпрэмэнно! Всей коммуне хватит! Вон какую цибарку наворотил!..

Чуть насытились — потянуло на разговоры. Василь Совыня, поджав ноги по-турецки, обвел всех прищуренными, по-птичьи круглыми глазками, многозначительно заметил:

— Чисто чумацкий табор!

Дружок Касима по Краснопольскому детдому, смуглый крепыш Семка Беловол, сводя темные брови на переносье, как всегда, всем интересуется, до всего докапывается:

— Чего их звали чумаками? Чума их ела или как?..

Взгляды обращаются к Потапу Кузьменке: ты-де голова, тебе и ответ держать. Кузьменко только руками разводит, посмеивается, глядит на Сабадыря:

— Растолкуешь?

— Нэпрэмэнно!

Громада загудела недоверчиво. Кто-то заметил:

— Сабадырь половину прибрешет!

Садовник не обиделся:

— А вот и не сбрешу! — Переменил руку на горле, задышал сипло. — Они куда ездили, коханый? — спросил как бы нехотя.

Семка поднял голову:

— Известно куда, в Крым!

Сабадырь, вытягивая высокую шею, оживляется:

— Нэпрэмэнно! А в том краю, коханый, чума завсегда пешком ходила.

— Я так и казав: чума! — обрадовался Семка Беловол.

— Подожди, не лезь поперед батьки в пекло. От чумака, коханый, чем за версту пахнет?

— Дегтем!

— Нэпрэмэнно! Чумак, чтоб не подхватить того добра бусурманского, мазал себя дегтем: прямо-таки обливал им и штаны, и сорочку. Еще и тело все натирал. — Сабадырь, окинув становище победным глазом, заключил: — Он от дегтя чумак, а не от чумы. А я-а-ак же?

Василь Совыня дурашливо завизжал, тыча локтем в Охрима Балябу, — пальцем показать не мог: крутил цигарку.

— Ось вин, глядите! Вылитый чумак. Его тесть Таран с ног до головы выкупал в дегте!

Взорвался было хохот. Но тут же хлопцы поприкрывали рты, видя, как, тяжело опираясь о колесо, встает Охрим Баляба.

— Ты у меня насмеешься до икоты!..

Совыня понял: дорого могут обойтись ему вольные слова. Потому примирительно залепетал:

— Тю, дурный. Я токо так…

Разладил компанию Василь Совыня. И уже не дружный чумацкий табор сидел между бричек у ведра с ухой, а случайное скопище незнакомых.

Море к вечеру снова угомонилось. Стало ровным, гладким, даже лосниться начало. Степь дохнула в сторону моря жаркой теплынью. Запахло медоносным буркуном, ромашковым дурманом, а особливо — полынью терпкой. Так уж устроено в природе, что с восходом солнца море начинает дышать в сторону степи, а на закате степной ветер перемогает его дыхание. Почему такое происходит, Кузьменко не знал, только думал, что все от солнца: «Бо встает оно из-за моря, а садится за степью; получается: на чьей стороне оно находится, того и сила».

Повидал он морюшко при всякой погоде. Помнит его и злым, и добрым. А тот осенний день, когда пришлось прощаться с белым светом, стал особо памятным.

…Гнали Потапа всей бандой от греческого села Мангуш, что неподалеку от Мариуполя. Гнали не по основному шляху, а степной затравеневшей колеей, ведущей в сторону моря. Руки заломлены назад, скручены проволокой, рубаха — одни клочья висят. Что ж, их сила — их воля, считал Кузьменко. Накрыли его на близлежащем хуторе. Ловко сцапали — нагана выхватить не успел. Когда вывели на крутосклон, когда море по глазам синевой ударило, заставили Потапа грызть сухой ствол одиноко стоящей акации. Жри, мол, продкомиссар. Ты за хлебцем на хутор явился — вот мы тебя и подкормим трошки. Стегали плетками, били прикладами, сапогами пинали. И, чтоб не вскрикнуть от боли, чтобы не унизиться перед палачами до жалкого стона, впился он молодыми зубами в сухое дерево да там зубы и оставил. А что было потом — спросить не у кого, только догадаться можно. Посчитали его, видно, мертвым, спихнули с крутосклона в море — и помчались дальше. А море-то и разбиться не дало, и раны остудило. Кто-то из коммунаров спросил:

— Потап Ликсандрович, а с чего наша коммуна началась?

Кузьменко кивнул на море:

— А вот с него…

— Як це так? — загалдели недоуменно.

Кузьменко показал глазами на Гаврилу Реву.

— Мы с кумом были в учредительной комиссии по созданию коммуны. Когда уже все было готово — все списки, все материалы собрали — пришлось ехать в Мариуполь за благословением, как говорится. Вы же знаете, тогда Новоспасовка была Мариупольского уезда… — Кузьменко повернулся к Реве. — В каком месяце это было, кум?

— Напровесне. Февраль кончался…

— Ну вот… А в феврале, сами знаете, какие дороги: ни подводой, ни санями по столбовой не пробраться. Решили двинуться по льду моря. Зима в январе стояла хорошая — лед вырос крепкий. Правда, уже поверх льда кое-где лужицы зарябили, но сам лед был пока матерый, ноздрей не взялся. Словом, туда доехали за милую душу. А справились с делами — глядь, погода поломалась. Отпустило, раскисло кругом. Туман упал такой, что кнута в руках не видать. Кум мне и говорит: «Не ударить ли по столбовому шляху?» Не, кажу, по глине не доползем, обчешем сани так, что до двора явимся с одним дышлом. «Нехай буде по-твоему», — отвечает. Словом, не долго спорили. Подобрали сенные объедки, напоили лошадей и гайда до дому. Правим с бугра к морю, глядим, за нами еще несколько саней путь держат: и новоспасовских, и петровских, кто приезжал на базар, кто в исполком. Ну, думаем, весело будет — вон какая свадьба собралась. Поехали. Пересвистываемся, перегукиваемся, — все ладно. А туман наваливается плотней да плотней. Но кони дорогу чуют, не понукай их, не дергай — довезут. Тут видим, новое лихо пришло — метель разгулялась. Как сыпанет-сыпанет крупой да как закружит-завертит — конец света! Вечереть начало рано. Вроде бы еще и Алтаул не миновали, а уже смеркается. Что за оказия? Сидим в санях, тулупами укутались — тепло, на волю вылезать неохота, только глаза слепит сырыми хлопьями. Занесло нас белым — сами на себя со стороны не похожи. Нет, говорю, кум, надо пройтись, дорогу прощупать. Что-то кони тревожно всхрапывают, неохотно вперед ступают. Не влететь бы в прорву. Видим, петровщане нас обгоняют, нахлестывают лошадей, понукают в три лопатки. Вот обошли, скрылись в замети. Вдруг слышим: «Рятуйте! Помогите!» В общем, торопились вслепую — угодили в разводье. Оказалось, кони перемахнули с ходу широкую трещину, а сани плюхнулись в воду. Они, сани-то, и коней затем втянули. Не знаю, как там что было дальше, а только прибежали мы на голос — ни саней, ни лошадей… Один из седоков, оказавшись в воде, успел из кожуха да из валенок выскочить: легкий стал, потому и на лед выбрался, а двое остальных так и ушли вниз. Положили мы этого одного в свой короб, тулупом привалили, стонет от пережитого ужасу, лихоманка его бьет. Стоп, думаем, вперед пути нет. Надо держать правее, прибиваться к берегу. Не едем, а пеши двигаемся. Я коней взял под уздцы, веду, а кум шагает сзади, держась за сани. И вот мои вороные как упрутся коваными копытами, как захрапят пужливо. У меня мороз по затылку. Слышу, впереди волна похлопывает, от нее даже пар встает. Так, думаю, нема, значь, берега. Остальные сани за нами двигались. Мы назад — и они поворачивают оглобли. Мы вбок — и они туда же. И кругом, оказывается, вода. Вот такие-то, значь, голенища… — Кузьменко выдохнул тяжело, принялся крутить цигарку.

Тишина наступила редкостная. Только слышно, лошади сено — хруп-хруп, хруп-хруп.

У Антона пальцы похолодели. Видится ему ночь, льдина, на ней сани с людьми. Как им быть, куда податься? И всего больше жалеет он дядьку Потапа. Что с ним случится? Хотя дядько Потап вот он, у потухшего огня, его можно за колено потрогать, но этот не в счет. Этот вроде бы другой. А вот что будет с тем, которого на льдине носит?..

Уж который раз рассказывает разным людям свою историю Кузьменко, все страхи по многу раз пережиты. Кажется, чего еще волноваться? А вот поди ж ты, не может говорить спокойно. Он смущенно улыбается.

— Не сладко пришлось, хлопцы, совсем не сладко… Неделю по морю скитались. Несло нас то в одну сторону, то в другую. И там вода, и там вода. Сперва жевали, что в торбах оставалось: хлеба окраец, цыбулина, шматок сала. Потом зубы положили на полку. Сами-то ладно, а кони как? С конями плохо. Подобрали они все, что можно. Смотрим, за сани принялись: грызут дерево — глядеть жутко. Распрягли мы их на всякий случай, вольно оставили. К людям жмутся, подрагивая телом, и так на тебя смотрят жалостливо, что не знаешь, куда глаза спрятать. И думаешь себе: «Нам-то, дуракам, так и надо, потащились морем, вместо того чтобы земли держаться. А за что кони страдают?»

На четвертый день льдина как лопнет — точно громом ударило. Прошла трещина посредине, и начали половины расходиться. Мы стали на большой кусок перепрыгивать. Когда люди перешли на одну сторону, а сани и кони остались на той льдине, кто-то догадался взять дышло в руки и отпихивать этим дышлом одну льдину от другой. Лошади, почуяв беду, просто-таки взвыли, как заржут-заржут не своим голосом. Да как маханут через промоину — ну, думаем, всех нас потопят. Пока обошлось. А есть нечего. Дошло до того, что шлеи сыромятные пожевали: и люди их жевали, и кони… А лед все подтаивает, ломается. Прыгали с одной льдины на другую. Еще пятерых лошадей потопили. Грех взяли на душу: сами помогли им потопнуть. Но что поделать? Не мы их, так они нас. Один Воронок остался, тянется к моему ремню, которым шинель подпоясана, лижет. А, думаю, что его беречь, если всем нам скоро будет темна хата! Снимаю, отдаю коняке. Обрадовался, враз сжевал.

Последнюю ночь, помню, провели на ногах: уже ни сесть, ни лечь невозможно — водой захлюпывало. Ну, считаем, все. Сбились до кучи — плечо в плечо. Прижались друг к другу, чтоб потеплее. Воронок тоже голову свою между нашими просунул. Вздыхает, как равный брат по несчастью. Вот она и могила…

Потап снова умолк; у него потухла цигарка. Все следили за тем, как он голой рукой выискивает в пепле уголек. Раскопал, дунул на него — уголек заалелся, прилип к недокурку.

— Могила, значь… Но нет, не надо прежде времени панихиду заказывать. Услыхали мы, что бы вы думали? Петуха! Точно глас божий подан был. Кукарекает, чуем, в темноте — верите, аж слезой по глазам ударило. Земля! Крик, гвалт подняли. Из последних сил глотки надрываем. И Воронок старается, всех своим ржанием перекрывает. Заметили мы, просыпаются люди, огоньки кое-где раздули. Собаки брехом зашлись. А где мы — не понять: чи в Крым нас пригнало, чи, може, на Тамань выкинуло. А то, возможно, поносило по морю да к своему же берегу и притулило… Горланим: «Спасите!» Ждем, пока подойдут к нам на лодках или баркасах. Но оказалось, лодки тут без дела: сидим на мелководье — не глубже, чем по пояс будет. До земли добирались вброд, как раз около Темрюка.

5

Говорят, счетовод Кравец во время утренней гимнастики гирей крестится. Так это или нет, но похоже на правду. У Кравца под кроватью действительно стоит двухпудовик. А раз стоит — значит, для чего-то он нужен! Не орехи же им колоть!

Кравец — моложавый, стройный. Гимнастерку на талии перехватывает ремнем удивительно туго, и от этого становится таким тонким, даже боишься, как бы не переломился. Лицо у него всегда розовое, гладкое, но ничего на этом лице приметного нету, разве что глубокая ямка на подбородке. Она одновременно и красит Кравца, и создает ему неудобства. Дело в том, что Кравец любит часто бриться. Бритва у него, уверяют, знаменитая — шведской стали. А вот эта самая ямочка становится всегда поперек дороги: начисто ее никак не выскрести — ни носком лезвия, ни пяткой не возьмешь. Лицо получается, можно сказать, чище зеркала, а в ямке все чернеет.

И еще часы есть у Кравца. Получены они за безупречную службу, о чем и надпись гласит, выгравированная на нижней крышке. По этим часам, считай, вся коммуна живет. То и дело бегают к нему справляться о времени. Кравец, когда занят делом, часы в кармане не держит. Он их вешает за цепочку на гвоздь: пришел, посмотрел и уходи, не мешай работать.

А работа у Кравца важная и сложная. Все надо подсчитать, все взвесить, все записать: куда, кому, сколько, чего. Он и в армии, отбывая действительную службу, на учете сидел. Там и выучился счетоводству. Для коммуны теперь оказался человеком самым необходимым. Без него даже Потап Кузьменко слепой. Кравец все знает, все помнит: и убытки, и прибытки. Видит, куда какая копейка закатилась. Без него бы неизвестно что и делали. Он же и в банк за ссудой едет, он же и товар для коммунаров получает.

Да вот только вчера привез из города несколько рулонов материи: и миткаля, и бязи. Все это богатство сложил в своей комнатухе-каморке. Куда только все поместилось! Там ведь и так не повернуться. Кровать, да стол, да их трое: Кравец и жена с грудным дитем. Предлагали ему квартиру попросторнее — отказался. При хуторской стесненности, говорит, и эта роскошь. Дверь из комнаты счетовода выходит в небольшую залу. В нее еще две двери выходят: из комнат председателя Кузьменки и завхоза Косого. А после двери Косого тянется длинный коридор, в который еще много других дверей выходит. Если собираются сборы, сюда столько народу сходится, что зала всех вместить не может. Некоторым приходится стоять в коридоре.

Набилось коммунаров в залу — ногу некуда поставить. Одеты кто во что: этот в серяке, тот в свитке, третий в брезентовой куртке, четвертый поверх простого пиджака башлык накинул. И шапки тут, и картузы, и брыли соломенные. А всего больше — платков. Несколько пацанов, и Тошка среди них, терлись у стола, мешали. Кравец нашел им подходящее место: поднял и посадил на шкафы, что стоят в ряд у глухой стены.

— Сидите там и не пикните!

Хорошо получилось: и людям стало просторней, и мальчишки довольны — сверху и виднее, и слышнее.

А собрался сюда народ все из-за той же материи, которую из города привезли.

У большого стола стоят двое: председатель и счетовод. Кравец фамилию выкликает, Кузьменко бязь-миткаль отмеряет. Ловко у него получается, орудует аршином умело. Накладывает витки, накладывает, и вдруг на последнем — стоп. Надрывает ткань о медный острый наконечник аршина, затем смело обеими руками хвать ее пополам — ахнуть не успеешь, как кусок уже в твоих руках. Народ удивляется:

— Чистый приказчик!

Кузьменко посмеивается, высвечивая тусклыми зубами, потряхивает темным с проседью чубом.

— Приказчик не приказчик, а в лавке крутился.

Какое-то время он действительно работал мальчиком на побегушках у местного купца-богатея со знаменитой фамилией Суворов. В самом центре Новоспасовки стоит огромный кирпичный домина, крыша железом крыта. Купца теперь нет, а дом коммуне передан. Там живет часть семей, так как всем места не хватает на хуторе. Там и общежитие коммунское для школьников. Маслобойка, кузница, сарай, куда на зиму молотилку и веялку отвозят, тоже там. Да если уж все говорить, то оттуда, из дома Суворова, коммуна-то, собственно, и началась. На хутор она после переехала.

— Не натягивай, Потапе, не натягивай!

— Честь по чести, как всем!

— Пускай послабже!

— Ишь ты, а другим что?

— Да тихо там! — кричат из коридора, боясь прослушать свою фамилию.

Суматоха поднялась, толкотня. Каждому охота пробиться вперед. Кузьменко кинул аршин на стол.

— Или вы угомонитесь, или я лавочку закрываю!

— Читай по алфавиту!..

Счастливцы, у кого фамилия на раннюю букву начинается, уже пробивались к выходу — потные, с раскаленными лицами, прижимая к груди простенькую, но дорогую для них материю.

Рулоны постепенно таяли, худели. Жена Потапа Кузьменки, рыжеволосая, в густых конопатинах Катря, с ужасом поглядывала то на рулоны, то на аршин, который летал птицей в руках ее мужа, то заглядывала в самый рот Кравца, беззвучно умоляя его выкликнуть наконец-то ее фамилию. И вот он выкликнул. Катря кинулась к столу, но Потап осадил ее взглядом. Кравцу же сказал:

— Читай дальше! Руководство получит опосля.

Люди промолчали. Они видели: неловко председателю отмерять себе товар в то время, когда еще добрая половина громады с нетерпением дожидается своей очереди. Они хорошо знали Потапа и понимали, что иначе он поступить не может.

И вдруг стало непривычно тихо. Всех сковала неловкость. Люди почувствовали: что-то случилось, произошло что-то необычное. Потап Кузьменко даже сам ужаснулся: считай, три семьи осталось без мануфактуры. Он смотрит на Кравца, как бы ища в его глазах ответа. Но что скажет Кравец? Чем поможет? Получал все как следует. Все считано-пересчитано, мерено-перемерено. Видать, сам председатель попускал каждому помаленьку — вот и пришел к печальному итогу. Завхозу Косому, правда, остались куски от штук, кое-что из них сострочить можно, а председателю и счетоводу — один голый аршин. Кузьменко крутит-вертит его в руках, но ответа не находит.

Жена счетовода, смуглая тихая гречанка, уткнулась горбатым носом в детское одеяльце — держала ребенка на руках, — всхлипнула и удалилась в свой закуток. Но Катря Кузьменчиха человек иного склада. Она вырвалась на середину залы, растрепала рыжие лохмы, разорвала кофту, оглушила собрание воплем:

— Грабители-и-и!.. Сатаны!.. Нате последнее! С кожей сдирайте!.. Троих детей по миру пустили! Голые под лавкой сидят, не в чем на люди показаться!

— Катря, опомнись! Сдурела?.. — Кузьменко вскинул руку с аршином, пригрозил жене.

Но та зашлась пуще прежнего:

— Хай пощезнет ваша коммуна! Що она мени дала? Хай сгорит, проклятая, провалится сквозь землю, и вы все вместе с нею! — И сверх всего добавила такие слова, которые, ей-право, не каждое ухо выдержит.

Потап даже задохнулся от обиды, от оскорбления, которое Катря нанесла коммуне. При чем же здесь коммуна? Ну пусть корит его, Потапа. Он виноватый, он семью оставил без товару. Пусть сорвет зло еще на ком. Но марать коммуну!.. Коммуны не смей касаться. Коммуна дорого досталась: на нее много крови истрачено, о ней много дум передумано. И если теперь Кузьменко ее не защитит пусть даже от родной жены, если теперь он коммуну на ситец променяет, — грош ему цена!

— Га-а-а!.. Уже коммуна тебе в глотку не входит?! Ось я пропихну!

Сорвался Кузьменко. Кинуло его сам не помнит куда. Побил-поломал о Катрину спину сосновый аршин, сорвал с ее плеч остатки одежды. Что бы еще натворил, неизвестно. Спасибо, мужики не допустили дальнейшей расправы. Заломили руки за спину, выволокли его на волю…

6

Снаряжали арбы ехать за сеном на Волчью балку. Подняли бывших детдомовских парней и девчат ни свет ни заря. Еще, как говорят, черти «навкулачки» не дрались, еще темно, хоть глаз выколи, — а ты хомутай коней, запрягай в арбы и чтобы к обеду был на хуторе с сеном. Иначе нельзя: идет молотьба, скотина — волы, лошади, верблюды, даже ослики — день и ночь в работе, не покорми ее как следует — не потянет. В общем, приказано: одна нога здесь, другая там!

Детдомовцы первым делом подались на кухню: на голодный-то желудок как в дорогу отправляться? Но на кухне пусто. Известно, час ранний, что там может быть? Разве что только хлеб. Взяли по куску, щедро посолили, жуют всухомятку. Не дело вроде. Тут же, не сговариваясь, подались к тетке Насте, знали, что она возле коров дежурит, может, чего придумает. Замечали детдомовцы ее доброту к себе. Если тетка Настя на кухне — всегда что-нибудь в руки сунет: то мосол даст, то пирожок с картошкой. Если тетка Настя, скажем, в саду работает, то обязательно сливой или грушей в первую очередь наделит детдомовца. И слово нужное скажет, и руку на плечо положит. Такая уж у нее слабость. Бывает, кто заметит: «Зачем балуешь?» — ответит: «Они ж без батька, без матери — некому их по головке погладить!..» Правду сказать, бывшие краснопольские детдомовцы уже вышли из того возраста, когда по головке гладят, но для старших они все-таки остаются детьми.

Впереди Касим, за Касимом Семка Беловол, за Беловолом Дуня, за Дуней Вася Совыня и еще семеро. Только Настя Баляба наладила фонарь «летучая мышь» — они тут как тут.

— Тё, на Волчью едем. А есть хочется, аж кишки слиплись!

— На тебе, я тут при чем? Идите в столовку!

— Только оттуда. Вот дали по шматку хлеба, приварка, говорят, нема.

— Шо ж мени с вами робыть? Вез ножика режете. Вы ж, анцыболоты, знаете, шо утрешнее молоко малым детям положено… — Подумала-подумала и рукой махнула: «Будь шо будет! У детей матери есть, чем-нибудь нагодуют. А детдомовцы ж едут в такую дорогу — невыспавшиеся, продрогшие…»

Отдала Настя почти весь утренний надой. Ох и напились детдомовцы молока — за всю свою жизнь столько не видели. С отяжелевшими животами ввалились в арбы, погнали их на Волчью балку.

А на хуторе — скандал. Пришли жинки с глечиками в столовку, а там всего-то молока — по ложке на семью. Ну и заварилась каша! И Косой здесь, оставшийся после скандала с дележкой мануфактуры, после разбирательства дела Потапа Кузьменки, учинившего самосуд над женой, за председателя, и Кравец-счетовод в столовой, и правление в сборе. Распекают Настю за самоуправство, грозятся из коммуны исключить. Настя выступила наперед, сдернула платок с головы.

— Выгоняйте, не дуже заплачу. Як шо не по правде робите, то и коммуна мне не дорога. — Вытерла губы платком, чуть задумалась, затем снова всех перекричала: — Ваши дети не попухнут с голоду! Борщом накормите. А тех, сирот, зачем унижать? — Даже всхлипнула от подкатившей обиды. — Затемно к черту на кулички погнали, а поесть не дали! Это по-коммунски чи по какому робите?

Кто-то подзадорил:

— Так их, Настасья! Гаря-гаря! — науськивал в шутку.

Развеселился народ, поддержал Балябиху:

— В сам деле! Что винить ее? Не себе взяла. Голодными отправлять людей на работу — тоже непорядок!.. Кузьменко бы не одобрил!

— Шо Кузьменко? Где он, твой Кузьменко? Из партии исключенный твой Кузьменко!

Вот уж не к месту был упомянут. Притихли вдруг коммунары. Всю их веселость как рукой сняло.

Завхоз Косой подбил окончательный итог:

— Ответ будешь держать на собрании. Вечером приезжает секретарь райпарткома Сероштан — тогда и ответишь.

В белом полотняном костюме, в хромовых широконосых сапогах стоял Сероштан посредине хуторского двора, окруженный коммунскими мужиками. Начисто выбритая его голова поблескивала туго натянутой смуглой кожей. Впереди себя он держал обеими руками широкополую соломенную шляпу — обыкновенный крестьянский брыль, только с лентой по тулье, — покачивался с пяток на носки. Вокруг одни мужики, баб не видно. Сероштан о чем-то их расспрашивал. Отвечали те, кто посмелее да поречистее.

На высоком цементном крыльце появились двое: Настя Баляба и приехавшая с Сероштаном на рессорных дрожках заведующая Бердянским женотделом Зимина — женщина крупная собой, даже могучая. Голос у нее тоже видный: заговорит — далеко слыхать. Встряхнув коротко подстриженными волосами, повязав голову красной косынкой (в женотделе все в таких косынках бегают), Зимина прямо с порога затрубила:

— Вот тебе, товарищ секретарь, и делегатка. Гляди, какая красавица Настасья Яковлевна, а?

— Пока не вижу. Издали разглядеть трудно.

Мужики затоптались оживленно, закосили глазами.

— У, Настя — баба с перцем. Бедовая!

Сероштан кивнул, еще и шляпой показал на рядом стоящего Косого:

— А вот руководство ее осуждает. Она, дескать, общему порядку не подчиняется.

Косой вроде бы стал оправдываться:

— Конечно, если насчет молока… А так — молодица справная: хоть у молотилки, хоть возле скотины поставь.

Зимина подвела молчаливую Настю к секретарю райпарткома. Сероштан подал широкую ладонь, поздоровался. Настя вконец растерялась: «Что тут говорить, куда очи девать?»

Странный у нее характер, у Балябихи: то бывает смелее смелого, на любого наступает, а то замрет сердцем, обомлеет, стоит безответная, покорная — хоть веревки из нее вей.

Правду сказать, сейчас она не от робости — от неожиданности онемела. Не многолюдье ее смущает и не высокое начальство, а то, что так вдруг все повернулось: с утра ее из коммуны выталкивали, а к вечеру в делегатки наметили.

…Сразу же по приезде собрала Зимина коммунарок посоветоваться. Рассказала о том, что в Бердянске женщины-работницы организовали добровольное общество «Друг детей». Выразила надежду, что крестьянки помогут работницам в их добром начинании. Совсем не лишним посчитала напомнить, что в стране развелось много беспризорников. Оставленные на произвол судьбы, дети занимаются кражей, хулиганством. Это гибельно для общества, сказала она. Общество не будет здоровым до тех пор, пока не справится с данной болезнью. Подведя, что называется, необходимую теоретическую основу, Зимина перешла к практическим выводам:

— Организация «Друг детей» должна быть широко разветвленной. При коммуне необходимо создать одну из ее ячеек. Прошу выдвинуть активистку, которая начнет создавать ячейку. Прошу также избрать кандидатуру на съезд общества.

Женщины сперва начали переглядываться, а потом в один голос заявили, что самой подходящей будет Настасья Баляба.

— Бывших детдомовцев дуже голубит. Молоко от наших детей отрывает — им отдает!..

Коммунарки рассмеялись, видно было, что простили Настю. Ну, вот и спасибо им!

К тому времени вернулись парни и девчата, ездившие на Волчью балку за сеном. Беда, натворили переполоху! Услышали, что тетку Настю, их заступницу, привлекают к ответу, ворвались на собрание с батогами:

— За что ее судите?!

А им взяли да и объяснили, что, мол, их тетка Настя выдвигается делегаткой. Поедет в самую столицу город Харьков на Всеукраинский съезд добровольного общества «Друг детей».

Вот как дело обернулось!

7

Балябина квартира опустела. Разъехались-разлетелись кто куда: самого малого Балябу — Тошку — еще в сентябре в село отправили. В школу бегает Тошка, живет в каменном доме, спит по-барски: на железной кровати общежитейской; Настасья Яковлевна, делегатка, укатила по железной дороге в столицу республики; Охрим Баляба, глава семьи, тоже отбыл. Повезли его сегодня на мягко-рессорной председательской тачанке аж в самый Мариуполь на курсах учиться. Выпала Охриму доля — стать трактористом.

Но не лежит душа у Охрима к железу: и жесткое оно, и холодное. Дерево — другое дело. Возьмешь в руки доску или чурку какую — и уже видно, куда ее можно приспособить, какая из нее получится польза. Топориком тюкнул, рубанком обтесал — и готово. С ней и руке славно, и душе спокойно. А железо — ой-ой! Столько надо силы, столько ума — где только и взять! Полбеды бы, коль в кузницу б брали, а то ведь на трактор. Там и керосин, там и бензин… А ну крутнешь что не так, поломаешь что — чем тогда расплачиваться? Волосьев на голове не хватит за все рассчитаться. Эх, Охрим, Охрим, пропащая твоя душа! Как было до сих пор любо: взял вилы в руки — знаешь, что ими делают, взял ярмо — знаешь, как его на воловьей шее пристроить. Потому что с малолетства ко всему приучен, ко всему прирос душой. А железяка?.. Хорошо бы случилось неожиданное, или курсы вдруг закрыли, или трактора куда подевались. Вернулся бы домой и целый, и невиноватый!

Жаждет Охрим чуда, прямо-таки молит господа, чтобы выручил. Но все напрасно. Жизнь, она движется своим чередом, и чему быть — того уж не миновать.

8

Село Новоспасовка находится между Мариуполем и Бердянском. До первого верст шестьдесят насчитывают, до второго только двадцать набирается, да и то если ехать горой, через немецкую колонию Нейгофнунг (ее еще называют Ольгино). Лежит село на большом тракте, который начинается от Ростова и тянется до Одессы. Нельзя сказать, чтобы путь этот был столь же прославлен и той же значимости, как, скажем, старая Смоленская дорога, по которой Наполеон шел на Москву, или как Владимирка, по которой в Сибирь каторжников гоняли. Не сравнить его, конечно, и с Большаком, ведущим из северной столицы в Белокаменную. Да, это истина. Но, однако, преуменьшать значение нашего шляха не следует. На нем, кроме городов названных, лежат еще и Таганрог, и Ногайск, и Мелитополь, и Херсон, и Николаев. Замечаете, какая немаловажная цепочка вдоль обоих морей — Азовского и Черного — протянулась? И Новоспасовка в этой цепочке — пусть малое, но звено. Лежит она пока никому не известная, на одном меридиане с Москвой, и время здесь московское, и ветры, что в Москве, если посильнее подуют, сюда доходят. Степь вокруг Новоспасовки голая, бесприютная, одним словом, настоящая, а потому и знаменитая: о ней даже песни сложены. Правда, она не так уж и однообразна, как о ней думают некоторые. По ней бегут с севера на юг реки, такие, как, назовем, Кальмиус, с притоком Кальчик, вошедшим в историю под именем Калки. А где-то там, западнее Берды, река Молочная протекает. Холмы по степи поднялись, словно застывшие волны. Могилы сарматские раскиданы, казацкие курганы, да еще каменные бабы — безмолвные степные божища, многое видевшие на своем немалом веку.

Так вот о Новоспасовке…

Не лишне заметить, что Новоспасовка хоть и стала казацкой станицей, хоть и гордится своим славным прошлым, все же основана она не казаками, а простым беглым людом. Крепостные крестьяне села Гончарихи, что на Полтавщине, убежали от панской воли, добрались до сих мест да и обосновались. Поставили беглые первый курень, отслужили молебен. Дело происходило в августе 1805 года, как раз на Спас, когда яблоки святят.

А казаки позже к новоспасовской славе примазались, спустя этак лет двадцать пять. Но они народ с гонором, им слова поперек не скажи, считают себя основателями. Возьмите Якова Калистратовича Тарана, он так прямо и заявляет:

— Казацкий корень в основе. А вы, Балябы, — рохли, так себе, сбоку припека! Вы голота, бурлаки безземельные. Куда вам с нами равняться, у нас вон какие наделы!..

Через сотню лет после основания в Новоспасовке уже насчитывалось десять с половиной тысяч жителей (в ином городе столько народу не наберется!), а земля оставалась все та же, и находилась она в руках все тех же фамилий: у Решетиловых да Гладковых, у Шаповаловых да колонистов Шолей. Еще и церковь двести десятин держала. Только после революции, по закону от 5 февраля 1920 года, стали выделять на каждого едока по две с небольшим десятины. Но и тут необходимо заметить, что выделять-то выделяли, а вот как их поднять — кто подскажет? У бедноты ведь да батрачества ни вола, ни коня, а самому запрягаться в плуг — не та слава.

Тут-то и родилась коммуна. Дали ей панский хутор и двести пятьдесят гектаров лучшей земли, государственные кредиты выделили — живи да работай!..

9

При выезде из Бердянска, у переезда, остановились дрожки. Здесь развилка путей, которыми можно достичь Новоспасовки. Их два. Один путь отклоняется вправо, ведет через полотно железной дороги, через поселок. Он поднимается на гору полого. Другой — левее, подъем здесь круче, дорога лежит через Кенгес и немецкую колонию Нейгофнунг — через Ольгино.

На дрожках — секретарь райкома Данила Сероштан в неизменном белом костюме, в сапогах с бульдожьими носами и председатель райисполкома Волноваха. Одет Волноваха, на первый взгляд, просто: обыкновенный темный костюм в едва обозначенную серую полоску, старые ботинки. На голове довольно поношенная кепка, не то что Сероштанова белая шляпа с темной лентой по тулье. Но вот что особенно отличает Волноваху от Сероштана и от других — так это краги. Они словно литые, плотно сдавливают икры ног, поблескивая коричневым лаком; видавшие виды ботинки Волновахи кажутся, при таком блеске, жалкими. Почему-то думается, что именно они, краги, придают Волновахе вид человека прямого и решительного.

У переезда происходит заминка. Сероштан, сидящий по правую сторону дрожек, натягивает вожжи, показывает тонким кнутовищем в сторону поселка. Волноваха склоняет спутника ехать через Кенгес. Он даже привстал на подножке, указал рукой в сторону крутого подъема. Может, он и прав. Дорога там накатанней, прямее, ни ям, ни глубоко врезанной колеи. Преодолеешь подъем — и катись в свое удовольствие. Правая дорога менее удобна, Сероштан это понимает, но она ведет через хутор, через коммуну «Пропаганда». И если говорить все, то необходимо заметить, что болит у Сероштана душа по коммуне. Значит, никак он ее, свою боль, объехать, оставить в стороне не может.

За поселком открылось чистое поле. Дохнуло сухим октябрьским ветерком, доносящим запахи поздних трав, вялый горьковатый душок темного подсолнечного будылья. У обочин кое-где клубятся невысокие кусты маслинки с гроздьями пряно пахнущих мелких плодов. Маслинка, которая даже в позднее время не торопится сбрасывать свой серебристо-белый лист, еще дышит летом. Да и впрямь — еще лето стоит на дворе. Небо открытое, чистое. Свободно поднявшееся солнце припекает щедро.

Отсюда, с возвышенности, взору многое доступно. Посмотри в правую сторону: втянувшийся под гору Бердянск вымахнул в море длинную узкую косу. У самого основания этой косы белеют корпуса курорта, водонапорная башня-минарет устремила головку-маковку в небо. Открытое море словно на дыбки встало, поднялось высокой стеной — как, думаешь, только вода не прольется? Впереди низкой разложиной показалась Новая Петровка, а вон и Старая уже открылась. Речка Берда ее светлым ремешком полуопоясывает. Выше по течению реки в прозрачном туманце горит пожелтевшими тополями коммунский хутор. За ним еле угадывается Новоспасовка.

Фух ты, даже припекать начало, и впрямь лето возвращается. Сероштан, не выпуская вожжей, сбивает левой рукой шляпу на затылок. Правую, с кнутом, держит на отлете. Светло-серые в яблоках жеребцы идут весело. Их подхлестывать не требуется, но показывать кнут не мешает.

Подсохло после по-летнему теплых дождей. Ярко вздыбились зеленя. Но осень все-таки подала свой знак. Не ветром подула, не тучей землю омрачила. Нет, она кинула с высокого поднебесья журавлиное курлыканье. Оба — и Сероштан, и Волноваха — подняли головы, долго следили за удаляющимся, едва различимым в блеклом небе клином. Тоскливым холодком окатило обоих.

Сероштан гмыкнул, полез в нагрудный карман за папиросами, угощает Волноваху. Волноваха мотнул головой. Открывает свою «партабашницу» — жестяную коробочку из-под леденцов, — скручивает цигарку потолще.

— К весне надо скликать народ в коллектив! — объявляет как давно решенное Волноваха. — Не то, помяни мое слово, кулаки возьмут дело в свои руки. — Он показал цигаркой, зажатой в руке, через плечо, назад, в бердянскую сторону. — А нэпманы — видишь что вытворяют? Какая меркантилья процветает, видишь? Они нас так опутают, что, боюсь, из их тенет не выберемся.

— Слепой я, что ли? — Сероштан недовольно качнул головой. Они у него, эти лавочники, всегда перед глазами, и колбасники, и галантерейщики, и кондитеры. Налогами их так было прижали — верилось, вот-вот пить запросят. Но где там! Выплачивают все до копейки и, смотришь, вдвое против прежнего разрастаются. — Не торопись, Петро Маркович. Давай-ка сначала коммуну вынянчим. Коммуна пример должна показать. Потом и за коллектив проголосуем. — Сероштан поднял кнут, погрозил им в воздухе, вздохнул сокрушенно: — Эх, Кузьменко, Кузьменко, сукин ты сын, какую бузу заварил!

— Круто взяли, — заступился за Потапа Волноваха. — Всыпать надо было, это — да. Но чтоб исключать — несогласный. Ты знаешь, что это за боец! На нем живого тела не осталось — боками своими Советскую власть ограждал.

У села Макорты дорога круто устремляется вниз. Здесь начинается спуск. Он-то и прервал разговор.

— Тпру, скаженные! — Сероштан, изо всей силы натянув вожжи, осаждает жеребцов. Жеребцы останавливаются с неохотой. Стуча удилами, всхрапывают, жадно дышат, как бы принюхиваясь к сырому ветерку, потягивающему снизу, от лимана.

Седоки сошли с дрожек. Передав вожжи Волновахе, Сероштан освободил железную цепь, намотанную на дрожину, накинул цепь на колесо, закрепил ее концы на грядке дрожек, сделав таким образом колесо неподвижным. Тронул лошадей. Заторможенные дрожки начали спокойный спуск. Заднее правое колесо, шедшее юзом, оставляло после себя лоснящийся след. Волноваха и Сероштан, взявший снова вожжи в свои руки, шагали рядом с дрожками, оставаясь каждый на своей стороне. Сероштан только теперь ответил:

— Не за то цыгана судили, что кобылу украл, а за то, что жеребенка оставил! — вспомнил он расхожую поговорку.

— К чему такая прибаутка? — Волноваха повернулся к секретарю райкома, шевельнул рыжими кустами бровей, уставился на него темными провалами глаз.

— Не гляди так, Петро Маркович! Шутка, может, и не совсем удачная, другая на сей момент не подвернулась. Но что же получается? По большому делу — герои, а в мелочах теряем разум. На жену с кулаками бросился. Это, казалось бы, малое дело видел как разрослось? Дискредитация нового образа жизни! Таким манером мы отпугнем народ. — Сероштан поиграл кнутом. — Жаль мне его, барбоса. Наш, вижу, до последней судороги. — Затем, как бы извиняясь, признался: — Сам же я его надоумил ехать в Цэка.

— Ты?! — Волноваха даже остановился. — Убил человека, а после пожалеть вздумал?..

— Уразумей, Петро Маркович, иначе нельзя. Райком должен поступать по всей строгости — это линия, принцип, другим руководителям наука, чтобы в порядке себя содержали. Ну, а Цэка спустя какое-то время, учтя чистосердечные раскаяния, может и пересмотреть дело, вернув нам таким образом нужного человека.

— Двурушничаешь?!

— Нисколько! — Сероштан откровенно поглядел председателю исполкома в глубоко запавшие глаза.

Тревожно в Новоспасовке. Слухи всякие, недомолвки ходят. Рассуждают кто во что горазд. Есть разговор, будто новая власть всю свою опору возьмет на крепкого хлебороба, зажиточного крестьянина, умелого хозяина, который и землю довести до ума может, и скотоводство наладить. А есть разговор, вроде беднота будет в чести. Почнут сгонять имущих с земли и все отдавать неимущим — коммуна тому самый близкий пример. А то еще уверяют, артели такие пойдут, где соберутся Тимоха да Явдоха и ну друг на дружке верхом кататься. Другие утверждают, что пригонят невиданные машины, которые и пахать, и сеять, и косить, и молотить могут и, заодно, в город зерно возить. И потечет золотая пшеничка мимо селянского двора, мимо голодного рта, а куда — одному богу известно! Смутно у каждого на душе.

Листовки рукописные полетели по дворам. Листовки те пишет сильно набожная секта. Она грозит коммунистам-антихристам страшным судом.

Чем смутную волну погасить?

Председатель волостного исполкома Мостовой собирает членов Совета, призывает бороться с паникой и провокациями. И комбедовцы начеку, и члены товарищества «Совместная обработка земли» — «созовцы». Но сколько их? Капля в море. Какая им вера?

Сегодня Мостовой с утра разогнал посыльных, приказал, чтобы под вечер актив был в волости: гостей ждем из района.

На самой середине исполкомовского двора стоит цементированный бассейн, в который собирают дождевую воду для питья, для мойки полов, для иных прочих надобностей. Над бассейном — крутилка с ручкой, на крутилке веревка намотана, к веревке ведро пристегнуто. Тут же, на срубе цементном, эмалированная литровая кружка стоит. Дядьки подходят, прикладываются к кружке, выпивают по полной, смачно покрякивают, вытирая усы, садятся у бассейна на корточки, шутят, делятся новостями, передают слухи.

— Кум, шо так богато пьешь? Чи сала наелся, чи шо?

Кум горько сплевывает.

— И где оно, то сало? Уже и запах его позабыл!

Одеты кто во что: тот к серяке, тот в брезентовой куртке, тот в накидке из дерюги. И обуты не по сезону, а, скорее, по карману.

— Катречко, шо так рано валенки натянул, боишься захолонуть?

Катречко, весь заволосатевший, отвечает не вдруг. Долго скребется в бороде, сбивает на ухо облезлую шапчонку, глядит с недоверием на свои ноги: может, и вправду на них каким-то чудом оказались валенки. Но чудеса случаются только со святыми, а Катречко — обыкновенный грешник. Ноги его, никогда не знавшие валенок, как всегда обуты — трудно разобраться — не то в постолы, не то в черевики. Сам он их называет шкарпетками. В шкарпетках он и по снегу, и по пыли.

Бедняка, говорят, греет не шуба, а шутка.

Катречко открывает рот в улыбке, медленно выталкивает оттуда слово за словом:

— Дивлюсь, Василь Гупало у валенках, дай, думаю и себе надену!

Шутка удалась. Мужики всласть хохочут. А Василь только переминается с ноги на ногу, почесывая булыжины выстеленного камнем двора голыми ступнями.

Смех смехом, но в голове у каждого торчит одна думка. Кое-кто ее вслух произносит:

— Что будет, до чего дойдем?..

Каждому хочется надеяться на лучшее. И «созовцы», и комбедовцы — каждый во что-то верит. Если бы нет — то давно бы оставили свою гуртовую затею с обработкой земли, с помощью неимущим.

Когда дрожки, на которых сидели Сероштан и Волноваха, показались во дворе, мужики мигом повскакивали на ноги. Распрягли лошадей. Дрожкам заломили дышло вверх, подкатили их передком к стене сарая.

Зал для сходок вмещает народу немало. Раньше на сходках сидеть не принято было, потому скамеек не держали. Сейчас иные времена: можно было бы и посидеть бедняку, но, вишь, скамеек до сих пор не раздобыли, стоять приходится. Мужики сами себя утешают: ничего, ноги свои, не купленные.

На сцене за большим столом, покрытым скатертью темно-вишневого цвета, сидят трое. Один из них, Мостовой, открывает собрание:

— Граждане актив и беднота! До нас приехали из району Сероштан и Волноваха — вы все их добре знаете, — чтоб решить, какую нам держать линию в дальнейшем. Я предлагаю заслушать сперва товарища Сероштана. Вот такая моя пропозиция!

Секретарь райкома поднялся, потрогал пуговицы нагрудных карманов белого глухого костюма, отодвинул в сторону лежащую перед ним на столе соломенную шляпу, будто она ему мешала. Устранив это, как показалось, последнее препятствие, он тихо начал:

— Многие на нас шли войной. И что получилось? Разбили Антанту! А своих врагов сколько наседало? Уйма! Сами помните, как в Бердянск вместе с германцами пришли гайдамаки. Что они вытворяли — жутко сказать! Или возьмите отряд офицера Дроздовского. Это дроздовцы казнили наших дорогих товарищей-партийцев Дюмина, Мазина, Горбенко, Рогова и с ними еще пятнадцать членов Первой Бердянской Рады — Советскую власть выводили под корень. Вы сами, граждане, это помните — рядом все происходило. — Сероштан подрагивающими от волнения пальцами уперся в стол. Низким голосом добавил: — Предлагаю снять шапки на минуту, почтить еще раз дорогую память наших красных героев… — По залу покатился глухой шум, похожий на тяжелый вздох. Когда мужики снова надели шапки, Сероштан, махнув рукой, добавил: — Про Махно и махновцев даже говорить не хочу!.. Разбили мы врагов? Разбили! Так что ж мы теперь носы поопускали? — Секретарь знал настроение селян, не одна Новоспасовка впала в уныние. — Неужели на том и конец? За что ж мы шли на жертвы?! — спросил он и незамедлительно ответил: — За светлую долю для нас и детей наших — за социализм! Какая у нас задача? Товарищ Ленин завещал нам бить капиталистов-буржуев трудом. Поднимать разрушенное хозяйство, крепить экономику — вот лозунг! А как выполняем заветы Ильича? Поезжайте в город — увидите, шо робимо, скажем, у нас, в Бердянске. «Сельхозмаш», то есть бывший завод Гриевза, дымит? Дымит, граждане! Уже несколько сотен жаток-косилок в год выпускает. Азово-Черноморский живет? Живет, дорогие селяне! Набирает ходу. Восстанавливаем морской порт. Пароходы из других стран уже приходят за углем! — Сероштан улыбнулся, потер ладонью бритую голову, засмуглевшую от загара. — Даже конфетная фабрика трудится в полном виде. Так что будет сладкое к столу!..

Приподнятое настроение Сероштана передалось людям. Некоторых потянуло на шутку. Добродушно выкрикивали:

— Канхветы кусать нечем: зубов нема!

— От сладкого золотуха нападет!

Чей-то серьезный бас заметил:

— Конфета — баловство. Про хлеб надо!

Сероштан провел ладонью по лицу, согнал улыбку.

— Добре. Давайте про хлеб… Владимир Ильич говорил: крестьян можно вывести к социализму только через кооперацию.

Из зала крикнули:

— А шо це таке?

Секретарь райкома начал терпеливо объяснять:

— У вас есть товарищество по обработке земли. Это как бы первая ступень кооперации. Постепенно начнем обобществлять землю, скот, инвентарь.

— Как в коммуне?

— Не совсем так, товарищи. Коммуна — первая ласточка. Это как бы живая агитация…

Он еще говорил долго. Стемнело. В волостном клубе зажгли лампы и не тушили их, считай, до глубокой ночи.

10

Йосып Сабадырь приходит в школу раньше всех. Спутав ноги поясным ремнем, проворно взбирается по высокому и прямому, словно телеграфный столб, стволу гледичии. Снимает плоды — и за пазуху. Иногда, оставляя Антона внизу, под деревом, по-беличьи взбирается на самый верх, длинными руками достает самых матерых «баранов», кидает их дружку:

— Тонь, хватай!

Тошка ловит — и в сумку, в сумку. Сумка у него брезентовая, из старой куртки сшита, вся в чернильных пятнах: пробка пузырька неплотная, что ли?

Йосып засиживается на дереве обычно до звонка. Антон ожидает друга терпеливо, без него не идет в класс.

— Вам шо, ухи позакладало? — Куцебородый сторож дед Барилка, в замызганном до нечистого блеска черном кожушке, в старой казацкой фуражке с надорванным козырьком, показывается из-за угла школьного здания, поднимает вверх руку со звонком, звонит рьяно, как на пожар.

Этим увесистым звонком он грозит Йосыпу, сидящему на суку:

— Ах ты, арап нечистой крови! Ось я тебя стягну на землю! — Барилка топчется вокруг дерева, пинает орех подшитым валенком, но затея напрасная — могучий ствол нисколько не поддается его ударам. Старику остается только ворчать: — Чистая обезьяна. Оно, мабуть, и родилось на дереве.

Тошка, переминаясь с ноги на ногу, виновато опускает глаза.

— А ты шо мовчишь?

— Я с Йосыпом!

Барилка поднимает слезящиеся глаза кверху.

— Слазь, окаянный!

— Бить не будете? — осведомляется Йосып на всякий случай и, усмехаясь, сползает по стволу.

На пороге их встречает учительница Хавронья Никитична. Всплеснув пухлыми ручками, сокрушается:

— Опять орехи, шоб их мороз ударил!

Простодушный Йосып замечает:

— Они на морозе еще солодше.

— Вызову батька, нехай он с тобой побалакает, бо у меня голосу не хватает.

Йосыпу такая угроза не страшна: батько на хуторе, станет он тащиться в школу, когда у него работы по самую завязку.

— А ты, Баляба? — обращается Хавронья Никитична к Антону. — Чего связался с таким здоровилой?

Тошка молчит, только брови сводит на переносье. Он тоже уверен, что его батьку не позовут: далеко батько, аж в Мариуполе, на тракторных курсах. А матери тоже некогда заниматься сыном, активистка же.

Хавронья Никитична удивительно отходчива.

— Сидайте тихенько! — Она берет в правую руку мел, в левую тряпку, подходит к доске. Три строчки крестиков, три строчки кружочков-бубликов появляются на темном поле классной доски.

Йосып старательно списывает задание, дышит тяжело, как загнанный конь. Перо его задирает тетрадку, крапит ее мелкой чернильной моросью. Огромные глаза Йосыпа навыкате. Широкий язык облизывает пухлые губы. Тяжелую работу задали хлопцу, даже испарина на лбу проблеснула. Йосыпу и впрямь нелегко. До двенадцати лет не водили в школу, на тринадцатом — коммуна заставила. Отец у Йосыпа вроде человек с понятием, а вот рассуждает не по-теперешнему:

— Учение ему, коханый, без дела. Руки-ноги есть — на кусок хлеба заработает.

Тошка Баляба — ученик иной сноровки. Когда другие только-только прилаживаются к делу, у него, глядь, уже все готово. Так и в этот раз. Споро управившись с крестами-нулями, заскучал хлопец. Затем, недолго раздумывая, полез в сумку, достал зачерствевший пирожок с фасолью.

— Баляба! — окликнула Хавронья Никитична. — Снедать сюда пришел?

— А шо? — простодушно удивился Тошка.

— Ты в школе чи где?

— Я все написал.

— Неправда! — Учительница подходит вплотную, заглядывает в тетрадь, удивляется: — Коли ж ты успел? — Ей не верится, что можно так проворно управиться с уроком.

Тошка объясняет:

— Дивлюсь, як вы робите, и за вами следом тоже роблю.

Словно мать, погладила по стриженой макушке.

— Добре, добре! А пирожок заховай до переменки.

Заглянула в тетрадку к Йосыпу:

— Батюшки! Кто ж так давит, не дышло в руках держишь — перо!

Йосып глядит на нее растерянно. И, видать по всему, жалеет, что в его руках перо, а не дышло. Дышлом-то куда как сподручнее орудовать.

Но вообще-то он ловкий, Йосып, ребята из коммунского общежития знают. Кто быстрее всех наколет чурочек для печки — Йосып. Кто больше всех наносит воды в баки — Йосып. Кто удачней всех украдет макухи на маслобойке — тоже Йосып. Йосып — он как мужик. Попросят тетки кухарки петуху голову ударить — хек, и готово!

А вот школьная премудрость младшему Сабадырю не по зубам.

Случаются удивительно беззаботные дни. Возвратись из школы в общежитие, кинешь сумку под койку, пойдешь в столовую, где тебя накормят гороховым супом, — и гуляй. Уроков не делать: все, что задали на дом, успел решить на переменках. Ходи себе посвистывай.

Антон тем и занимался: похаживал с Миколой Солонским по улицам, посвистывал. Свисток у него особый, из абрикосовой косточки.

Ходили Антон и Микола — соловьями заливались. Так и добрели до двора дядьки Кувшинки. Хата у дядьки ветхая, — того и гляди, набок ляжет, — уже кольями подпертая, камышовый ее верх чуть ли не до земли сползает, дверная рама перекошена, в окнах вместо стекол дощечки да бычьи пузыри вставлены, а то и солома торчит. Одним словом, хата не дворец.

Двор Кувшинки не огорожен. И коровы чужие сюда порой заглядывают, и свиньи захаживают. Во дворе пусто: ни хатыны, ни летней плиты, ни погреба.

Впрочем, погреб как раз начат. Хозяин копал, копал его да и притомился. Пошел в хату за куревом. Хлопцы увидели, во дворе пусто, дай, подумали, поглядим, что там делается. Зашли во двор. Тошка взобрался на холмик свежевыброшенной глины. Микола в яму спрыгнул. Первый насвистывал, второй в яме комариком скакал, наспех сочиненную песенку напевал:

Кувшинка —

В заду машинка!

Песенка, сами видите, незамысловатая, ничего в ней такого нет. Но если ее многажды повторять — вроде бы впечатляет.

Хозяин тихо подкрался сзади, насторожил уши, невесело ухмыльнулся, затем спросил:

— Где, говоришь, машинка?

Тошка отскочил молодым кочетком, смотрит, что же будет дальше. Микола от неожиданности в панику ударился:

— Ой, дядечку, только не бейте, вы хороший!

— Вылазь, батькин сын!

— Глубоко. Как же я выберусь?

— Як влазил, так и вылазь!

— Хочь руку подайте…

Кувшинка присел над ямой, наклонился пониже, поймал Миколу за овчинную голову, выволок наверх.

— Казнить или миловать?

— Не бейте, дядечку, вы хороший! — вдруг пустился на хитрость, вспомнив Кувшинкину давнюю слабость. — Вы же в бакинских комиссарах служили!

— Ласковый, чертенок, знаешь, чем Кувшинку умаслить.

Дело в том, что Кувшинка рассказывал о себе, будто был он одним из двадцати шести бакинских комиссаров, казненных в песках среднеазиатской пустыни. Побывал, мол, под истреблением, но чудом спасся. Рассказывает он эту историю только в большом подпитии. Трезвым о ней помалкивает. Хотя, если другие ее повторят, не опровергает.

Кувшинке еще разок захотелось послушать о своем вымышленном славном прошлом, в которое он с годами все больше начинает верить.

— Комиссаром, говоришь?

— Ага! Все знают, комиссаром! Вас и под конвоем гнали, и под пулю ставили. А вы до сих пор живой.

«Ух хитер, стервец! — Даже слеза опекла давно не бритую Кувшинкину щеку. — Гляди, как растравил душу!»

Живет, видимо, в человеке страстное желание чего-то необычного, чего-то такого, что ум и сердце поражает. Своя-то собственная жизнь протекала не шибко: с поля да на поле, может, иной раз на мельницу съездишь или, скажем, на половодье полюбуешься. Вот и все твои наблюдения. А между тем — какое время бурлило, какие пожары бушевали! Было где и людей повидать, и себя показать. Но человек по тем или иным причинам оставался в стороне от событий. И вот когда все, считай, утихло, когда река вошла в свои берега, глядит человек — опоздал во всем, завидует другим, тем, кто побывал в настоящем деле. И, не находя красных дней в своей судьбе, берет он взаймы чужую долю и тем свою пытается скрасить.

— Двадцать шесть, говоришь? — переспрашивает умиленный Кувшинка.

— Ага! — подтверждает Микола и, подумав, добавляет для убедительности: — Бакинских…

Насытившись заемной славой, Кувшинка поворачивает голову к Антону:

— А ты чего же не утек?

Тошка признался:

— Не можно. Мне надо за Миколку заступаться.

— Вот сукин кот! В школе так научили?

Разглаживая босой ногой пыль, глядя в землю, Антон неохотно пояснил:

— Дядько Потап казали, шо коммунар коммунара не даст в обиду.

— Ай, молодец! — Хозяин двора хлопнул себя по коленке. — Значит, дядько Потап?

— Угу.

— Потап Кузьменко, хлопцы, большая людына. — Кувшинка поманил пальцем Тошку. Когда тот приблизился, он доверительно объявил: — Ре-во-лю-цио-нер, — и даже глаза зажмурил.

— Ага! — подтвердили в один голос оба друга. Микола при этом успел поддернуть сползавшие штаны.

11

К воскресенью детвора возвращается на хутор — и хутор молодеет. А главное, рабочих рук прибавляется. Нельзя сказать, чтобы старшие на детях строили свои расчеты, но все-таки к работе их приобщали твердо. Работа — она не в тягость, если с охотой да интересом к ней подходить. Возьмите, к примеру, такое дело — возить с поля подсолнухи. Кому же из ребят придет в голову отказаться от этого удовольствия. У тебя в руках вожжи, поигрываешь кнутиком, чмокаешь губами, понукая лошадей. Лошадки идут споро — груз не тяжелый: сколько ни навали в короб брички подсолнушных шляпок, все легко. Сидишь себе на мягкой горке, покачиваешься, словно на рессорном сиденье. Благодать!

Женщины сгрудились на току вокруг горки срезанных подсолнухов. Стучат белыми палками, словно вальками на реке. И у каждой свои думки, свои желания. Но в данную минуту, похоже, у всех разом вызрела нетерпеливая охота послушать Настю Балябу — делегатку съезда. Только вчера вернулась Настя домой. Еще толком никому ничего и не рассказала. Насте и самой страсть как хочется поделиться виденным и слышанным. Вот только с чего начать? Зимина обещала наведаться в коммуну, собрать женщин. Она бы и подсказала, что и как. Сама же Настя решиться не может, хотя повидала за последние дни столько, что за век увидеть не придется.

Но коммунарки народ любопытный, не ждут, пока Балябиха сама решится.

— Настасия, яки ж там хаты: чи мали, чи велики? (Это в Харькове-то!)

— Ой, девчата, — встрепенулась Настя, обрадовавшись вопросу, — таки велики, таки высоки, что не можно сказать!

— Тю, як же туда люди лазят?

— Так и лазят: приступочки каменные положены, перильца деревянные поставлены. Идут себе наверх, каждый свою дверь находит.

— Не приведи господь! — перекрестилась жена Косого, грузная, с отечными ногами женщина.

— А то машина поднимает… Мы жили в гостинице, так нас все больше машиной.

Женщины даже молотить перестали. Настя осмелела, охота ей рассказать все, как было.

— В столовку сперва повели. Ячневой кашей сытно накормили. Чаю давали…

— И чаю?! — восхищенно вырвалось у кого-то.

— И чаю. — Настя перевязала платок на голове. — Повели нас в театр. Только не спектакли смотреть, а съезд слушать. Дивчата мои, кого я там только не повидала! Может, самого господа-бога не бачила, а так всех: и Чубаря Власа Яковича, и других руководителей наших. — Настя вытерла губы сухими пальцами, продолжала: — Вот так вот мы сидим в рядах, а вот так вот — они, на сцене. Тот усы свои поправляет, тот бородку поглаживает. И Зимину нашу в президию избрали. Она женщина боевая, села с ними рядом и хоть бы что… Ну, а вспомню, як я выступала, так до сих пор мороз по затылку ходит.

— Ой, выступала?! — испугались коммунарки.

— Не знаю, як и получилось! — бледнея от одного воспоминания, сказала Настя. — Слышу, выкликают Балябу. Думаю, не одна ж я на свете Баляба, есть и кроме. Нет, оказывается, меня. Зимина мне рукой машет из президии. Поверите, ноги отказали. Знаю, что идти надо, а встать не могу. Слышу, сам председатель просит: «Настасия Яковлевна, будь ласка, сюда». Не помню, как и на трибуну взлезла.

— Надо же такое пережить! — посочувствовали жинки.

— Стою и молчу. А председатель кажет по-простому: «Вы, Настя Яковлевна, обрисуйте нам, какие у вас дела в коммуне». Тут меня словно живой водой окропили. Не дуже, говорю, дела. Жить бы можно, только мужики сильно верх взяли над нами, бабами беззащитными. И рассказала я, дивчата мои, про молоко, которое отдала детдомовцам, и про то, как меня прорабатывали на собрании, и про то, как я отвечала обидчикам. Смеются все. А Чубарь каже: по всему видно, вас обидеть нелегко, сдачи любому дадите. Правильно, Настасья Яковлевна, женщина должна выходить на равную дорогу с мужчиной и в хозяйстве, и в руководстве. Мыслить должна тоже самостоятельно, без оглядки по сторонам. Вот, говорит, просьба ко всем вам, женщинам: помогите справиться с беспризорностью. Тут без вас, говорит, мы вовсе не управимся. Поможем, отвечают, товарищ Чубарь. Раз надо, так мы что ж, без сердца чи шо, говорю. И начала рассказывать, что в Бердянске робится: сколько создано детских домов, приютов для беспризорных и сирот, кто ими занимается, кто обстирывает и обмывает, кто поит и кормит… Вот такое мое выступление получилось. — Настя заключила с напускной храбростью: — Так всякий раз: если знаешь, про шо сказать, — скажешь, а не знаешь, то хоть клещами за язык тяни — ни слова не вытянешь!

— Истину говоришь! — подтвердили жинки.

Балябиха продолжала:

— В спектакиль ходили… Хороша така постанова. Подожди, як же ее, «Наймичка»? Нет, не «Наймичка»… «Бесталанна» — ось як!

Тошка задержался на подворье со своей подводой, не торопился в поле. Поглаживая костистые морды лошадей, стоял, внимательно слушая мать, и замечал, как все любуются делегаткой, а то, возможно, и завидуют ей. И слаще всяких гостинцев для Тошки была эта материнская слава.

Настя Баляба помолачивала подсолнухи, поглядывала на молчаливую Катрю Кузьменко, жалела молодицу. После того случая приутихла Катря — даже голос ее забыли. Пришлось ей и в больнице полежать, и в бинтах походить. Хорошо хоть, обошлось без увечья. Ходит Катря, как и все, на работу, садится со всеми за общий обеденный стол. Только прежней Катри в ней не видать. Извелась из-за мужа. Казнит себя за то, что и себе натворила лиха, и на Потапа беду накликала. Свои раны не раны: наложил мази, перебинтовал — и вся боль. А вот не свои — те болят долго. Да еще нанесены близкому человеку. Вспоминала Катря, как пришел к ней Потап в больницу. Как перекатывались каменные желваки по его скулам. Как поскрипывал он металлическими зубами, думая о чем-то своем. Как сказал потом Катре, что едет в ЦК, а там или добьется своего восстановления, или, если нет, глаз сюда больше не покажет. Словно кипятком обварил Катрю такими словами. Катря знала, что это не просто слова: у Потапа просто слов не бывает. Но не плакала, не кидалась на шею, Потап такого не уважает, да и сама к такому непривычна. Катря может вскипеть, разнести все в пух и прах, может удариться в другую крайность: замрет, закроется на все запоры — молчит, хоть ты ее пополам режь.

Вот и замкнулась.

А стоило бы радоваться бабе: муж домой вернулся. Но не радуется, потому что не знает, с чем вернулся. Да и сам Потап не знает. Пообещали ему в столице, что в район бумагу напишут. Но что за бумага будет и что Бердянск на нее ответит — неизвестно.

Секретарь ЦК Украины, к которому Потап попал на прием, рассудил так:

— Партийный квиток можно вам вернуть… Це я так считаю. Не знаю, как посмотрят бердянские товарищи. Что же касается коммуны — быть вам в ней или нет? — об этом спросите у самих коммунаров, мы за них решать не можем, они хозяева, им на месте виднее. Перед женщинами провинились, товарищ Кузьменко, им в первую голову и поклонитесь. Женщин обижать не следует. Они у вас боевые коммунарки. Я тут слушал одну на съезде…

Не сумел Кузьменко выложить всю душу перед товарищем секретарем ЦК. А сколько хотелось сказать о коммуне, о большой своей задумке на будущее.

Так всегда. Совершится событие, состоится встреча — и ты недоволен: и о том бы надо было, и об этом. И отвечать не так, и сидеть по-иному. Словом, силен мужик задним умом — это точно сказано.

Размышлял Потап: надо было подавить свою обиду, принизить свою неудачу, не о них, о другом следовало поговорить с секретарем ЦК. А то что же вышло? Распустил нюни, словно малое дитя, только о себе и пекся. Настоящий партиец должен держать иную линию, считал теперь Кузьменко. Обидели меня — обижайте, казнить хотите — казните, только дело моей жизни, надежду мою не трогайте. Ради нее можно всего лишиться. Но чтобы она жила, чтобы она шла по намеченной дороге.

Коммуну видел Потап не такой, какой ее видят другие. Она рисовалась ему весьма возвышенно. В зеленых ее кущах он мечтал поставить дворцы из белого камня, высокие, просторные, чтобы солнце в стеклах играло, глаз радуя. И перво-наперво дворец науки — школу! Чтобы при ней, здесь же, на хуторе, и спальные палаты для ребятишек вместо новоспасовского тесного общежития, и залы для музыки да иных полезных занятий и развлечений. И чтобы театр свой, коммунский, возвышался в центре двора. Чтобы дом жилой стоял такой, как в Харькове на центральном майдане. И в каждой комнате — электрика, и в общей столовой, что под высокими сводами, тоже электрика. Степь чтобы была ухоженной, делилась бы ровными квадратами полей, и на каждом поле — не быки в ярмах шеи ломали, не мужики хрящи свои над лемехами надрывали, а машины, похожие на трактора «фордзоны» или «катерпиллеры». Элеватор белый, уходящий в облака, и своя паровая мельница-вальцовка. Сад, обновленный до последнего корня. Верил, что яблони ветвистые сплошь покроют землю и на них повиснут плоды не простые, а райские. Верил, что люди придумали сказку о рае только потому, что рая этого каждому позарез хочется. Так вот и надо его, рай, на земле построить. Иначе для чего же человеку жизнь дана?..

Потап лежал дома, в своей коммунской комнатухе, смалил цигарку за цигаркой, но прийти в себя никак не мог. Всего труднее было ему встать с кушетки, ополоснуть лицо холодной водой, выйти на люди, сказать запросто: «Судите, весь я тут!»

Другого выхода не было.

Оделся решительно. Накинул на плечи брезентовый плащ с капюшоном, надел стоячую шапку из темного барашка, будто в дальнюю даль собрался, — и вышагнул за порог. Не раздумывая, подошел к гурту, сидящему посредине двора с палками-молотилками в руках, неестественно гулко поздоровался:

— Доброго вам намолоту, жинки! Як работа?

— Сидайте рядом, побачите!

Потап вынул палку из рук Миколы, и они поменялись местами: Микола встал за кругом, Кузьменко сел в круг. Он внимательно вымолачивал подсолнухи, выминал руками закрайки, умело швырял пустые шляпки вон. Одна за другой летели они, желтея пустыми сотами. Одна за другой. А слово нужное к Потапу все не приходило. Жинки тоже глядели каждая на свое занятие. Катря, жена Кузьменки, низко опустила голову, словно ждала нового удара.

Не выдержал Кузьменко молчаливого суда, кинул палку в намолоченный ворох, кинул шерсткую головку себе в ноги.

— Шо хотите, то и робите со мной! Виноватый я перед вами по всем статьям!

Жена завхоза Косого подняла одутловатое лицо:

— Ты сперва перед своей жинкой повинись, потом приходь до нас.

Кузьменко ухватился за ее слова, как за конец спасительного каната.

— Титко Ганно, Катря моя уже не гневается. Тут дело семейное: посварилися — помирилися. Скажи, Катря!

Катря подала не в меру слабый голос:

— Я ничего… Как люди?..

Тут уж не выдержала Настя Баляба. Даже не перевязав платка, принялась отчитывать бывшего председателя:

— Хиба ж так роблять партейные люди?.. Просто срам подумать! Аж до Харькова докатились про нас разговоры. Стыдно людям в очи смотреть. Где ж це видано, чтоб чоловик свою жинку убивал за кусок батисту?!

— Не за то бито! — вскинулся Потап.

— Твое дело слухать! — осадили его дружно коммунарки. — Говори, Настя, говори!

— Вот и скажу. Пораспускали руки, привыкли во всем понукать. И не только Потап, а все чоловики такие!

При этих словах всполошился женский грай. Каждую за больное задело.

— Ой, правда, Настасия! Они, бесуры, воду на нас возят, бессловесных. Шо мы для них? Скотину и то, бывает, погладят, а на жену чертом смотрят!

— Мой по месяцу домой не является. В Новоспасовке пропадает. Говорит, за прессом стою, олию давлю. Черти бы его там давили!

— А мой слова никогда не скажет! — поддержала разговор Сабадыриха. — Наверно, лень ему руку поднять, свистулу заткнуть, анафеме безгорлому. Все шипит да шипит на жинку, точно гусак на кошку приблудную!.. — И залилась обильными слезами.

— Ой, подружки мои, жиночки, что же они вытворяют, идолы наши?! Верите, придет с работы — сам даже чоботы не снимет. Все жинка да жинка. И сюды, и туды. То воды ему налей, то сорочку подай, то постель постели. Ни рук, ни ног не чуешь, бо сама тоже только с поля прибежала. Дети холодни и голодни. Бывает, корова не доена, кабану не замешано, а его, барина, обслужи. Шоб вона сказилась, такая доля! Чем так жить — краще утопиться!..

И пошло, и поехало:

— А мой как напьется…

— А мой как озверится…

Выпустили черного духа из бутылки. Как его теперь укротить?

— Не дозволим руки на нас поднимать! — Брошен клич в распалившуюся толпу. И все, как по команде, вскинули белые палки вверх, замахали ими над головами.

Потапову спину продрало морозом — ну, заколотят, окаянные, насмерть. Тут же подумалось: «Хорошо бы побили — значило бы, заслужил полное доверие».

Настя словно угадала его желание.

— Слухай, что бабы говорят, мотай на ус. Не знаю, что скажет собрание, а моя така думка: походить тебе надо пока в простых коммунарах. Чтоб мы на тебя вблизи поглядели, шо ты за птица такая.

Бабы дружно поддержали Настю:

— Привык на тачанке!..

— По земле пешочком!..

Потап сбил шапку с горячей головы. Жарко и любо слышать такие слова. Привыкать ли ему к крестьянской работе? Забывал ли он ее когда-либо? Про тачанку сгоряча брошено. Потап всегда в гурту, всегда то в поле, то на току: то с вилами, то с топором. На тачанке другие по всяким надобностям разъезжают. Но пускай, пускай бабы говорят, пусть отведут душу. А ему уже хорошо, лед тронулся, остальное — работой докажет. Чудно жинкам: молотят бывшего председателя пуще подсолнуха, а он радуется, зубы свои стальные скалит.

12

Орехи — высокие деревья, в этом однажды убедился Антон Баляба. Его дружок Гнат Дымарь — худой, с длинным лицом, прищурковатый глазами хлопец — задумал летать по-птичьи. Гнат книжек много читает, от них, видимо, и родилась такая мысль. Позвал он как-то к себе Антона Балябу, предложил вместе строить «крылья холопа». Антону затея пришлась по душе. Он даже в конструкцию внес свои изменения: вместо сосновых планок, удерживающих весь размах крыла, предложил сделать камышовые — и легче, и прочнее. Дымарь согласился. Мастерскую открыли в густых зарослях болиголовы. Работа шла споро. Дня за два крылья были готовы. Своим размахом они напоминали коршунские. Только пахли по-иному: не птицей, а столярным клеем и старой материей.

Перед самым испытанием Антон предложил Гнату изменить название своего аппарата и поставить к «крыльям» вместо чужого и непонятного «холопа» близкого и всем ясного «коммунара». Из зарослей болиголовы друзья вынесли свое сооружение уже под новым названием.

Кому первому лететь? Вопрос важный и поставлен, что называется, ребром. Конечно, авторитет и приоритет были всецело на стороне Гната, Тошка мог только завидовать в этом Дымарю. Однако у Тошки был свой немалый козырь. Гнат вон какой: длинный да тяжелый. Крылья его могут и не понести. Тошка напротив легче и чуть ли не вдвое меньше ростом. Почему бы вначале не начать с малого? Затем, в случае благополучного исхода дела, по воздуху полетает и Гнат. Решено: Антон летит первым!

Для испытаний «крыльев коммунара» был избран самый высокий орех: ветви у него крепкие, надежные. Договорились, что Антон направит полет в сторону поливного огорода: там простору много и для посадки мягко.

Когда Антон поднялся на вершину дерева, его обдуло таким ветром, он так прозяб, что даже подумал: «Краще бы я Гнату уступил свое место». Но слабость была недолгой. Он продел руки в веревочные петли под крыльями и перестал дышать. Сердце его заколотилось больно и гулко. Тело сделалось невесомым. Присев по-птичьи, оттолкнулся от опоры, повис на крыльях. Чудеса: летит! Он и вправду какое-то мизерное время пружинил на воздухе. Но затем сооружение его хрустнуло всеми суставами, крылья превратились в обыкновенные тряпочные лохмотья. Антон тяжело грохнулся на вспаханную землю, закатил глаза и стал зевать беззвучным ртом.

Вездесущий дядько Сабадырь оказался рядом. Он толкнул в лопатки окаменевшего от ужаса Гната Дымаря, чем вернул его к реальности, не затыкая горла, свистнул пистоном, махнул рукой в сторону колодца. Дымарь — хлопец с понятием, сообразил, что от него требуют, мигом доставил ведро воды Сабадырю. Садовник черпал воду из ведра ковшиком руки и поливал посиневшее Антоново лицо до тех пор, пока тот не заморгал своими длинными черными ресницами. Антона долго тошнило, все нутро выворачивало наизнанку. Потом полегчало. Только на какое-то время тупая боль поселилась в затылке…

За дядьком Сабадырем хлопцы и девчата следуют целым выводком. Все тут. О Йосыпе, Гнате Дымаре и Антоне говорить не приходится: как вишневым клеем к дядьке приклеены.

— Ах, коханые мои помощнички! — похваливает всех Сабадырь. И тут же поучает: — Фрукта, она тоже обращение любит. К примеру, иные ее трясут. Падает она, о землю стукается. Потом с нее же и спрос: что, мол, подгнивать начала. А она, коханые, совсем не виноватой оказалась.

Пацанва воспринимает слова как команду. Вместо того чтобы трясти ветки или сбивать плоды палками, мигом карабкается на деревья, бережно снимает, скажем, груши, укладывая их, холодные, к теплому животу, за пазуху. Спустившись по-кошачьи вниз, каждый торопится опростать полу рубашки над корзиной и снова гай на дерево.

Сабадырь одобрительно усмехается. Он ведет сбор самых поздних груш, которые поспевают только при первых морозцах. До этого времени висят на деревьях фунтовыми гирьками — зубами их не укусить, такие твердые. В ноябре им наступает срок.

— Каждой фрукте свое время, кожаный, — поговоркой отвечает Сабадырь на вопрос Тошки, почему они так долго не зреют. — Их сажал еще покойный Гонькин дед. Даром что пан, а большой был мастер выводить сорта. Бачишь дерево? — спрашивает он Тошку.

— Ну?

— Ему век без малого.

— Ни в жись! — решительно сомневается Тошка.

— Я тебе говорю! Дед Гонькин сажал. А ось глянь, сам Гонька. На одном корню три сорта: сентябрьский, октябрьский и ноябрьский, — втолковывает он. — Возьми попробуй, коханый, — сказал он.

Тошка выбрал попригляднее, снял бережно с ветки. Крупная — на ладони не помещается, медовым светом изнутри посвечивает.

— Покушай, коханый, тогда будешь говорить!

Кусанул Тошка — аж сок брызнул!

13

Деревянный конечек с проволочной скользилкой перекинут на веревочке через плечо. Ватага коммунских ребят спешит через огороды к Берде. Впереди молодого войска казаки-атаманы Йосып Сабадырь и Антон Баляба, они, хотя и разномастные по росту и по возрасту, однако во всяких затеях и потасовках бывают едиными и стойкими. За ними — Гнат Дымарь, да Микола Солонский, да еще целый выводок в придачу. У коренников, Йосыпа и Антона, в карманах кожушков припрятано по пузырьку и по коробку спичек. В пузырьках — керосин. Это на потом: на время, когда стемнеет по-настоящему.

Река, выгибаясь крутой дугой, подступает чуть ли не к коммунскому огороду. Сюда собирается вся Новоспасовка. Каток получается людным, говорливым, веселым. Сходятся все хлопцы от мала до велика. И не просто катаются, не просто скользят бездумно, а всякие игры затевают, состязания устраивают. Скажем, «навыпередки», то есть кто быстрее добежит от вербы до вербы. Несутся по знаку старшего кто на одном конечке, кто на всех двоих. Достигают предельной черты гуртом — пойди разберись, кто из них победитель. Потому и спору бывает столько, что глотки хрипнут. Или еще забава: кладут ивовые прутики тут и там. Солидное получается расстояние. Его-то и надо перелететь по воздуху, прутиков не задевая. Большая сноровка необходима. И как залог успеха — это чтобы обе ноги были конечками подкованы. Тем, кто стоит на двоих, — праздник. «Однолошадникам» же, то есть у кого по одному коньку — это в основном коммунары, — туго приходится.

Но и тут отыскивают выход: спрягаются, как в «созе». Надевают поочередно разномастные и разноразмерные. Разбегаются во всю прыть, оттолкнувшись, подбирают под себя ноги по-птичьи в полете.

Правду сказать, между хлопцами на льду в игре различия мало: коммунский ли ты, сам ли свой. Ловкость в ногах да смекалка в голове — вот ты и в почете. Удачнее других прыгает Гнат Дымарь. Чем объяснить его фортуну, он и сам не знает. Размахается руками-верстами, раскинет их, как крылья, оттолкнется ото льда, словно его пружиной вверх подбросит. Может, ветер Гнату помогает, может, еще что?..

Йосып держится в паре с Антоном. На коньках они не ходки, но еще покажут себя: у каждого, как говорится, по зайцу за пазухой. Имеются в виду пузырьки с керосином.

Пора! Хлопцы достают пузырьки, выдергивают зубами бумажные пробки, набирают в рот маслянисто-мыльного керосину, выезжают на самое толкучее место. Держа зажженную спичку на расстоянии вытянутой руки, дмухают во всю силу легких керосиновой пылью на огонь. Чудеса получаются. Пламя вытягивается в темном воздухе, словно огромная рыжая лисица, слепит и удивляет всей своей неожиданностью. За Антоном дмухает Йосып, за Йосыпом — снова Антон. Дуют, как из форсунок. Такой фейерверк устроили, что боязно стало: не погорели бы все в дурном пламени.

Среди катающихся и просто толкущихся на льду хлопцев промелькнула девушка. Ладная такая. Росту крупного. Плотно обтянута в талии плисовым казакином. Белый пуховой платок съехал на макушку, широко открыв полнощекое круглое лицо. Девушка носится по кругу. Подол длинного платья хлещет ее по яловым сапогам, к которым примотаны веревками большие деревянные коньки. Она кружится, словно коршун, явно выискивая в толпе свою жертву. И вот нашла. Ей помогло в этом лисье пламя керосина, выхватывающее из темноты ребячьи лица. Она подбежала к Антону Балябе, обвила его крупными руками, закружила. Тошка от неожиданности чуть не проглотил очередную порцию горючего, уже набранного в рот. Он узнал ее тут же: то ли по воркующему горловому хохоту, то ли по знакомому запаху ее одежды. Освободившись от объятий, сплюнув на лед маслянистую жидкость, Тошка обрадованно удивился:

— Полька!

Полина, сделав строгое лицо, начала с укоров:

— Полымем балуешься, циркач! Дивись, скажу батьке. — Но тотчас же переменив тон, ласково проговорила: — Давно тебя не видела, женишок.

Антон враз смутился. И зачем она его так при всех называет? Когда Поля ему одному про такое говорит — еще ничего. А на людях — вовсе неловко получается: «Женишок!..»

Шутка выросла из пустяка. Забежала однажды Полина к Балябам. Дома никого из старших не оказалось. Один Антон во дворе хозяйствовал. Насупя белесую бровь, подметал огромной метлой палые листья. Полина возьми да скажи:

— Тоня, гарный ты парубок! Возьмешь меня замуж?

Поплевав по-мужицки на руки, махнув метлой пошире, Антон ответил с достоинством взрослого:

— Погоди трошки, подрасту — тогда и возьму!

— Добре, подожду!

Вот так и началась неравная игра. Полине — смех, Антону — слезы. Малый поверил всерьез. Однако нельзя сказать, чтобы Поля к нему была совсем равнодушной. Правда, она понимала свое чувство совсем по-особому, по-матерински, что ли. Как-никак на столько лет старше!

Полина Дудник живет на той же улице, что и Балябы. Считай, соседка. Хата стоит дворов через пять от Балябиной. Привязалась Поля к Антону не на шутку. И одно ему несет, и другое. То маком угостит, то пасленом. В своем дворе детворы хватает, но ее потянуло в чужой. Когда Антон в пеленках покряхтывал, звала его крестником, а надел штанишки — женишком окрестила. Одним словом, всерьез привязалась, мимо балябинского двора никогда не пройдет.

После того, как дядько Охрим переехал с семьей на хутор, улица для Поли осиротела. Разбежится, бывало, девчонка, перегнется через низкую земляную загату, заглянет во двор — пусто. Случается, дядько Румын, балябинский постоялец, встретит неласково:

— Чего, коза приблудная, по чужим пряслам заглядаешь?..

Держа обе руки на плечах Тошки, Поля смотрит в лицо «крестнику-женишку», спрашивает нетерпеливо:

— Як вы там, в коммуне?

Антон, раскачиваясь на коньке, отвечает неопределенно:

— Живемо!

— Як батько, маты?

Антон делится без охоты. Зато с великим интересом осведомляется:

— Так далеко бегаешь? Аж из нашего краю?..

Для него сейчас свой край кажется далеким-предалеким, и по расстоянию, и по времени. Жалко его, милым он видится, тот край, но от теперешней жизни туда уже возвращаться немыслимо.

— Як ты тут оказалась?

— До родичей наведалась. — Приподняв ногу, кивнула на конек, белевший деревянной колодочкой в тусклом снежном сумраке. — Сковзалки у Ванька на часок попросила.

— Отчаянная! — восхитился Тошка. — Не боишься, что хлопцы засмеют?

— Дурень похохочет, умный только улыбнется.

Ступая елочкой, покатилась Поля задом наперед, из виду пропала.

Тем временем на реке затевалось недоброе дело.

Одни куда-то ускользали, другие перешептывались, поглядывая исподлобья на коммунских хлопцев. Коммунары чувствовали: что-то готовится, и на всякий случай держались кучно. Словно холодом потянуло. Словно трещина пролегла по темному льду между двумя гуртами.

И вот из-за поворота, из-за темных кустов лозняка, свистя и улюлюкая, выкатилась орава парней. Размахивая дубинками, они налетели на растерявшийся гурт хуторян.

— Бей коммунских!

— Кроши «Пропаганду»!

— Головою в прорубь!..

Такой ярости за Новоспасовкой раньше не замечалось — озверели люди, до крови дошли. Некоторые уже лежали на льду, воя от боли, прикрывая лица руками, призывали матерей на помощь. Некоторые пытались обороняться. Тошка успел сорвать с ноги конек и, намотав на руку конец сыромятного ремешка, со всего маху лупил коньком по противнику. Йосып изловчился дмухнуть пылающим огнем в глаза наседающих. Гнат Дымарь орудовал где-то раздобытым дрыном.

И тут с ходу в толпу врезалась Поля. Вскинула руки, ловила палки, стараясь отнять их у парней. Те, что удавалось вырвать, отбрасывала к противоположному берегу. Но палки снова оказывались на месте.

— Не дам! Не дам!.. Шо вы робите, скаженные?! — кричала она. — Тоня, Тоня! — звала потерянно.

Антон слышал ее призывы, но откликнуться не смог. Он почувствовал, как запекло над правой бровью, как глаз заволокло чем-то горячим. Струйка до рта докатилась. Ощутил губами солоновато-приторный вкус крови. Затем его оглушило окончательно — и слышать и видеть перестал.

На крик сбежался народ — побоище распалось. Детей поднимали, ставили на ноги, кто еще мог стоять. Полина Дудник подхватила Антона. Прижав его голову к груди, дула в глаза, прикладывала комья снега к ссадине на лбу. Снег тотчас набухал кровяной чернотою, рассыпался.

Из темноты, дыша запаленно, явился Йосып. Он был без шапки. Ворот кожушка оторван. Похвастался:

— Я ему дал!.. Чи донесет ноги до дому, чи нет, не знаю. Мое дело дать, а там хай як хоче!

Утром коммунские в школу не явились. Обеспокоенный директор семилетки решил наведаться в общежитие лично. А часом позже в Новоспасовку с хутора прикатила легкая правленческая тачанка, на которой вместе с Потапом Кузьменкой приехали счетовод Кравец и завхоз Косой. (Как только Кузьменку восстановили в партии, коммунары снова избрали его своим председателем.)

Третья волна была самой высокой, самой шумной. Слух о случившемся дошел до хуторян. С воплем «Наших детей поубивали!» коммунары мигом запрягли во все брички, во все арбы и погнали лошадей галопом в слободу.

Ввечеру явились двое из городской милиции.

Многие сельчане пытались свести дело к тому, что, мол, подрались ребята сами — сами и помирятся. И раньше, мол, случалось: бывало, выйдет стенка на стенку — только сукровица на снег брызжет. Иной раз мужики за дышла хватались, ну и не без того, чтобы кому-то голову не проломить, чтобы кого-то водой не отливать.

Яков Калистратович Таран, тесть Балябы, высказался определенней всех:

— Обыкновенная потасовка. Нечего тут паять политику!

Оляна Саввишна, его супруга, кинулась на него с веником:

— Не стыдно старому болтать? Внука чуть не насмерть ухайдакали, а он такие речи!

— Ничего твоему внуку не станется! — огрызнулся Таран.

В волости допоздна судили-рядили, вызвали свидетелей, искали зачинщиков. И нашли. Взяли Павла Шаповалова и Федора Гадяцкого — сынков самых зажиточных в Новоспасовке хозяев. Увезли в город. И сразу притихло село. Каждый понял, что с коммуной шутки плохи, за нее власти всегда встают горой.

14

Охрим Баляба возвращался из Мариуполя домой по мартовской хляби. Не пешком шел и не на попутной подводе трясся. Он ехал на новом тракторе, имя которому «запорожец». Чудно́е сооружение! Это не то, что, к примеру, «фордзон», у которого все обыкновенно: два колеса спереди, два сзади, сиденье как сиденье, бак для горючего, руль удобный. У «запорожца» все по-своему. Даже колес у него непарное количество: в передке два маленьких да сзади одно огромное, словно маховик у паровика. А над гигантом-колесом пристроено сиденье тракториста. Высоко! Трактор тяжелый, в ходу неторопливый. Мотор необычной конструкции: поршень, словно у движка, что на маслобойке, взад-вперед лежа бегает.

Но зачем много говорить, трактор есть трактор. Получил его Охрим прямо на станции, как только с платформы согнали. Заправили сполна, расписался в документах — и айда до дому.

«Запорожец» не испугал Охрима. За долгие месяцы на курсах он попривык к машинам, садился на разные сиденья: и высокие, и низкие.

Прикрепив сбоку, на выступе «запорожца», запасную бочку горючего, влез Охрим на сиденье, словно на трон, потянул за рычажок, дав такого газу, что все вокруг заволокло синим туманом, двинулся в путь. Мариупольцы провожали его долгими взглядами. Орава городских мальчишек преследовала трактор до черты города, до самых прошлогодних подсолнухов, которые торчат темными кольями, обезглавленные, продрогшие на упорном азовском ветре-мокродуе.

Охрим потирает короткие, подрезанные по-городскому усы, попеременно высвобождая руки, крепко лежащие на руле, ухмыляется, вспоминая свою прошлогоднюю робость, с которой отправлялся на курсы. Но не те сейчас мысли заботят Охрима.

Первым делом надо будет попросить у правления коммуны хорошего напарника, который бы, приучась к машине, сумел заменять его в любую погоду. Думал Охрим и о том, каких дел он наворочает своим «запорожцем». Толоку, где надрываются лошадки, станет теперь пахать запросто. Главное, залежи поднимет свободно. Раскинулись те залежи за ветряными мельницами — спокон веку нетронутая земля. Горел на нее глаз у мужиков, да соха не брала, зуб свой ломала… И по сугорью, что за ставком, пройтись можно. Машина возьмет где хочешь. Пускай ее, куда тебе желательно: и на сев, и на косовицу, и арбы возить, и молотилку крутить. Одним словом, «запорожец» для коммуны — невиданная удача… А назван все же по-чудному, по-казацки. Тесть Яков Калистратович, пожалуй, не обрадуется такому названию, это точно. Примет за оскорбление. Посчитает, поносят казацкое сословие… Вот тоже человек! Вроде бы и работящий, и голова на плечах имеется, а напустит на себя гонору — глупее глупого сделается. Выдумал себе казацкий сан, носится с ним, как дурень с писаной торбой. Ну, может, и был кто у него в роду славного покрою, может, и крепости защищал, и куренями командовал, и большими богатствами ворочал. Так то ж давно было. Все прошло и быльем поросло. Чего ж про то вспоминать? Что ж все время оглядываться назад? Кто ты есть сейчас на самом деле — вот куда смотри. А есть ты обыкновенный хлебопашец Яков Таран, умеешь волам хвосты крутить, значит, и место тебе при волах. Казацтво твое давно сгорело, и дым по перелогам развеян…

Неторопливый «запорожец» гулко постукивает двигателем, обдает Охрима теплым дыханием, настраивает на все доброе. Весело Охриму глядеть, как встречные кони, запряженные в арбы или в брички, загодя шарахаются в сторону, несут подводу по бездорожью и потом еще долго не могут успокоиться. Дядьки натягивают вожжи во всю силу, даже на спины ложатся. Далеко миновав «запорожца», оглядываются, кулаками грозятся, что-то выкрикивают, чего не расслышать за машинным грохотом.

Вот заморенные клячи свернули со столбовой, но не кинулись вскачь. Они остановились, боязно подрагивая всей кожей, отворачивая головы в сторону и в то же время кося гнедым глазом на железное чудище. В передке на рессорном сиденье горбится дедок-возница, а в задке брички на дощатой перекладине мостятся двое красноармейцев с винтовками. Во всю длину брички положен какой-то необычный груз, прикрытый сверху попоной. Один из караульных спрыгнул с брички, поспешил наперерез трактору. Длинные серые полы шинели тяжело бьют по обмоткам, по измаранным глиной ботинкам. Охрим, глядя на него, подумал: «Голова, по такой погоде полы шинели забирают под ремень». Баляба тоже когда-то служил, мотал зеленые обмотки.

Красноармеец, закинув винтовку за плечо, поспешно сворачивает освободившимися руками самокрутку.

— Стой, стой! — кричит он Охриму Балябе. — Приглуши тарахтелку.

Охрим убрал скорость. «Запорожец» остановился, подергиваясь на малых оборотах. Подошедший, обильно послюнив цигарку, потер ее пальцами, затем, подняв ее выше головы, попросил:

— Механик, припалить бы!

Баляба рад размяться. Упершись в шпору высокого колеса, спрыгнул на дорогу, одернул казенную ватную фуфайку. Он долго стукал себя по всем карманам, пока наконец не настукал коробок спичек. Бережно прикрыл огромными ладонями прозрачное пламя. Красноармеец наклонился, чтобы прикурить. Он бледнолицый, остроносый — показалось, пьет воду из чужой горсти, даже кадык ходит вниз-вверх.

— Никак золото везешь при усиленной охране? — шутливо спросил Баляба.

— Твоего брата, механик! — громко и поспешно выпалил пожилой военный.

— Шо за оказия? — Охрим вскинул брови.

— Погляди, милай… Взгляни-и-и! — Он отвел руку с густо дымящей цигаркой в сторону подводы.

Баляба подошел к бричке. Откинул попону и — поразился. На соломенной подстилке лежали двое: усатый мужчина с огромной, стриженной под нулевку головой и — у его левого плеча — хлопчик лет девяти. Лица обоих одинаково белы и строги — уставились вверх в немой окаменелости. Под глазами старшего темнели синяки. Солома у его затылка слиплась от черной загустелой крови. Баляба отвел глаза, некоторое время смотрел на лошадей, боязно похрапывающих, переминающихся с ноги на ногу.

— Кто такие?

Остроносый передал цигарку своему напарнику, безучастно сидевшему у изголовья убитых, нехотя объяснил:

— Тракторист да мальчонка его. Сказывают, братья-степняки их…

— Кулаки! — уточнил Баляба.

— Кто вас тут поймет. В вашем царстве-государстве все не как у других. Пара лошадей, пара быков, две коровы, цельная отара овец… По нашим местам — помещик, по здешним — незаможник. — Он даже сплюнул от досады. — Поди разберись! — Безнадежно махнул рукой. Через минуту продолжил: — Погнали нас вылавливать этих степняков — пымай ветер в поле! — цельный отряд выслали, мариупольский гарнизон…

Охрим еще раз взглянул на схваченное синевой худенькое лицо парнишки, на полуприкрытые оледеневшие глаза — и точно кто ткнул под грудь: он вспомнил сына Антона. Кинулся к трактору, ударил по педалям, рванул за рычаг. Задрожало все внутри у Охрима, заторопился домой. Что там? Как там?

Холодеет в ужасе спина Охрима Балябы, видится ему что-то несуразное, жестокое, во что невозможно поверить. Ему бы только доскакать до Новоспасовки, только бы увидеть сыночка!..

На узкой и короткой Антошкиной койке они улеглись валетом. Тошка лег к стене, Охрим с краю. Кроватка общежитейская оказалась не по росту Охриму — ноги девать некуда, — пододвинул под них табуретку. Теперь можно и вздремнуть.

Тошка уже спал. Еще минуту тому, позевывая, он приказал отцу разбудить его при отъезде на хутор. Отец не стал спорить. Бережно погладив сына по ногам, укрытым байковым одеялом, обещал прихватить его с собой, а сам думал иначе: «Ни к чему трястись хлопчику на тракторе до хутора, пущай тут учится…»

Первое, что Охрим заметил при встрече с сыном, — лиловый шрам над левой бровью. Сын не стал вдаваться в подробности, где и за что ему поставили такую печатку. Зато другие хлопцы все рассказали.

Еще в дороге чуяло сердце Охрима, что с сыном произошло что-то недоброе, — так оно и оказалось. Слава богу, живым остался. Жалеет Охрим и других ребят. Вон Гнат Дымарь с костылем до сих пор ходит. У Йосыпа Сабадыря глубокий след на подбородке оставлен. Да и другие пацаны с отметинами бегают. «Детей калечить вздумали, изверги. Неужели на них, убийцев, не найдется управы?!» — негодует Охрим. А перед глазами стоит прихваченное синевой лицо хлопчика, приткнувшегося в последнем забытьи к отцовскому стылому плечу. Охрим даже рукой потрогал Тошку, чтобы еще раз убедиться в том, что сын рядом. Прислушался к ровному его дыханию и сам задышал ровнее.

У Тошки денек сегодня выдался тоже не из обычных. С утра всей школой ходили в лекарню: уколы делали, боли и страху натерпелся — вон как руку вздуло. К вечеру радость подкатила. У волости увидел трактор и отца неподалеку. Отец стоял в кругу мужиков, о чем-то оживленно говорил, размахивая руками. В куцей фуфайке-стеганке, с городскими усами, чужой какой-то. И в то же время — дороже прежнего, даже под веками защемило у Тошки от нахлынувшего чувства. А народу собралось тут, как на пожаре: и коммунские, и «созовские», и все иные сбежались. Не диво ли, такая машина в село прикатила! Только все почему-то больше не машину разглядывали, а Тошкиного отца, словно он-то и был главной невидалью.

Антошка взобрался по шипам колеса на высокое сиденье, покачался на его подпорке-рессоре. Другие хлопцы, словно репьи, облепили огромное колесо «запорожца» со всех сторон.

Когда трактор уже стоял посреди широкого коммунского двора, Антошка то и дело поглядывал на него через окно, боялся, не растащили бы пацаны по болтику да по гаечке.

Хлопотный выдался денек! Радостно возбужденный, Антон в этот день понял, что школа ему ни к чему. Он ее оставит навсегда и окончательно свяжет свою судьбу с «запорожцем». Отец обучит его машине — больше Антону не понадобится в жизни никакая наука. Сядет Антошка за руль — пусть завидуют хлопцы-дружки, пусть любуются коммунары. Это ж не то, что сидеть на кляче, которая крутит привод огородного чигиря, не бричка, на которой подсолнухи перевозят, — живая машина! Она, если понадобится, пять арб потащит, говорил отец, много пар быков заменит…

Так думал Тошка, засыпая. У отца его, Охрима Балябы, шли думки посложнее. Облюбовал Охрим в мыслях Семку Беловола, пригрел в сердце бывшего детдомовца, словно сына, захотелось посадить рядом с собой помощником на «запорожец». Старательный хлопец, и языком попусту не мелет, не то что Касим-комедиант. Но Кузьменко поворачивает дело как раз противной стороной: настаивает, чтобы подручным сделать татарина Касима. А Семке, мол, Беловолу, иное дело найдется: Семке не подручным стоять, а коренником упрягаться надобно. Охрим уже заранее честил почем зря своего будущего нерадивого помощника. Ему привиделось, что Касим то протирает подшипники негожей ветошью, даже не отряхнув с нее песок; то делает еще что-нибудь непотребное. Мерещилось Охриму, будто день и ночь сидит он на «запорожце» сам, одинокий, никакой подсмены не требуя. Уж лучше один, чем с таким иродом непутевым связываться! А Касим будто байки всякие сочиняет о Балябе и пускает их гулять по хутору. Спрягся зубоскал с Васей Совыней — два сапога пара! — не дают житья Балябе…

Так до света и пробредил Охрим. Встал разбитый, с тяжелой головою. Усмехнулся в короткие усы, махнул рукой.

— Вот невыкопанное лихо!

«Запорожец» долго не заводился. Уже дежурные конюхи подошли, за шкив крутили, но он все молчит, не чехкает.

— Дивись, точно конь норовистый!

— Конь не конь, а голой рукой не тронь! Тут понятие вложено, — многозначительно объяснил Баляба. Посадив на конец проволочного прутика ветошь, предварительно обмакнув ее в ведерке с отработкой, он запалил факел, сунул его под брюшину трактора.

Конюхи удивились:

— Це по-нашему: пощекочи коня споднизу кнутиком — рванется, як скаженный.

— Застыл за ночь, не дает положенного сжатия, — мудро замечает Охрим, вспоминая курсовую науку.

— Скажи, яка цаца, не дает! — иронически замечают конюхи. — Холера тебя забери!

Когда заходил поршень, застреляла выхлопная труба, задергалось, словно в лихорадке, нескладное тело «запорожца», Охрим Баляба подкатил к трактору бричку со специально укороченным, как следует пригнанным дышлом, взял ее на прицеп. Затем поднял и кинул в бричку пустую, гулкую железную бочку, поднял туда же две бороны, откованные недавно в кузнице, сложив их одна на другую зубьями, взобрался на свое место.

Только он выкатил, громыхая, за каменные ворота, только вознамерился прибавить ходу, как вдруг услышал визгливый ребячий плач. Догоняя трактор, бежал в трусах, нижней рубашке, в незашнурованных яловых ботинках Антон. Шапка-ушанка съехала на глаза, и Тошка торопился, что называется, вслепую, даже боязно стало: вот-вот ткнется в железные шипы лицом.

— Стой, хай тебе грец! — Баляба-отец остановил трактор. — Куда тебя несет лихая година?

— Поеду до дому!

— Вернись, сынок, по-хорошему. Не то ремня спробуешь.

— Не хочу ремня, хочу с тобою! — уперся на своем Тошка.

У Охрима не было такого расчета, чтобы брать сына на хутор, и он тоже заупрямился. Словом, нашла коса на камень: отец свое, сын свое. И не желают понимать один другого. «Поплачет, поплачет да и перестанет, — подумал старший Баляба, — не время сейчас с ним возиться». И включил скорость. Но уйти от Антона не так-то просто. Он метнулся вперед, опередил трактор, упал на сырую дорогу, руки раскинул. Как Охриму удалось вовремя остановить машину, он уже и сам не знает. Только помнит, спускался с трактора на землю медленно, с оледенелым сердцем. Верил, что сын лежит уже раздавленный и что все для Охрима в этом мире кончено.

Антон лежал у самых колес. Лежал, словно на кресте распятый. Когда Охрим потрогал его грудь, он, не пошевельнувшись, тихо проговорил:

— На, дави, если ты такой.

Охрим бережно поднял его, легонького, на руки, спокойно подумал: «С таким шутки плохи!» — и понес в помещение одеваться.

15

Поездка в Бердянск была первой его большой дорогой. Антон сидел на передней бричке, сзади поскрипывало еще две. Отец правил «запорожцем», строго глядя вперед. А его напарник — смуглолицый горбоносый Касим — чертиком вертелся, прыгая то сюда, то туда: то он висит, прицепившись за трактор, то стоит на гайке колеса передней подводы и зубоскалит с Антошкой. Антона даже удивляло, как только человек не угодит под колесо. Прыгает то на землю, то на бричку, бежит трусцой рядом с обозом, карабкается на трактор… Посмотришь со стороны — ну чистая обезьяна. Так его и называет Охрим Баляба, еще и добавляет:

— Тебе только хвоста не хватает!

А он все скалится, зубы показывает. Незлобивый парень, оказывается, Касим.

— Дядька Баляба, пачему такой сердитый? Уй, нехарашо обижат Касим. Касима — веселый человек, никаму плохо не делал.

— Ну, как ты на него, черта, обидишься, когда он словно дите открытый! — признавался порой Охрим жене Насте, потирая большим пальцем усы-ежики.

Настя, к слову сказать, в первые дни из-за этих новоявленных усов, что называется, из себя выходила. Злили ее так, что успокоиться не могла. Ворчала на мужа:

— Шо ты з ними зробив? Были усы як усы, теперь черт те что! Перед людьми совестно. Бабы говорят: у твоего Охрима заместо усов два репья под носом прилеплены. Оно так и есть: колючки, а не усы.

Кроме усов, Насте еще не нравится мужнин комбинезон-спецовка. Жалуется Балябиха:

— Все руки пообломала стираючи! Из той одежины масло так и течет. В десяти водах намыливай, в десяти ополаскивай. Одну спецовку постираешь, он сменную несет — так от корыта и не отхожу. За стиркой некогда в гору глянуть. Да если бы только мужа, а то ж и Касима обиходить надо. Смотрит, чертяка чумазый, своими бельмами-гляделками, вылупится на тебя моляще: «Мамашка Настя, жалей Касимку, Касимка добрый». Ну и сдашься. Кто же, думаешь, его еще обслужит?.. А свое дитя? А дежурства? А сколько других забот и в поле, и на огороде? Кто ж за меня будет робить?..

Заведется Настя — остановить трудно.

Итак, первый дальний Антонов путь начался. Радостно парнишке, аж в груди екает. Утопил босые ноги в теплое зерно, поглядывает по сторонам. Едут в город самой ближней дорогой. Миновали мосток, что перекинут через Берду у хутора, миновали Пятихатки, прилепившиеся под горою, протарахтели по кривой улице Кенгеса, мимо церкви, мимо школы, мимо сельсовета. Поднялись на вершину холма. И вот он — главный шлях, большая Бердянская дорога.

Запрыгали ошинованные колеса по камням мощеного шляха — даже зубы застучали у Антошки. Отец кричит во все горло вездесущему Касиму:

— Проверь короба, не роняют ли зерно? В случае чего позатыкай пазы соломой!

Касим, стоя на мостовой, выбивает босыми ногами чечетку, пропускает мимо себя сцепленные брички, окидывая их внимательным глазом.

— Харашо, дядька Баляба! Вся зерна целый!..

Вон уже и поселок виднеется, заводские трубы показались: высокие, тонкие, с дымными султанами на вершине. Тошка уставился во все глаза. Касим, как человек бывалый, объясняет:

— Аропланный завод.

Тошка уточняет:

— Где, где?

Он понимает, аэропланный завод — не шутка. Это тебе не «крылья коммунара», которые мастерил с Гнатом Дымарем. Тут дело настоящее…

— Крекинг-завод! — показывает Касим на трубы, что чуть в стороне.

Но «крекинг» для Тошки слово далекое, ничего не говорящее. Он не отводит взгляда от труб авиазавода. Все его помыслы сейчас там. Видится ему, будто из огромных цехов-ангаров выкатываются железные птицы и сразу же взлетают в небо, паря над морем.

— Мимо поедем? — спрашивает он у Касима все о том же авиазаводе.

— Нет, там другой, Мелитопольский дорога лежит.

Досадно Антону. Но вскоре его досада заслоняется радостью: «запорожец» вышел на крутой спуск, внизу открылся город. Как-то вдруг, неожиданно открылся. Антон растерянно оглядывается на Касима, как бы спрашивая: не во сне ли это? Тот разводит руками, произносит всего одно слово, но так, чтобы этим было все сказано:

— Бер-дян-ка!..

Тошка повторил еле слышно:

— Бер-дян-ка…

Слева прогрохотал последний вагон товарняка и скрылся за домишками, лепящимися по крутизне оврага. Справа от дороги — корпуса цехов. Тошка уже знаком с этим заводом. Не однажды он читал надпись на железных сиденьях косилок: «Завод сельхозмашин им. 1-го Мая». Дальше обозначался город.

— Но где же море?

Тошка поворачивается то вправо, то влево, напрягая глаз, но моря как не бывало.

— Пачему крутишь голова? Сматри туда! — Касим, поняв, что ищет его друг, показал рукой вперед, поверх домов, поверх бульваров.

Море только угадывалось. Отсюда, с высоты спуска, его голубизна обычно бывает легко различимой. Но сегодня знойное густое жарево, легшее белесой дымкой на море, притушило его блеск, обесцветило. Море омертвело, слилось с небом, сделалось трудно различимым в мутном солнечном тумане.

У ворот порта часовой с карабином за плечами остановил тракторный поезд. Он посмотрел на бумаги, поданные Охримом Балябой, кивнул в сторону Антона, приникнувшего на подводе, что тому надо слазить на мостовую.

— Подожди нас тут. Мы недолго, — успокоил сына Баляба.

Когда последняя бричка прицепа скрылась за каменным складом, часовой взял ворота на засов, подмигнув растерянному Тошке, проговорил:

— Служба, слышь, строгость любит! Да ты не боись, подойди к будке, стань в тенек. Сгоришь ведь, дожидамшись!

Часовой подошел к караулке, снял карабин, прислонил его к стене. И, как бы почувствовав свободу, расправил узкий сыромятный ремешок на гимнастерке, присел по-домашнему на порожек.

— Коммунарий, значитца? — спросил, раскуривая цигарку.

— Угу, — неохотно ответил Антон.

— Дело стоящее, — одобрил часовой. — Пашеничка-то ваша идет первым сортом. Крупная и на размол твердая. Давайте, давайте. Оченно ходкий товар, слышь. Вона, видал, сколько иноземцев под погрузкой стоит: греки, французы, немцы. Вчера англичанин отвалил. Набил брюхо досыта — и подымил за море.

Караульный оказался нестрогим и словоохотливым. Видно, надоедает одному сидеть у безлюдных ворот, вот и обрадовался случившемуся собеседнику.

— Да ты не робей, погляди: вона первым стоит немец.

Тошка подошел к железным воротам, взялся за прутья, просунул между ними голову, смотрит на длинную-предлинную стенку-пристань, у которой гуськом корабли ошвартованы. Глядит во все глаза, куда и робость подевалась. Видно ему, как бегают, голотелые до пояса, грузчики по деревянным сходням на высокие борта судов, как тащат на загорбке по чувалу зерна. Точно муравьи снуют: туда-сюда. И еще замечает Тошка, как с палубы спускается на канатах площадка, на нее наваливают гору мешков, поднимают вверх стрелой. А стрела та похожа на колодезный журавель. Замечает он и то, что самый дальний пароход не пшеницу грузит, а уголь. Серая пыль висит над его палубой, а голые дядьки, словно бесы, черным измараны. «А вон те — белые бесы. Видать, мукой занимаются», — догадался Антон.

— Видал, сколько заботы? — кивнул в сторону пристани вахтер. — Не ровен час, пришибут, не заметив. Вот и не велено пущать лишних. — Вахтер положил самокрутку под носок сапога, зевает, прикрывая рот ладонью, — морит погода, дрему нагоняет. Вдруг спохватился: — Малец, да что же ты зря паришься тута? Вона пляж рядом, песочек ровный. Айда покупайся! А я батьке-то передам…

Антон обрадовался подсказке, заторопился вдоль высокого кирпичного забора. Вскоре отскочил в сторону, словно его вихрем отбросило. Из боковых ворот порта выкатился паровоз, коротко рявкнул, ударил колесами так, что земля заходила под ногами. За паровозом проплыли высокие пустые платформы. Поезд, набирая скорость, убегал вдоль по набережной. Антон следил за ним, пока глаза не зашлись слезой.

Он долго бродил вдоль пляжа, не находя себе удобного места. Взобрался на бетонную стенку, защищавшую городскую площадь от размыва, прошелся по ней. Море лениво похлюпывало между бетонными кубами, шевелило зеленые длинные пряди водорослей, которые укрепились на деревянных сваях-столбиках.

Наконец примостился у спасательных шлюпок. Здесь не так многолюдно, к тому же место заметное, легко запомнить, где оставил свою одежду. В море кинулся без опаски. Размахивая руками, вскипятил вокруг себя воду — пузыри так и шипят. То плавал «наввымашки», то животом кверху. Взбирался вместе с другими на деревянный пирс, разбегался вдоль пирса, кидался вниз головой в тяжелую воду. Забыл он и об отце, и о тракторе. Отрешился от всего тем счастливым отрешением, которое случается только в его возрасте. Опомнясь, подбежал к шлюпке — но ничего уже там не застал: ни штанов своих с заплатами на ягодицах, ни рубашонки, ни выгоревшего от солнца картузика. Словно ветром их сдуло. Походил невесело вокруг, сел на горячий песок, взялся по-стариковски за голову.

Таким, онемевшим, и нашел его отец. Кинулся было с упреками: час, мол, поздний, давно пора двигаться домой, а тебя днем с огнем не сыскать.

— Надевай штаны зараз же!

— Нечего надевать… — Антона душили слезы, но он крепился. Сидя в одиночестве, не заплакал, а перед отцом и подавно слезы не уронит.

— Где одежда?

— Мабуть, урки украли…

— Вот бусурманы, гвоздик им в пятку! Ну, анафема дети! — ругался Баляба, грозя кому-то кулаком. — Развелось их, паразитов, столько, что хоть кричи. Це ж маты наша, Настя, с ними, бусурманами, нянькается, по приютам ездит, по головке их гладит. А они, бачь, шо вытворяют. Нема на них, живодеров, хорошей веревки. Я бы их увязал да всех в море и утопил…

Баляба скинул пиджак, стащил через голову темно-синюю линялую косоворотку, оставшись в белой нательной рубахе. Косоворотку надел на сына, подвернул рукава, одернул подол, спускающийся ниже Тошкиных коленок, одобрил сыновью обновку:

— Герой, хоть на выставку!

Трактор стоял напротив входа на пляж. За рулем отдыхал Касим. Увидя Антона, обрадовался, спрыгнул вниз.

— Пропащий душа! Пачему Касима пугаешь?

Узнав об Антошкиной потере, нисколько не удивился. Дело ему оказалось знакомым.

— Малый воришка знаем! — усмехнулся бывший беспризорник. — Днем по пляжу гуляем — бельишка в песок зарываем. Вечером ходим — бельишка из песок находим.

Он побежал к перевернутой лодке — к месту, которое указал Антон. Пинал босыми ногами песочные холмики, что-то выхватывая из ямок, отряхивая. И картузик, и сорочка, и штанцы через какое-то время уже были на хозяине.

В дальнем конце набережной виднелись серебристые баки огромных размеров — там находилась нефтебаза. Трактор пошел вдоль берега, вдоль железнодорожного полотна. Въехав во двор нефтебазы с насквозь промасленной, утрамбованной до каменной твердости почвой, остановился. К бортам бричек поочередно подставили брусья, по брусьям вкатили бочки, внутри которых похлюпывало горючее.

Обедали за воротами нефтебазы. На песчаном холмике, поросшем игольчатой голубой травкой, расстелили мешок, положили на него сало, луковицу-фунтовку, полбуханки хлеба. День в общем-то заканчивался удачно, дела позади, все малые и большие огорчения в прошлом. Теперь можно и поесть спокойно, не торопясь.

Антон, отправляя сало в рот, спросил отца:

— Хлеб отдали на пароходы?

— На пароходы.

— А они нам что?

— Железо привезли.

— Ти-и-и… железо! — поморщился Антон. — На что оно? Хиба его укусишь?

— Без железа нельзя. Железо всему опора. Оно всюду: начинай с ухналя и кончай «запорожцем».

Антоново неодобрение как-то вдруг начало сменяться иным чувством. Перед мысленным его взором полетело, побежало, покатилось все, что пришлось увидеть сегодня, — шумно, с визгом, лязгом, скрежетом. Пароходы, рельсы, цистерны, косилки, тракторы и еще вдобавок железные ворота порта. Железо выступило могуче, зримо, затмив собой все остальное. И он поверил: действительно, всему опора.

16

Прекрасен час зимних сумерек. Снежная тишина опускается на село, мягко обволакивает землю, укладывая на покой. Хаты прижимаются к земле поплотнее и от этого становятся ниже. Они перемигиваются слабыми огоньками, желая друг другу доброй ночи. А ночь будет долгая, морозная. Забелит инеем все щели, разрисует райскими картинами все окна, наметет у порогов сугробы.

Верстах в четырех от села, в степи, обдуваемый со всех сторон ветрами, темнеет хутор. Он кажется загадочным для села. Что там творится? Что замышляется? Смотрит село в сторону хутора, пытаясь поймать чутким ухом любой вздох, любой шорох. Но сумерки безмолвны. Не шумят вершины осокорей, не раскачиваются раскидистые кроны орехов, даже бреху собачьего не слышно.

Балябы любят сумерничать, позвав к себе соседей. Разговоры вполголоса, вздохи о чем-то своем, сокровенном, чем даже делиться не принято. Ни лампа, ни каганец не зажжены, потому что свет их мигом порушит необъяснимо благостное ощущение свободы, простора, раскованности в мыслях и чувствах. Дана полная воля воображению, перемежаются явь и мечты, возможное ведет спор с невозможным. И суеверный холодок в душе, и сказочная приподнятость, и тени давно погребенного, и призраки будущего. Все сплетается в единый клубок, обволакивает волю. И тебе уже некуда торопиться — сидел бы вот так целую вечность, следя за оранжевыми бликами огня, что выбиваются из печки, бегают по стенам, забираются на потолок, падают на дощатый пол, пробегают по застывшим лицам. Сидел бы, сцепив руки на коленях, полуприкрыв усталые глаза отяжелевшими на степном ветру веками. Прекрасен этот час. Он ложится незримой чертой между суетливыми заботами дня и спокойной тишиной ночи.

Охрим и Настя Балябы сидят на узкой деревянной кушетке, Тонька примостился в углу на низкой скамеечке. Потап Кузьменко устроился на венском стуле, поставив его задом наперед. Он облокотился на гнутую спинку, подпер обеими ладонями свой крупный широкий подбородок. Касим орудует у печки. Поджав по-турецки ноги, он открывает чугунную дверцу топки, кидает железной лопаткой подсолнечную шелуху в невысокий огонь. Печка на какое-то время меркнет, сквозь щели конфорок пробивается не пламя, а густой изжелта-белый, заметный даже в сумерках дым. Затем следует взрыв. Конфорки подпрыгивают, ослепленные искрами, чугунная дверца распахивается, бьет Касима в колено, плита изрыгает на пол, оббитый у топки жестью, сухую дымящуюся шелуху. Истопник в точности повторяет звук, изданный только что печкой:

— Га-а-ах! — И заходится в причитаниях: — вай-вай-вай! Сердитый какой! Пачему стреляешь? Пачему не желаешь кушать семечки?

Охрим с тихой ленивостью укоряет Касима:

— Горе, не хлопец. Кто же по стольку засыпает? Гляди, еще раз гахнет — останемся без печки на зиму глядючи.

Настя, услышав запах паленого, спрашивает Касима:

— Мабуть, горишь? А ну встань, отряхнись. Так и есть. Чую, вроде кабана палят.

— Шут его не возьмет, — вмешивается Потап. — Охрим Тарасович, заспивав бы, га? Хочется послухать ту, что с Настей поете, «Реве та стогне».

— Так нема ж добрых подголосков. Чи, може, ты, Потап, подсобишь?

— Який з мене подголосок! Опирайся на Настю. Она вытянет что хочешь.

— Ладно.

Охрим долго откашливается, гмыкает, пробует голос. Жинка тут же вмешивается:

— Высоко берешь, боюсь, сорвуся.

— А ну возьми ты.

Они еще какое-то время разлаженно пристраиваются друг к другу. И вот Охрим закрыл свои живо поблескивавшие в свете печки глаза, начал сочным баритоном, решительно, смело забравшись в верхний регистр:

Реве та стогне Днипр широкий…

От их слаженного пения в груди у Кузьменки что-то холодит, заходится сладкой истомой, и кажется ему, что он тоже поет, тоже взлетает высоко в небо на гребне днепровской волны, затем, с еканьем в сердце, падает гибкой вербной веточкой в черную пропасть ночи.

А блидий месяць на ту пору

З-за хмари де-де виглядав.

Настя закрывает глаза, прикладывает ладонь к разгоряченной щеке, подхватывает, стараясь не уронить все, что так бережно и высоко поднял ее Охрим:

Неначе човен в синим мо-о-ри,

То виринав, то потопав.

Не спит коммуна. Завороженная их славным пением, млеет душой, мечтая о чем-то хорошем и высоком. Многие, накинув на плечи кофты или чумарки, осторожно пробираются вдоль длинного коридора, проникают неслышными тенями в комнату к Балябам, садятся на корточки у стены или остаются стоять у порога. Некоторые покуривают в конце коридора, держа чуткое ухо в сторону песни. Некоторые, оставаясь в своих тесных покоях, ловят песню через стены, жадно впитывая ее слабое, почти нереальное звучание.

Ще трети пивни не спивали,

Нихто ниде не гомонив…

Ночное село потушило последние огни. А хутор еще жил. Еще горела норовистая печка, бухая подсолнечной шелухой, еще теплились в темном коридоре огоньки цигарок, еще толпились в балябинской комнате жадные до красоты люди.

17

Обычно молчаливый Кравец на этот раз говорил долго, и как показалось многим, складно. Хуторяне, слушая его, переглядывались, перемигивались, переговаривались приглушенными голосами:

— Не только гирей умеет креститься, языком тоже добре чешет!

— Евген, дивись, як он тебя зачипив.

— Подожди, он и по тебе колесом проедет.

Потап Кузьменко просил тишины, призывал не в меру болтливых соблюдать порядок на собрании.

— Особливо молодежь, что там, в кутку, — показал рукой. — Ага, до вас обращаюсь. Тут не посиделки.

Махорочный дым мертвым сгустком висел над головами. Духота была горькой и давучей.

Счетовод, склонившись над своими бумагами, поиграл плечами, будто разминаясь. Оттолкнувшись от стола, решительно вскинул голову, шевельнул копну пшеничного чуба.

— Для чего мы, граждане, собрались под одной крышей? Для какой надобности существует наша дорогая «Пропаганда»? — задал он веский вопрос и продолжал после некоторой остановки: — С маху и не ответишь. Она, наша коммуна, одна-одинешенька. Кругом глухая степь, как пустыня, а тут вот, на хуторе, сад-виноградник цветет, райские яблочки зреют. Для чего нас Советска власть сюда собрала? А для того, отвечу, чтобы научить уму-разуму. Чтобы привыкали работать вместе, жить вместе, все делить меж собою по-людски, и солодкое и соленое. Чтобы мы привыкали к тому слову, которое коммунизмом кличут, чтобы мы не шарахались от него, как быки от трактора «запорожца», а шли смело вперед, железным шагом к намеченной пролетарской цели, чтобы всему селу, а также окрестным слободам пример свой передовой указывали.

Кто-то восхищенно прогудел в кулак:

— Складно, сукин сын, выводит, як на гармонии грае!

Но собрание пропустило это замечание мимо ушей, не шевельнулось. Все находились словно в оцепенении.

Кравец расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки, но тут же, как бы передумав, снова застегнул ворот.

— Многие граждане ведут сознательную линию, поступают в соответствии с пролетарским учением — честь им и хвала. Они пришли в коммуну, привезли свои манатки для чего? Для того, чтобы отдавать свои силы труду и пользоваться общим благом. Они, эти коммунары, садятся за совместный стол с чистой совестью и спокойной душой: мы, бачь, зробили все, что могли, теперь нас накормите…

Из угла подсказали:

— Затиркой!

Все обернулись на голос. Кравец подхватил замечание, нисколько его не смутившее:

— И затиркой! На разных этапах времени, граждане, будут разные оплаты. Начинаем с затирки, а там, может быть… — Запнулся, подыскивая в уме слово, которое враз бы определило и сытость, и достаток, и заманчивость той далекой жизни, ее непохожесть на нынешнюю. — Начнем с затирки, балакаю, а там, может быть… — Кравец долго искал нужное слово, — и к мармеладу подойдем!..

Слово найдено. Даже собрание облегченно вздохнуло, заулыбалось находке. Кравец поискал в карманах платок. Не обнаружив его, вытер подбородок по-селянски, рукавом гимнастерки.

— Другие же люди шли на хутор и думали: «Подивимось, шо за кумедия. Балакают, робишь як робишь, ешь як умеешь». Вот так они и существуют. Однажды, едучи из города, увидал такую картину: стоит в кукурузе подвода, запряженная быками. Скотина ведет потраву, аж пена с губ до земли свисает, а хозяина не видать. Шукаю, где же погоняльщик. Оказывается, в бричке. Зарывшись в сено, храпит, аж труха по сторонам разлетается… Вопрос стоит так: куда движется данный индивидуй, к великой пролетарской цели или, может, еще куда?

— В кукурузу! — прыснула одна из молодиц.

— Кто он такой?

— Хвамилию укажи!

— Личность известная, — продолжал Кравец. — И поговорить мастак, и позубоскалить. Только вот коммунского в нем ничего не наблюдается. Об общественном, говорю, мало заботится.

— Не тяни вола за хвост, кажи кто?

— Кто, кто? Совыня Вася, кто же еще! Вон шапку на глаза надвинул.

Вася встрепенулся, сбил шапку на затылок:

— Шо ты брешешь?!

Кравец улыбнулся, развел руками, как бы говоря: «Ну вот, глядите, какой он».

Потап Кузьменко стиснул зубы, зло поиграл желваками.

— Таких гнать вон в три батога, чтобы громаду не поганили!

Из зала подсказали:

— Або штрах наложить за потраву!

Тут же послышалось дополнение:

— Исты не давать три дня, о!

Кравец, радуясь, что разговор пошел по правильному руслу, улыбнулся одобрительно и продолжал:

— Бачите, граждане, шо получается: Машка робе — исть, Палашка не робе — тоже исть. Думаю, так мы долго не протянем. Развалится наша дорогая «Пропаганда», даю вам твердое слово! Трутни, граждане, быстро расплодятся. Они и нас с вами съедят, и коммуну слопают запросто!..

Гул прокатился по залу, дошел до конца коридора. Мужики, толпящиеся у самой двери, побросали недокурки, подались вперед. Разговор затевался непривычный и нешутейный. Правду сказать, об этом иногда задумывались, но никогда вслух не высказывались. Как видно, приспела пора поговорить вслух. Счетовод поднял бумажку к глазам, посмотрел в нее, затем, вскинув над головой, потряс ею в воздухе:

— Все здесь сказано!.. Хутор нам дали? Дали. Без цены, без выкупа, без отработки. Землей наделили? Наделили. И не в аренду дали, граждане, а, пиши, навсегда. Семена сортовые получаем? Получаем! «Запорожец» вон уже во дворе стоит. И «фордзон» занаряжен. Молотилку имеем… А подумали вы, откуда она, эта молотилка? С неба упала?.. Она стоит грошей государству, великих грошей! Паровой локомобиль, веялки, сеялки… — Кравец похлопал себя по затылку. — На шее сидим у нашей дорогой Советской власти. Чем оплатим? Как оплатим? В госбанке, когда получаю ссуду, на меня уже чертом смотрят, дармоедами нас называют. Хлеба немного сдали в этом году, и все. Больше от нас никакой прибыли не видят! — Кравец даже руку вскинул в гневе — таким его еще не видели коммунары.

Даже Потап Кузьменко отшатнулся. А счетовод уже на него наступал, на председателя:

— Вот документы, вот печать! В степь пойду, скирды метать стану, полоть, копать буду, а бумаги вести не хочу — душа не лежит, не могу видеть несправедливость!

Председатель к нему начал подступаться:

— Дорогой товарищ Кравец! Ты шо, слепни тебя бьют? Такой смирный мужик, и на тебе! Ты шо? Охолонь! Зараз ладом все обсудим.

Кравец твердил свое:

— На едока взяли ставку. Все на едока: и фрукты взвешивать, и борщ разливать, и привозной товар делить. Ошибка, граждане! Сильно много едоков развелось за чужой спиной!

Охрим Баляба протиснулся вперед и, не прося слова, загудел, покрывая общий гвалт:

— Кравец сказал дело. Скотину и то по-разному жалеют, по работе кормят. Той, что плуг тягае, одна цена: и сенца ей, и овса, и мучки замешать нелишне. Той, что на конюшне отстаивается, и соломка будет хороша. А поглядим, что у нас робится меж людьми. Механик Микита Солонский возле железа и днем и ночью — так? Так! Бакай Гаврило у паровика все лето. Это же вам техника! Тут не «цоб-цобе», а понятие требуется. Может, и в книжку заглянуть надо, и инструкцию повторить… — Охрим прервался, вздохнул, вытер шапкой лоб. Сам удивился: откуда у него столько слов накопилось? Продолжал: — Все время в солярке да в тавоте, железо кругом. А какая им цена, какая хвала? Вспомните первые коммунские дни — у каждого в руках все горело, потому что каждый понимал: пришел на хутор строить новую жизнь. А теперь? У многих из рук все валится, потому что поняли: один тянет воз во все пузо, другой только за грядку держится, чтоб не отстать от воза… Да я про себя скажу: сколько я вспахал этой осенью? Слезы! А почему? Да потому, что поля не готовы под пахоту: то будылья подсолнуха остались, то солома, то еще какой черт! А кто виноват? Виноватого нема: все равны, все одинаковый кусок ко рту подносят!

Коммунары загудели:

— А як надо?..

— Кажи, шо робить?..

Баляба вдруг сник, опустил руки, растерянно произнес:

— Я, хлопцы, не бог. Не знаю, як надо. — И полез снова в гущу людскую.

Наступила тишина. Счетовод Кравец начал вслух раздумывать, заговорил еле слышно, как бы беседуя сам с собой:

— Может быть, лучше не на едока, а на работника?.. В иных степях, слышно, установили единицы выработки на каждого: столько-то вспахать должен, столько-то скосить.

— Неправильно! — заворошились в зале. — На такого бугая, як Вася Совыня, — единицу, и на подростка Гната Дымаря — тоже единицу?!

— А жинок? С чоловиками сравняете?

— Каждой птице — по единице!

— Шо, опять под одну гребенку?

— Гнилая коммунизма получится!

Председатель Кузьменко пытался утихомирить народ — пустая затея. Видать, у каждого наболело, много передумано за длинные декабрьские ночи, многое взято под сомнение. Каждый хотел высказаться. И большинство сходилось на том, что жить так, как жили до сих пор, нельзя. Счетовод Кравец, начавший этот разговор, словно сунул спичку под сухую скирду соломы — враз все зашлось буйным пламенем.

Долго судили-рядили, но ни к чему путному так и не пришли. И то ладно — хоть лед тронулся.

18

Заседание комсомольской ячейки села проходило в волости. Все разместились в кабинете председателя Мостового. Свое место за столом Мостовой уступил секретарю ячейки Анатолию Засухе, а сам, раскинув полы нагольного полушубка, умостился на визгливо скрипящем, рассохшемся деревянном диване. Диван-ветеран — существо о трех ногах. Вместо четвертой, утерянной, подставлен красный кирпич. Мостовой сел с краю, поставив левую ногу на выступ кирпича. Ноги его обуты в опорки, штанины убраны в темные шерстяные носки домашней вязки.

Заседание не многочисленное. Членов комсомола — раз, два и обчелся, а точнее: четверо новоспасчан с секретарем Анатолием Засухой вкупе да трое хуторских: Дуня Иванюшенко, Семка Беловол и Касим. С хутора вместе с ними приехали партийцы Потап Кузьменко, Кравец Алексей и сочувствующий Охрим Баляба. Расселись кто где и как мог. Вместе с Мостовым на диване поместились еще трое старших коммунаров. Новоспасовские хлопцы сбились на двух сдвинутых вместе венских стульях. Дуня села на табуретку, что рядом с диваном, Семка Беловол присел на корточки, подперев спиной входную дверь, когда-то в давности крашенную белилами. Касим восседал на широком подоконнике высокого волостного двухрамного окна с городскими запорами — латунными шпингалетами. Восседал он вполоборота, по-геройски свесив ноги в белых онучах, туго схваченных сыромятными ремешками, обутых в темные, дегтем мазанные постолы.

А та, ради которой загорелся сыр-бор, осталась стоять на своих двоих. Одетая в темный казакин, плюшем поблескивающий в свете двенадцатилинейной лампы, она сбила на плечи белую шаль, потупившись стояла у стены, перебирала бахрому.

Заседание собралось из-за Поли Дудник, соседки Антона Балябы. Сегодня ее принимают в комсомол. Секретарь ячейки прочел заявление.

— Товарищи, по-моему, все ясно. Полина выросла у нас на глазах. Какие будут суждения?

— Хай Полина биографию расскажет, — предложил Семка Беловол.

Поля откачнулась от стены. Вскинула дерзко голову — по ее виду можно было сделать заключение: «Не робкого десятка!» Но вопреки ожиданиям она тихо, растерянно проговорила:

— Яка там биография? Нема ниякой биографии…

— Когда крестилась, когда женилась?.. — в шутку подсказали ей хлопцы-сельчане.

— Такое выдумали, женилась!.. А что крещена, то правда. Родилась в седьмом году, восьмого вересня. — Перехватив недоуменный взгляд Касима, уточнила, назвав месяц по-русски: — В сентябре, в общем. — Развела концами шали, побагровев круглым лицом. — Что еще сказать?

— В школе училась? — спросил Анатолий.

— А як же. Три зимы бегала.

— Какое еще образование имеете? — поинтересовался счетовод коммуны Кравец.

— Яке там образование! Восемь рокив батрачила — в наймах хребет ломала. Все знаю, всего надивилась, попробовала и холодного и горячего. Вон нехай дядько Охрим скажет.

Сидевший до этого неподвижно, словно застывший, сцепив пальцы рук, Охрим Баляба вдруг встрепенулся:

— Правда твоя, дочко. Я сам колись батрачил, хай ему лихо — вспоминать неохота. — Охрим подтер короткие усы-репьи, снял высокую шапку. — Батьку ее, Дениса Омельяновича, хорошо знаю, и матерь Федоську, бо мы же соседи… Та шо там балакать, самые настоящие бедняки. Посудите сами: двенадцать душ детей — куча мала!

Потап Кузьменко постучал Охрима ладонью по спине, приговаривая:

— Выступаешь, як лучший поручитель!

— Правильно говорит, — поддержал Мостовой Балябу. — Я тоже ихню семью знаю. Сам с того кварталу. У меня и в книгах документально значится, какой у Дениса Дудника достаток. Могу засвидетельствовать. Семь десятин земли, — Мостовой загнул мизинец левой руки, — одна коняка, — продолжал загибать пальцы, — одна корова… И все. Явные бедняки, — сделал он категорический вывод. — Что же тут балакать?

— Бедняки-то бедняки, никто не спорит. Но как она сама понимает политику партии? — вмешался в разговор Кравец.

Вот тут Поля встрепенулась по-настоящему, подошла к столу, ответила так, чтоб всем было ясно и никаких кривотолков не оставить:

— Политику нашей партии ВКП(б) понимаю правильно, одобряю и готова стоять за нее всеми силами!..

Оглушительно проломив толстые стекла обеих рам, в комнату шлепнулся фунтовый булыжник, видимо, только что вынутый из мостовой. Огонь в лампе поднялся высоким всполохом, чадно задымил и осел. Со звоном посыпались осколки битого стекла. Касим спрыгнул с подоконника, зажав голову руками.

— Вай, балам-балам! — вопил он.

Но никто не мог понять, что с ним. Только Дуня схватилась со своего места, подбежала к Касиму.

— Он же ранетый!..

Кузьменко, тронув за плечо Кравца, метнулся к двери. Счетовод побежал за ним, надевая шинель в рукава. За счетоводом — Семка Беловол и с ним еще трое хлопцев. По длинному пустому коридору волости гулко раздавался топот их ног.

Охрим Баляба, подтянув Касима поближе к лампе, висевшей над столом, развел его руки и увидел, что затылок весь в крови.

— Дуня, воды!

Вода стояла в коридоре, в оцинкованном бачке. Мелкий кран бачка цедил тонкую струю, удивительно долго наполняя темную в белых эмалированных оспинках кружку.

— Девчата, у вас руки попроворнее. А ну, вытирайте ему голову.

Полина выхватила из рукава малый платочек, макнула его в кружку, приложила к порезам.

— Вай, вай! — взмолился Касим.

— Ага, значит, стекло сидит. Дайте поближе свет.

Анатолий Засуха вскочил на стол, вынул из проволочного гнезда лампу, поднес ее к самому Касимову затылку.

— А ну, тикайте! — Баляба развел локтями, отстраняя всех, взял Полин платок. Пальцами левой руки разводил место пореза, пытаясь платком, зажатым в правой руке, выловить стеклянные осколки из раны…

В коридоре послышался перепуганный визгливый голос:

— Ой, не убивайте, гражданин председатель, не стреляйте. Ей-бо, все расскажу, до ниточки выложу!..

— На что ты мне нужен, чтоб я о тебя руки поганил? Я не таких гадов сшибал одним ударом! На тебя замаха жалко, не то что пули! — гудел Кузьменко.

— Перед собранием ответишь. Иди, чего упираешься! — понукал Кравец.

В кабинет втолкнули Макара Мелешко. В облезлой кроличьей шапке, в рваном зипуне, в старых калошах, привязанных к ногам мочальным веревьем, стоял он, боязно кося маленькими глазками из-под надвинутой на глаза шапки. Он хотел было что-то сказать, но Поля, потемнев лицом, подступила к нему, прошептала с ненавистью:

— Можешь мовчать, сама знаю! Он мне вчера грозился… У Ивана Прохватилова пятки лижешь? Он послал? — спросила Макара.

— Чего ж пытаешь, як шо знаешь? — уже смелее проговорил Мелешко.

— Якого це Прохватила Ивана? — поинтересовался Охрим Баляба.

— У которого я свинарники чищу! — Поля покрыла голову шалью, словно ей зябко стало. Продолжала об Иване: — Чего, говорю, до наймички пристегиваешься, чи других девчат мало? Все одно, говорит, до «камсы» тебя не пущу, до комсомолу, значит. Узнал, что пишу заявление, начал грозиться.

Макар Мелешко, приспустившись на одно колено, перевязывал обутку. Она-то, обутка, и подвела его: веревье рассучилось, калошина слетела. Пока искал — тут Кузьменко с Кравцом подскочили, убегать поздно.

Председатель коммуны толкнул Макара в плечо:

— Где Иван?

— А я знаю?..

— Ну! — рявкнул Кузьменко.

— Гуляе с хлопцами…

— Где?

— Недалечко…

— Веди!

Заглядывая Потапу Кузьменке в глаза, Макар умоляюще стонал:

— Чур, не выдавать! Чур, я вам ничего не говорил, чур, вы меня не поймали!..

— Веди, веди! — Потап вытолкнул Макара в высокие двери, крупно шагнул через порог, и все заседание потянулось за ним.

19

Долго и мучительно решала Поля: как оно будет, что получится?

А на правлении получилось все буднично и спокойно. Даже проще, чем в комсомол принимали. Только в одном пункте заминка вышла. Спросили: почему одна, без батьки в артель идешь? Поля, недолго раздумывая, выпалила:

— Сама себе хозяйка!

Правление загудело:

— Гордая птица!..

— Как же, комсомолка!..

Поля, посуровев голосом, добавила:

— Обрыдло ломать спину по чужим людям. Хочу быть равноправной в коллективе. Батьку тоже тянула, но он не идет…

Председатель артели Диброва уточнил:

— На какую работу хочешь стать?

— Выбирать не буду, какую дадите. Всяка работа знакома.

— Вот и добре! — похвалил, тут же обратившись к мужикам: — Что думаете, старики?

— Что тут думать? Девка в летах. Неужели ей вековать в наймах? Нехай на себя поработает, нехай идет до людского гурту.

Поля поклонилась мужикам:

— Спасибо, дядечки!.. — После некоторой заминки призналась: — Привести в артель ничего не могу, только это, — протянула вперед порозовевшие на холоду руки. Улыбнувшись, добавила: — Может, курку украсть у матери да принести до общего двору?

Правление оживилось:

— Неси, неси! Без твоей курки артель развалится начисто!

— Сказала, как в воду глянула!

Председатель прервал веселье:

— Приходь завтра пораньше, поговорим, куда тебя определить.

Явилась домой — иные пошли разговоры.

— Без отца, значит, все решила?

Денис Дудник сел на лавку, подцепляя желтым ногтем большого пальца заплату штанов на правом колене, недовольно сопел. Что-то похрипывало в горле Дениса, побулькивало при вздохе. Левой ладонью он потирал грудь, словно усмиряя себя, заставляя успокоиться.

— Як же теперь будем жить? — мучительно выдавил наконец.

— А так и заживем.

— Значит, мы с матерью должны надрываться на своих десятинах, — он до боли оттянул конец длинного уса, — а ты губы намажешь, як барыня, и полетишь в артель баклуши бить? Так?!

— Буду работать… — неуверенно протянула Поля, — как все. — Ей в самом деле на миг показалось, что она преступно ищет сладкой жизни.

— Знаемо, як там роблять.

Федосия Федоровна загремела заслонкой, вынула ухватом чугунок с подогретым борщом, оставшимся от обеда, прервала разговор:

— Сидайте вечерять!

Надька и Иван подсели к столу. Они были охвачены трепетным беспокойством за судьбу старшей сестры, переступившей законы дома. Мать достала из посудного шкафчика, крашенного в голубое, глиняные миски, деревянные ложки. Подала мужу в руки полбуханки хлеба.

— Нарежь, Денис… Да сними свой капелюх, — указала половником на шапку. — В хате сидишь, не на конюшне.

Денис ударил шапкой о колено, стряхнув с нее мелкие сенинки, кинул шапку на печь, приняв в руки хлеб и широкий нож.

— А исты с нами будешь чи вас там в столовках особо накормят? — заметил язвительно.

Поля почувствовала, как ее будто по глазам ударило чем-то горячим, обожгло горло обидным огнем. «Уже куском хлеба попрекают! А за что? За то, что обстирует-обмывает всех, — думала она о себе, как о каком-то третьем лице, — за то, что до восхода солнца на работу поспешает?» Другие девчата в клуб бегают, на игрищах грают, хлопцев приманивают. А что же Поля? Где Поля? То в степи, то на току. То корову поит, то огород копает. Некогда на себя оглянуться. Стыдно признаться, уже двадцатый год пошел, а она ни света, ни людей не видела. К другим женихи липнут, иные товарки-ровесницы уже своих детей качают, а Поля в наймах все чужих подтирает. Горько ей до того, что, кажется, руки на себя наложила бы. И кто попрекает — родной отец. Не ждала такого!.. Полина закрыла ладонями лицо, дала волю слезам.

Денис Омельянович бросил хлеб на стол, грохнул ножом об пол:

— А что же ты в моем дому самовольничаешь? Ишь, до артели захотелось! Так лети к черту, чтоб мои очи тебя не видели!

— Отец родной, что ты плетешь? — перекрестила его жена. — Что язык распустил?!

Поля уже ничего не слышала: уши ей заложило постыдным упреком. Она соскочила с припечка, куда забралась было погреться, сунула ноги в черевики, схватила ношеный-переношенный казакин, белую шаль — свою гордость, ударив дверью, выбежала во двор.

— Живите сами, я не пропаду! — крикнула, утирая ладонью глаза, подалась через огороды на верхнюю улицу, где жила Феня Драба — ее подруга. «Переночую у нее, а там увидим», — утешала она себя, спотыкаясь на копаном.

Вот уж кто своевольничает, так это Феня Драба. А что ей стесняться? В дому живет одна, если не считать старой глуховатой бабки Даши. Феня сама себе хозяйка. Куда хочет — туда идет, кого захочет — того и привечает.

Когда Поля трижды стукнула в окно, Феня угадала: подругин знак. Накинув кофту на узкие округлые плечи, выскочила в темные сенцы, брякнула кованым крючком.

— Поль, ты?

— Ага. Пустишь переночевать?

— Чего пытаешь? Места много! — Выкрутив фитиль в лампе, посмотрев в Полино заплаканное лицо, испуганно ойкнула: — Шо с тобою?

Поля махнула рукой, скривила рот в усмешке:

— Лучше не хвалиться. Ушла от своих.

— Отчаянная, чертяка! — восхитилась Феня. — А мне и уйти не от кого.

— Ты счастливая, — позавидовала Поля.

— Куда же ты теперь?

— Председатель Диброва найдет место.

— Полька, и я с тобою, ладно? — попросила подруга. — Пойду в артель. Нехай бабка сама на печке хозяйнует.

Поля, помягчевшим голосом, доверилась подруге:

— Видела, возле леска стоит хатка-мазанка?

— Ну-ну? — выдохнула Феня.

— Говорят, откроют там птицеферму.

— Ну-ну!..

— Туда бы мне!.. Страсть люблю цыплят нянчить, — призналась Поля. — Писклявые, пушистые. Возьмешь в руки желтый комочек — словно живое сердечко в руках бьется. В степу ветерок. Былинки до земли нагинаются… Жила бы себе и горя не знала, — мечтательно делилась Поля, уже позевывая.

20

Денис Дудник вместе с другими новоспасчанами, занаряженными в обоз, возил в город на станцию раскулаченных. Плач стоял такой, что казалось, Новоспасовка в слезах потонет. Никогда не видели люди такого насильственного выселения. Даже не знали, с чем его сравнить. Вот разве только старики из казацких семей помнят, как атаман Войска Азовского когда-то переселял казаков на свободные кубанские земли. Было это давно, так что многими забылось. Но старики помнят. Старшина составляла списки. Вызывали каждого, объявляли волю атамана, покоившуюся на царской воле и ей подчиненную, указывали, что брать с собой, что оставлять тут. Почитай, половина казацтва Новоспасовки отправлялась на новые места, укреплять южные фортеции империи Российской. Плач и стон стоял, как перед великим нашествием. Делились семьи, рвались родственные пуповины. Ржали кони, лаяли собаки, мычала скотина, стучали втулки колесные, урядники надрывали глотки до сипу. Переселяемые отправлялись огромным табором в неведомо-дикую Черкессию, прощались с белым светом. Черная туча стояла над станицей, заупокойно звонили колокола, леденил душу детский плач.

Но прошло время, затянулись душевные раны. Старики в новую землю легли, дети в рост пошли на новой земле. Буйно разрослись на кубанской стороне семьи бывших новоспасовских казаков. По берегам Терека и Кубани-реки образовались новые станицы. До сих пор еще передают поклоны в Новоспасовку, к примеру сказать, из станицы Ильской и из других станиц. Новоспасовка посылает им ответные поклоны. Да что поклоны, в гости друг к другу наезжают. В станице Ильской развелось Зюзей, пожалуй, не меньше, нежели в своем родном селе. И все они — и те, и эти — одного Зюзевского роду.

Давно то было. Где-то в прошлом веке. Отболело, поросло быльем. Что о том вспоминать, когда открылась свежая, сегодняшняя рана.

Нет, все-таки не с чем сравнить нынешний плач. Тут не простое деление казацких семей, тут столкнулись до конца враждебные стороны: коммунская и артельская беднота встала против кулаческой воли. И выселяются семьи имущих не на укрепление границ великого государства, а, наоборот, подальше от границ: в самую глубину, в самую глухомань, чтобы обезопасить и себя и то новое дело, ради которого произведен великий переворот, ради которого столько лет обливались кровью и своей и чужой. Насильственное выселение дело невиданное и жестокое — не каждое сердце его может перенести. Но как можно поступить иначе?..

Скинув в сенях тяжелый серяк с онемевших плеч, обстукав о порог сапоги, так, чтобы сбить с них остекленевший снег, сняв шапку, открыл Денис Дудник дверь в хату.

— Все живы-здоровы? — осведомился загустевшим на холоду и от того почужевшим голосом. — Вот печет, хай его лихоманка задавит, — посетовал на мороз. — Коли це было, щоб у марту такая завируха крутила? Прямо свету белого не видать. Як перед страшным судом, ей-бо!

Поля подошла к отцу, взяла из рук шапку.

— Грейтесь, папашо! — пригласила.

— О, и Полька дома? — удивился Денис. — Шо, надоело куриное царство, по дому соскучилась? — весело проговорил он, начисто забыв о тяжелой размолвке.

Полина задумка сбылась. Она, как и хотела, устроилась на птицеферме, что у леска.

— Правда ваша, — подтвердила шутливо, — обрыдли несушки. — Посуровев лицом, в свою очередь спросила: — Отвезли?

— Отвез, хай им лихо, — не сразу ответил отец. Криво усмехнувшись, добавил: — Твой жених, Иван, сильно грозился. Каже, передай Полине Денисовне, что я ее откуда хочешь достану. Нехай, говорит, не думает, что освободилась.

— Господи, и за шо людям такая мука! — взмолилась Федосия Федоровна. Всплеснув руками, запричитала, словно по покойникам: — Та все ж поотнимали, та все ж позабирали. Та куда ж их повезли: чи в холодные края, чи в теплые?

— Мамо, шо вы так убиваетесь? Чи они вам родные?

— Як же так, люди ж! Разве с людьми можно такое деяти?

Денис присел на лавку, облокотился левой рукой о стол, правой потер колено, вздохнул сипло, раздумывая вслух:

— Бог знает что робится. И сюды кинешь, и туды примеришь, а понять не можешь. — Вытер ладонью давно не бритый подбородок, открыл темнозубый рот. — Конечно, люди. Конечно, жалко. Особливо детишек. Где приютятся, як оно будет в тамошних краях? А потом подумаешь-подумаешь да и скажешь: и там земля, и там люди — не пропадут.

— За что ж такая кара? — не могла успокоиться Федосия Федоровна.

Ее настойчивость подтолкнула Денисовы размышления, даже озлила его самого.

— Шо тут зробишь? — повысил он голос. — Люди схватились за пояса, борются. Один другого норовит повалить на землю. Тут не дуже разбираешься, куда кинешь противника: чи на камень, чи на солому… — Переведя дух, добавил: — Не ты его, так он тебя подомнет. Жизнь, она и есть жизнь… Одному прибавка, другому убыток. Подомнут в два счета, только зазевайся…

Долго не умолкал Денис, говоря о думаном-передуманном. И заключил:

— А так, конечно, жалко. Может, кого и зря отвезли…

Помолчали.

— А того казака с укороченными усами не взяли, — вспомнил Денис.

— Якого «укороченного»? — переспросила Поля.

— Охримова тестя, Тарана!

Федосия Федоровна заметила:

— Мабуть, из-за дочки оставили, бо вона ж делегатка. Зробилась така горда, шо куда там!

— Ой, мамо, шо вы балакаете? — вступилась Поля. — Почему из-за дочки? Он же не куркуль, а только строит из себя куркуля. Самый обыкновенный середняк.

— Не мешало бы ему язык подкоротить заместо усов, — вмешался Денис. — Задавака сильный. И брешет, как по писаному.

Дочка перебила отца:

— А знаешь, сколько их повтикало! Я бачила список, комсомольскому активу показывали. Половина уехала загодя. Попродали барахло на толкучке в Бердянске, соседям попродали коней-коров за бесценок и гайда кто куда.

— Чув, чув! — подтвердил отец. — Рассказывают, что новоспасчан везде встретить можно: и на шахтах в Макеевке, и в Кривом Роге на рудниках. Да что далеко ходить, вон Даниленковы хлопцы в Ростове-городе на пароходах служат.

— То погано, что люди землю покидают, — заключила мать Федосия.

Когда уже семью накормили, ложки-миски перемыли, когда погасили лампу, Поля, прилегшая с краю на полати, где лежала сестра Надя, слышала, что батько Денис ворочается на скрипучей деревянной кровати, тихо его спросила:

— Папашо, а вы як же?..

Мать, перехватив ее вопрос, поспешила ответить из-за спины мужа:

— Уже и заявление отнес Диброве. Тоже своевольничает, вроде тебя. Жинки не спросясь, надумал и побежал.

Поля улыбается в темноте, смешит ее материнская притворно-строгая ворчливость.

Денис после долгого молчания подал голос:

— Что делать? Думал-думал, ничего лучшего не придумал.

21

В жизни коммуны назревали крупные перемены. Видимо, коммуну все-таки преобразуют в колхоз или сольют с соседним колхозом — не будет коммуны, придется с ней расставаться! Правда, об этом вслух пока не говорили, а только смутно догадывались. И эта смутность прокрадывалась в сердце, заставляла коммунаров смотреть друг на друга по-иному: бережней, теплее. Хотелось при встречах подольше постоять вместе. Хотелось даже что-то оставить друг другу на память. И вот у кого-то родилась робкая мысль: а не сгонять ли за фотографом Мишей Кавказцем? Сперва она, эта мысль, показалась странной, никчемной. Кто-то даже заметил, что на карточку сниматься не к добру. Но мысль пошла гулять по комнатам, по коридорам коммунских домов.

И наконец созрело решение:

— Будем сниматься!

Найден день: серединное воскресенье октября. По распахнутому небу вовсю разгуливает солнце. Над высокой голубятней, что стоит здесь, в новоспасовском дворе коммуны, звучное хлопанье крыл сизарей и дударей. По цементным ступенькам широкого и высокого крыльца бывшего суворовского, купеческого, теперь коммунского главного здания ходят желтобородые просяные веники, расстилаются домотканые дорожки. После долгих раздумий и споров именно оно, это просторное крыльцо, признано той единственно верной и подходящей ареной, на которой может собраться вся коммуна «Пропаганда». Решено также, что для исполнения роли барда, способного воспеть коммуну фактически-документально, будет призван все тот же Миша Кавказец. Миша — большой человек в селе. Он один-разъединственный, потому и берегут его свято и почитают высоко. Пешком он не ходит, ни в жисть такого не допустят слободяне, обязательно пару запрягают в дроги. У кого нету дрожек, едут бричкой, но беспременно чтобы с рессорным перекидным сиденьем. Если уж говорить все, то до Миши Кавказца даже автомобилями приезжают: такими длинными, лакированными, с откидным верхом. Это городские: может, из Мариуполя, может, еще откуда. Заметьте себе, что едут не к Бродскому, не к знаменитому Кабо, у которых студии в Бердянске, — едут к Мише Кавказцу. Правду говорят: слава впереди человека бежит.

Многие семьи — считай, половина коммуны — живут здесь, в селе, в суворовском доме. За ними посылать подвод не надо. А вот хуторян, тех решено подвезти. К тому же вечером спектакль в клубе, заодно и посмотрят, чтобы лишний раз лошадей не гонять.

Запестрело во дворе, замельтешило, загомонило. Мужики, бабы, детвора… Больше всего детворы. И грудные, и годовалые, и школьники. Такой ералаш устроили, словно не коммуна собралась, а цыганский табор.

За фотографом ездил Семка Беловол на председательской тачанке. Ветром пронесся он от ворот коммуны мимо церкви, мимо волости, школы и сельхозбанка, мимо десятка низких саманных хат с кирпичной облицовкой. Только чуб его донского казацкого фасону беспокойной птахой бился о лакированный острый козырек фуражки.

По прибытии на подворье коммуны Миша Кавказец первым делом оценил обстановку, выбрал место. Затем раскорячил высокий штатив-треногу красного дерева, посадил на него будку-аппарат, прихватив его снизу винтом. Аппарат глядел в сторону многолюдного крыльца своим единственным черным глазом. Сам же Миша, накрыв себя и аппарат плотным покрывалом, как бы спрятался от людей, оставаясь в таком положении нестерпимо долго.

Живая масса народу, заполнившая крыльцо снизу доверху, беспорядочно толклась, шевелилась. Беспокойные начали осведомляться:

— Куда девался Миша Кавказец?

— Семка, ты не загубил его дорогой?

Катря Кузьменко, заправляя под платок полымя своих непокорных волос, заметила:

— Испугался он чи шо? Головою в будку заховався! Такая рыжая, как ты, кого хочешь испугает!

— Чи такого робкого десятка, шо чужих жинок боитесь?! — вернула сдачи белозубая Катря.

Садовник Сабадырь стоял на верхней площадке между Охримом Балябой и Кравцом. Его позвали снизу:

— Дядьку, спускайтесь до нас, а то там так высоко, что и в карточку не попадете.

Вася Совыня прокричал Дуне Иванюшенко:

— Дуська, что ж ты губы не накрасила, погано выйдешь!

Дуня отмахнулась платочком, зарозовела до самых ушей.

Антон собрал свою ватагу около себя. Справа на ступеньку посадил Йосыпа, слева — Гната Дымаря и Миколу Солонского.

Пока «мордописец» копался в своем аппарате, Касим решил рассадить народ, а может, просто посмешить. Ведь он хлопец такой, что за шутку дорого не берет. Выпрыгнул наперед, забегал по нижней цементной площадке, замахал руками, принялся командовать. Йосыпа и Антона заставил принести с веранды длинные деревянные лавки, усадил на них всех, кто толпился вверху. Всем остальным показал, чтобы присели на ступеньку, вон как пацаны.

— Карашо, карашо. Вай, карашо! — восклицал он. — Мамашки, возьмите свои детишки на коленки. Садитесь, мамашки, башка будет ниже, не отрезан на карточке.

Женщины, хохоча, усаживались, похваливая разбитного татарчонка:

— Чертов Касим, ловчее председателя орудует!

Касим, слыша их лестные замечания, от радости выстукивал чечетку, дергаясь, припевал:

Крути, крути, навертывай, к коммуне подъезжай!

Охрим Баляба, заметив вылезшего наконец из-под своей чадры Мишу Кавказца, решил угомонить своего подручного Касимку:

— Прыгает, як блоха на веревочке. Сидай уже!

Миша Кавказец, прищурив карий глаз, показал, сближая ладони:

— Поплотнее, поплотнее, ярочки-коммунарочки. Вот так! — Прикинул высоту захвата, помахал ладонью верхнему ряду: — Присядьте, присядьте. Еще-о-о!

— А выйдем все? — поинтересовался тонкий девичий голосок.

— Не выйдете, так под ручки выведем! — сказал Миша весело. Взявшись за колпачок объектива, строго добавил: — Внимание!..

Людей словно бы кто подменил. До этого естественные и открытые, они вдруг изменились. Лица каменно поглупели, глаза мертвенно остановились. Миша старался, как мог, расшевелить их, вызвать к жизни. Он им и «птичек» обещал, и фокусы показывал — все напрасно. Всхохотнут разом, но только он возьмется за темный глазок крышки объектива — все возвращаются в свое напряженное состояние. Оживляли картину только дети. Кто рот раскрыл от удивления, кто глаза вытаращил. Некоторые несмышленыши в плач ударились от наступившей неестественно-тягостной тишины. Некоторые же из них, кто был чуточку постарше да поумнее, расслышав запах свежих вареников, доносившийся из раскрытых настежь окон кухни, в категорической форме потребовали еды. Они подняли такой тарарам, что угомонить их удалось, только дав каждому по варенику. Такими их и прихватил искусный мастер — прямо с белыми варениками во рту.

И все-таки карточка получилась.

22

В центре Бердянска, на улице Республики, поднимается двухэтажное белое здание с широким балконом, подпираемым чугунными столбами. Площадка балкона ограждена ажурной решеткой. В этом здании размещены и райисполком, и районный комитет Коммунистической партии (большевиков) Украины. Во дворе всегда полно бричек, пролеток, дрожек, тачанок, прикативших из разных сел и хуторов. Тачанка председателя коммуны «Пропаганда» сейчас тоже стоит во дворе.

На втором этаже, в кабинете секретаря райкома Сероштана, людно. Здесь и члены бюро райкома, и актив, и председатели артелей села Новоспасовки. Решается судьба коммуны «Пропаганда». Сероштан стоит сбоку своего стола, вынул из нагрудного кармана белого костюма цветной толстый карандаш, разглядывает его внимательно, взвешивает в руке.

— Как же быть, товарищи?

Тишина охватывает кабинет. Только слышен через раскрытое окно цокот копыт извозчичьей лошадки по камням мостовой да за стеной, в соседней комнате, — похожий на цокот копыт, стук пишущей машинки.

Председатель РИКа Волноваха, не поднимаясь из-за стола, предлагает:

— Считаю, «Пропаганде» в самый раз переехать в Ольгино. Посмотрите, поля немецкого колхоза и коммунские — рядом. Кроме того, есть где поставить молотилки, косилки, трактора и весь прочий инвентарь: на подворьях раскулаченных немцев, глядите, какие сараи — это ж готовые гаражи: каменные, высокие здания под черепицей. Лучше и не придумать! Верно я говорю, товарищ Кузьменко?

— Не то говоришь, Петро Маркович, — возразил Потап Кузьменко. — Шо ж я буду идти за семь верст киселя хлебать? У меня рядом, на самом краю Новоспасовки, колхоз Котовского. С ним бы мне и сливаться. А ты меня вон куда, аж в неметчину гонишь!

— Никто тебя в затылок не толкает! — повысил голос Волноваха, ворохнувшись так, что даже краги заскрипели. — В порядке совета подсказываю.

— Отдайте коммуну нам, котовцам! — поддержал Кузьменку председатель колхоза Диброва.

Сероштан застучал карандашом по подоконнику.

— Товарищи, прошу остудить свой пыл. Обсудим ладом, миром, иначе буза получится. Потап Александрович, — он протянул карандаш в сторону Кузьменки, — тебе дело говорят. Куда поставишь верблюдов и другой скот? Где найдешь высокую крышу для локомобиля?

Кузьменко попробовал пошутить:

— Что мне с ними объединяться, если я по-немецки ничего не разумею! — но тут же пожалел о своей попытке.

Сероштан оборвал его, заметив:

— Партия, товарищ Кузьменко, учит нас с любым народом разговаривать на классовом языке. Ясно тебе?

— Як божий день! — охотно согласился председатель коммуны, испытывая неловкость.

— Ну так вот, прошу бузы не разводить!

Волноваха решил высказать недосказанное:

— Семьи где разместишь? Коммунары хаты свои попродавали. Квартиры им нанимать прикажешь? А в Ольгине вон сколько домов заколоченных — две коммуны разместить можно! Подумай!.. Хутор освобождать надо под мелиоративную станцию. Не сегодня-завтра приедут специалисты, пригонят машины. Поворачивайся попроворней, дорогой товарищ!

— У меня не семь пядей во лбу, чтоб самому решать. С коммунарами бы посоветоваться: пойдут ли в номер, на чужую сторону? Когда-то туда за тюльпанами бегали, а жить, кто его знает, согласятся ли?

Директор банка, член бюро райкома Коловоротов, грузный мужчина с отечным лицом, сидел на старом, обшитом кожей диване с непомерно высокой спинкой. Он терпеливо молчал, а вот теперь, как бы обращаясь к одному Сероштану, начал говорить тихо, с одышкой. Все повернулись к нему, прислушиваясь к его сиплому голосу:

— Вот я о чем замечу: слияние коммуны с колхозом, перевод коммунаров на положение членов артели считаю вполне правильным и своевременным делом, — Коловоротов передохнул, полез в карман за платком. — Реальное решение. Коммуна — экономически невыгодная для государства форма хозяйства. Посмотрите на «Пропаганду» — все время на кредитах. Первые год-два они сняли неплохие урожаи, сдали немало зерна. Остальные годы — прибыли чуть. Скисли, что ли? Колхозы — молодые хозяйства, но толку от них больше, хотя финансируются беднее. Выходит, есть у нас сынки и пасынки… Коммуна — форменное забегание вперед.

Сероштан заметил:

— Нельзя только об экономике, товарищ Коловоротов. Коммуна дала другой выигрыш: беднота поверила в Советскую власть. Коммуна — как бы разведка будущего. На опыте и примере ее теперь и колхозы легче строить. — Снова показал карандашом в сторону Кузьменки: — Потап Александрович, подумай насчет Ольгина, дело тебе говорим.

Уже за Кенгесом, откинувшись на заднем сиденье тачанки, втугую выбирая слабину ременных вожжей, сдерживая резвых, хорошо отдохнувших на райисполкомовском дворе коней, Кузьменко признался рядом сидящему Алексею Кравцу:

— Жалко «Пропаганды», Алеха… Вон она куда вошла! — Обе руки с зажатыми в них вожжами с силой подтянул к самой груди.

23

Неохотно белила Настя свою хату. И штукатурку не подправила как следует, и окна неярко подсинила. А все потому, что руки опускались. В голове у Насти — коммуна, хутор с высокими осокорями, сад с райскими яблочками. Кажется, и не пожили как следует. Только стали привыкать, только вкусили той жизни, ан беги обратно к своим воротам. Когда-то без своей хаты жизнь казалась немыслимой, а теперь о коммуне тоскует. Чудно получается: то тебя надо было силой отсюда увозить, то в спину надо подталкивать, чтобы вернулась обратно. Просила Охрима:

— Чего бы не поселиться в номере?

Охрим насупился, сверкнул потемневшими глазами, кинул:

— Что по чужим людям скитаться?

Попробовала было возразить мужу.

— И на работу далеко шлепать, считай, через все село.

— Ноги не куплены, — только и ответил. Видать, на душе у него тоже было нелегко.

Антонка в свою хату не возвращался до тех пор, пока не закрыли общежитие. А когда собрали одеяла, сложили матрацы, сдвинули койки, обвел глазами почужевшее вдруг жилище, взял сумку в руки и чуть не разревелся. Четыре зимы здесь перезимовано, четыре года, как один, пролетело. Куда теперь? Снова на самый край села?.. Ему вспоминается виденное в раннюю детскую пору и запавшее в память, может, навсегда ненастное утро. Тускло и холодно пробивается свет через запотевшее окно. Рукавом рубашки протер на туманном стекле промоину, увидел за огородом серую каменную бабу. Она, показалось, качнула головою, поманила Антона мертвым пальцем, темно улыбнулась беззубым ртом. И не понял Антонка, то ли от дверей потянуло холодом, то ли еще откуда, только ощутил он, как по босым ногам побежали вверх мурашки, как до жуткой щекотки прошлись они по лопаткам, достигая самого затылка…

— Не пойду на старый двор! — заявил сильно вытянувшийся за школьные зимы Антон, строго насупливая загустевшие, заметно темнеющие брови.

— Куда же ты поденешься, бровко? Может, до кого в приймы пристанешь?

— На хутор подамся!

— Там чужие люди, хлопче, — вздохнул Охрим. — Землю бурят, воду шукают чи, может, еще что.

— Тоже буду шукать!

— Наше, сынку, там отцвело… Давай думать, шо будешь ро бить летом. — Неожиданно предложил: — Гайда ко мне, на трактор. Касимка, слыхал, с хлопцами на военную службу уходит. Комсомолию набирают в частя. Все наши коммунские в одно место просятся. Семка Беловол только успел жениться, а тут — на тебе! — пожалел Охрим не то Семку, не то, может, его молодую жену Дуню Иванюшенко.

Дуня прибегала вчера к Балябам. Упала головою в колени тетке Насте, потерянно залилась слезами. А Настя и не торопилась с утешительным словом, только гладила по мягким волосам и думала про себя: «Плачь, плачь, дочко. Як выплачешь все до конца, то чужие слова уже будут без дела».

— Тетю, я ж вагитна! — призналась в испуге, словно открыла другому неприступную тайну. — У меня буде дитя!

Настя подняла ее лицо, посмотрела в глаза:

— А ты думаешь, я не бачу? Что же такого, если дитя? Не ты первая, не ты последняя. От веку так ведется: раз вышла замуж, значит, обязательно надо обзаводиться детями. Для солдатки, если хочешь, дитя — самое доброе дело: есть кем заняться, не так будешь сохнуть по чоловику… Успокойся, люба дочко, свет не без добрых людей. — Неожиданно предложила: — Может, до нашей хаты переедешь? Будет на кого дитя оставить.

— Нет, удобней в номере: до фермы близко.

— Коли ж их провожать будут?

— Завтра, сказали, повезут в Бердянск. Уже гармонистов приглашают, чтобы на полдень были в клубе.

24

Таран все-таки отрастил свои усы. Правду сказать, не было в них уже того фасону, который отличал когда то усы Якова Калистратовича от усов всей остальной Новоспасовки, но все же это были усы. Удались они в меру густы, в меру длинны. И если, скажем, они, теперешние, при строгой придирке не смогут сойти за настоящие — сечевые, то, во всяком случае, их с успехом можно называть чумацкими. Они по-прежнему походят на два «оселедка», с той только разницей, что раньше повисали упруго, расходясь в стороны под углом, теперь же повисают отвесно, можно сказать, вяло, как перебитые руки. Ну и седины, конечно, в теперешних прибавилось. Но тут уж сам бог ничего не сделает: время-то, оно вперед бежит… Что ж, чумацкие так чумацкие. И на том спасибо. Хорошо хоть, не совсем оголила судьба Якова Калистратовича. И еще ей спасибо: нашел он дело по себе. Вот не знал, не гадал человек, где его талант зарыт. Да случай помог обнаружить.

Понадобилось как-то вычистить молодых барашков, сделать их валашками. Умелого человека в колхозе не нашлось. Вспомнили про Якова Калистратовича:

— Покликать Тарана, тот зробе! — заметил кто-то из мужиков.

— Он же индивидуал — ни в жисть не пойдет! — возразил другой.

— Попытка не пытка. Треба попросить!

Поехал Таран вместе с председателем на дрожках в степь, до отары, нужный инструмент прихватил. С делом управился скоро. А потом, на обратном пути, потянуло его на высказывания. И разошелся казак, разошелся. Председатель Диброва только посмеивался да на ус мотал Тарановы укоры да попреки.

— Откуда ж у них нагул, пытаю, будет, если вы безответной скотине даже соли не кидаете? А ну, хай тебе жинка борщ не посолит — ты и ложку зашвырнешь, и нос в сторону отвернешь. Так?

— Истина ваша, дядько Яков!

— Чего ж овцам не даешь?

— Нема солоного камню, хоть запали! И в Бердянск посылали, и в Мариуполь.

— А ты в Купянск сгоняй. Коней не пожалей — с прибавкой будешь.

— И то правда! В Купянске, на соляных копях, достать можно. Вот чертов казак, а? Дело говоришь!

Таран, начинавший разговор с холодным пощипыванием в груди, теперь окончательно осмелел.

— Камышу, бачишь, сколько на Берде перестаивает, чи не бачишь?

— Ну?

— Из того камышу можно щитов навязать, кошару в степу огородить — будет где овце голову приткнуть, от бурану найти затишок.

Диброва покосился черным оком на попутчика, остановил дрожки и, подержав себя за давно не бритый подбородок, сделал совсем неожиданный вывод:

— Дядько, вам пора в колхоз!

Таран, давно привыкший к мысли о том, что колхоз не про него, что туда справного хозяина не примут, а место там голытьбе, удивился:

— А шо я там забыл?

— Приносите завтра заявление — и отара ваша. Зробим вас полноправным хозяином.

Странное, противоречивое чувство охватило Якова Калистратовича при таких словах. Ему сделалось и радостно, и в то же время как-то не по себе. То, что его признают и уважают, то, что сам председатель предлагает верховодить над отарой, тешит Тараново самолюбие, радостным теплом наполняет Якова Калистратовича. Но то, что надо писать заявление, стоять перед голотой на общих сборах, давать ответы за свои дела и поступки, на каждый чих отвечать «здравствуйте», — никак его не радовало. «Еще глумиться начнут… Нет, не дождетесь!» Диброве ответил уклончиво:

— Поживем — увидим.

Дня три ходил немым и глухим, даже забывал, к какому месту ложку подносить. А переболев этой думной чумою, посветлел разом. Как-то, встав с постели на веселую ногу, особо румянясь круглым лицом, взялся руками за обе усины, объявил своей сухопарой супруге:

— Что, Оляна Саввишна, может, и нам в колгосп податься?!

— Свят-свят! Кто там такую балабайку примет? Тебе иные места уготованы.

— Вот и примут! Еще и должность немалую определят!..

Чабанует теперь внук казацкий в колхозе, носящем геройское имя Григория Ивановича Котовского.

25

На самом бугре, у акацийного леска, раскинулась птицеферма. Саманная хатка с малым оконцем, три длинных приземистых курника, расположенных параллельно друг другу, каменные долбленые поилки-корытца, планочные кормушки для зеленого корму.

Посмотришь издали — темнеет лесок, краснеют крыши, крытые черепицей, белеют стены низких строений. Да куры — белыми точками по бурому полю. Ферма небольшая, но птица на ней вся породистая — из инкубаторно-брудерной станции получена: легкие яйценоские леггорны да мясистые крупные виандоты. Белы пером — до рези в глазах. На восходе солнца пооткрывает им хозяйка все дверцы — высыплют на выгон, точно белым снегом его покроют. Одним словом, белое царство-государство. И государыня его — Полина Денисовна Дудник — тоже в белом: и платок на голове, подстриженной по-комсомольски, накоротко, и кофта, что еще от материнской молодости осталась — с пышными воланами, которые делают женщин не в меру широкоплечими. Вот юбку, правда, нельзя назвать белой. Она из домотканого отбеленного полотна и выглядит скорее серой, да еще и желтизной отдает.

Поля в своем государстве одна-одинехонька. Трудно ей управляться с таким хозяйством. Но что поделаешь — согласилась, теперь держись, подмоги не проси. Пока задашь корму, наносишь воды, пока соберешь по гнездам яйца — спина взомлеет, ни рук, ни ног не чувствуешь. А тут напасть приключилась: повадилась лисица. Сегодня утром натолкнулась Поля у молодой лесопосадки на задушенную курицу. Взяла ее за желтые ножки, принесла до хатки, кинула в холодочек. Заскочит Диброва, пусть посмотрит, что творится.

Ровно в полдень к леску поднимается по крутосклону отара. Яков Калистратович, заметя хозяйку фермы, молодцевато оглаживает усы, притрагивается рукой к верху шапки, здоровается уважительно:

— Добридень, дочко!

— И вам всего кращего!

— Як оно, Денисовна, живется-можется? Не скучаешь по слободе?

— Спасибо, дядечку. Делов столько, что скучать нема часу.

Чудно Полине глядеть на остепенившегося Тарана. Еще недавно буйный и своенравный, постоянно пребывающий в своей казацкой гордыне, Яков Калистратович выровнялся характером, поутишил свой норов. Правда, голову по-прежнему держит высоко и ус свой кохает заботливо. Можно сказать: гордынь сменил на гордость. А отчего такая перемена? То ли лета должные подступили, то ли жизнь его обрела новое русло? Может, отара успокоила, степь своим безмолвием остепенила? Видно, все-таки степь, она кого хочешь переменит. Потому что при ней ты попусту балаболить не станешь, при ней ты больше сам с собой беседуешь, внутрь себя пристальней вглядываешься. И конечно, сравниваешь себя с другими, оценку подводишь: кто ты есть, зачем топчешь траву? Степь от многих болезней врачует, в ней душой взрослеешь и совестью очищаешься.

Какое-то умиротворение снизошло на Якова Калистратовича, он даже не держит зла на зятя своего, Охрима Балябу. Конечно, до сих пор не может выбросить из памяти испытанное унижение, не может согласиться с тем, что зять пренебрег его, Якова Калистратовича, опытом и советами, ушел, отдалился, зажил своим разумом. А что за разум у Охрима? Добро бы был настоящий разум… Правда, в машинах кое-что смыслит, но во всем прочем остался прежним Балябой.

За леском, на дальних гонах, стонал трактор. Ветер доносил его урчание с перерывами: то затихал трактор до полной немоты, то, когда ветер усиливался, тарахтел громко и натужно, даже слыхать было, каким высоким голосом повизгивали колеса плуга.

Охрим Баляба приближался к птичьему стану пешком. Он широко, ладно шагал по темно-каштановой пахоте, мял большими яловыми сапогами вывернутые, с прельцой, комья земли, мял в широких ладонях паклю, вытирая ею въедливое машинное масло.

Охрим приближался к стану, а трактор уходил в противоположную сторону. За рулем остался Антон — сильно вытянувшийся, посмуглевший, с широко разросшимися темно-бурыми бровями.

Баляба не смутился, увидя на стане тестя. Коснувшись левой рукой соломенной шляпы, он протянул не в меру тяжелую руку Полине.

— Поклон соседке!

Затем поздоровался, тоже за руку, с Тараном.

— Может, спросите, чего пришел? Вода в бочке у нас просто-таки тяжелым духом зашлась. Дай, думаю, пойду до Польки, холодной напиться.

— Я зараз!

Поля убежала к хатыне, звякнула дужкой ведра, наклонила низко, до самого сруба журавель, вытащила холодной. Охрим подошел к колодцу. Девушка взяла стоявшую на цементном срубе эмалированную кружку, зачерпнула ею малость, сполоснула. Затем, набрав полную, протянула ее Охриму. Рослый Охрим, высоко закинув голову, пил не спеша, смакуя. По темной его шее, поросшей редкой щетиной, ходил острый кадык.

— Еще одну! — попросил, переведя дыхание. — Дуже смачна!

— Дай же и я покуштую!

Таран подошел сзади, как бы становясь в очередь. Напившись, он обсасывал свои усы, глядя на Полю, одними глазами благодарил ее за добрую воду, а слово предназначил зятю:

— Говорят, наш Охрим сильно майстровитым стал по тракторному делу?

— Не так чтоб очень, но помаленьку робимо, — осторожно ответил Охрим, еще не зная, как относиться к тестевым похвалам: принимать ли их за чистую монету или искать в них подвоха.

Но тесть, видать по всему, не подшучивал над зятем, разговор обещал быть уважительным. В самом деле, надоело Якову Калистратовичу быть в разладе с дочкиной семьей. Да и Охрим в слободе теперь не последний человек, почему бы с ним и не побеседовать по-родственному.

— Все трактора, рассказывают, изучил. Як их там называют, даже не выговорю.

— Вы на каком зараз? — перебив Якова Калистратовича, спросила Поля Балябу.

— «Путиловцем» пашу, — ответил сначала девушке. Затем, обратившись к тестю, стал разъяснять: — Богато их, тату («Отцом назвал, добрый знак!» — подумал повеселевший Таран): и «запорожцы», и «катерпиллеры», и «фордзоны». А теперь вот пришел ленинградский «путиловец». Дай, думаю, попробую, что за машина.

— И як же она?

— Тарахтит во всю ивановскую!

— Слава богу! — сказал Таран. И, заметив, что Охрим собирается уходить, попросил: — Присылай внука до колодезя, нехай охолоне, а то занудится хлопец на горячей железяке.

— Правда, дядьку Охрим. Пускай Тоня приходит, яешенкой угощу.

— Загубишь ты мне хлопца, Полька, своим баловством. Смотри у меня! — пригрозил Баляба всерьез.

— Тю, чи он маленький, чи сам всего не различает?..

26

Свадебный поезд мчался с женихом и невестой с котовской стороны в дальний, противоположный край села. Он увозил туда Антонову присуху — Полю Дудник. Звенели колокольцы, звякали звякальцы на шлеях коней. Развевались по ветру разномастные гривы с вплетенными в них колеровыми лентами, все больше красными — цвета любви. И цветы, цветы, цветы — в гривах и на челках буланых, гнедых, вороных. Цветы в петлицах шаферов и дружек, за ремешками кучерских фуражек, в руках девушек и кумушек, на пиджаках родных и знакомых. Цветами усыпаны не только грудь, но даже ноги невесты. Хохот и свист, девичий визг и собачий лай. И над всем этим гамом господствуют голоса гармоний, глухие стуки бубнов и мелкие позванивания трензелей.

Свадебный поезд настиг Антона в самой котловине балки. Антон едва успел отскочить в сторону. Он стоял у белолистого тополя, прижавшись спиной к стволу дерева. Ему хотелось закрыть лицо руками, чтобы защитить себя от топота копыт, от гвалта гармоний, от режущего слух девичьего хохота. Опомнился только тогда, когда простучали колеса последней тачанки. Казалось, пронесся вихрь, а не поезд. Что тут можно было увидеть, что запомнить из этой бешеной скачки?

Однако многое отпечаталось в памяти. Оно останется надолго, чтобы не давать покоя Антону. Словно на моментальном снимке, он увидел заглавную тачанку. На высоком переднем сиденье — Йосып Сабадырь. На мягком заднем — он и она. Пара! Черный костюм и белое платье. Лица Антон не разглядел, только платье. Промелькнуло, ослепило вызывающей белизною — и все.

Успел заметить на одной из тачанок Гната Дымаря, расслышать пьяные выкрики Васи Совыни и голосок визгливой Фени Драбы — подруги Поли. Мелькнуло продолговатое лицо председателя Дибровы… И Диброва едет на свадьбу? Да что Диброва! Прошел слух, что все будут: и Потап Кузьменко, бывший председатель коммуны «Пропаганда», а теперь директор МТС, что в Ольгине расположена, и Косой — председатель ольгинского колхоза, бывший завхоз коммуны. А самое главное, обещал приехать сам Волноваха — секретарь райкома. А как же иначе? Событие! Лучшая птичница Новоспасовского куста замуж выходит.

Волноваха избран секретарем недавно. Он сменил Данилу Алексеевича Сероштана, назначенного теперь заведующим потребсоюза. Антон слышал однажды разговор отца с Кузьменкой о новом секретаре.

— Круто берет Петро Маркович, — заметил отец.

— Горяч! — согласился Потап Александрович. — Такой зажмет гайки! Упрекает, поотпустил стопора Сероштан, оппортунистическим душком от него попахивает. А время не такое. Время железное и во всем крепости требует.

— Конешно так. Тут ничего не скажешь… — вздохнул, не договаривая чего-то, отец.

Стоя под тополем в низине, Антон пытался успокоить себя. «Что за печаль, в самом деле? Выходит замуж — ну и пусть себе на здоровье выходит! Кто я ей: кум, брат чи сват? Она ведь на столько лет старше, что же мне к ней тянуться, что же с ней равняться?»

Да, но это рассуждал ум, а сердце выстукивало иную песню. Оно млело, замирая холодно, окутывалось жаром оттого, что когда-то Полины горячие руки ерошили буйный мальчишеский чуб, прижимали голову к упругой груди. Как-то эти руки взяли его голову, приподняли лицом вверх, притянули к своему лицу. Пухлые ее губы суховейной горячкой обдали Антоновы, еще детские, неумелые. Ходил потом словно в бреду, ощущая ее ожог на своих губах, и помнил ее слова, сказанные шепотом:

— Тоня, тебя кто-нибудь целовал?

— Ни…

— Значит, я первая. Значит, все сбудется! — обрадовалась неистово какой-то своей задумке. — Ух ты мой нецелованный! — Так прижала к себе, что чуть не задохнулся.

Если бы не было всего этого. А то ведь было! И не так давно. На стане было. В хатке-мазанке, где все пропахло Полей: и занавеска бумажная на окне, и рушничок на гвозде, и кружка, которой воду пьют, и ложка, которую в руки берут, когда Поля подносит миску с борщом. Когда побываешь у Поли, долго потом асе вокруг дышит ее запахом, чуть похожим на запах спелой осенней маслинки.

Микола Солонский толкнул Антона плечом.

— Це ты, Антоха? А я думал, столбец стоит, приставленный до тополи.

— Чего тебе?

— Гайда до искровцев на свадьбу! Чув, Полька Дудник за Степана Говяза согласилась.

— Что я там забыл?

— Гля, дурный, шишек наедимся! Знаешь, такие, с птичечками. — Микола склонил набок овчинно-лохматую голову, скривил рассеченную когда-то бровь. — Гайда! Там вся Новоспасовка будет…

— Места, боюсь, не останется.

— Хоть во дворе потопчемся!

Как он мог не пойти? Куда же ему сейчас еще податься?..

Погода устоялась славная. Восточные ветры-суходуи поугомонились. Небо очистилось от нудотной белесой наволочи. Солнце светит спокойно, ровно, не то что в июле, когда оно просто из себя выходит. Уже озимые выкинули первые стрелочки, поздняя травка после непродолжительных ливней обновила бугры и впадины. Посмотришь вокруг — никак весна заново возвращается? Если бы не отяжелевшие от краснобоких яблок и розовощеких груш сады, если бы не охрово-желтая кукуруза на огородах, не паутинки, зацепившиеся за чернильно-темные вызревшие гроздья бузины, — можно было бы сказать: весна.

Но нет. Человек, увидевший свадебный поезд, разряженных лошадей, услышавший хрипоту сельских хромок, не скажет, что весна. Весной такого гвалту-гомону не услышишь. Весной шуметь рано. Весна время тихое. Время задумок, ожиданий, надежд: как оно будет, что будет? Пройдут ли вовремя дожди, выйдут ли в трубку колосовые, нальется ли зерно как следует, не ударит ли град, не пожухнет ли завязь на баштанах, не обездолит ли землю черная буря? Да мало ли забот! Голова полна вопросов, грудь теснится от опасений и тревог, сон уходит куда-то, весь ты пребываешь в постоянной горячке и напряжении.

Осень — другое дело! Уже все ясно, все видно. Все свершилось, вызрело, дошло. Много ли, мало ли — все твое. Сомнения и ожидания позади. Играй себе на здоровье свадьбы, пей, веселись, стучи в бубны, греми музыкой — и ни о чем не жалей. Чего недобрал в этом году, обязательно возьмешь в следующие лета.

Денек выдался воистину золотой.

— Полько, ну просто як по заказу, га!

Изрядно подвыпивший Денис Омельянович по-пьяному вытер усы, словно приготовился к поцелую, потянулся правой рукой к плечу дочери, в левой руке накрепко зажав горлышко зеленой бутылки, заткнутой пробкой из очищенного кукурузного початка.

— Полько, я що кажу? Я кажу всем: подать сюда Мишу Кавказца! Где он, анафема, ховается! Ось я его зараз!..

— Тату, на шо вам тот Миша? — Поля вся будто светилась, исходя добром. Нет, она не перечила отцу, она просто спрашивала. Ей было радостно, что так много людей во дворе, радостно от того, что много подружек вокруг, что все идет как задумано. Правда, Мишу Кавказца как-то упустили и ни в какие планы не вписали. Но если отец так хочет, то почему бы и не послать тачанку за Мишей? Она посмотрела на Степана, своего жениха, будущего супруга. Он все понял, кивнул Йосыпу Сабадырю (рослым парубком стал Йосып). Тот, причмокнув круто вывернутыми губами, попросил Дудника Дениса:

— Сидайте, дядьку. Мы его зараз пошукаемо!

— Вот золота людина, вот уважил — век не забуду.

Денис ввалился в тачанку, сильно качнув ее с боку на бок, махнул бутылкой: давай, мол, гони! Затем, глядя Йосыпу в затылок, поразмышляв малость, спросил сиплым криком:

— Сынок, а чей же ты будешь?

— Коммунского бывшего садовника знаете?

— Егорьевского кавалера?

— Папаша мой!

— Так, так… А я, грешным делом, подумал, шо ты не нашего бога внук, бо дуже темный, як наче тебя в саже вываляли.

Йосып растянул рот, оскалил в усмешке синевато-белые крупные зубы:

— Це я сегодня не умывался!

Шутка понравилась Денису Омельяновичу. Раскрылатились его рыжеватые усы, поднявшись над темным пустозубым провалом рта.

— Вот бесова дитина, что вытворяет!

В павильоне — хате новоспасовского «мордописца» — было полно народу. Денис Омельянович поймал Мишу за рукав, вытянув его, можно сказать, из-под аппарата, приказал собираться:

— Сей момент чтоб был на тачанке!

Миша обреченно развел руками. Шевельнув ниточкой усов, кивнул в сторону ожидающих своей очереди посетителей, вымолвил:

— Клиентура!

Денис не стал вникать в смысл сказанного. Он находился в том состоянии, когда никаким мудреным словом человека не обескуражишь. Потому продолжал настаивать, находя слова по звучанию подобные услышанному:

— Чи палитура, чи агентура — один черт! Собирайся, дочку отдаю. Зроби мне ласку, га!

Мастеру пришлось теперь уже обратиться к «клиентуре» и развести руками перед ней.

— Раз такое дело… Раз свадьба… — неохотно согласились посетители. Поднимаясь со скамеек, надевали шапки, перевязывали платки. — Мы в другой раз.

Долго еще танцевали Йосыповы кони, долго помахивали хвостами, подрагивали кожей, мотали головами, рассыпая латунный звяк погремушек, пока наконец не появились на каменном крыльце Денис Омельянович — крупный мужчина в темно-коричневом костюме грубого сукна, в тяжелых яловых сапогах — и слободской мастер-фотограф Миша Кавказец в черкеске с газырями, в кубанке, лихо посаженной на левое ухо, в галифе и плотно облегающих его сухие ноги хромовых мягких сапожках. Денис Омельянович правой рукой держал мастера за талию, а левой (зеленой бутылки уже не было) комкал свой серый картуз. Йосып посмотрел на зарозовевшего Мишу Кавказца, взявшегося за грядку тачанки и заносящего ногу на высокую ступеньку, протянул удивленно и разочарованно:

— О, явились! А струмент где?

Миша Кавказец облизнул тонкие губы, чиркнул пальцем по усикам, вспомнил об аппарате:

— Виноват! Момент, момент!

Вернувшись из павильона, он подал усевшемуся Денису Дуднику сперва штатив, затем аппарат: массивный ящик красного дерева. Поднялся в тачанку.

На подворье Говязов уже все гудело и, как говорится, ходило ходуном. Правда, свадьба будто пока не начиналась, но большинство народу уже было подвыпивши. Голосило четыре хромки, стучали бубны, звонили трензеля. Образовалось несколько обособленных кругов, они танцевали под общую музыку, но жили каждый своей самостоятельной жизнью: у каждого круга свои коленца, неповторимые словечки, непохожие возгласы. Хохот взрывался над каждым кругом. Объединяясь в общий, он трепетал над обширным двором. Было похоже, будто вспугнутая огромная стая голубей хлопает крылами на взлете. В добавление ко всему — парубоцкие высвисты кнутами стегали упругий воздух, до щекотки сверлили молодое ухо.

Всем места в хате не хватило. Большинство народу толпилось во дворе. Да и те, что попали в светлицу, не все поместились за столом. Многие остались стоять, прислонясь спинами к дверным косякам, к крашеным углам оконных проемов, к спинке кровати, которая могучим деревянным кораблем выплывала из дальнего угла и доходила чуть ли не до середины комнаты. Иные же просто вытирали беленые стены пиджаками, кофтами, цветными рубахами.

Большой стол был составлен из нескольких. Потому получился с перепадами. Его застелили клеенками разного колера, разного рисунка. В центре стола возвышалась огромная бутыль синеватого стекла, под самое горлышко наполненная самогоном. В горлышко, вместо пробки, была сунута багрово-яркая гвоздика. По столу расставлены миски и полумиски с солеными огурцами, помидорами, синими баклажанами, блюдца и тарелочки с розовато-белыми ломтиками сала, горки вареных яиц, наполосованного крупными ломтями хлеба. Иссиня-белая капуста с морковными краснинками щедро полита духовитым подсолнечным маслом, притрушена сверху тонко нарезанными кольцами лиловато едкой цибули. Холодец в глиняных блюдах, обжаренные в печи до хрустящей корочки куры.

Родители сели, как бы поменявшись детьми: Степанова родня — у Полиной левой руки. Полина — у Степановой правой. Батько жениха — не старый дядько среднего росту, с заметными залысинами и седоватым чубом — поднялся со стула, покашляв насухо, кивнул на четверть с самогонкой, попросил ближе сидящих к ней:

— Подайте-ка сюда пташечку!

Четверть ему поднесли бережно, словно новорожденного. Он, сунув ее под мышку правой руки, поддерживая за горлышко заскорузлыми, плохо гнущимися пальцами, стал разливать мутновато-розовый фруктовый перегон по граненым стаканам, приглашая девчат, стоящих у стенки без дела:

— Передавайте в дальний конец стола!

Стояла тихая настороженная минута. Каждый как бы исподволь следил за передвижением стаканов, боясь остаться обнесенным. Не дай бог с кем случится — запомнит Полькину свадьбу надолго.

И вот всем налито, все вздохнули облегченно.

— Ну, что ж, как говорят, мир им да любовь! — отец обратился не к сыну и его невесте, которую уже скоро назовет не невестой, а невесткой, он обратился к своей жене, рядом сидящей. Она, дородно распушившись множеством юбок, вытирала губы платочком, искоса посматривая на девчат, прислуживающих у стола, мало обращая внимания на слова мужа. Муж, заметив ее рассеянность, повысил голос:

— Мать, говорю, мир им да согласие!

— Истинно так, истинно так, батько! Будьте здоровы и счастливы, деточки мои дорогие! — всплакнула, закрылась наглухо платком.

— Погоди, стара, пускать слезу!.. Вот я и говорю, чтоб жили они, дорогие наши чада Степан да Полька, душа в душу! — И по старинке начал бесхитростно рифмовать слова. Все у него получалось ладно и складно: — Чтобы вставали раненько — робили гарненько; чтобы у них все было и на двори и в комори; чтобы внуков подарили нам побольше, да чтобы сами жили подольше; чтобы не было в их жизни ни граду, ни гладу, а чтобы все шло до ладу. — Он взмахнул стаканом. — Вот за это и выпьем, люди добрые!

Хата согласно загудела, зазвонила стеклянной и гончарной посудой. Денису Дуднику долго не удавалось перекричать застольный гомон, но он его таки одолел. Люди, видя, как широко он размахивает грабастыми руками, повернули головы к нему.

— А я ни! — начал выкрикивать Денис. — Я не одобряю эту, как ее, материю-меркантелию. — Он тыкал вилкой в пространство, плескал вином на стол. — Мне ничего не надо, ни волов, ни коров, абы только сами были счастливы, все остальное — черт его забери насовсем! Во какие петушки! Жизня у нас пошла другая. Раз все собираем до кучи, в артель, значит, так и быть, нехай идет до кучи! А нам что надо? — Денис в этом месте перешел на пение, высоко хватил стариковским дискантом: — И пить будем, и гулять будем, а смерть придет — помирать будем!.. Вот так, дорогие землячки. Як у песне поется:

Воли та корови

Всі повиздихали.

Біле личко, чорні брови

Повік не злиняли.

Он посмотрел на дочь, потянулся к ней стаканом:

— Токо бы курей берегла, все остальное — ерунда!

— Ну, нет, Денис Емельянович! — Волноваха рывком вскочил с места. — Не ту песню заспивали, Денис Емельянович!

— Га? — повернулся к нему Дудник.

— Куцые, говорю, успехи прочите своей дочери.

Дудник, махнув рукой, упал на стул. Волноваха же, поправив витой поясок, перехватывавший его белую сорочку по талии, продолжал:

— Мы думаем иначе. Вчера на бюро разговор у нас состоялся… Так вот. — Волноваха сверкнул синевой глаз из-под густых, белесо-рыжеватых бровей, покатал желваки на скулах — видно было, волновался человек. — Нам поступил из центра запрос: выделить на киевские курсы птицеводов лучших людей. И мы бы хотели послать на учебу Полину Денисовну — нашу ударницу. Нехай она набирается науки, чтоб жить по-новому, по-советскому ладу!

— Горько-о-о!.. Горько-о-о!..

Застолье надрывало голоса. Молодые привстали растерянно. И не понятно было, чем они так смущены: то ли криками «горько», то ли сообщением секретаря райкома, которое сулило им в первые же месяцы супружества долгую разлуку. Но разве в такой суматохе соберешься с мыслями, разберешься в своем чувстве? Потом на свободе они все обдумают, обговорят, а теперь что — целуйся, раз громада настаивает, смейся-улыбайся гостям, держи голову на высоте, как того требует приличие.

Застолье уже начало рассыпаться. В общий гомон врезался высокий женский голос:

Ой, ходила дивчина бережком,

Подгоняла селезня батожком…

Гурт молодиц, толпящихся в сенях, завел самостоятельную песню-шутку:

Ой, болит моя головонька

Та й межи плечами.

Треба мени дохторика

З черными очами.

Ой, не того дохторика,

Що вин дохторуе,

Але того дохторика,

Що гарно цилуе.

Гармонист, решив, что наступило его время, развернул мехи, дохнул басовитыми вздохами, долго бродил вокруг да около, собирая в одно мотивы разных песен. Затем не для танца, а, видимо, просто так, для общего настрою заиграл старинный вальс «Над волнами».

Открыв задвижку трубы, отставив массивную железную заслонку печи, у ее черной пасти топтались два изрядно захмелевших мужичка. Курили, выдыхая клубы дыма, поглощаемые печью. Спорили, беря друг друга за петельки, о своем участии в гражданской войне, никак не могли доискаться до истины.

— Ты удирал от красных?

— Хто, я? Ни в какую!

— А хто ж удирал?

— Бывало, як зарядю свою орудию, як жахну — так все деникинцы рассыпаются, як горобци!

— Ты?..

— Я!

— Ты ж у Деникина служил артиллеристом?

— Ну?

— Чего ж деникинцы рассыпались, як горобци! Рази ж ты по своим жахал?

— Хто, я?

— Ты!

— Так я ж кажу, як зарядю свою орудию, як грымну — они хто куда!

— Хто?

— Деникинцы ж!

— Дак ты у кого служил?

— У своих!

— Ну?

— Кажу, як зарядю орудию…

— Подожди!

— Шо?

— Яку орудию?

— Да свою же!

— Вот матери твоей закавыка. Ты деникинец чи хто?

— А ты?

— Я — ни!

— А я як зарядю, бывало, як стукну!..

И все начинается сначала, как в сказке про белого бычка.

В распахнутое настежь окно ударили перезвончатые цыганские бубны, зачастила серебряными переборами гармошка. Двор жил своей жизнью. По двору тоже ходила зеленая бутыль, носились закуски на плетеных из лозы подносах. Достигнув соответствующей кондиции, двор и в песнях, и в плясках мог с успехом потягаться со светлицей, где проходило главное застолье. У самого окна, что выходит во двор, образовался плотный круг. Под аккомпанемент гармони и бубна четко выстукивали мужские подметки, озорные голоса доносили до слуха окружающих всякую всячину.

Я на бочке сижу,

С бочки капает.

Никто замуж не берет,

Только лапает!

— Вытягай его на середину, нехай покаже, як чапаевцы могут!

— Нехай сперва котовцы покажут!

— Выходи, «Червоный партизан»!

— Ворошиловцы, не подгадь!

— А ну, искровцы. А ну-ну!

И пошли межколхозные соревнования. Слава богу, есть кому с кем состязаться. Уже до десятка колхозов в Новоспасовке оформилось. Да еще в запасе колхоза на два индивидуалов остается.

Разбитная бабенка, потуже затянув косынку, скрестя руки на груди, выметнулась в круг.

Ой, топнула,

Перетопнула…

Вспомнив, что дальше следуют слова, предназначенные не для общего слуха, засверлила воздух визгом:

— И-и-их!

Какой-то нескромный шутник, — сперва не разобрать было кто, — добавил, кинув в круг через головы впереди стоящих:

Ой гоп, три копицы,

Ходил заяц до лисицы!..

— Йосып, вот сатана! Це ты?

— Ни, це не я. Це грива моя!

— А ну, выходь!

— Та нехай краще Антон: он на пузе, по-цыгански, умеет!

Антон долго отнекивался, упирался, хмурил срастающиеся на переносье мохнатые темные брови. И вот заметил вышедшую на крыльцо Полю. Она искала кого-то глазами, зябко натягивая на полные плечи легкую газовую косынку. Может, Антона искала?.. Его и подмыло. На же, гляди, вот он — я: пью, гуляю, пляшу! Ты думала, хнычу, думала, от тоски занудился. Как бы не так! Смотри!

Стоявший впереди Антона Микола Солонский, словно поняв замысел друга, угнув свою барашковую голову, взбугрил спину, подставил ее Антону. Антон, разбежавшись, с силой оттолкнулся от Миколиного горба, через его голову влетел в круг, подняв тучу пыли. Кивнул гармонисту: давай! Начал «цыганочку». Все дивились: откуда у этого тяжеловатого на вид парня, — рукастого, долгоногого — такая легкость, такая непринужденность, такая, как говорят в Новоспасовке, ухваточка. Он медленно ходил по кругу, попеременно закидывая ноги назад, улучая хлопнуть ладонью по самым задникам ботинок. Затем, — и-э-эх! — пошел мельчить ногами, пошел, пошел дробить носками, прихлопывать по голеням, пошел, пошел, по коленям, по бедрам, по животу, по груди. После как даст по открытому рту ладонью — получился такой хлопок, словно пробку вырвало из четверти с перебродившей вишневой наливкой. Не прерывая пляски, снял пиджак, кинул его через головы Йосыпу, упал ниц… И начал вытворять черт те что! Сперва прихлопывал по земле ладонями, затем начал подпрыгивать на животе по-лягушачьи, крутиться каруселью на самом пупке. Толпа сомкнула круг со всей плотностью. Задние буквально садились на головы передних, все восхищенно гудели:

— Циркач!

— Як гумовый мячик!

— Чистый сербиянец из табора!

Поля стояла в стороне. Все видела, все понимала. «Любый мой хлопчик, крестная моя дитинка! Да если бы ты не такой зеленый, да если бы я возрастом к тебе поближе… А может, я, дура, сама виновата: грала, грала с ним да и переграла?..»

Денис Омельянович искал Мишу Кавказца.

— Где же он, бесовский, заховался? Вот лихая година. И вора не было, и батьку украли! — сокрушался старый Дудник. — Как же так, просил зробить карточку — на тебе! Пропал мордописец, наче корова языком слизала. Ну где его лихоманка трясет? И товарищ Волноваха беспокоится, ожидает. Гость все-таки не другим чета! И Кузьменко на карточку просится, и Диброва, и Косой… — начал перечислять Денис Омельянович, будто все они только затем и пришли, чтобы попасть на карточку. — Вот оказия! Сидел, помню, рядом. Куда упал — неизвестно.

Гнат Дымарь, взятый на свадьбу, как и Йосып Сабадырь, кучером, подскочил к Денису Омельяновичу, нетерпеливо постегивая себя кнутовищем по ноге, поинтересовался:

— Подавать?

— Не… Мордописца шукаю!

— А… — разочарованно протянул Гнат. — Он у меня, поперек тачанки улегся, храпит — не приведи бог! Мабудь, по-кавказски чи шо? Перепился, хоть в речке его полощи!

— Вот тебе и карточка! — потерянно опустил руки старый Дудник.

27

Доброго теленка подарила Якову Калистратовичу Лысуха: краснопородистой масти, шерстинка к шерстинке, еще и белая звездочка на лбу. Назвали телочку Мартой, раз она в марте на свет появилась. Ловкая такая, брыкливая скотинка. Балует у печи, стучит глухо мягкими копытцами по земляному полу. Ей и горшочек-черепочек припасли на случай помочиться, и соломки духмяной подстелили: если нашлепает лепешек, соломку переменил — и чисто. Словом, как за дитем ходили. Яков Калистратович уже начал было надежды всякие строить, прикидывать наперед, что к чему. Но правду говорят: пока зайца не убил, шапку из него не заказывай. Так и тут получилось.

Помыла Оляна Саввишна шерсть, разложила ее сушить на лежанке. И ни к чему старой, что теленок же рядом, у печи, отдыхает. В голову даже такого не допустила. А он, теленок-то, что ни увидит, то в рот и тянет. Достает себе с лежанки комья шерсти, жует-жует и, не разжевав, глотает. Наутро уже не встает, не взбрыкивает. Только вздыхает неловко, на отрыжку его тянет, но отрыгнуть не может. Еды не берет, телом подрагивает, горло ему вроде спазмой сводит.

Забегали вокруг старик со старухой. И то ему суют, и это дают. А толку нет. Яков Калистратович сходил к соседям за касторкой. Поил с ложечки. Но больше проливал мимо: теленок не брал лекарства. К вечеру прирезали сердешную скотинку. Извлек Яков Калистратович из ее желудка комки свалявшейся шерсти, совал ими Оляне Саввишне в лицо, призывал всех чертей на ее голову. Тяжело было Тарану расставаться со своей надеждой, но против судьбы не попрешь. Когда прошли дни, боль поулеглась, обида притупилась, Яков Калистратович ударился в философию:

— К чему бы это? Ума не приложу. Но знаю твердо — плохой знак подан.

— И-и-и… Хватит тебе молоть попусту! — урезонивала мужа Оляна Саввишна.

— Ей-бо, не к добру. Вот увидишь!..

Рассыльный сельсовета постукал тупым пальцем в стекло окна.

— Чи есть кто живой?

Оляна Саввишна пригласила:

— Заходьте, дверь не заперта.

— Доброго вам здоровьечка в хате!

— Взаимно!

Рассыльный положил на новую, еще липкую клеенку стола четвертушку тетрадочного листа, разгладив его корявой рукой, достал из-за пазухи список.

— Ось тут, будь ласка, собственноличную подпись поставьте, — обратился он к Якову Калистратовичу.

Холодея душой, Таран выдвинул ящик стола, долго тарахтел в нем всякой всячиной, ища очки. Найдя, надел их на нос, закинув проволочные дужки за уши, стал вовсе на себя непохожим. Беспомощно отвисали его длинные усины. На скулах и подбородке стерней топорщилась буровато-седая волосяная поросль. Он хотел что-то сказать, но волнение перехватило горло. Повздыхал, покхекал, наконец выдавил сипло:

— Где приложить руку?

— Ось тут! — с готовностью показал рогово-темным ногтем рассыльный. — Прощевайте покамест!..

Оляна Саввишна, подойдя к столу, наклонилась низко над запиской, чуть ли не касаясь ее носом, прочла вслух:

«Повестка. Сим извещается громадянин Таран Яков Калистратович, проживающий на втором квартале села, что ему необходимо незамедлительно выехать в районный центр Бердянск для дальнейшего следования по распоряжению. Сбор у сельрады в пять годин утра, перед рассветом».

Прочитав такое длинное послание, Оляна Саввишна даже на стул села, никак не могла отдышаться.

— Фух, хай ему грец! Шо оно такое — ума не приложу… — Волнение мужа теперь передалось и ей.

— То самое и есть!..

— Разжуй мне, бо я никак не возьму в толк, — попросила жена.

— Шо тут жевать? «Для дальнейшего следования по распоряжению…» — подчеркнул он врезавшуюся в воспаленную голову фразу.

Почему-то вспомнилось Якову Калистратовичу и свое неприятие коммуны, и недоброе отношение к колхозу, в который он вступил позже всех, нехотя. Вспомнилось, как в разгар коллективизации его намеревались было раскулачить, но почему-то оставили в покое. В его ушах явственно звучали слова Оляны Саввишны: «Соловки по тебе плачут!» Сама не ведала, что говорила во гневе — вот и накаркала.

Легли спать не вечерявши. Поднялись затемно. Вздыхая и покряхтывая, при тусклом свете семилинейной лампы начали сборы в расчете на самую дальнюю дорогу. Достали из бочонка засоленный окорок, положили в мешок две буханки хлеба. Оляна Саввишна принесла из кладовки тяжелую гирлянду лука. Насыпала из макитры в полотняную тряпочку соли, завязала тряпочку тугим узелком, еще и зубами притянула.

— Кожух возьмешь чи серяк? — спросила нервно позевывающего мужа.

— Мабуть, кожух, — зачем-то перекрестившись, ответил Яков Калистратович.

Видимо, долго бы еще собирались Тараны, если бы не всполошной звяк дверной щеколды.

— Готовы чи нет?

Саввишна, узнав голос затя, даже руками всплеснула от неожиданности.

— Зараз, зараз, Охримчику! Заходь, заходь!

В эту минуту она напоминала Охриму его жену Настю, которая вот с такой же скороговоркой, бывает, суетится возле мужа. И голосом, и жестом Саввишна напоминала свою дочь. «Как сороки-тараторки», — с добрым чувством к ним обеим подумал Охрим.

— Чи переезжать собираетесь? — заметил он, видя раскрытый сундук, разворошенные узлы, мешок со снедью. Не дождавшись ответа, продолжал: — Иду мимо, дай, думаю, загляну. Вас тоже, слышал, пригласили на слет передовиков.

От такого известия у Якова Калистратовича сперва закружилось в голове. Затем все его тело покрылось потной влажностью. По-птичьи легким стал Яков Калистратович, словно целебной водой умылся. Радостный живчик бешено затрепетал под сердцем.

Но первой пришла в себя Оляна Саввишна. Поняв всю нелепость подобных приготовлений, храня на лице спокойствие и достоинство, сказала напутственно:

— Отправляйтесь с богом! Удачливой вам дороги. Я тут и сама управлюсь. — И потащила узлы в кладовку.

Целых три дня гостили колхозные передовики в Запорожье. И Днепрогэс им показали, и на остров Хортицу возили. Яков Калистратович, бледнея лицом от полноты чувств, притрагивался к камням острова, заучивая названия, старался запомнить, где что находится. «Тарасова скеля», «Змеина печера», «Сечевые ворота» вызвали в нем благоговение. Он словно бы ощущал старое казацкое неповторимое время, видел его наяву. И в «Казачью криницу» заглядывал, и снимал шапку у стародавнего кургана, благодаря судьбу, что хоть на старости лет она привела его к колыбели славного Войска Запорожского.

Судьба оказалась к нему действительно щедрой и благосклонной. Когда собрались в зале областного драматического театра на заключительное заседание, в числе других выкликнули в президиум и Тарана. Пошатываясь на нетвердых от счастливой неожиданности ногах, холодея совсем зашедшимся сердцем, поднимался он на сцену. А когда к его изрядно помятому, правда чистому, недавно стиранному Оляной Саввишной серому пиджаку представитель из Киева привинчивал орден Трудового Красного Знамени, Таран совсем обомлел. Хорошо, трибуна рядом, было за что попридержаться.

Уже в фойе Охрим догнал тестя, тронул за рукав:

— Ну, тато, з высокою вас нагородою!

Впервые за долгие годы они обнялись по-родственному, троекратно облобызались. Таран шел по коридору, сопровождаемый Охримом Балябой, не замечая, что по его розовым от чистого румянца щекам текут слезы. Переменчивое его лицо выражало разноречивые чувства: и радость, и испуг, и недоумение. В самом деле, Яков Калистратович недоумевал: почему именно ему, а не кому другому, такая честь и похвала. Правда, когда стоял на сцене, сквозь шум в ушах, вызванный необыкновенным волнением, уловил: «…за самые высокие окоты овец, за сохранение поголовья молодняка…» Тут же подумалось: «Неужели по всему степу нема отары краше моей?..» Неожиданность была великой. Никогда, даже втайне, о таком счастье старый Таран не помышлял.

28

Беда таки случилась. Долго она подкрадывалась к Якову Калистратовичу, наконец настигла его. Настигла именно там, где меньше всего ее ожидали. Тут и про теленка вспомнил, ранняя кончина коего подала недобрый знак… Но что поделаешь? От судьбы не уйдешь, от сумы и от тюрьмы, говорят, не упрячешься. Как предчувствовал, так и вышло: и дальняя дорога, и казенный дом.

Загулял Яков Калистратович с тех пор, как получил орден. Да и как не загулять? И сосед приглашает, и кум тащит в свою хату. Ближняя родня, дальняя родня. То жинкины братья-сестры, то свои: и родные, и двоюродные, и третьестепенные. Да если досконально разобраться, то, считай, половина Новоспасовки — родичи. А сколько их в Новой да Старой Петровке, сколько на Красном Поле да в Николаевке. И в Берестовом есть, и в Кенгесе имеются. Да что там в Кенгесе? — с самого Мариуполя приезжали. Ну, да! Племянник Киндрат наведался собственной персоной. На заводе Ильича работает, в прессовом. Глухой, как тетерев во время тока. Не ведал поначалу Яков Калистратович о Киндратовой глухоте, не осведомлен был, потому и удивлялся странной беседе. Ты ему о ягнятах да о валашках толкуешь, в общем, о деле балакаешь, за которое отличие получил, а он твердит свое:

— Поставил хату в подсёлке (заметьте, не в посёлке, а в подсёлке), покрыл ее шиферолью. — «Шифероль», как и «подсёлок», тоже Киндратово словечко. Можно догадаться, что это гибрид, который образовали, соединясь в Киндратовом сознании воедино, два новых кровельных материала: шифер и толь.

Гульнули с Киндратом, прямо сказать, по-казацки. Даром что глухой, а пьет анафема, не дай бог! Сам росту огромного, медвежковатый на вид, лохматый; сплошной порослью все покрыто — и голова, и лицо. Только нос выглядывает бурачной загогулиной из седовато-рыжих зарослей, да глаза желтоватым огоньком поблескивают. В ушах и то волос. Не уши, а степные буераки, поросшие колючим терном. В них не докричишься. Якову Калистратовичу приходилось тянуться к племяшу, который по своему виду скорее в отцы годится, брать его за хрящевитую ушную раковину и буквально вталкивать в нее слова.

Оляна Саввишна, сбившаяся за последнее время с ног, тупо поглядывала на малолюдное крикливое застолье, участия в нем не принимала, только вздыхала сдавленно. Боком ей, что называется, выходила мужнина слава.

Затяжной разговор с кудлатым племяшом вдруг получил неожиданный оборот. Киндрат, копаясь черным негнущимся пальцем в мосле, добывая оттуда мозговину, смачно облизывая палец темными губами, пришел к заключению, что Якову Калистратовичу необходимо изменить свою жизнь полностью.

— Раз вам така велика хвала, то не грех!.. — Подняв узловатый кулак, пристукнул им по столу, зажмуривая желтые кошачьи глаза, и, не окончив одной мысли, начинал новую, растягивая слова до выкрика: — И-и-их, дядько Якив, дядько Якив! Цены себе не знаете. Да на вас любая бы девка повесилась. Приезжайте до нас в подсёлок, найдем вам маруху по самому первому разряду. Киньте к черту овец, на кой они вам снились! Поставим хату в подсёлке, покроем ее шиферолью — заживете, як турецкий султан!

Вконец захмелевшему Якову Калистратовичу была милой такая речь. Она грела ему сердце, светила вполне доступной надеждой. От полноты чувства Таран встал из-за стола, растянул свои усины-оселедки, топнул ногой.

— А шо, я еще то, я могу… У мене кровь, знаешь, какая? Молодому нос утру!

Оляна Саввишна даже сплюнула в сердцах, наблюдая этот спектакль. Осенив себя крестным знамением, удалилась на кухню.

— И-и-их, дядько Якив, дядько Якив! Вам треба пожить. Пожить по-людски треба! — повторял глухой племянник, подливая масла в огонь.

— А шо, я хоть сегодня! У нас, у козаков запорожских, так: раз — и нема! Ты бывал на Хортице, га? Не бывал? Значит, слухай. У нас так: раз — и нема!.. Де мой кожух? — Он пошел на кухню, придерживаясь по пути то за стул, то за спинку кровати, то за косяк двери. — Оляно, де мой кожух?

— Век бы его не бачить вместе с тобою!

— Оляно, цыть! Я тебя покидаю.

— Слава всевышнему!

— Хату покидаю, отару покидаю. Еду с племяшком в Марюполь!

— Веселой дороги!

— Ты, Оляно, не шуткуй! Я сказав, значит, зроблю!

Жена с готовностью помогла найти кожух, подсобила натянуть его на плечи.

— С богом!

Яков Калистратович, подняв полу кожуха, вытер ею заслезившиеся глаза.

Крепко подгулявшие родственники, вместо того, чтобы отправиться в центр слободы, к волости, где проходит Мариупольский шлях и где можно найти попутную машину, почему-то направили свои стопы в противоположную сторону. Пошли по Петровской дороге на край села, миновав Балябину хату, осевший вконец курган и забрызганную ошметками крутой грязи серую каменную бабу, вышли на скотный двор и попали в овчарню. Овцы полошливо кидались от своего пастыря, как бы не узнавая его. Волкодавы рычали на огромного кудлатоголового гостя, виновато опуская морды перед хозяином.

Солнце садилось за Кенгесскую гору, отражаясь в стеклянно-чистом ледке луж, поигрывая золотыми бликами, оно коснулось края земли, исказилось, вытянувшись книзу, медленно скрылось.

— Сонечко село, и нам пора! — изрек свою простецкую мудрость Яков Калистратович и потянул племянника в клуню на сеновал. Разбив сапогами кучу сена, разворошив ее, он уложил гостя, а затем и сам распластался на немудреной постели. Долго ли, коротко ли пришлось поспать, он не знает. Помнит только, что проснулся от дрожи, которая лихорадила его, словно он пребывал в малярии. Кожуха на себе не нашел. Его кожухом была прикрыта голова племянника Киндрата, который дышал, высоко поднимая грудь, широко со стоном и глухим посвистом. Проснувшись, Яков Калистратович первым делом лапнул за левый лацкан пиджака, — привычный жест, выработанный за последние месяцы, — ордена не обнаружил. Таран вскочил на колени, облапил себя всего, принялся шарить руками подстилку, — пусто. Горячей волной шибануло в голову, подняло на ноги. Кинулся в сторожку, снял висящий на колке, слабо светящий, фонарь «летучая мышь», выкрутил фитиль, подался с фонарем в клуню. Стянув кожух с головы Киндрата, попытался растолкать его, но затея оказалась бесполезной. Плюнул в сердцах:

— Сонная тетеря!

Заходился ворошить сено руками, перещупывать каждую палочку, каждый комочек земли. Поднялась невидимая глазом сенная пыль, которая, однако, свербила в носу. Таран то и дело чихал, вытирая рукавом пиджака слезу, обильно выступавшую на глазах. Увлекшись поиском ордена, лихорадочно работал руками, забыв обо всем на свете. В порыве задел ногой фонарь, опрокинул его. Добро бы тут же спохватился, так нет. «Летучая мышь» пролила керосин, которым была заправлена. Сено загорелось. Дружный огонь вспыхнул разом, объяв клуню высоким пламенем.

Таран не знал, за что хвататься, куда деваться: то ли разгребать остатки копны, ища орден, то ли волочить мертвецки спящего племянника к двери, на чистое место, где нет огня. Он схватил кожух, вскидывая его выше головы, бил по огню, но пожар от этого пуще разгорался. Племянник Киндрат открыл глаза только тогда, когда в его ушах затрещала волосня. По-бугаячьи мыча, мотая тяжкой головой, пополз на четвереньках к широкой двери.

Когда пламя по-настоящему охватило сеновал, когда уже рухнули под тяжестью черепицы обгоревшие стропила клуни, когда в небо дохнуло дружным пожаром, с бесчисленным роем искр, клубами рудного дыма, — всполошились колхозные сторожа, согнали с себя сонную одурь дежурные пожарных вышек. Дружно затарахтели колотушки, зазвонили подвешенные на проволоке куски рельсов, вагонные буфера, диски от автомашин. Словом, все, что могло звенеть, — звенело. Новоспасовка проснулась от тревожного всполоха. Уже гнали во всю прыть своих лихих коней пожарные команды чуть ли не всех одиннадцати колхозов. Уже бежали кто с чем люди со всех кварталов.

Первым делом открыли овчарни, выпуская отару. Вспрыгивая высоко над порогом, вылетали из сараев обезумевшие овцы. Часть народу кинулась сбивать огонь, жадно пожиравший клуню и сторожку, часть подалась к близким скирдам соломы. Туда подтянули несколько пожарных бричек с бочками, усиленно работая ручными насосами-махалками, направляли латунные наконечники шлангов на скирды, обильно обдавая их ближние к огню бока шипящими струями.

Пока выпускали на волю скот, пока гасили клуню, пока отстаивали скирды соломы, — все это время Яков Калистратович, упав на жесткую, прихваченную первыми заморозками землю, бился об нее в дурном припадке. Его же дорогого сродственника, племяша-одногодка Киндрата, человека с темным, густо заволосатевшим лицом, нигде не могли обнаружить. Как в воду канул.

Опалившегося на пожаре Якова Калистратовича Тарана свезли сначала в больницу, смазали, перебинтовали обожженные руки. Затем отправили в город, к следователю. Онемевший, оглохший ко всему и, верилось, навсегда, он, сидя на колхозных дрожках рядом с молодым парнем-милиционером, когда проезжали мимо базара, услышал надтреснутый голос певца-старца, крутящего ручки шарманки и гугнявящего себе под нос тихую песенку, сложенную как бы на иноязычный манер:

Такой житухи, как в Расеи,

Еще нигде я не видал:

Жизнь сладка,

Как помадка, —

Можно жить без капитал.

Долго будет звучать в ушах Якова Калистратовича эта нелепая песня-нэпманка, преследуя его своими странными словами, тягуче-заунывным мотивом.

29

Народу собралось, как на престольный праздник. Не диво ли дивное: местная радиотрансляция загодя объявила, что прилетает самолет из города, будет бесплатно катать ударников труда, которых на правлениях колхозов выдвинули и которых сельсовет утвердил по списку. Многие отказались от такой чести заранее. Некоторые передумали, уже когда подходил их черед. Большинство же садилось, решив: «Раз выпала такая планида, куда деваться. Будь что будет!»

Антон впивался побелевшими пальцами в борт летака, глядел вниз во все глаза. Ветер косматил волосы, бил по ушам, как при самой сильной скачке. Летак то подпрыгивал, будто дрожки на ухабе, то вниз проваливался неожиданно — даже в позвоночнике немело.

Антону вдруг подумалось о том, что вот так, видимо, и Полина где-то летает. «Как все в жизни неожиданно получается, жила-жила в Новоспасовке, бах — куда-то улетела, мужскими делами занялась. Что ее туда толкнуло? Что потянуло? Может, характером такая?..» Антон помнил, как Полина после киевских курсов птицеводов срезалась с председателем Дибровой. Уж она ему все высказала и за курей, и за людские обиды. Диброва только ртом зевал, пытаясь что-то вставить в свое оправдание, но она так и не дозволила вставить. А потом грохнула дверью — ушла из колхоза, подалась на выселки, в совхоз «Бердянский». Дальше Антон и не ведал, как обстояло дело. Только услышал про Полину, что она уже под Севастополем, в Качинской школе пилотов.

Далеко улетела. Даже и не верится, что когда-то в кремушки с ней играли, женихались.

Вылазил из кабины задом наперед. Сперва перекинул за борт одну ногу, нащупав желтым полуботинком резиновую планочку на плоскости крыла. Рядом поставил другую. Спрыгнув на землю, пошел в толпу, пьяно покачиваясь от удивительного безветрия. Хлопцы толкали его кулаками в грудь, стукали ладонями по лопаткам, завидовали:

— Как там, на небе? Господа видел или нет?

Но разве те, кто не побывал там, могут понять чувство Антона? Никогда не могут! Он толкался в народе, улыбаясь чему-то своему, загадочному. На все шутки, на все замечания смотрел снисходительно, вприщурку. Ему одному было известно то, что для остальных пока находилось за семью печатями. Ему даже показалось, что он начинает понимать Полину, по крайней мере, близок к ее тайне.

Дома его ждало событие, заставившее задуматься еще серьезнее.

Настасья Яковлевна, прежде чем налить в миску остывшего борща и подать хлеб и нож, достав их из глухого шкафчика, встроенного в стену, вытерла стекло лампы, хукая, а то и поплевывая на него, чтобы чище снимались мушиные обсидки, чтобы легче вытиралась пыль и темная копоть. Когда Антон, низко наклонясь, с жадным присвистом начал хлебать борщ, она не вытерпела, чтобы не открыть новость. Обхватив сама себя за плечи, обтянутые голубой сатиновой кофтой, поставив локти на край стола, наклонилась, едва не доставая головой головы сына, спросила:

— Чув?

— Что?

— Про Польку?

— Нет.

Настасья Яковлевна обрадовалась ответу: это давало ей возможность с доскональными подробностями поведать сыну чудесную новость. Но прежде чем начать рассказ, еще раз удостоверилась:

— Иван был на выгоне?

— Який Иван?

— Дудник, який же, Полькин брат!

— Был.

— Ничего про сестру не говорил?

— Ничего.

— Так слухай. — Смахнула ладонью крошки со стола, снова обняла себя за плечи. — Такое зробила, что гомон пошел по всем краям!..

Антон положил ложку на стол.

— Да ты ешь, ешь!.. Она где службу несла?

— В Житомире… — неуверенно подсказал Антон.

— А чего же говорится, что из Севастополя?.. — в сомнении задумалась Настасья Яковлевна. — Ну, бог с ним! Слухай. Собралось их аж трое, таких девчат. Она, Полька, потом… Кто же еще?.. Ага — Ломако. А третью забыла. Как же ее? Така гарна у нее фамилия. Зовут не то Мария, не то Марина… Сели они втроем в яроплан в Севастополе и понесло их без передыху аж знаешь куда?

— Куда? — нетерпеливо откликнулся Антон. Его уже тоже начало познабливать от любопытства.

— Через всю краину, прямо на далекий север. В Архангельске опустились.

Антон вначале не мог вразуметь, что за нужда гнала их «без передыху», как сказала мать. Разве нельзя было опуститься, отдохнуть и лететь дальше?

— Тетеря! Им же задача такая, чтоб без посадки. Сести-то не на что: гидроплан же, колес нет, на землю не опустишься. Так и рассчитано: от воды до воды. От Черного до Белого моря. Понял?

Антон поднял скобу тяжелых бровей, наморщил высокий лоб.

— Хто це казав?

— Хто-хто! Сорока на хвосте принесла! — Настасья Яковлевна явно была довольна впечатлением, произведенным на сына ее рассказом. Спохватившись, запоздало спросила: — А ты летал чи нет?

— Было трошки! — как бы нехотя заметил Антон.

Мать даже руками всплеснула:

— А если бы загремел вниз!

— Полька ж не загремела.

— То Полька!.. Шо ты равняешься? Она знаешь какая? Ей бы в штанах родиться!

— Откуда ж вы узнали про перелет? — допытывался Антон у матери.

Настасья Яковлевна, вытерев сухие губы о свое плечо, ответила без загадок:

— Ходила в полдень до ларька за сахаром. Иду мимо конторы, бачу, мужики притишкли-принишкли, в трубу заглядывают, как сороки в мослак: радио ж над дверями конторы прибито, туда и тянут бороды. Чего це вы, пытаю. Зацыкали на меня. Слухай, мол, и другим не перебаранчай! Я возьми да и послухай… Полька тоже выступала оттуда. Голос какой-то глухой, незнакомый. Не диво ли, за тридевять земель улетела!.. Поклон передавала всем новоспасчанам. Особенно матери своей — Федосии Федоровне. Так прямо и каже: «Мамо, вы чуете меня? Не сильно убивайтесь. Скоро прилечу в гости!» Вот отчаянная, га? Потом музыка оттуда ударила — чистый праздник! Народу, верится, собралось там, — откуда говорят, — видимо-невидимо. Только гомон стоит. Даже слышно, как флаги лопотят на ветру.

Антона качало всю ночь. То в яму падал, то вверх взлетал свечой. И все время слышал Полинин голос. Его, тот голос, забивало порывами ветра, глушило тарахтением мотора. Он доходил искаженно и невнятно, то попискивая морзянкой, то гремя басовитой трубою. Катился эхом, бился о стены хат, цеплялся за трубы, за столбы, за деревья, заполняя собой все пространство.

30

Раньше других съедобных трав поднимается на выгоне кашка, или, по-нашему, грицык. Истосковавшаяся по зелени худоребрая пацанва жадно набрасывается на первое весеннее лакомство. Слегка очистив сочный стебелек грицыка от лишних отросточков-листочков, сует его в рот, смачно жуя пресную мякоть, похрупывающую на молодых, пошатывающихся от недоедания, зубах. А там, глядишь, уже властно тянутся малые ручонки, прихваченные первым загаром, к темно-зеленому прямому стебельку молочая. Хрустко сломав его у земли, сдирают с него податливую кожицу, катают мягкий оголенный стерженек в ладонях, вялят на солнце, положив на скат погреба. Только после этого — теплый, горьковатый, изошедший молочком — кладут в рот. Вскоре подоспеет и сурепка, поднимется повыше кислый щавель. Позже можно будет по-заячьи подкрасться к винограднику, наломать молодых побегов, сочных до того, что аж чвыркают под укусом. Но раньше всего — еще до цветения, еще до того, как поднимется съестное разнотравье, — хищная пацанва причащается птичьими яйцами, заедая их клейкой тягучей вишневой смолою, — и уже ты ее, пацанву, ничем не удивишь: ни ранней редиской, ни первой черешней. Ярый голод утолен, оскомина сбита, можно жить не спеша, не жадничая, по-людски.

Все живое ворошится, дышит, ловя прелый дух слежавшейся за зиму соломы, горьковато-теплый запах веснушчатых веток жерделей, сыровато-подвальный холодок перевернутого плугом чернозема. В пресном ветерке слышатся ливневая свежесть, запах разогретой солнцем полыни, робкий, едва уловимый душок уже успевшего привять чебреца. Опустошенные до дна силосные ямы дышат остатками перекисшего корма, напоминающего такой знакомый дух моченых арбузов. Уксусно-едкий запах навоза, дорожная пыльца, прибитая крупными каплями дождя, невесть откуда сорвавшегося при ясном небе, нестойкий запах свежескошенной травы, серно-сладковатый кузнечный чад и кизячный дымок топящихся селянских печей — все смешивается в весеннем прозрачном воздухе, будит какие-то неясные предчувствия, щекочет в горле, стесняет дыхание, расслабляет тело до сладкой истомы.

…Милая моя сторона! Твои запахи, твои краски, твои шорохи вошли в меня навсегда. Я счастлив тем, что родился здесь, что ходил по этой земле, видел, как растут злаки и травы, слышал топот копыт и пение птиц. Пуще всего благодарю тебя за то, что сделала меня человеком, научила понимать слово, открыла мое сердце для людских радостей и горя…

Эти дни Антон метался как неприкаянный. То он гонял на велосипеде в Новую Петровку, долго и бесцельно бродя по песчаному берегу моря, то мотался в верхнюю часть Берды, туда, где скели — высокие скалистые берега — над ней нависают. Подолгу водил велосипед, держа его за железные рога с пластмассовыми бледно-розовыми, точно вишневый подкорок, наконечниками, по немецкой колонии Ольгино. Бродил вдоль кирпичных неглухих, с крестатыми дырками заборов, заглядывал в чисто подметенные, посыпанные песочком дворы. Глядел на ровный строй деревьев, подбеленных снизу, на клумбы, фигурно обложенные кирпичом или красной черепицей. Задерживался, как бы ненароком, у перевалившей через кирпичную огорожу тяжелой в своем буйном цветении сирени, подолгу вдыхая ее сладостно дурманящий, нагретый солнцем густой дух.

Разбегаясь, с ходу впрыгивая на седло машины, гнал по тракту до самого Бердянска. Но опомнившись, поразмыслив и придя к выводу, что дел у него в городе никаких, сворачивал у железнодорожного переезда влево, выезжал в степь. Проплывали низкие сараи совхоза, круто клонился в долину Петровский спуск, слепяще рябил внизу лиман. И снова морской песчаный берег. Здесь когда-то коммунары ловили бреднями рыбу, дядько Сабадырь варил пахучую юшку, Потап Кузьменко рассказывал быль, похожую на легенду…

Сегодня он не захватил велосипеда, никуда не собирался. Просто взял в руки вишневый прутик, пошел не спеша своей улицей мимо конторы колхоза Котовского, мимо паровой мельницы, мимо конторы Чапаевской артели — в центр слободы, как тут говорят «до волости». И надо же было такому случиться! Не успел подойти к ларьку, где Варя, дочь Косого, присуха Йосыпа Сабадыря, «ситром» торгует, не успел оглядеться, как подскочила, резко затормозив, машина-полуторка, и ему крикнули:

— Садитесь. Что же вы?..

Антон, не раздумывая, взялся за борт кузова, поставил ногу на скат, легко, лётом перемахнул через темно-зеленый борт газика. Он недоуменно, с опозданием, огляделся: кто же его позвал? Оперевшись боком о кабину, положив оголенную до плеча смуглую тонкую руку на матерчатый ее верх, стояла незнакомая девушка. Зачем-то поправила левой свободной рукой воротничок голубой кофты, поправила легкую расклешенную юбку темно-лилового цвета. Антон посмотрел на ее синие прорезиненные, как у него, тапочки — слегка припыленные, — скользнул взглядом по стройным смуглым ногам, поднял глаза к ее лицу, хмуря от смущения и без того хмурые темные брови. Он не мог понять, почему она его позвала. Смутившаяся девушка виновато пролепетала:

— Вам разве не в город? Я думала, ожидаете попутную машину…

Она, сама не понимая, что делает, видимо, по крайней растерянности, а может, просто для того, чтобы сгладить свою промашку, протянула смуглое крылышко узкой ладони Антону:

— Паня…

Антон вскинул брови высоко на лоб. Его крупные припухлые губы вздрагивали, сами собой разъехались в улыбке, обнажив снежную синеву крупных плотных зубов. Поспешно поймал ее руку, утопил в широкой, разбитой всякими работами ладони.

— Тоня! — вторя ей в лад, назвался он. Но тут же спохватился: — Тю, что я!.. Антон! Просто Антон. — И для чего-то добавил, видимо, хотел успокоить невпопад пригласившую его девушку: — А мне и взаправду треба в город!

Когда полуторка качнулась, набирая скорость, Антон по-пьяному затоптался по кузову, балансируя огромными ручищами. Паня пригласила:

— Держитесь за кабину!

Они стояли рядом, не сводя глаз друг с друга. Их было только двое. И едва ли они понимали, что с ними происходит. Едва ли понимали, куда едут, зачем. Совсем неслышно в тряском погромыхивающем кузове прозвучали ее слова, тут же подхваченные и унесенные ветром:

— Мне только до Кенгеса…

Антон не знал, откуда она, но по ее чисто русскому выговору догадывался, что она не новоспасчанка. Может, из города? Может, еще откуда-то издалека?.. Услышав, что она из Кенгеса, а Кенгес вот он — рукой подать, брат Новоспасовки, — Антон просиял. Крупные зубы снова показались в счастливом оскале. Паня тоже оживилась, посветлела, заулыбалась. Откинув голову назад, взмахнув коротко стриженными льняными волосами, девушка как бы спросила взглядом: «Чему вы обрадовались?» Он ответил ей вслух:

— Мне тоже до Кенгеса!

И мысленно пропел песенку-дразнилку, которой новоспасчане-«хохлы» обычно задевают кенгесских «кацапов», сильно упирающих на «а»: «Вай, па морю плавала цибарка».

На изломе шляха они постучали в кирзовый верх кабины. Держась за Антонову руку, Паня первой спрыгнула на землю. Антон перемахнул через борт, чуть упершись в него ладонью. Он наклонился, отряхнул широко полоскающиеся над тапочками клеши, заправил выбившуюся на боку белую рубашку под брючный пояс, подбил чуть повыше закатанные рукава. Его темный чуб с буроватыми подпалами — следы весеннего солнца — нависал сбитым вправо козырьком.

Пошли не сговариваясь, не спрашивая друг друга, куда и зачем. Широкая, исполосованная колеями подвод и машин улица круто спускалась вниз, ведя в самый центр Кенгеса. На площади белой огромной клушей сидела низкая, раздавшаяся в боках церковь, обнесенная невысокой оградой. Дорога повела их влево. Спустившись под гору, она спокойно тянулась по низкой равнине до самых Пятихаток. Справа потягивало прохладой поливных огородов, нежно-зеленым дымом стлались вдоль реки кудлатые лозняки, темными купинами бугрились вербы. Вдали, за широкими просторами огородов, синел хутор Гоньки и Северина, ощетинившись пиками осокорей.

Здесь, внизу, под горой, все млело от горячего затишка, дрожало близким маревом, тарахтело кузнечиками, поблескивало прозрачными подкрылками стрекоз. Там, чуть выше, на бугре, посвистывали суслики, кланялся под ветром султанистый пырей, клонился долу гибкий, еще совсем легкий бесколосый овсюг. Оттуда, сверху, тянуло дурманно-сладким запахом разогретого на солнцепеке разнотравья.

Морило той желанной весенней непродышью, которая сулит обильный, скоропроходящий дождепад. Небо было еще чисто и пустынно, но уже угадывалось приближение непогоды. С западной стороны, из-за Кенгесской горы, показались большегрудые кипенно-белые облака. Они прошли на восток легкой разведкой. За ними наполз, глухо погромыхивая, темный полог, охвативший полнеба. Заметалась беспокойно листва маслинок, кустящихся у дороги, прилегла атласно-мягкая трава на взгорке, зашевелились купы верб, окунула свои ветви в воду прибрежная лоза, изрябив, обеспокоив тихую Берду.

— Убежишь домой? — спросил сожалеючи Антон.

— Зачем? — озорно тряхнула волосами Паня.

— Обложной заходит.

— Подумаешь!

Антон обрадованно поднял брови.

Когда изломистые ветви молний ткнулись леденисто-ломким, коротким тычком в бугор, когда треснуло над головой так, будто отломился огромный сук старого абрикосового дерева, когда пружинисто толкнуло ветром в грудь, пахнуло в лицо прохладой, защекотало ноздри пряным запахом степи, Антон властно схватил за руку свою спутницу, сильным рывком потянул к высокой копне свежескошенного клевера, приподнял упревающий, дышащий теплом пласт, пропустил девушку в образовавшуюся зеленую пещеру.

Ливень хлестал по синим прорезиненным тапочкам, стучал по оголенным ногам Пани и по штанинам-клешинам Антоновых брюк. Ливень хлестал, а им было радостно. Они сидели молча в пахучей копне, касаясь друг друга горячими плечами.

Ветер устрашающе обрушивался на вербы, качая их косматые головы, тормоша отвислые бока, свистел и улюлюкал над левадами, над степью, над упавшим в глубокий туман селом.

Доля вторая

СЛЕД ТОРПЕДЫ

1

Эскадренный миноносец «С» устремился на перехват немецкого каравана. Он вел с собой два звена торпедных катеров и звено «морских охотников» — «МО». Островная разведка донесла, что в составе каравана четыре транспортных судна. Дан их курс и определен конвой. В него входят миноносец типа «ягуар», тральщик и несколько малых судов противолодочной охраны.

Командир эсминца капитан-лейтенант Лотохин, прочтя донесение, подумал: «Видать, противник больше всего боится наших подводных лодок. Мин тоже опасается: пустил вперед тральщики. Добро!..» Решил, что первый торпедный удар нанесет его эсминец. Катера вступят в дело потом. Они ударят с близкого расстояния, только бы первая атака оказалась удачной: начнется суматоха, можно будет расстреливать суда в упор. Катерам «МО» передал приказ неотступно следовать за ним, прикрывать его, ожидая нападения с воздуха и из глубины.

С дальномерного поста доложили: слева по носу на горизонте замечены силуэты чужих судов.

— Иду на сближение! — Лотохин зачем-то поправил фуражку, положил ладони на ручки телеграфа, провернул телеграф до отметки «самый полный». В машине отрепетовали команду. Лотохин, наклонившись над переговорной трубой, как бы между прочим заметил: — И чтобы «не курить»!

— Есть «не курить»!

В машине знают, что такое «не курить»! «Курево» им не раз выходило боком. А дело вот в чем. При наращивании оборотов не в меру форсируется подача топлива в дизеля. Перекормленные машины гонят дым столбом, демаскируя судно. Замечая над трубами корабля густые клубы, Лотохин обычно вызывает машинное отделение:

— Опять «закурили»?

И начинает «драить» до медного блеска.

На сей раз обошлось. Только вздрогнул надсадно стальной корпус судна, ударили торопливые винты да над трубами взвилось-затрепетало пуще обычного все такое же прозрачное марево полного сгорания.

Торпедным катерам приказано: «Слева по курсу ставить дымовую завесу!» И тут же задымили серо-желтым густым туманом химические шашки, плотным пологом занавесило корабли нападения. Туман клубился у воды. Его широкая стена не редела, не поднималась вверх, казалась свинцово-тяжелой.

— Лево руля!

Ложась левым бортом на воду, эсминец выходил к немецкому каравану под прямым углом.

— Торпедные аппараты «на товсь»!

Командир БЧ-3 лейтенант Додонов принял команду, замерев на своем «КП», он ждал указания цели.

Выскочив из-за дымового полога и оказавшись на виду у вражеского каравана, эсминец снова тяжело лег на тот же левый борт. Медленно выравниваясь, идя уже на параллельном с караваном курсе, начал наводить аппараты по среднему, самому удобному для атаки транспорту, у которого маневренность была ограничена, так как и впереди него, и позади находились суда.

— Первый аппарат, двумя трубами пли!

С железным шелестом, с горячим шкворчанием вылетели из труб два длинных, неимоверно тяжелых самодвижущихся снаряда. Они, почудилось, качнули судно и белыми неторопливыми рыбинами нырнули в море. Антон Баляба только потом заметил их ход. Ему показалось, что при падении торпеды слишком далеко ушли на глубину. Его охватило нетерпение, хотелось, чтобы торпеды достигли цели со скоростью орудийных снарядов. Но не тут-то было. Они подвсплыли и, оставляя на пологой зыби пузырчатые следы, устремились вдаль.

То ли скованный неожиданностью, то ли по какой другой причине, «ягуар» огня не открывал. Торопясь, он шел на сближение с эскадренным миноносцем.

«Отважный, бес», — подумал о его командире Лотохин и тут же приказал кормовым орудиям дать залп.

Белые столбы выросли по курсу «ягуара». Первые снаряды легли с большим упреждением. Последующие взрывались у бортов, пока не причиняя никакого вреда миноносцу.

У правого борта своего корабля Лотохин увидел несколько скорострельных бело-дымных разрывов.

— Заговорил, фашист! Ну-ну, подходи, схлестнемся!

Торпеды, выпущенные первым аппаратом, прошли мимо кормы транспорта.

— Додонов! — Лотохин закричал в массивную трубку корабельного телефона. — Христа мать!.. — В иное время командир не позволял себе такую свободу речи, но бой — обстановка чрезвычайная, потому и слова употребил необычные. — Ты мне ответишь!..

Момент для новой торпедной атаки был упущен. Лотохин приказал катерам выходить на сближение. На корме немецкого миноносца полыхнул взрыв. «Прикурил-таки!» — обрадованно подумал Лотохин.

Торпедные катера уже выходили на цели. Им наперерез устремились немецкие катера охраны, сбили с курса, сорвали атаку. Пришлось отступать. Перестроились — и снова ринулись на транспорты. Двум катерам удалось прорваться сквозь строй конвоя. Они подошли почти к самым бортам огромных «посудин», подошли так близко, что можно было без труда различить, как мечутся по палубам транспортных судов немецкие солдаты. Катера вытолкнули из аппаратов по два самоходных снаряда. Торпеды, застыв на миг, заработали винтами, решительно направившись к серым высоким бортам близкой цели. И, вот сдвоенный грохот. И еще сдвоенный. Взрывы потрясли море. Желтый тротиловый огонь распорол борта легко и уверенно. Он взметнулся выше труб, выше мачт, беззвучным эхом отразился в небе, опалив низкие облака рудым сполохом.

— Додонов! Видел оперу? — Лотохин употребил слово в его прямом смысле: опера — значит, работа.

— Наблюдал, товарищ командир, — послышалось в трубке.

— Вот как положено! — И добавил в радостном возбуждении: — Целую, Додонов!

— Вас понял, товарищ командир, — невесело ответил лейтенант. В трубке щелкнуло, замолкло.

Увлекшись уже подорванными, обреченными на гибель судами, корабли нападения упустили два остальных транспорта. Налетевшие «юнкерсы» и осмелевшие при их поддержке корабли охраны вынудили наш эсминец отойти под прикрытие островной дальнобойной артиллерии.

Когда, укрывшись за лесистым мысом острова, эсминец лег в спокойный дрейф, когда опасность давно миновала, когда уже началась обычная «мирная» жизнь корабля и были назначены новые вахты и наряды дежурной службы, только тогда Антона Балябу по-настоящему охватил страх.

Он не пошел обедать. Забрался на ростры, лег на брезент, плотно обтянувший шлюпку, глядел в мутное небо, тяжело дыша открытым ртом. Он был напуган всем происшедшим. Известие о начале войны, самолеты над Либавой — все это тогда подействовало на него мало. Но то, что увидел сегодня, потрясло. Ему казалось, что если бы просто встретились корабли, схлестнулись в открытую, было бы куда легче, — все видишь, все рассчитываешь. А выныривать из дымовой стены, лететь напропалую, не зная куда — муторно! Стоя на торпедном аппарате за сиденьем наводчика, Антон даже голову втянул от страха, вдавил пальцы в плечи торпедиста. Тот оглянулся беспокойно: «Ты что?». У борта вырастали бело-дымные осокори взрывов, шелестели, фырчали, тарахтели по надстройкам осколки — он все больше влипал в аппарат, с отвращением вдыхая сладковато-приторный запах тротила. Это была первая волна страха. Новая волна нахлынула тогда, когда все катера охраны немецкого каравана кинулись на его эсминец… Глаза Антона вдруг прикипели к рассеченному плечу торпедиста-наводчика: разодранный рукав серой робы, отвалившаяся лиловая мякоть… Показалось, кость забелела. Торпедиста подхватили, уложили на брезентовые носилки (как бывало на учениях), побежали с ним в лазарет. Антон зачем-то пересел на его место. Зачем? Ведь он не наводчик и к его замене вовсе не готов. Пересел… Последовала удача, потрясшая все вокруг: попадания наших катеров в транспорты. Но Антону она не принесла облегчения. При виде тонущих кораблей снова заробел не на шутку, представив себя на месте тех, кто там. Горячий дух взрыва, горелый запах металла, пар котлов…

Антон лежал на рострах, смотрел в мутное небо и переживал все заново.

Немцев бесило то упорство, с каким русские держались за море. Вон куда откатилась линия фронта. Занято почти все материковое побережье Литвы и Латвии, но их флот до сих пор действует так удаленно. Он держит оборону на Моонзундских островах, где находятся базы катеров «МО», эти же базы питают горючим и боеприпасами торпедные катера, которые создают особое беспокойство для немецких караванов. Теперь еще этот эсминец…

Предвечернее море взялось крупной зыбью. Редкая хмарь наволочью затягивала солнце, и оно тускнеет на какое-то время. Но, высвободившись, широко разметывало лучи, светило свежо и чисто. Корабль, раскачиваемый зыбью, уже поклевывал носом: не иначе, быть большой болтанке. До темноты осталось еще часа три, потому Лотохин считал уход «юнкерсов» обманным жестом. Он понимал, что атаки их могут и непременно должны возобновиться. Сидя в глубоком кресле, устало прикрывая лицо ладонью левой руки, скорее попросил, чем приказал:

— Передайте сигнальщикам: глаз да глаз! — Скользнул ладонью по бороде. — Позвоните акустикам, чтобы почище «продули уши». Возможны лодки. Докладывайте обо всем поподробнее.

Вахтенный офицер вскинул руку к черному лакированному козырьку фуражки, ответил голосом высокого тембра:

— Есть, товарищ командир, передать сигнальщикам, позвонить акустикам!..

— Добро! — Лотохин, упираясь обеими руками в подлокотники, вытолкнул свое тело из кресла, подошел к опущенному стеклу рубки, высунув голову в открытый проем, посмотрел на закат, заключил: — К полночи должен разыграться. — Он не уточнил, кто должен разыграться, но и вахтенный офицер, и старшина второй статьи, стоящий у штурвала, понимали, что речь идет о шторме. — На румбе? — поинтересовался Лотохин.

Вахтенный, словно эхо, повторил вопрос:

— На румбе?

Когда штурвальный ответил, вахтенный тем же голосом передал ответ, глядя в затылок капитан-лейтенанту. Командир, отметив про себя, что курс выдерживается строго, кивнул согласно:

— Добро!

Командир эсминца капитан-лейтенант Вячеслав Лотохин высокорослый, но в плечах неширок. Лицо тонкое, смуглое, со впалыми щеками. Командиру всего тридцать лет, а выглядит он пожилым. Борода тому причиной. Лотохин отпустил ее в начале сорокового, зимой, как раз в финскую кампанию…

Без малого двенадцать лет готовил себя Лотохин к войне, помнил о ней, думал о ней. Может, и не двенадцать, а больше. Может, еще до службы на флоте, может, еще в школе готовил себя к ней?.. И вот она пришла, а Лотохину все не верится, никак не может с этим согласиться. «Невероятно… Невероятно!» — повторяет он про себя. Горят хлеба, горят села, тысячи людей, сорванных с обжитых мест, двинулись беженцами на восток… «Неужели возможна подобная дикость? Откуда такое варварство? Невероятно, невероятно…» Тут же память воскрешает недавние дни. Он видит свою Восьмую линию на Васильевском острове в Ленинграде, угловой темнокирпичный дом, явственно слышит скрежет трамвайных колес, треск зеленых искр, осыпающихся из-под дуги на темную крышу трамвая. Различает в толпе, среди множества других, сутулую спину отца, который торопится в свое заводоуправление на Охте. Вячеслава беспокоят глаза матери с их вечным вопросом относительно его женитьбы: «Когда же?» Этот вопрос она вслух так ни разу и не высказала. Но, на самом деле, «когда же?» — спрашивает сам себя Лотохин. «Видимо, нескоро, — отвечает. — А может статься, и никогда…»

В динамике щелкнуло, зашипело. Послышался приглушенный голос марсового. Задерживая дыхание, он, насколько можно было спокойно, доложил:

— Слева по борту вижу след двух торпед. Расходятся веером, товарищ командир, веером!.. — не сдержав волнения, сорвался на крик сигнальщик.

Первое, что подумал капитан-лейтенант Лотохин, было: «Почему веером? Две торпеды — веером? Скорее под углом!..»

— Лево руля! — резко приказал он.

— Есть лево руля!

Лотохин взялся правой рукой за переговорную трубку, которая шла вниз, в машину, придушив ее, словно противника за горло, левой вынул из нее пробку. Почти прижавшись ртом к раструбу, подал команду:

— Полный вперед! Самый полный!.. Иду на таран!

Командир на какой-то миг оглянулся назад, посмотрел на штурмана, наклонившегося над широким столом, делавшего выкладки.

— Петрович, расчеты!

— Есть расчеты, Вячеслав Семенович!

— Успеет уйти на глубину? — спросил о лодке.

— Вероятно, успеет!

Командир и штурман — друзья еще по Фрунзенке, одногодки, однокашники. Потому никто на корабле, даже в самых официальных случаях, не слышал, чтобы они называли друг друга по званию (оба капитан-лейтенанты,) только по имени-отчеству, реже — по занимаемой должности: «Командир!», «Штурман!».

Лодка действительно может уйти на глубину. Тараном ее не взять. Остается одно:

— На корме! — подал команду минерам у бомбомета. — Большие глубинные бомбы «на товсь»!

Зарываясь носом во встречные валы, напрягшись всем телом, эсминец стал похож на разъяренного быка, который, пригнув голову, кинулся вперед, чтобы нанести удар по нападающему. Пронесся в мертвом пространстве между двумя разошедшимися под углом торпедами, метнул глубинные бомбы, и те взбугрили море белыми стогами взрывов. По обшивке корабля, особенно по ее подводной части, стегануло отдачей: большие бомбы рвались с гудом и грохотом, малые бахали по борту безобидными хлопками. Миновав вероятное место погружения подлодки, эскадренный миноносец лег на обратный курс, повторив полную серию бомбометания.

Лотохин сбил фуражку, оглянулся на штурмана:

— Ушла?

— Не думаю. Видимо, легла на грунт.

— А глубина?

— Глубины здесь не так велики. Острова ведь рядом. — Кивнул в северную сторону. — Неглубокое место. Вроде перемычки между островами и материком.

— Тогда достанем!

— Надо достать, — согласился штурман.

Солнце уже дотронулось краем до поверхности моря, вытянулось яйцеобразно, потускнело, словно остуженное холодом воды, на него можно было смотреть незащищенным глазом. Лотохин заметил на его багровом фоне темную стрекозу: повисший над морем самолет-торпедоносец.

— Определить расстояние и скорость!.. Иду на сближение.

Зенитные автоматы на пристройках закружились вокруг своей оси, заклацали металлическими замками. Чуть скошенные назад, сдавленные с боков, широкие трубы корабля задышали учащенно, пыхнули клубами густовато-серого дыма и снова перешли на ровное дыхание, невидимо дрожащее горячим маревом над срезами труб. Глухо гудели вентиляторы, мелко подрагивала палуба от могучего дизельного хода. В захолодавшем вечернем воздухе явственно пахло соляркой, олифовой краской, подогретым машинным маслом. Редкими струями в эти запахи вмешивался по-домашнему привычный камбузный дух.

Вячеслав Лотохин часто задавал себе вопрос: «Трус я или не трус?» В прошлом это было довольно отвлеченное занятие. Задать бы такой вопрос сейчас, в данную минуту, во время боя, атаки. Но сейчас такая мысль не приходила на ум, не до того. Лотохин в подобные моменты обомлевал душой от неожиданности, от страха, боязни погибнуть вот так, ни за что, ни про что, в самом, считай, начале войны, в самом начале взрослой, зрелой жизни. От трусости это или еще от чего?.. Обомлевал, но тут же ясным умом находил, что ему надо делать, как поступить. Боялся гибели?.. Да, боялся. Но боязнь чувствовал скорей кожей, которая стягивалась и пупырилась густо где-то там, под тельняшкой. На лице и в глазах страха не было. В них — озабоченность и занятость делом. Корабль и сотни людских судеб занимали сознание без остатка.

И еще думал Лотохин (не сейчас, а в более спокойное время): правильно ли он живет? И сомневался в этом. Его беспокоил не выбор профессии, нет. В этом у Лотохина колебаний не было. Он считал, что морская служба — единственно возможное и приемлемое для него занятие. А вот в остальном… И, главное, что касается ее, Леры… Почему так поступил? Зачем такая жертвенность, во имя чего? Не поза ли это?.. В иную минуту казалось, что поза, игра. Тогда почему она была возможной, игра? Видимо, потому, что не было настоящего чувства. Действительно, было оно или не было? Скорее последнее. Узнает ли он когда-нибудь настоящее чувство? И когда? Ведь ему уже тридцать!..

После подобных вопросов нехорошо щемило под ложечкой, тупо побаливало в сердце. Считал себя несправедливо обиженным, обделенным. Проникаясь жалостью к себе, задумывался над невольно всплывающими вопросами: «Кто я, зачем я? Что будет со мной, скажем, лет через десять?» Ответа не находил да и не мог найти. Понимая это, начал сравнивать себя с другими людьми. Так получалось, что, глядя с высоты командирского мостика вниз, на бак, замечал там чаще всего матроса боцманской команды — рослого, широкого в кости парня, с чудно́ нахмуренными бровями. Лотохин хорошо его знал. Такой и видом своим, и фамилией запоминается сразу: Антон Баляба. «Что ждет его? — думал о Балябе. — Он, кажется, откуда-то с юга? Как чувствует себя здесь, на севере? Как ему служба? О чем думает? Почему всегда такой насупленный? — Часто останавливал себя Лотохин на будто бы неловкой мысли: — А что он думает обо мне?» Иногда делал попытки навести на такой вопрос Балябу. Но разговора не получалось, он непременно сбивался на что-либо другое. Вот хотя бы и в последний раз. Заметя Антона, задраивавшего люк носового отсека, где расположена боцманская баталерка, Лотохин, навалившись грудью на поручень мостика, звучно поинтересовался:

— Баляба, чем занимаетесь?

Неторопливый матрос поставил на палубу большую банку с краской, осторожно положил рядом с банкой широкую малярную кисть, обернулся на голос, поднял лицо кверху. Слегка вытягиваясь, не то ответил, не то спросил:

— Есть, товарищ командир?

— Зачем, говорю, краска понадобилась?

— А!.. — Баляба сбил на левое ухо черную бескозырку, задвигал костистыми плечами, так что даже роба, льняная рабочая одежда, зашуршала. — Салаги ж ходили на Эзель-остров, обчухали бок шестерке, вон той, что справа на рострах. Дай, думаю, поправлю, — принялся обстоятельно докладывать Антон.

Лотохин прервал его пространные объяснения:

— Боцман распорядился подкрасить?

Антон даже обиделся:

— Рази у меня своей головы не хватает? Стоит ободрана — дай, думаю, подправлю!

— Добро, добро! — согласился командир. — Я не об этом… — Он выпрямился, не закончив фразы, досадливо подумал: «Я действительно не об этом. Совсем не об этом». Вдруг спохватился, до него только сейчас дошел смысл сказанного Балябой. Значит, не доглядели, ободрали бок его любимой шестерке — шлюпке, которой непременно сам командовал на больших флотских соревнованиях. — Баляба! — кинул вдогонку Антону.

— Га? — откликнулся Антон по-домашнему.

— Кто видел шестерку?

— Мичман Конопля.

— Подай-ка мне эту Коноплю! — зло процедил он.

— Зараз, товарищ командир!..

2

Было это давным-давно, в славное довоенное время. В бурый вагон электрички «Ораниенбаум — Ленинград» вошли вчетвером: Антон Баляба, Леша Бултышкин, Виктор Алышев и баталер Тимка Бестужев. Накануне им выдали недоданные раньше бушлаты, хромовые ботинки, летние форменки, чехлы на бескозырки. Чехлы и форменки, вместе с иными вещами, отправлены в киссу́ — вещевой мешок. Что же касается бушлатов и хромовых ботинок, то они пришлись как раз к месту. Пуговицы бушлатов после пасты — зеркалят, ботинки после гуталина — тоже неимоверного блеска.

— Порядок на баке!

За полгода, проведенные в боцманской школе, чубы у ребят поотросли, появились новые прически. У Антона прическа осталась прежней. Все тот же гребень нависает надо лбом. Пожалуй, только потемнее сделался да пожестче.

Бескозырки надвинуты на правую бровь, ленточки небрежно заброшены по плечам, верхние пуговицы бушлатов не по форме прирасстегнуты, побывавшие на фанерных досках-растяжках брюки заметно шире, чем положено. А в общем-то — все правильно, все по форме, по той форме, которая заведена на флотах искони. Конечно, человек с опытным глазом заметит, что перед ним еще юнцы, салаги, не хлебнувшие соленого, но вслух он их так уже не назовет: и выправка парней, и их форма не дозволяет.

Сели по двое друг напротив друга. Антон — у окна, лицом по ходу электрички. У его левого плеча суетится Леша Бултышкин, то вскакивает, то снова опускается на скамейку. Напротив похохатывает Тимка Бестужев, вскидывая высоко на белый лоб подбритые в тонкий шнурок брови. Когда же он их, брови, опускает, вместе с этим прикрывает рыжеватыми ресницами глаза. Алышев сидит рядом с Бестужевым. Поставив темно-синий мешок-киссу у ног, копается в ней, никак не может найти пачку «Беломора». Округлое лицо Алышева побагровело. Выпрямляясь, он хлопает себя по коленкам, приговаривая сквозь досаду:

— Фу-ты, ну-ты — ножки гнуты!

И снова едва не с головой уходит в мешок.

В вагоне пустовато: время выпало глухое, кому надо на работу, те давно уехали, а рейсовый пароход из Кронштадта еще не пришел, не успел подкинуть пассажиров на электричку. Стук колес в малолюдном вагоне раздается гулче обычного.

Сильно окающий Тимофей Бестужев достал из кармана бушлата новую колоду карт, разорвав запечатку, предложил:

— Робя, перекинемся маненько!

— До первого патруля! — улыбнулся Бултышкин. — Загремишь на «губу», как миленький.

— Хохол, и ты тово? — Бестужев поглядел на смурное лицо Антона, притемненное тяжелыми бровями, показал колоду карт.

— Тово! — передразнил его Антон, глядя в окно на мелькавшие столбы, еле, дачи, проплешины вспаханных участков земли.

Видя Антонову нахохленность, Тимка, желая чем-то его развеселить, предложил:

— Одеколону потянешь? — полез в правый карман бушлата, зажал в руке пузырек. — Не боись, не «цветочный», водочка, обыкновенная, о сорока процентах крепости. Во, погляди, держу на случай.

— Заховай, Тимоха, не зручно, прибудешь на «коробку», а от тебя сивухой пахнет. — Антон впервые назвал корабль «коробкой», значит, признал в себе моряка. Раньше считал неудобным так говорить, вроде бы не имел на это права, а сейчас другое дело, сейчас есть у него своя «коробка» и хочет он явиться на нее с чистой головой.

— На «коробку»? — переспросил удивленно Бестужев, вскинув подбритый шнурок бровей.

— Куда же? — повернулся к нему Антон.

— Салажонок! Кто же так сразу является на «коробку»?

— Куда же?..

— На Васильевские острова! Пару суточек побо́тать, понял? Потом уж… Ну, заявил, мореход: на «коробку»!

Алышев, разыскав-таки «Беломор», светясь побагровевшим, словно после бани, лицом, весело кинул в сторону Бестужева:

— У него там «шмара» на деревянной барже службу несет!

— Какой барже! — возразил Бестужев. — Телефонистка, понял?

— Звони-звони! А то я не видел, как ты в Рамбове к ней прибёгивал. В канале баржа стояла. Счас ее отволокли в Питер, на Малой Невке ошвартовали!

— Голова! Вот го-ло-ва! — возмутился Бестужев. Выбритые места на его надбровных дугах густо зарозовелись. — Говорю те, бабенка с образованием!

— Здоров травить, Рюмкин! — вставил свое слово Леша Бултышкин, назвав Тимофея странно и, казалось со стороны, совсем неподходяще — «Рюмкин».

Но дело в том, что Тимофея Бестужева в группе баталеров все так и называли. И вот почему. В первое же увольнение в Ораниенбаум была выявлена слабость Бестужева к выпивке. Командир группы поставил его перед строем, распек, что называется, добела, объявил две недели «без берега», чтобы знал, как «заглядывать в рюмку». Какой-то острослов тут же нарек Тимофея Бестужевым-Рюмкиным.

От Балтийского вокзала с пересадкой доехали на трамвае до площади Труда. Антон оживился. Поставив киссу на землю, тряхнул гребнем чуба.

— Ну, хлопцы, до побачения! Увидимся, в общем. — Подал руку Тимке Бестужеву. — Привет телефонистке!

— Кокой хороший! — протянул Бестужев с неопределенной интонацией. Они стояли лицом к лицу, одного роста, в одинаковой форме, только Тимофей поуже в плечах. Он сунул в Антонову разлапистую ладонь свою, узкую, простился:

— Бывай, мореход!

Антон коротко пожал твердую руку Леши Бултышкина и рыхловатую Алышева Витьки. Закинув киссу за плечи, придерживая ее левой рукой, пошел через трамвайные пути в сторону Ленинградского военного порта.

Пройдя несколько проходных, долго блукал по территории судостроительного завода, наконец нашел свой корабль. Это действительно была пока еще «коробка». Корпус эскадренного миноносца, окрашенный шаровой краской, держался высоко на воде. Еще не отягченный ни орудиями, ни торпедными аппаратами, ни другим боевым снаряжением и механизмами, он был легок, неестественно высоко поднимал борт над причальной стенкой, показывая подводную часть корпуса, крашенную кровяно-ярким суриком. На палубе, вместо настоящих корабельных надстроек, желтели свежим тесом какие-то уродующие корабль строения. Из деревянной будки, расположенной поближе к корме, слышался мягкий звяк алюминиевой посуды. Из тонкой жестяной трубы сочился дымок. Оттуда попахивало камбузом.

Когда Антон приблизился к вахтенному, стоящему у сходней с винтовкой и красно-белой шерстяной повязкой на левом рукаве бушлата, тот нажал массивную кнопку сигнализации, прикрепленную к вертикально поставленному деревянному брусу, от которого тянулись, провисая, провода вверх, к корабельным надстройкам. На звонок показался дежурный офицер. Он вышел из открытой двери деревянной пристройки, что на шкафуте (как есть, середина судна), перегнулся через леера:

— Что у тебя?

— Товарищ младший, — он не досказал: «лейтенант», — принимай пополнение. Новичок притопал.

— Пропустить!

— Есть пропустить!.. Дуй, салага! — кивнул вахтенный в сторону крутого борта. — Да гляди не загреми: палуба в тавоте, осклизается. Вишь, работяги шуруют — понатаскали.

Вокруг — и на баке, и на юте — расхаживали люди в темных спецовках, натянутых поверх ватных курток. Слышались постукивания ключей и молотков, зуд электродрелей. Палуба выглядела серо и неприютно. Куски металла и деревянные чурбаки, бухты тросов: стальных и пеньковых, обрывки цепей — все было разбросано по палубе бестолково.

Дежурный офицер находился в деревянной пристройке. Возле него сидел на железном стульчике дневальный. Он слушал телефон, прижав левым плечом трубку к уху, часто повторяя: «есть», что-то записывал в толстый замасленный журнал. С потолка свисала на темном шнуре лампочка, взятая в металлическую сетку, похожую на собачий намордник. Младший лейтенант зачем-то поправил знак «рцы» на левом рукаве кителя, оттолкнул назад кобуру с наганом, которая низко болталась у правого бедра, заглянул в Балябино направление.

— Ого, Конопля! — протянул обрадованно. — Где ты там, мичман!

— Что за аврал? — послышался низкий басок из-за перегородки.

— Боцманенок пожаловал!

— Дошла до бога моя молитва! — оживленно забасил невидимый пока мичман. — Дай-ка, дай-ка погляжу.

Он вышел из-за перегородки — низенький, цыгановатого вида, смуглолицый мужичонка. Вьющиеся иссиня-черные волосы забраны под белый чехол, запятнанный краской, ладное тело туго втянуто в темно-синий, застегнутый на все пуговицы комбинезон. Яловые ботинки крупного размера тоже в пятнах краски. Окинул Балябу с ног до головы. Видать, остался доволен, но вслух своего заключения не высказал, произнес ничего не значащее:

— Послужим, послужим.

Антон слышал про белые ночи, но видеть не видел. И вот она — матово заголубело вокруг, точно сирень распустилась. Еще ведь как будто и не смеркалось, но уже рассвело. Ночь опускалась, опускалась, да так и не успела опуститься на землю. А дню еще рано подниматься. Получается: ни темноты, ни света, какая-то размытая граница между ними. Тишина стоит такая, словно на луне находишься. Все, что окружает тебя и вблизи, и вдали, очерчено ясно и четко на фоне мягко и равномерно подсвеченного изнутри неба. Все: и высокие трубы завода, и огромные краны, похожие на птицеящеров далекой эры, и маяки, возвышающиеся на стенах каналов, и мачты кораблей, густо заселивших дельту Невы. Синевато темнеют корпуса строящихся кораблей, поднятых на стапеля, цехи завода, длинные портовые склады. И только вода спокойно повторяет приветливое небо. Точнее сказать, даже не повторяет, а несет в себе еще больше света, нежели небо. В небе наблюдается сиреневатая мутноватость, а в воде — нет, вода бела и густа, словно парное молоко.

На эсминце сыграна авральная тревога. Матросы и старшины заняли боевые посты. Антон вместе с трюмным электриком выбежал на бак.

— По местам стоять, со швартовов сниматься! — донеслась команда с мостика.

Темный буксиришка с высокой прямой трубою, отрабатывая задний ход, приблизился к носу корабля. Закругленная его корма с высоким фальшбортом, едва не коснулась форштевня миноносца. В рубке буксира послышались резкие перезвоны ручного телеграфа, из трубы понесло гарью, духом спаленной нефти.

— На борту! — послышалось снизу, с палубы подошедшего суденышка.

— Есть на борту! — излишне громко, возбужденный всем происходящим, ответил Антон Баляба, не замечая, что обращались не к нему, матросу, поставленному на швартовых, а к тому, кто управляет кораблем.

— Принимай бросательный!..

— Принять конец! — донеслось почти одновременно с мостика.

Не успел Антон ответить «есть», как над его головой просвистел тонкий пеньковый трос, увлекаемый прикрепленным на конце, мягко оплетенным грузиком, подобным груше.

— Вира по-быстрому!

Ладно перебирая руками, Антон выбрал слабину бросательного конца, поднял на нос корабля тяжелую петлю стального троса, пропустив трос через полуклюз. Матрос, помогавший Антону, отвязал бросательный конец, собрал его кольцами, метнул вниз, на буксирное судно:

— Полундра!

Антон ловко набросил петли-восьмерки на кнехты. С мостика через мегафон глухо приказали:

— Закрепите как следует!

— Так я ж закрепил, товарищ командир, собаки не отгрызут!

— Отставить разговоры!

— Есть отставить! — улыбаясь про себя, ответил Антон. Он находился в таком возбуждении, когда все кажется легким и простым, делается само собой.

Мичман Конопля подбежал к кнехтам, оттолкнул Антона, проверил крепление буксирного троса, задрав голову в сторону мостика, доложил:

— Порядок, товарищ командир!

— Добро!.. Отдать носовой!

На стенке освободили носовой швартов. Антон с напарником быстро выбрали его на палубу, сложили в бухту. Командир эсминца попросил:

— На буксире!.. Подрабатывай самым малым, отводи нос!.. — Через некоторое время распорядился: — Отдать кормовой!..

Стальной конец кормового троса шлепнулся в воду. Буксирное судно застучало дизелями, густо задымив, зарылось тупым носом в молочную воду. Буксирный трос зашаркал по отводящей дуге, поставленной над кормой суденышка, вытянувшись втугую, загудел глухо. Стенка завода начала медленно удаляться.

Антон Баляба оставался на баке, во все глаза глядел на город, здороваясь с ним и одновременно прощаясь. Здоровался потому, что видел город впервые. Прощался потому, что не знал, доведется ли когда-нибудь побывать снова.

Эскадренный миноносец «С» после ходовых испытаний вернулся в Кронштадт. Он занял место в ряду с другими миноносцами, приткнувшись узкой кормой к бетонной стенке Усть-Рогатки. Нос его удерживался якорем, корма швартовыми. У кормового флага стоял на часах с винтовкой матрос Антон Баляба. Когда Тимофей Бестужев и еще трое с ним вновь прибывших на корабль появились у сходней, Антон, вместо того чтобы вызвать дежурного офицера, сам ступил на сходни, направляясь к прибывшим. Широко улыбаясь смуглым лицом, вздернув высоко на лоб тяжелые брови, протянул в радостном удивлении:

— Рюмкин!..

— Кокой хороший!.. — упирая на «о», поприветствовал его Бестужев.

Не выпуская винтовки из рук, Антон обнял друга, больно прижав ствол к его левой лопатке. Показавшийся из-за кормовой орудийной башни рассыльный шумнул на ходу:

— Баляба! Старпом спрашивает, что за свалка у сходней?

— Братана повстречал! — нисколько не смутившись замечанием, ответил Антон. — Греби, мореход, на «коробку»! — пригласил и словом и жестом. Улыбнулся, подумав про себя: «Бестужев… И свела же дорожка».

Новоприбывшие пошагали за рассыльным по правому борту, вдоль минных рельс. Находясь уже на расстоянии, Бестужев оглянулся назад, спросил:

— Тонь, а где наши боцманята, не знаешь?

— Как не знать! — оживился Баляба. — Вон, погляди на Кроншлот, — кивнул на каменные казематы островка, что на той стороне фарватера темнеет, — один на бронекатерах «полундру огребает»…

— Кто?

— Бултышкин, такелажник!

— Алышев где?

— Толстяк-то? Водяной его знает! Должно, на Балтике.

— Объяснил!..

— Заходи. Скоро сменяюсь с вахты. В жилой палубе, третий кубрик…

Тимофей помахал рукой: ладно, мол, теперь на одной посудине служим, никуда не денешься, найду.

По боевому расписанию Антон Баляба числится в третьей боевой части. Его пост у первого торпедного аппарата. И получается так, что в обычное время, в спокойный час, возится с одним: швабры, щетки, кранцы, тросы, тенты, шлюпки и много прочего бегучего и стоячего такелажа; а по тревоге летит в иное место: к широкому массивному аппарату, который с мурлыканьем и масляным чмоканьем вращается вокруг своей оси, в четырех трубах которого серебрятся холодные тела длинных скользких торпед.

Баталер Тимка Бестужев, товарищ по боцманской школе, заслышав сигналы тревоги, тоже бросает свое заведование, свои «шмутки» и торопится в носовую орудийную башню: приписан к комендорам. Недавно ходили на артиллерийские стрельбы — отличилось первое носовое башенное орудие. Командир корабля приказал играть большой сбор. Когда экипаж судна был выстроен вдоль обоих бортов, Лотохин сам вызвал из строя артиллерийскую прислугу башни, поставил комендоров в ряд, как раз у торпедного аппарата, что поближе к корме, и, высокий, сутуловатый, надвинув низко на глаза лакированный козырек фуражки, подошел к каждому, руку пожал. Тимофея Бестужева тоже не обошел. Антон, глядя на друга, с завидной подумал: «Удостоился Тимоша».

Сегодня подошла Антонова очередь. Эсминец готовился к торпедным стрельбам. Но предчувствие у Балябы почему-то недоброе. С чего бы это такое? Хуже всего, что Антон думает об этом без волнения, без интереса, а так спокойно, будто речь не о нем, а о постороннем.

Что-то случилось с Антоном непонятное, необъяснимое. Занедужил Антон странным недугом. Всегда рвавшийся на корабли, жадно глядевший в море, завидовавший бывалым морякам, подражавший им во всем, — вдруг остыл, замкнулся в себе. До горькоты в горле обрыдло все, опостылело. И кубрик его душный с низким металлическим потолком, и подвесная койка парусиновая, которую он при побудке снимает с крюков, сворачивает, обтягивает шнуровкой, относит в сетки, и рундуки с жестяными дверцами, где хранятся матросские вещи и на которых, сдвинув их в плотный ряд, спят старшины. Раньше, словно дорогую музыку, ловил повизгивание ревунов, удары колокола, скворчиные пересвисты боцманских дудок. Раньше, как дорогие сердцу картины, ловил глазом рейдовые огни: зеленые, белые, красные, желтые, ловил перемигивания световых семафоров. Теперь же они вызывают только досаду, только раздражение. Век бы не видеть, век бы не слышать всего этого.

Откуда взялась такая хвороба? Как ее лечить? Не знает он. И навряд ли знает кто другой.

Мичман Конопля однажды заметил:

— Сырой ты стал какой-то, недопеченный.

У Антона даже губы задрожали, изломились скорбно — вот-вот заплачет.

— Дома что-либо?

— Не…

— Хвороба давит?

— Не…

Участливый и простодушный Конопля не знал, что предпринять, чем помочь. Только и мог, что дотянуться до Балябиного высокого плеча, сказать ничего не значащее, ни к чему не обязывающее:

— Бывает…

Любый человек он, Конопля. Другие мичманы берут тебя за горло, силой и властностью вышибают из тебя недуги, пытаются исцелять продрайкой и нарядами. А этот — нет. «Лучше бы побили, чем вот так гладить, как Конопля», — подумал Антон и раздраженно огрызнулся на участливое слово мичмана:

— Иди ты… Чего тебе треба?

Таким его Конопля еще не видел.

— Ошалел парень, право слово! Остынь покамест, потом займусь тобой.

Торпеда лежала на тележке спокойной белорыбицей. Ее только что взяли с мотовоза, опоясанную бугелем, опустили бережно на тележку, стоящую на минных рельсах корабля. Мягко легло ее матово-светлое тело на обитые войлоком, удобные блоки тележки. Везли торпеду втроем. Впереди два матроса-торпедиста тащили тележку, подцепив ее за железные ушки крюками. Сзади, упираясь в хвостовое оперение, толкал торпеду Баляба. Случилось непредвиденное. То ли Антон налег на хвост, то ли торпедисты рванули несогласованно. Тележка взвизгнула роликами, вышла из направляющих рельсов, крутнулась на месте. Балябу точно шилом в бок пырнули. Он подскочил к торпедисту, что справа, вырвал у него крюк, замахнулся. Затем, поддев крюком низ тележки, рванул на себя в надежде поставить ролики на рельсы. Но вышло по-иному. Потерявшая от рывка равновесие, длинная непослушная торпедина скользнула вниз головой, стукнулась в надстройку, приподняв хвост, вывернулась из тележки целиком, тяжело и опасно шлепнувшись на палубу.

Командир БЧ-3 лейтенант Додонов подбежал к Балябе, срывая дорогой голос (он пел на корабельных вечерах самодеятельности), завопил во всю мощь:

— Идиоты, сгубили такую красавицу! Сволочуги!.. — потрясал над головой белыми массивными кулаками.

Погрузкой оружия руководил старший артиллерист Гасанов. Он находился на стенке, подавая знаки то машинисту мотовоза, то матросу, державшему в руках рычаги электрострелы. Увидев на палубе ЧП, спокойно направился к сходням, приблизился к месту происшествия.

— Что случилось? — спросил, не повысив голоса.

Торпедисты показали на Балябу.

— Дергает без ума. Она и оскользнулась.

— Вы знаете, что это такое? — Гасанов кивнул на лежащую на палубе торпеду. Не дождавшись ответа, пояснил: — Боевое оружие! Не задумывались, сколько оно стоит? — Ответа тоже не последовало. — Более тридцати тысяч! — Он показал рукой на минно-торпедные мастерские, откуда пришел мотовоз с торпедами. — А там, — кивнул куда-то далеко на материк, повышая басовитый голос, — там их конструировали, собирали. Там надеялись, что мы их по врагу пускать будем в случае надобности, а не себя расстреливать. А ну, если бы с настоящей боеголовкой да приготовлена по-боевому?!

«Если бы да кабы! — ожесточаясь, передразнивал длинношеего каплейта Антон. — Завел политграмоту!»

Уроненную торпеду пришлось отправить обратно в мастерские для проверки. Балябу вызвали к командиру корабля.

Зайдя в просторную каюту, заметил диван и два кресла, обтянутые красной кожей, массивный письменный стол. Стены каюты отделаны под дуб. На крашенном белилами потолке — матовые плафоны. Баляба доложил о своем прибытии. Не вставая с кресла, Лотохин спросил:

— Хотите, чтобы вас списали на берег?

— Як знаете, так и робите.

— Вот оно что? Значит, дело серьезное, — заключил капитан-лейтенант, передвинув с места на место пресс-папье. — Женаты?

— Женаты.

— И дети есть?

— Не знаю, як воно там…

— На гражданке кем работали?

— Комбайнер я.

— Бронь была?

— Була.

— Что ж не остались?

— Годки идут на службу — чего же я буду сидеть?

«Рассуждает здраво, достойно, — подумал командир. — Значит, Гасанов неправ, никакого умысла в случившемся нет, случайность. Надо предупредить замполита, чтобы в особый отдел не докладывал».

— По дому скучаете?

— Не дуже…

Вот где он покривил душою. Отсюда, от тоски по родным местам, должно, и накатила на него мутная хвороба. Тоскует он по степи, видит ее, чувствует…

…Белесая хмарь омертвляет все вокруг знойным дурманом. Над степными балками повисает синевато-едкий дымок. Горизонт причудливо изламывается текучим дрожащим маревом. Все живое сникло, опустило голову, задыхается. Густые, выбеленные ярым солнцем хлеба склонили колосья. Молодые лесопосадки потемнели, свернули лист в трубку и потому выглядят голо, как после пожара. Только маслинка дымно голубеет, кустясь у подножья леска. Густые ее заросли похожи на упавшее на землю сизое облако. А то еще, бывает, зоревой туман вот так же похоже задерживается у леска, словно зацепившись за сучья вялыми клубами, никак от них не может оторваться. Покой и удушливое безветрие приглушают натужный грохот трактора «ХТЗ» и надрывный стон комбайна «коммунар». В глухой степи эти машины кажутся огромными чудовищами, явившимися из далеко ушедшего времени. Медленно ползут они по желто-блеклому полю, жадно пасутся, оставляя после себя голую, до пыли сухую землю с коротко стриженной щеточкой стерни. Дымное облако встает над машинами отвесно. От душного угара, от белого осотного пуха свербит в носу, режет в глазах.

Антону сдается, будто вся степь окутана бензиновым прозрачным чадом и нет от него никакого спасения. Охрим Тарасович Баляба, в потемневшей от пота синей рубахе, склоняется над рулем трактора. Вот он сбивает на затылок широкополый соломенный брыль, выключает скорость. Повернувшись на пружинистом сиденье всем корпусом назад, скрещивает руки над головой: все, мол, требую перекура!

Похожий на летчика, в темных пилотских очках с клеенчатыми тесемками, Антон торопливо спускается с мостика по трапу, подходит к трактору-тягачу. Сбив очки на лоб, темнея огромными глазищами, спрашивает отца:

— Чего бастуешь?

— Все, нехай ему грец! Душа запалилась. Внутри печет, будто угольев раскаленных наглотался. Пойду лягу под бричкой, может, трохи отпустит.

Антон, размазывая по лицу полосы пота и пыли, не соглашается:

— Что удумал! Надо ж хоть гон докончить.

— По холодку наверстаем!

Не глядя на Антона, отец удаляется в сторону лесополосы, где стоит бричка. Выбив чоп из бочонка, наклоняет бочонок правой рукой, левой подставляет ведерко. Нацедив воды, приподнимает ведро повыше, запрокидывает голову, пьет жадно. Вода течет по усам, обливая обнаженную грудь, темня рубашку на животе.

Антон следует за отцом.

— Не буду я в темноте в жмурки играть! Давай зараз робить, по солнцу!

— Чего ты прицепился, репей?! — ухмыляется отец.

Ему по душе Антоново нетерпение. «Жадный до работы — весь в меня, — удовлетворенно думает Охрим Баляба. — С таким не разленишься. Оно не грех бы и прилечь на часок, да что же его выводить из себя — он и так кипит, что вода в радиаторе».

— Охолонь трошки!

Антон принимает ведерко из рук отца, пьет, обливаясь. Чвыркнув водой сквозь зубы, вытирая рот подолом клетчатой рубахи, заметил о воде:

— Як из вонючего болота! Мабуть, возчик в ставке брал?

Еще и до края гона не дошли, как полетела крестовина. Затарахтело в барабане, затрясло «коммунар», словно в лихоманке. Антон отключил передачи барабана и косогона, остановил мотовило. Снова оказался на земле.

— Поскачу зараз до МТС. Я с ними поговорю, крестовина им в глотку! — бледнея широкими скулами, грозился он кому-то, видимо, ремонтникам.

— Ты не то… не больно кипи. Це бывает!

Сын отмахнулся от отцовских наставлений. Отдал шплинт и гайку, снял с оси крестовину, поднял отлетевший от нее охрупок, пошел к бричке, завернул поломку в кусок мешковины. Сняв путы с ног буланого, с подпрыжкой лег животом ему на спину, рванул с места в карьер.

— Вот колярный! — вслух удивился Охрим Тарасович. — Куда его нечистая понесла?! Можно ж было послать Васю Совыню — опух ведь, бедняга, валяясь в вагончике. — Махнул рукой. — Ну, лети, лети, хай тебе грец!

Антон несся по селу галопом. Только куры с клекотом разлетались по загатам-огорожам, только воробьи, купающиеся в пыли широкой улицы, серыми пульками улетали из-под самых ног буланого. Да тетки сторонились на обочину. Держась за ствол дерева, покрещивались:

— Свят, свят! Чи на пожар?

Ворвался в кабинет директора МТС, всполошил сидящих там посетителей.

— Потап Ликсандрыч! — гаркнул с ходу. — Шо це за свинячье дело? — кинул на стол сломанную крестовину.

Кузьменко медленно поднялся, упираясь ладонями о край стола, посмотрел исподлобья.

— Я что, сам их варю?!

— Сколько же можно из-за них терпеть? Летят и летят, хай им черт!

— Писали на завод. Просили, ругались. А бачь, все по-старому.

— Дай мне их с запасом!

— Где ж я тебе, буйна голова, возьму, нарожаю, чи що? Нема, хоть запали!

— Куда же мне скакать?

— Ступай в мастерскую, нехай варят. Больше некуда.

На обратном пути трусил рысцой. Когда, отпустив коня, подошел к бричке, Охрим Тарасович, лежащий в тени, сдвинул с лица брыль, поглядел снизу вверх прищуренным глазом.

— Ну что, разгромил их, как Буденный Махна?

Антон протянул отцу сизую крестовину, пахнущую прогорклым пригаром автогена. Охрим Тарасович, сидя под бричкой, вертел крестовину в руках, рассматривал придирчиво.

— Надолго ли станет? — спросил. И, не дождавшись ответа, поднялся на ноги, пошел к трактору. — Руки бы у них поотсыхали! — ворчал старший Баляба. — Це ж не пирожок лепить, а металл варить. Тут голова нужна. Вот окаянные души, абы с рук сбыть!

Солнце ярилось до самого захода. Но и после не стало легче. Казалось, спрятавшись за горизонт, оно снизу подогревало землю, и земля становилась все раскаленней: плюнь на нее — зашкворчит.

— Вот лиха година! — сокрушался Охрим Тарасович. — Стоишь як на жаровне, даже пятки припекает.

Темнота навалилась разом. Когда, заглушив моторы, отошли подальше от пышущего железа, заметили вдруг невиданной густоты и ясности звезды, услышали плотное, до звона в ушах стрекотание ночных кузнечиков…

3

Антон часто задумывается: с кем из односельчан, хорошо знакомых ему людей, можно сравнить командира Вячеслава Семеновича Лотохина? Может, с Потапом Кузьменкой?.. В Лотохине сидит что-то городское, высокое, недоступное для многих жителей села. Что? Может, знания? Нет, не только знания. А все, все. Взгляд, жест, улыбка. Где обычно из кожи вылазят, горлом берут, там Лотохин только кинет слово, пройдет стремительно — и ты сражен наповал. Главное, вгорячах никогда тебя не накажет. Расспросит, отпустит — только тогда, подумав как следует, объявит наказание. К другим Лотохин не придирается, а на себя — ух как сердит! Всегда выглажен, пуговицы золотом полыхают. На обуви ни пылинки — зеркалит обувь. Пройдется перед строем, и таким ты покажешься себе тюхой-матюхой, что хоть за борт прыгай. Единственное, что позволяет себе не по уставу — туфли вместо флотских ботинок, черные туфли-мокасины. Во всем остальном — педант. С кем же его сравнить?.. Не знал, не находил. Но чувствовал, что на флоте нет дороже для него человека. Он, Лотохин, и вот еще мичман Конопля…

Увлекся Лотохин торпедоносцем. Да, пожалуй, не только он, и сигнальщики увлеклись, зенитчики тоже потеряли из-за него голову. А в это время с темнеющей стороны неба, с восточной, снова насели «юнкерсы». И завертелось.

Эскадренный миноносец менял курс и скорость, круто перекладывал руля, боролся всеми своими машинами и гребными винтами, отбивался всеми орудиями. Удачно маневрируя, он уклонился от многих бомб, пропустил мимо борта несколько торпед. И все-таки его выследили, подстерегли, ударили тогда, когда уже, казалось, и не следовало ожидать удара. Раздергали его волю, утомили-притупили внимание и ударили. То ли недобитая подводная лодка, отлежавшаяся на грунте, подвсплыла, то ли подоспевшая к месту новая субмарина вступила в дело — неизвестно. Три торпедных следа было замечено по левому борту. Поздно замечено. Эсминец буквально лег на правый борт, взбив бурун-гору за кормой, силясь уйти от попаданий. Первая торпеда прошла у кормы, мимо самых винтов, не причинив никакого вреда. Две другие ударили почти одновременно…

После взрыва, после того, как корабль уже разломился пополам, после того, как носовая его половина ушла под воду, самолеты еще долго кружились над тем, что осталось на плаву. Но бомбы, сброшенные впопыхах, взрывались то ближе, то дальше цели, самое цель не накрывая. Когда иссяк их запас, некоторые самолеты заходили на бреющем, строчили из пулеметов, били из пушек. Но отсеки плавающей части корабля были еще загодя надежно задраены, взрывы торпед не потревожили переборок, не продырявили борта. Потому она, кормовая часть, живуче удерживалась на плаву, так и уйдя в ночь не расстрелянной.

Антон не помнил, как оказался в воде. Стоя на своем месте, у торпедного аппарата, он следил за немецким самолетом. Видел, как первая цветная строчка трассирующих пуль, выпущенная из крупнокалиберного зенитного пулемета, взяла значительно выше. Видел, как вырастали вокруг торпедоносца мячики взрывов. Дальше ничего не помнил. Уже когда вода, забравшись под капковый бушлат, напитала робу и тельняшку, нахолодила тело, он очнулся. Над поблескивающей в свете вечерней зари поверхностью моря легла неправдоподобная мертвая тишина. Он с тоской подумал о том, что контужен, лишился слуха. Капковый бушлат удерживал его на поверхности. «Где же корабль? Осталось ли что-либо от него? Есть ли кто живой?» Он с усилием осмотрелся вокруг. Вдали увидел корму на плаву. Она показалась ему фантастическим чудовищем. Заметил в невысокой зыби — то там, то там — головы плавающих, похожие на стеклянные буи сетевых ограждений. И вдруг, как прозрение, у него появился слух. Он ясно различал высокий густой рокот моторов торпедных катеров. Они подходили к месту гибели эсминца с противоположной от Антона стороны. Антон пожалел, что так далеко отброшен взрывом. Катера непременно подойдут к плавающей корме, начнут подбирать людей. Заметят ли его? Антона заколотило, словно в лихорадке: могут пройти мимо, не увидеть. На что тогда надеяться? Капковый бушлат — временное спасение. Часа два продержит, а там как знаешь. Покричать, подать голос? Но голос пропал. Какое-то мычание, стон вместо голоса. Что же это? Словно во сне: хочешь крикнуть, позвать на помощь, но не можешь. Тяжело заплюхал руками по воде, стараясь плыть в сторону, откуда слышались катера. Вот уже некоторые приглушили моторы. Наверное, подбирают народ. Нет, не успеть ему, подумал в отчаянии, не дотянуть. И еще заметил Антон, что смотрит он только одним глазом, правым. Левый тяжело привален чем-то сверху. Дотянулся онемевшими пальцами левой руки к брови, потрогал — бровь сильно вздута, мягка, водяниста. Выше брови, на лбу, рассеченное место. Саднит… В отчаянии еще пуще замахал руками, стараясь доплыть до кормы своего эсминца. И вот на пути неожиданно поднялась поперечным бугром преграда. Вначале не разобрался, что это. Приглядевшись, различил перед собой перевернутую вверх килем шлюпку-шестерку. И около нее несколько человек. Они держались молча, не шевелясь, словно мертвецы, прихваченные к шлюпке невидимыми тросами. Антон хотел обогнуть шлюпку, лег на бок, взял правее. Но невидимая рука поймала его за полу бушлата, с силой притянула к шлюпке.

— Берись! Только тише — немцы…

Антон почувствовал под рукой край жесткого брезента, который был перекинут через перевернутую шлюпку. «Видимо, сбросило с ростр нерасчехленную, — подумалось вяло, безразлично. Затем промелькнула мысль, несколько оживившая его: — Может, моя шестерка? Бок-то подкрашен, нет?» Как его тут разглядишь, да и кто станет приглядываться.

Антон почувствовал, как ослабела его воля, как начало подташнивать от страха.

Чей-то голос:

— Надо отгребать подальше!

— Как отгребать? Чем отгребать?

— Вручную!

— Ложкой моря не выхлебаешь…

— Надо попробовать… Одной держись, одной огребайся.

Голос как будто старшего артиллериста Гасанова. Или Антону это показалось?

— Разворачивай носом. И ветер попутный.

«Он, он — Гасанов! — узнал, и вроде бы полегчало. — А где же командир? Где Лотохин?» — пронеслось в сознании Антона. Он так и спросил:

— Где командир? Никто не видел?

Ему не ответили. Через какое-то время послышался глухой голос старшины первой статьи, штурвального:

— Я вынес его из рубки. Подвязал пробковый пояс. Поможет, нет?.. Неживой, должно, убитый…

Катера зашарили по морю прожекторами, точно белой косой по головам плавающих чиркнули.

— Увидят, гады! — забеспокоился Антон.

— Может, и не увидят, — возразили ему неуверенно.

Наверное, все-таки не заметили. Один за другим стрельнули с захлебом моторы. Катера в крутом развороте легли на обратный курс. Глухая ночь тяжело навалилась на море.

Утром при свете вызревшего солнца их заметили «морские охотники». Катер, на борт которого их подняли, направился к острову. Остальные катера заторопились к месту гибели эскадренного миноносца.

4

Подобранных оказалось двадцать три человека. Какая-то десятая доля экипажа. Разместили их в двух тесовых домиках, стоявших в гущине леса. Поселили как пришлось: ни кроватей, ни постелей. Хорошо, хоть сена в комнаты натаскали.

Антон Баляба и Тимофей Бестужев устроились рядом, в углу. Тимофей казался теперь Антону дороже родного. Как же, из одной Ораниенбаумской школы, одного выпуска, одного года призыва. На корабле они были не слишком близки, терялись в многолюдности, да и дела у них были разные, не находилось точек соприкосновения: Бестужев — баталер, вещевик, Баляба — в боцманской команде. По тревоге бегали тоже в разные стороны: Бестужев — в орудийную башню, Баляба — к торпедному аппарату. И вот свела судьба, сблизила, положила бок о бок. И ранены оказались оба, это тоже их единило. В санчасть идти не захотели — далеко расположена. Главное, опасались: оставят их там — оторвутся от своих. А отрываться никак нельзя: слишком мало их всех осталось.

Тимофей Бестужев раздобыл индивидуальные пакеты. На береговой установке, у артиллеристов, разжились спиртом. Промыли раны, наложили повязки. Тимка бинтовал заплывший глаз и вздутый лоб Антона. Антон стянул бинтами Тимкину располосованную икру на левой ноге.

— Кокой хороший! — окая больше обычного, протянул Бестужев, глядя на друга. — Фельдмаршал Кутузов одноглазый. Вылитый Кутузов!

— Постой, с кем же тебя сравнить? — задумался Антон, держась за белозабинтованную, словно в чалме, голову. — Может, с моим земляком?

— Кокой токой земляк?

— Нестор Махно. Тоже куцый на ногу, прихрамывал вроде тебя.

— Сопоставил ужо! — деланно обижаясь, улыбался одними глазами Бестужев.

Ну вот и повеселели матросы.

В краснокирпичном доме, где располагался штаб островного укрепленного района, в этот час проходила несколько иная беседа. Командир укрепрайона, грузный темнолицый армейский полковник, усадив Гасанова в плетеное кресло, потирая руки, расхаживал по кабинету, говорил:

— Сам бог вас послал, чистое слово! Недавно закончили установку батарей, а людей нет. Лично рассудите: по всему побережью укрепленные точки. Отовсюду можно ожидать высадки, везде глаз да глаз необходим, руки нужны. Особливо артиллеристы — вот как требуются! И тут — вы! — Он готов был обнять Гасанова. Но не обнял, только ладони положил на плечи. — Решал головоломку: как два разделить на пять и чтобы везде было поровну, по целому. Наказание, чистое слово! Принимай, брат, батарею. Бери, командуй. Расставь людей, как сочтешь лучше. Причем учти, ваши же орудия, морские. Что тебе еще надо?! — уговаривал Гасанова. — Учить-переучивать матроса не придется. И боезапас в порядке. В бетонированных погребах. Транспортеры имеются. Все, как на пароходе, чистое слово!

Гасанова особенно неприятно покоробило это «как на пароходе». Разве позволительно военный корабль путать с каким-то пароходом. И вообще не приглянулся ему этот болтливый полковник. «Тюря сухопутная, — подумал о толстяке. — Ну, да ладно, время все выяснит. Это и лучше, что сразу в дело. Надо занять матросов, отвлечь от потрясения. Может, быстрее придут в себя… А на материк-то, видать, теперь не скоро выберемся».

— Как там на Большой земле? — кивнул Гасанов в восточную сторону.

— Фиговое дело, друг мой. Таллин бы удержать.

— Вон куда зашло!

— Чистое дело, брат мой! — Зачем-то понизив голос, склонясь над капитан-лейтенантом, полковник сообщил: — Таллин приказано не сдавать. Куда уж! Столько потеряли: и Виндаву, и Либаву, и Ригу. Не знаю, что и осталось.

Гасанов встал. Рослый, прямой, узколицый, он решительно надел фуражку, ступил в сторону двери.

— Разрешите идти?

— Ступай, друг мой. Разыщи на батарее Митрохина. Он передаст объект. — Вдогонку напутствовал: — Держись по-матросски!

Вместе с Додоновым Гасанов расписал личный состав по боевым постам. Баляба и Бестужев, как того и хотели, попали вместе: приписаны к каземату боехранилища. Спускаясь в бетонированное подземелье, где на деревянных стеллажах накатаны снаряды, где длинные цинковые ящики, в которых пороховые заряды хранятся, они долго обвыкали глазом к темноте. Тусклый свет лампочки, питаемой батарейками, высвечивал вокруг пространство метра на полтора-два. Дальше — черная стена подземельного мрака.

— Могилой попахивает, — заключил Бестужев. — Не робей, Антон, здесь осколком не достанут. Ежели саданут прямым — тоже хорошо: ни ноги, ни носа не собрать. Не робей!

— Утешил. Спасибо твоему батьке в шапку.

Три башенных орудия были установлены неподалеку одно от другого. Под каждым вынут мягкий грунт до каменной породы, положены бетонные подушки. Кроме того, что орудие с прислугой защищено бронебашней, перед ним еще и валуны накатаны. Дальше — обрыв метров шестьдесят — семьдесят. Внизу море поигрывает в склизких, позелененных водорослями камнях. Сверху батарея затенена густыми кронами высоких сосен. Маскировка — лучше не придумать. И к жилью, к тесовым домишкам, где разместилась команда, от батареи недалеко. На рослой сосне гнездо оборудовали — что-то вроде корабельного марса, куда сигнальщика-наблюдателя посадили. Телефон ему полевой поставили, отведя шнур в укрытие, вырытое для командира Гасанова. Мало тревожимые противником, начали обживаться, понемногу приходя в себя.

По корабельному обычаю сыграли авральную тревогу. Дежурный по команде Саша Колтунов — плотный, приземистый, тяжеловатый в ходу морячина — засвистел, изображая боцманскую дудку:

— Всех наверх!

Искусный свист получился — все удивлялись, как это у него здорово выходит. Некоторые и раньше были знакомы с Сашиным искусством. На корабле, бывало, соберутся ребята у стола, увлекутся «козлом», Саша их и вспугнет. Делал он это таким образом: слегка приоткроет дверь в кубрик, засвищет переливчато, по-боцмански, прогудит соответствующим баском:

— Выходи строиться!

Матросня так и шарахнется от стола.

Вот и сейчас пошел соловьем выщелкивать. Холера, не Саша! Упрется языком в зубы, завибрирует нижней челюстью — почище дудки наигрывает.

— Все наве-е-ерх!

«Наверх» — теперь значит во двор, строиться на дорожке. Лейтенант Додонов вышел на чистое место, выкинул левую руку в сторону.

— По два… стройся!

Матросы, толкаясь, втиснулись каждый на свое место. Антон встал во второй паре — так по росту выходит, Бестужев — в третьей.

— Равняйсь!.. Смирно!.. Товарищ капитан-лейтенант, — доложил Додонов появившемуся на порожке дома Гасанову, — команда для отправки на пирс построена!

— Ведите.

— Есть вести!

— Колтунов, — обращается Гасанов к дежурному по казарме.

— Слушаю, товарищ командир!

— Термосы с обедом направишь прямо на пристань.

— Понял, товарищ командир, прямо на пристань.

Некоторые ребята позавидовали: «Везет же Колтуну. Весь день будет дрыхнуть в пустом кубрике. А ты вкалывай как проклятый».

Гасанов догнал строй, зашагал рядом с Додоновым. Они были очень разными, эти два офицера. Додонов чуть ниже ростом, весь какой-то белый, блеклый. Скуластое его лицо — мучного цвета, волосы — тоже. На рукавах кителя две золотые нашивки: средняя и узкая, над ними звездочка, золотом шитая. У Гасанова — две средние и одна узкая, он на два звания выше. Смуглый лицом, волосы темные, аж синевой отливают. Нос с горбинкой.

Антону был слышен их разговор.

— Преображенский, говорят, уже здесь, — начал Додонов.

— Да, его авиаполк перебазировали сюда.

— Тесновато на острове-то.

— Остров ничего, большой, места хватит. Вот аэродром карликовый. Взлетные полосы коротки. Дальнему бомбардировщику разбежаться трудно.

— Неужели достигнут Берлина?

— Посмотрим.

Антон затаил дыхание, а сердце его зачастило: «Полетят на Берлин?! Видно, к тому все идет. Баржи с бензином приходят под усиленным конвоем. Баржи с авиабомбами… Сегодня вот тоже привели… Хорошо бы стукнули гадов!..» Он даже с ноги сбился, запрыгал, толкая соседей по строю. Додонов заметил нестрого:

— Баляба, опять коники выкидываешь?

— Порядок, товарищ лейтенант! — ответил Антон, которого разбирала веселость. «Сейчас мы эти тыквочки пошвыряем», — подумал о бомбах.

Баржу разгружать — матросу дело знакомое. За долгую службу он столько груза переворочает, что, пожалуй, можно из него составить немалую гору. И мины, и торпеды, и снаряды, и тралы, и параваны, и глубинные бомбы. Теперь вот — авиационные. Пока не приходилось с ними возиться, но премудрость, видать, и тут невелика. Матросы об этом говорят так: «Сила есть — ума не надо».

Но все-таки приступили к делу с опаской. Вперед пустили бывшего командира БЧ-3 Додонова и его торпедистов.

— Ерунда, они же без взрывателей! — уверяли торпедисты. — Ничего быть не может.

А вдруг! Шут их знает, что они думают, те бомбы.

— Баталер Бестужев, ко мне! — Антон дурачился, игривое у него сегодня настроение. — Берись, Тима, крутанем в первую смену.

Ребристый деревянный ящик, в котором упакована двухсотпятидесятикилограммовая штука, зацепился за корму люка.

— Стоп, стоп, лебедка!

— Безрукие вы там, что ли? Оттягивай!

— Пошла лебедка!..

Огромная упаковка закачалась на стропах, поплыла над баржой, над пирсом, зависла над уготованным для нее транспортом: тележкой, что по рельсам катают.

— Трави помалу!

Позванивая стопор-пальцем, лебедка раскручивалась в обратную.

У ворот проходной остановилась черная «эмка», из нее вышли трое, приближаясь к пирсу. Капитан-лейтенант Гасанов, проворно крутнувшись на одной ноге, придерживая кобуру с наганом, побежал навстречу прибывшим. Не доходя метров пяти, остановился, скомандовал в сторону пирса, где шла выгрузка:

— Смирно! — Начал докладывать: — Товарищ контр-адмирал, третья батарея работает по выгрузке авиаснарядов.

— Вольно!

— Вольн-о-о!..

Контр-адмирал поздоровался с Гасановым за руку. На его рукаве блеснули широкая и средняя нашивки, выше нашивок — большая звезда, в середине которой золотой канителью вышиты серп и молот. Он подошел поближе к месту разгрузки. Обращаясь к Гасанову, кивнул на работавших моряков:

— Экипаж эсминца «С»?

— Все, что осталось.

— Негусто.

— Часть на вахте у орудий.

— Негусто, — еще тише повторил контр-адмирал. — Лотохин погиб?

— Считаем погибшим.

— Отличный офицер. Жаль Лотохина. — Вроде бы вспомнив что-то, обратился снова к возвышавшемуся рядом Гасанову: — Да, почему не взяли катера прикрытия?

— Прикрытие было!

— И что же?

— Лотохин отпустил катера. Не хотел ими рисковать. Свежело. Полагал, к ночи заштормит вовсю. И вот…

Серые живые глаза адмирала потускнели. Больше для себя, чем для кого-то еще, заметил:

— Дорого платим за науку…

В душе Антона вроде бы надломилось что-то. Весь день у лебедки он молчал. Возвращался в строю молча. После отбоя лежал долго с открытыми глазами, не засыпая. Все думал, думал. «Дорого платим за науку… Дорого платим? Значит, не умеем воевать… Не умеем?! Не может быть!» Что-то в нем раздвоилось, разошлось в противоположные стороны, будто из одного Антона выросли два и каждый из них оспаривал свою истину, стоял на своем. Один верил в нашу силу, в нашу правоту. Верил в то, что отступление временное, вот-вот ударят наши армии, вот-вот погонят немцев обратно. Другой сомневался. Другому казалось, что все пропало, все рухнуло. Фашистские войска уже к Таллину подкатываются, безнаказанно движутся по Украине, по Белоруссии… «Нет-нет, тут что-то не так! — не соглашался первый. — Почему же они не ударят? Почему их не погонят?..» И тут два разных Антона в негодовании, в тоске по переменам сливались снова воедино.

— Тось, пошто зубы точишь? — Бестужев нашел его плечо в темноте. — Не скрипи, соснуть охота, — попросил.

Баляба, словно не слыша просьбы, пристал с расспросами:

— Коноплю видел? Где мичман?

— Пошто прицепился? Не ведаю я.

— Лотохин утонул или его подобрали немцы?

— Какой репей. Откуда мне знать?

Колтунов терпел-терпел да и не вытерпел:

— Мореманы, хватит языки чесать.

Умолкли на какое-то время. Затем Бестужев начал шепотом:

— Знаешь, как я-то выскочил?

— Ну…

— Слушай. Показалось мне, продрог я у орудия. Прошу главстаршину: «Позволь, смотаюсь в кубрик, бушлат накину». Одна нога здесь, говорит, другая там, говорит. Подался я бегом. Влетаю в кубрик, а бушлата-то и нету. Вспомнил, в баталерке оставил. Отстукиваю трапами вниз, открываю баталерку. А меня как саданет о переборку — понять не могу, что такое. То ли залп дали, то ли на мель наскочили. Мотнул это я головой, очухался — и деру наверх. А на волю не могу. Я и сюда, я и туда — мать честная, заклинило все выходы. Перекосило люки-двери. Во, думаю, хохот. Бушлат держу в руках. Потом кинул. На кой, считаю, мне этот, когда тут пахнет деревянным бушлатом.

— И што?

— Вот те «и што»! Сообразишь нечто сразу. Совался, совался, как слепой щенок, во все углы… Решил по вентиляционной трубе пробиваться наверх. Открыл решетку, влез кое-как внутрь, а продвинуться нету мочи. Застрял, и все тут. Потом, видать, сильно смерти забоялся: заходил весь плечами-бедрами. Пресмыкаться, стало быть, начал — пошло дело, продвинулся. Высовываюсь наверх, гляжу — на палубе никого. Кренится палуба. Схватываю обломок — и в воду. Обломок-то не простой оказался — трубчатый. Открытый конец трубы я утопил, держусь, как на понтоне…

Антону вспомнилось, как он когда-то переплывал Берду-речку на перевернутом ведре. Уцепишься обеими руками в дужку ведра, молотишь ногами по воде и плывешь себе за милую душу. Можно продержаться сколько угодно. А Тимка, выходит, на трубе плавал. Живучий, холера, из западни выскочил и в воде не растерялся…

Часовой, что у входа поставлен, заглянул в помещение.

— Салаги, слышали?

— Что?

— Самолеты-то пошли-и-и!..

— Куда?

— Куда-куда. Закудахтал!

Все знали куда, но старались не называть вслух, сглазить боялись. Каждый считал: все может быть. Путь дальний, опасный — невыносимо трудный путь. Но зато ежели достигнут цели!..

И уже никто не спал. Никто не мог спать…

Перед утром в кубрике появился Гасанов. Вид у него был непривычный: в трусах и в тельняшке, босой, простоволосый. Сел у порога, обхватил руками худые колени, сморщил лицо, выдохнул тяжело и вместе с тем радостно:

— Отбомбились…

— По Берлину?

— По центру города. Евгений Николаевич сам водил машины. Преображенский!..

Антон вскочил на колени, глядя на поглупевшее от счастья лицо Гасанова, подумал: «Неужели перемога?»

Он опустился на матрац, привалившись спиной к стене, сидел полузакрыв глаза. Ему виделись огромные черные тени медленно движущихся в пегом предутреннем небе самолетов. От их мощного рокота ощущалось холодновато-радостное подрагивание в груди. Дальний полет!.. Вспомнилась Полина Осипенко. Не на такой ли машине она перелетала когда-то, считай, через всю страну?.. Память услужливо воскресила событие двухлетней давности…

Старые, заброшенные, давно не мелющие ветряки, увидя приближающиеся самолеты, казалось, пришли в оживление: залопотали изгнившей парусиной крыльев, заскрипели деревянными суставами. Их замшелые бока, облитые скуповатым осенним солнцем, выглядели слегка позолоченными. Под ветряками, у их каменных оснований, грудился народ, фыркали лошади, постукивали ступицами колес брички, дрожки, тачанки, бедарки. На борту сельповской полуторки, в белом кокошнике суетилась Варя, дочь Косого, нынешнего председателя Ольгинской артели. Она открывала бутылки «ситро», отвешивала конфеты, продавала смуглые пряники, облитые белой сладкой полудой. Как бы соревнуясь с сестрой, вела торговлю и Мотя. На ней голубое платье с длинными рукавами, накрахмаленный, как у официантки, куцый передник без лямочек. Он пристегнут к платью чуть ниже грудного выреза заметной брошью «Майский жук». Мотя стояла у двух невысоких бочек, расширяющихся кверху, по-местному сказать, у шаплыков. В шаплыках — навалом мутно-пузырчатый, с впаянными янтарными соломинками, прошлогодний лед. А во льду — светло-алюминиевые бидоны с мороженым разной подкраски: кремовой, розовой, шоколадно-коричневой, — и просто белое. Мотя нарумяненная, с ярко крашенными губами, старалась быть веселой, приветливой. Только глаза ее выдавали — напряженно-беспокойные. Она долго и настойчиво искала взглядом Йосыпа. Найдя, вздохнула, побледнев широковатыми скулами. Йосып, поставив ногу на ступеньку дрожек, разговаривал с Миколкой Солонским, помахивая коротковатым кнутиком. Микола чему-то смеялся, потряхивая лохматыми кудрями огромной головы.

Между ветряков поставили фанерную трибуну. Кочевала эта трибуна повсюду, где собирался народ, устраивались митинги. Ее, легкую, перевозную, можно было видеть и у сельсовета, и на просторном дворе МТС, и у школы-десятилетки, и у конторы колхоза. Теперь привезли сюда, к старым ветрякам, на так называемый аэродром. Возле нее собирались представители колхозов и другое начальство. Выделялась высокая, седая до белизны, голова директора МТС Потапа Александровича Кузьменки, разговаривавшего с председателем райпотребсоюза Сероштаном. Заметно постаревший Сероштан казался суше, чем был прежде, и выше ростом. Вместо привычного белополотняного костюма на нем ладно сидел черный глухой френч с четырьмя накладными карманами: два наверху, два внизу. Такого же, как и френч, черного сукна брюки. Вместо сапог на ногах поблескивали слегка припылившиеся хромовые ботинки. В руках он держал темную фуражку. Только бритая до свечения кожи голова оставалась по-прежнему знакомой, неизменной.

Секретарь райкома Волноваха выглядел возбужденней других. Привстав на ступеньку крыла своей новой машины, лаково-черной «эмки», держась правой рукой за приоткрытую дверцу, левую приложив козырьком ко лбу, изрытому глубокими морщинами, он смотрел в небо. Там, на западной его стороне, из-за Кенгесской горы, показались два самолета. Звука их моторов не было слышно. Зато сами виделись четко, словно впаянные в голубую эмаль неба. Волноваха легко спрыгнул на землю, пружинисто подошел к собравшимся у трибуны.

— Летят!

Его возбуждение передалось другим. Все засуетились, начали одергиваться, отряхивать пыль с фуражек и пиджаков, прокашливаться в кулаки, как перед большим и важным разговором.

«Эмка» Волновахи примчалась к ветрякам, считай, первой. Как только позвонили из Запорожья: «Через два часа вылетают!», он тут же сбежал вниз, во двор, сел в машину рядом с шофером Витей, мелкорослым рыже-веснушчатым, к тому же курносым пареньком, — приказал:

— Дави!

Витя «даванул» так, что минут через тридцать были уже в Новоспасовке. Перед их приездом у ветряков стояла только полуторка сельпо. Затем уже потянулись подводы, густо набитые народом. Подводы прибывали целыми станицами-вереницами: петровщане, николаевцы, андреевцы. Приехали Кенгес, Берестовое, Андровка, Красное Поле. На передних бричках обязательно флаги, плакаты и, конечно, гармонисты с заливистыми хромками, да баянисты с басовито гудящими баянами. Звонкие трензеля, бубны, барабаны — само собою. Приезжие спрыгивали у ветряков на землю, делая неловкие пробежки, разминая пересиженные, затекшие ноги. На темном фоне дощатого ветряка ярко горел кумачовый лозунг, светя белыми крупными буквами. Он гласил: «Привет славной землячке — летчице, Герою Советского Союза Полине Денисовне Осипенко!»

Расцвел старый выгон, помолодел — запестрел, заволновался. Гам поднялся вровень с ветряками. Ярмарочно-широкое людское море затопило все пространство аэродрома. Но вот послышались милицейские свистки, гуд спортивных сирен. Парубки взялись за руки и, словно тралом, оттеснили народ к ветрякам, придавили беспокойные людские валы, утихомирили их. Когда над селом затарахтели моторы двух летаков «Р-5», когда их парные крылья пронеслись над немыми крылами ветряков, внизу образовалась невероятно глухая тишина. Слышен был только посвист легших на бок, скользящих фюзеляжей да потарахтывание двигателей. Летаки друг за другом, еще раз прошлись над выгоном, словно примеряясь, с какого боку сесть сподручней. Один за другим коснулись резиновыми колесами плотно затравеневшей целины, подняв небогатую пыль. Подкатили к ветряным мельницам вплотную, чуть ли не упершись носами в их каменные основания. Тут-то все и началось. Медноголосыи оркестр визгливо ударил туш. Баяны ревели свое, гармони — свое. Басовитые мужские голоса смешались с визгливыми женскими покриками. Творилось такое, что трудно передать. Оно и понятно — событие! Не каждый день случается, что в Новоспасовку прилетают гости из Москвы. Да какие гости! Добро бы незнакомые загадочные лица — было бы все понятно и нормально. А то ведь своя жинка: Полина, Полька Дудничка!.. Вон и мать подалась ей навстречу, и брат Иван, и сестра Надия. Полина не успела спрыгнуть с крыла, как они уже рядом. Обхватила седую голову матери, прижала к себе.

— Ма, это Саша! — Полина по-детски взяла мужа за руку, подвела к Федосии Федоровне. Мать, не проронившая ни слезинки, когда здоровалась с дочкой, вдруг дала волю слезам. Поправив высоко поднятые на кожаный шлем очки, Александр Осипенко — моложавый белолицый мужчина — гладил тещу по вздрагивающим плечам, не зная, как и чем ее успокоить.

— Пойдемте, детки, до дому! — произнесла Федосия Федоровна.

Полина расхохоталась, сдирая с головы тугой шлем.

— Вот так сказала! А люди? — она кивнула на притихшие толпы.

Мать не растерялась, простодушно ответила:

— Шо люди? Нехай все идут до нас: двор великий, места всем хватит!

Волноваха поспешил на выручку. Широко улыбаясь, взял большую ладонь Полины Денисовны в обе свои ладони, пожимал, тряс ее руку, говоря дорогой гостье всякие самые высокие слова. Полина то и дело повторяла:

— Спасибо, Петро Маркович, спасибо!

У трибуны получилась заминка. Каждому хотелось дотянуться до Полины, подержать ее за руку. Да и сама Полина не торопилась ставить ногу на высокую ступеньку. Она казалась постаревшей. Такой полной ее никогда не видели. Или, может, кожаные меховые куртка и брюки, — брюки убраны в сапоги, — так ее раздали вширь.

Она пока не замечала Антона. Он же следил за ней во все глаза. Ему не верилось, что эта чужая женщина, прилетевшая из далекого далека, и есть та Полька, его соседка, которая часто бегала к Балябам во двор, называла Антона то крестником, то женишком. Та Полька, которая угощала его паслёном, спасала от бешеных побоев на льду речки Берды, та, которая целовала его в хатыне на птицеферме, что у акацийного леска, угощала яичницей, а затем молчаливо и зло, как он считал, изменила ему, выйдя замуж за Степана Говяза. Теперь вот с Осипенко подружилась… Антон искал в ее лице что-нибудь знакомое, прежнее, но ничего не находил. Чуть мелькнувшая похожесть, когда она открыла рот в улыбке, тут же пропала. Увидя в верхнем ряду ее зубов, — первый справа, — вставной, сверкнувший золотым бликом, Антон заключил: чужая!

Полина не замечала Антона. Она пока никого не замечала, потому что была переполнена тем большим чувством встречи с родиной, которое туманит глаза, овладевает целиком и сердцем, и сознанием, не оставляя места для чего-либо другого. Она всех увидит, всех узнает, но погодя, потихоньку, поэтапно. В первые же минуты она видела только целое — родину.

Волноваха кивнул Мостовому: пора. Сиплым от волнения голосом председатель сельсовета начал:

— Шановна Полина Денисовна! — поклонился ей, обратился к ее спутнику: — Дорогой наш гость Александр Степанович! Мы рады за такую честь, шо вы не погребовали нашей глухой слободой, затерянной в далеком степу, шо вы нашли ее и тут сели.

Волноваха, недовольно сверкнув голубизной глубоко запавших глаз, мысленно предостерег Мостового: «Куда ты повел, в какие дебри тебя потянуло? Давай проще, ближе к делу!» Но Мостовому уже трудно было свернуть на ровно укатанную дорогу, и он продолжал трястись по кочковатой целине, сам не предполагая, куда его вынесет.

— Ось тут, — он повернулся назад, указал рукой на кладбище, — покоится ваш дорогой татко, незабвенный Денис Омельянович, который, извиняйте на слове, утирал вам сопельки, уму-разуму учил. Ось тут, — повернулся к Федосии Федоровне, — ваша мамка, дорогая наша колхозная труженица, ваши близкие родичи и знакомые. А вон там, — кивнул на лесок, — ваша первая колгоспная работа. Оттуда вы и взлетели…

Он недокончил. Его, казалось бы, нескладную и такую неуместную на торжественном митинге речь, прервала сама Полина. Она растроганно кинулась к дядьке Евграфу Мостовому, обхватила его за шею, прижалась мокрыми от слез, теплыми губами к его чисто выбритой щеке. Собравшиеся грохнули в ладони, женщины поднесли к глазам кончики платков, мужчины прокашливались: что-то подавливало, поцарапывало в горле.

Волноваха огладил пиджак, толкнул локтем Кузьменку, у которого тоже растроганно заблестели глаза, неодобрительно заметил о председателе митинга:

— Цицерон!

Полина перевесилась через борт трибуны, сорвавшимся голосом прокричала:

— Дорогие мои земляки!.. Любые мои новоспасчане! Та як же вас не найти, як же у вас не сесть, если я тут и родилась, и крестилась… — Оглядев всех, добавила: — Телят пасла возле этих ветряков! — еще и кулаком взмахнула. Толпа загудела снова. Снова всполохнулись дружные хлопки ладоней. Полина продолжала: — В сентябре, когда я летела вместе со своими товаришками-подругами Валентиной Гризодубовой и Мариной Расковой на Дальний Восток, я тоже думала о вас, о своей родине думала. Наша красавица машина так и называлась: «Родина». Она несла нас шесть с половиной тысяч километров без посадки! Двадцать шесть с половиной часов беспрерывного полета. — Полина сняла шлем, поправила волосы, взмахнула шлемом, зажатым в руке. — Так спасибо же нашей могучей, необъятной стране, товарищи, что она дала нам такие крылья, подняла нас так высоко!

Предвечерняя степь дышала легким осенним холодком.

5

На службу Антон Баляба уходил женатым.

Когда была получена повестка Бердянского военкомата, он не раздумывая поехал на эмтээсовской полуторке в Кенгес, посадил Паню в машину, кинул в кузов ее нехитрый скарб, поместил туда же ее младших братишек-близнецов Коляшку и Серого, забил досками окна и двери окончательно осиротевшего Паниного дома (отец и мать Пани умерли года два тому назад), вернулся в Новоспасовку.

Секретарь сельского Совета Пилип Кондратович, по прозвищу Сухоручко, потерев щетинистый подбородок, спокойно заявил:

— Расписать не могу. Правов таких нету, чтобы незнакомую гражданку с новоспасовским жителем венчать.

Антон удивился:

— Чи вы не знаете? Це ж Паня из Кенгеса.

— Нехай будет хоть из самого Катеринослава, а раз правов нету, шо я зроблю?

Сухоручко считал разговор законченным. Он захлопнул объемистую книгу с наклеенным квадратом, где по белому полю синими чернилами старательно выведены неимоверно чужие, отдающие холодом и архивной пылью слова: «Акты гражданского состояния».

— Нужна справка: кто такая, откуда, чем занимается, — милостиво добавил секретарь.

— Дядько Евграф тут? — упавшим голосом спросил Антон о Мостовом.

— Председателя нету. Нужна справка.

Пришлось снова ехать в Кенгес.

И все-таки их расписали. Выйдя из-за стола, Сухоручко протянул Балябе узкую ладонь.

— Антон Охримович, я дуже радый за вас! — Подав руку зарозовевшейся Пане, продолжил поздравления: — И за вас, Прасковья Герасимовна. — Чуть растянув тонкие губы в улыбке, прищурив и без того узкие желтоватые глаза, шутливо добавил: — Паня из Кенгеса!

Многие тогда девчата позавидовали: такого парня подцепила кенгесчанка! Сама-то путного слова не стоит. Тоненькая, как только не переломится? Коротко стриженная, волосы желтые, точно кудель. Глазенки серые, как воробьиные яички. А он ростом ладный, лицом чистый. Особенно брови его красят: густые, сросшиеся на переносье, тяжелым карнизом нависают над впалыми глазами, синими до темноты.

Настасью Яковлевну — мать Антона — будто вдруг подменили. Не то ревность ей сознание затмила, не то еще что-то на нее нашло? Сухо поджимая губы, вымученно ухмылялась, то и дело повторяя:

— Дождались невесточки в хату, хвала сыночку!

На вопрос мужа Охрима:

— Чем она не такая?

Отвечала:

— Всем такая! Мало ему Новоспасовки, в Кенгес полез, кацапку приволок! — добавляла, окончательно теряя себя, Настасья Яковлевна.

— Ты того… мели, да не замеливайся! — бледнел скулами Охрим Тарасович. — Де-ле-гатка! — выдыхал врастяжку.

Настя спохватывалась, оправдывалась. А на другой день все начиналось сначала.

— Не обижай невестку, в останний раз говорю! — выходил из себя Охрим.

— Фи, цаца из Кенгеса! Поставь ее в святой угол и крестись, если она тебе так люба.

— Свихнулась баба, ей-бо, свихнулась! Вот невыкопанное лихо, — сокрушался Охрим.

Невестка отмалчивалась. Можно было только удивляться, откуда у нее столько выдержки, покорности. Словно виноватая, отступала в сторонку, держалась незаметно в новом дому. Не верила Паня в свое счастье, оно казалось ей каким-то поспешным, ненастоящим.

И еще огорчалась она из-за своих братьев-близнецов. Коля и Сережа явились на подворье Балябы как домой. Они запросто обносили поздние груши, набивая ими пазуху. А то лазали по приставной ветхой лестнице на чердак, топтались там, словно домовые, затевали такую возню, что штукатурка с потолка сыпалась. Случалось, сидели там и молча, нанося Балябам не меньший убыток: мелкие проворные их зубы по-мышиному точили сушеные абрикосы, яблоки или вишни, что хранились в торбах, подвешенных на перекладинах стропил.

Настасья Яковлевна брала в руки лозину, грозилась, стоя у лестницы:

— А ну вылазьте, шахаи окаянные!

Коляшка и Серый кубарем скатывались вниз. Растерянная от непредвиденно проворного их спуска, Настасья Яковлевна не успевала ни одного стегануть прутом. Ей оставалось только сокрушаться:

— Вот наказание господне, послал бог родственников! За что мне такая кара?

Охрим и тут вступал с ней в суперечку:

— Нехай хлопчики побалуются сушкой! Чи тебе жалко?

— Если бы они ели, идолы, а то ведь только гайнуют, добро переводят.

Расстроенная вконец Паня подзывала братишек, отвешивала подзатыльники, приказывала, чтобы сгинули и на глаза больше не показывались. Но все напрасно. Проходил час, второй — и уже трещали ветви в саду, клубилась чердачная пыль.

— Чистая саранча! Ну, погодите, найду на вас управу! — лютовала Настасья Яковлевна, перенося свой гнев на невестку.

Материнская ревность сделала Настю на себя не похожей, озлобила сердце, затмила разум. Никто бы раньше не поверил, что наступит время, когда и о Насте можно будет сказать, как о многих других свекровях: «Свекровь попортит кровь». А вот настало.

Паня начинала подумывать о том, чтобы вернуться домой. Одиноко и неприютно стало ей у Баляб после Антонова ухода на службу…

6

К вечеру загудели глухим гудом вершины в бору. Солнце садилось за темную стену туч, расплывшись бесформенным кровяным пятном. Похолодало вдруг, потянуло понизу сырым знобким сквозняком. Гасанов забеспокоился. Его тревожило то, что на двадцать три человека команды выделили только семь винтовок.

— Друг мой, и то слава богу. На иных батареях поменьше. Про запас держал, — тебе все отдал. Место твое, как бы сказать, на самом юру, что ли. Ну, ты ж не маленький, сам видишь, на тебя попрут в первую голову, — одновременно и уговаривал, и предупреждал полковник. — Обойдись, милок, до рукопашной не допускай, топи их подальше от берега.

К орудиям из каземата был подан запас снарядов и зарядов. На первое время хватит. Если же затянется перестрелка — подносчикам придется туго. Капитан-лейтенант Георгий Гасанов понимал, что немцы в ясный штиль не полезут. А вот если заволочет и небо и море хмурью — тогда жди. Понимал и то, что катерам и шлюпкам с десантом трудно будет прибиться к берегу в такую погоду. Но, как говорится, выбирай зло, которое поменьше.

Еще днем, при ясной погоде, продымило по горизонту какое-то судно. Хотели было поймать на прицел, но капитан-лейтенант сдержался. Провоцируют, подумал. По выстрелам засекут батарею, затем кинут на нее «юнкерсы».

И кинули. Самолеты налетели густо, отбомбились беспорядочно, не причинив вреда. После их налета еще долго плавали поднятые взрывами дымы между стволами сосен и елей. Приторно пахло тротилом и потревоженной хвоей.

На рассвете все были подняты по тревоге. Дозорные катера донесли о том, что к острову приближаются суда с десантом и что ведет их миноносец с немалой охраной тральщиков и катеров. Миноносец лег в дрейф, стал выжидать огня батарей в отдалении. Десантные баржи и катера пошли к берегу. Их кидало на крупной волне, качало вниз-вверх. У наводчиков слезились глаза от напряжения. Они то и дело теряли цели. Когда марсовый сигнальщик, что на сосне, передал расстояние, Гасанов приказал зарядить орудия. Антон Баляба бережно положил первый снаряд в лоток. Его подали в казенную часть. Замок неслышно задраили. Ствол орудия, крашенный серой корабельной краской, задираясь все выше, поваживал слегка по сторонам, вместе с башней, словно обнюхивая все вокруг, искал цель. Цель запрыгала в скрещении нитей прицела живым темным пятном. Остановилась.

— Огонь!

Показалось, треснули стволы всех сосен, что стояли вокруг. Все валуны, сорвавшись с обрыва, с грохотом упали в воду. Баляба оглох с первого выстрела. Зевая открытым ртом, подавал снаряд за снарядом. Ловко приноровился скатывать их левой рукой со стеллажа, подхватывать правой, согнутой в локте. Он не видел моря, не видел цели. Не знал, куда ложатся его снаряды, он только подавал их, подавал, подавал. Ему сделалось нестерпимо жарко. Пот щемил глаза, повисал каплями на бровях, крупно капал с подбородка. Командир орудия, главный старшина, тронул его за плечо:

— К Гасанову! — кивнул в сторону командирской землянки.

Антон кинулся на КП, ввалился в землянку. Капитан-лейтенант положил трубку. При свете коптилки вглядывался в его лицо, понял, как нелегко сейчас у орудий, спросил, улыбаясь широко, азартно:

— Горячо, брат?

Антон понял вопрос скорее по губам, чем расслышал, хотя командир говорил громко.

— Печет.

— Вот что, бери матросов, — начал командир спокойным голосом, но, видя, как Баляба напрягся, подаваясь к нему, и поняв, что он плохо слышит — оглушило его у орудия, — почти закричал: — Возьми Бестужева, Колтунова, Сандалова, Родько, Бахмута… Берите винтовки — и живо вниз, на берег. Пробьется какая шлюпка сквозь артогонь — вы ее берите на себя, понял? Бить наповал. Ножи, штыки в ход пускайте, но чтоб ни одна курва за берег не зацепилась. Ясно?

— Понял, товарищ каплейт.

— Держи! — подал Антону две гранаты-лимонки. — Больше нет.

За третьим орудием, в густых зарослях орешника, есть тропинка-спуск. Цепляясь за пружинистые ветви, скатились один за другим вниз, укрылись за обкатанными валунами.

Тяжелый туман полз по воде. Медленно перекатывались его серые клубы над гребнями уже почти безветренного моря. Зыбь набегала на прибрежные камни, обтекала их, шевеля черные бороды водорослей. Из-за низкого тумана, словно из-за стенки дымовой завесы, показались темные носы десантных шлюпок. Они выкатывались одна за другой, нацеливаясь на берег. Их было около десятка. У Антона захолодило между лопатками. «Попробуй не пусти. Сомнут начисто!..» Он готов был вскочить и бежать куда глаза глядят. Встал, низко пригибаясь, перебежал за соседний камень, упал с ходу.

— Ты, Бахмут?

— Я.

— Дуй наверх, к Гасанову, пусть вызывает истребительный отряд. Нам не справиться. Видишь, сколько их прет.

— Не слепой.

— Мигом, ну!..

Цепляясь за упругие ветки кустов, Бахмут ловко покарабкался наверх.

Орудия гасановской батареи теперь били редко. Они охотились за миноносцем, который, меняя курсы, ходил на самом пределе видимости. Десантные же суда, заметно было, взяла на себя соседняя батарея. Миноносец тоже постреливал редко. Его снаряды жестяно шелестели над головой, с треском и грохотом рвались в лесу. Но вот они западали у самой береговой черты. Ослепительно лопаясь, выворачивали море до дна, кидали камни, сыпали песком, окатывали берег мутными потоками воды. На какой-то миг показалось, немцы по своему десанту бьют. Разом все стихло. В наступившей тишине матросы различили скрип уключин, стук весельных вальков — зловещие звуки.

«Лежать, лежать!» — приказывал себе Антон. Услыша торопливые клацанья затворов, забыл о страхе, подал властный голос:

— Стоп стрелять!

То здесь, то там пошли вскипать столбики частых разрывов — это соседи перенесли свой огонь сюда, на гасановский участок. Гасановцы же достать шлюпки десанта не могли, потому что те находились в мертвом пространстве. Когда шлюпки приблизились на расстояние не больше одного кабельтова, когда стали различимы головы солдат в касках и солдаты сдержанно завозились, приподнимаясь для броска в воду, Тимофей Бестужев не выдержал, дал первый выстрел. За ним стали стрелять и другие. Антон, положив винтовку на камень, долго целился в десантника, сидящего на носу передней шлюпки спиной к берегу. Когда спустил курок, десантника не стало: то ли спрятался, упав на днище шлюпки, то ли свалился в воду. Разрывы снарядов соседней батареи зачастили еще сильнее. Они приблизились к берегу настолько, что, сдавалось, вот-вот накроют Антона с его малой командой.

Шлюпки нежданно-негаданно начали разворачиваться. Послышались глухие окрики, поднялась суматоха. Оттуда застрочили автоматы. Было видно, как к их куцым стволам припеклись желтоватые огоньки, светясь, словно пламя автогена на кончиках горелок. От прямого попадания одну из шлюпок пересекло пополам. Соседняя с нею, взлетев на волне, поднятой взрывом, накренилась бортом, опрокинулась вверх килем. Антон заметил барахтающихся в воде солдат. Их было много, но до камней добралось только трое. Словно вырастая из воды, высоко подняв руки, они побрели к берегу. Матросы прервали стрельбу, ожидая, что последует дальше. Антон встал в рост. Держа винтовку наперевес, пошел навстречу, предупредив своих:

— Не трогать. Сдаются.

За ним поднялись Бестужев, Родько, Колтунов. Подбежали к немецким солдатам, разглядывая их, словно диковину. Солдаты боязливо впивались глазами в лица матросов, вздрагивали при каждом их движении. Антон показал на ремни с висящими на них длинными гранатами.

— Снять! Шнель! — приказал, произнося одно слово русское, другое немецкое.

Солдаты поспешно распоясались, передали ремни из рук в руки.

— Каски, каски! — Антон показал пальцем, что он требует.

Поддевая снизу ремешки, освободив от них подбородки, немцы сняли каски.

— Куда их теперь?

— На распыл! — решил Тимофей Бестужев. — Чего с ними нянькаться.

Антон посмотрел на остальных матросов, как бы спрашивая, что они думают. Колтунов и Родько пожали плечами.

— Ложись!.. Шнель-шнель! — Баляба указал солдатам на песок. — Ложись!

Немцы медленно опустились на колени, упали ничком. Антон глядел с удивлением на их темные промокшие куртки, брюки, такие же мокрые, заправленные в короткие на шнуровке сапожки, глядел на непомерно толстые подошвы, утыканные крупноголовчатыми куцыми гвоздями-морозками. Ему не верилось, что они и есть враги, фашисты. Вроде бы обыкновенные хлопцы, похожие на наших. А фашисты где-то там, на шлюпках, на баржах, на миноносце. Фашисты — те, что потопили эсминец «С». А эти совсем не похожи на фашистов. Тихие, послушные. Отдали гранаты, легли, дожидаются своей участи. Антону вдруг сделалось не по себе. «За что стрелять? Что они такого сделали? Нет, не буду казнить безоружных!..»

— Встать, встать! — заторопил он, боясь, чтобы уже нацелившийся Колтунов не выстрелил в беззащитную спину. — Ком сюда! — подозвал пленных. — Где автоматы? — Видя, что немцы его не понимают, показал им винтовку. — Вер ист? — где, мол.

— Гир, гир! — замахали руками все трое, показывая в сторону моря. Побросали, видимо, с перепугу.

В это время, упираясь задниками ботинок, по гальке откоса съехал Гасанов. За ним скатилось еще десятка полтора человек разномастного военного народу: кто в темном, флотском, обмундировании, кто в зеленом, армейском.

— Баляба, где пропадаешь? — Голос Гасанова звучал радостно, возбужденно. — Ждем-ждем, а он как в воду булькнул. Десант давно развеяли, а тебя нет.

Антон развел руками:

— Я ось тут!..

— Подмогнули соседушки, а?

— Добре ударили!

— Молодец, что прислал Бахмута.

— Где он?

— Подранило чуток… Ерунда, слегка чиркнуло осколком. Что тут у тебя?

— Порядок!.. — Осмотрелся, забегал глазами. — Где Сандалов? Колтун, где Сандалов, он возле тебя держался?..

Из-за валуна матросы уже поднимали Сандалова. Обмякшее его тело было неправдоподобно тяжелым. Подбежавший Баляба выхватил из тиховодья, образовавшегося за камнями, бескозырку, на середине черного суконного верха заметил пулевую пропалину. «В самое темя угодила…» Он медленно вернулся к пленным, поднял перед их глазами мертвую бескозырку, зажатую в руке до белизны пальцев, — немцы отшатнулись.

Иннокентий Германович Додонов считал, что жизнь его пошла не по тому пути. Обладая завидным голосом и музыкальным слухом, он надеялся стать оперным певцом. После окончания музыкальной школы приехал из Перми в Ленинград держать экзамен в консерваторию. Но по конкурсу не прошел. Вернули документы, и он несколько дней бесцельно слонялся по городу, пока не пришел к выводу: не гожусь в музыканты, пойду в матросы. Так он оказался на набережной Васильевского острова перед памятником Крузенштерну — прославленному русскому мореплавателю. Напротив памятника находился парадный подъезд училища имени М. В. Фрунзе. Здесь, в училище, и нашел себе место Иннокентий Додонов. Тяжело было расставаться со своей мечтой. Горькое чувство обиды поселилось в парне надолго. Он старался забыть о своем голосе, смеялся в душе над собой, над своей наивной мечтой, растравлял самолюбие, страдая от этого еще пуще. Но где-то уже на третьем-четвертом курсе решил, что сама судьба уберегла его от неразумного шага. «Ну, окончил бы консерваторию, — думал он, — а дальше что? В лучшем случае послали бы в заводской Дворец культуры руководить самодеятельным хором. Оперы с такими данными все равно не видать. Ах, чем кое-что, лучше ничего!»

Как-то, находясь в гостях, запел. Что толкнуло на неразумный шаг? То ли вино, то ли молодая особа с высокой светлой прической. Она сидела у пианино, он стоял рядом, слушая ее игру. Еле касаясь клавишей легкими пальцами, начала арию индийского гостя. Он поддержал:

Есть на теплом море

Чудный камень яхонт…

Его мягкий тенор звучал естественно, легко — все вокруг притихли.

На том камне феникс —

Птица с ликом девы.

Пел, глядя на нее, и не мог, а может, не хотел остановиться. И это потом ему дорого обошлось: пришедшее с годами душевное равновесие снова нарушилось. Он теперь выслушивал частые похвалы. Слышал разговоры о том, что не в ту дверь постучался, что ему крайне необходимо учиться пению, что его ждет сцена. Понимал, что подобные слова ничего не стоят для тех, кто их произносит, но ему они обходятся ой как не дешево. Прослужив некоторое время на корабле, снова смирился. Причем голоса своего уже не боялся, не прятал его. Напротив, пел в корабельном кружке, выступал на вечерах самодеятельности.

На острове на него прямо-таки нашло. Что называется, каждый божий вечер, если не было тревоги или срочной выгрузки на пирсе, он заходил в кубрик, садился на пол, подбив под себя сена, плотно упирался широкой спиной в дощатую стенку, пригладив ладонью густой пшенично-белый чуб, слегка прикрывая крупные карие глаза, задумчиво спрашивал:

— Салажонки, споем?

Кто-либо из ребят просил:

— Иннокентий Германович, вы лучше сами.

В такой час для матросов, даже его имя-отчество (Иннокентий Германович!) звучало музыкой. Никто бы и не подумал сейчас назвать его лейтенантом. Неуместно было бы. Лейтенант — из мира иного, жестокого, из мира, где топят корабли, убивают людей. А Иннокентий Германович — искусство. В самом деле, для матросов эти вечера были особыми. Некоторые впервые узнавали о существовании, скажем, паяца Канио или герцога Альмавивы. Перед ними вставали живыми и Берендей из «Снегурочки», и Левко из «Майской ночи».

У Антона Балябы такие вечера вызывали особое чувство. Подобрав под себя ноги, Антон слушал Додонова, опустив голову, и непременно видел далекий-предалекий мир — Новоспасовскую слободу, слышал, как тонким голосом мать Настя зачинает тягучую, щемящую сердце песню о том, как «пье Байда мед-горилочку», или о том, что произошло «у тесовых у ворот…». И уже кажется Антону, что не матросы сидят вокруг, а обыкновенные слободские парубки.

7

6 ноября 1941 года фашистские войска заняли Новоспасовку. Всего один день оставался до Октябрьских праздников.

Хата Балябы наполовину опустела. Охрим Тарасович погнал трактора на восток. Паня подалась в ту же сторону с колхозными телятами. Настасья Яковлевна сокрушалась, усаживая за стол двойнят, Колю и Сережу, ставших ей теперь бесконечно дорогими.

— Як будемо жить без батьки? Где наша Панюшка, сиротинка родная? Как она там? Мабудь, холодная и голодная? И чего пошла в далекую дорогу на пятом-то месяце?..

Многое отдала бы Настасья Яковлевна за то, чтобы хоть краем глаза увидеть невестку, сказать ей доброе слово, хоть как-то загладить вину свою перед нею за прошлую несправедливость.

Сережа и Коля успокаивали как могли:

— Бабушко, ты не ревай. Вот украдем у фрица пидсталет да как бахнем его!..

— Ах вы мои гайдамаки, заступнички родные!.. — утерев концом головного платка глаза, кладя свои ладони им на макушки, всхлипывала Настасья Яковлевна. Запоздало испугавшись их решительного заявления, добавляла, строжа голос: — Фрица не трогайте, хай ему лихо. С фрицем шутки плохи. — Голос ее теплел, становился задумчивым. — Вот придет Антон, тогда заживем: он и фрица прогонит, и гостинчиков привезет.

Ребятишки верили, что так и будет: Антон их никогда не обманывал.

Настасья Яковлевна наряжала их в старые ватные фуфайки, подворачивая длинные рукава. На головы надевала суконные треухи, такие когда-то в детских домах носили.

— Гуляйте!

То и дело подсмыкивая куцые штанишки, гупая просторно сидящими на ногах сапогами, неслись хлопцы вниз, до речки Берды. Там, в полуобвалившемся окопном рву, были у них свои дела-заботы. Каждый оборудовал себе боевую ячейку: выложил из камня амбразуру, выдолбил в стенке нишу «для боезапаса», сделал ступеньки для того, чтобы удобно было выскакивать изо рва «в атаку». Винтовки выпилили из досок, наганы смастерили из ореховых сучков, «боезапас» состоял из нескольких отстрелянных гильз да расплющенных пуль, которые выдолбили из кирпичных стен. Одним словом, потеха. Но вот недавно, копая ржавыми рессорными пластинками «бомбоубежище», хлопцы наткнулись на ящик с бутылками — настоящее оружие. Коля и Сережа распознали его. Такой же точно ящик, такие точно бутылки они видели у красноармейцев, ночевавших на Балябином дворе. Бутылки назывались противотанковыми. Было говорено: кидаешь в немецкую броню — броня огнем охватывается. Ящик хлопцы перехоронили, взяв на всякий случай по бутылке в карман фуфайки.

Настасья Яковлевна наткнулась на запечатанные бутылки, долго допытывалась «що це таке?». Но ее «гайдамаки» оказались стойкими, тайны не выдали. Отнесла Настасья Яковлевна бутылки в сарай, поставила в нишу, в ряд с другой стеклянной посудой, наполненной разными жидкостями: скипидаром, керосином, кислотой (кислоту Охрим Тарасович держал для паяния). Поставила да и забыла. А вот хлопцы не забыли. Они стали дожидаться удачного часу, чтобы достать бутылки из ниши, пустить в ход.

И дождались…

Издали заметили две легковые немецкие танкетки, которые, пыля по Петровскому шляху, приближались к селу. Коляшка, считая себя старшим, приказал Серому лететь в сарай за бутылками. Когда немецкие машины поравнялись с каменной бабой, Серый уже лежал рядом с Коляшкой за земляным валом, отделявшим подворье от улицы. В руках у них было по бутылке. Договорились бить в то место, где выхлопная труба.

Чуть пропустив переднюю танкетку, братья метнули бутылки ей вдогонку. Бутылка Сергея угодила в нужное место. Смачно хрустнула, стукнувшись о металл, вспыхнула просторно разлившимся пламенем.

— Тикай! — крикнул Сережа брату, первый вскочил на ноги, побежал к дому. Коля метнулся за ним.

Пулемет второй танкетки полоснул по ним крупнокалиберными. Но братья успели скрыться в сенях. Пули тевкнулись в саманную стену, продолбив крупные ямки в глиняной штукатурке. На хате остался темный, косо прорезанный шрам.

Подбежавшие солдаты ударили по двери прикладами автоматов. Но братья успели запереть ее на железный засов. Ставни на окнах тоже были закрыты, заперты изнутри. Настасья Яковлевна втащила онемевших от страха пацанов в кухню, посадила на печь, накрыла кожухом. Почувствовав слабость в ногах, села на лежанку, сцепила руки, потерянно качая головой, беззвучно шептала:

— Шо вы наробили, шо вы наробили…

Она не знала, что именно произошло, но догадывалась: стряслось что-то непоправимое, если по ее дому ударили пулеметы.

— Сидите и не пикните! — погрозилась кулаком на печку и пошла в светлицу.

Она хотела посмотреть, что делается на улице. Подойдя к окну, заглянула в узкую щель между ставнями и отшатнулась. Перед домом горела немецкая машина, вокруг нее суетились солдаты, кидая в огонь землю лопатами, ведрами, пытаясь сбить с брони зеленое пламя…

— Сохрани и помилуй! — только и успела прошептать Настасья Яковлевна. Ее губы свела холодная судорога: было слышно, как плескали бензин по стенам хаты, как шуршали соломой, обкладывая хату вокруг. «Последний стожок разворошили!» — пожалела она, ясно понимая, что не об этом надо сейчас беспокоиться.

В сухом декабрьском воздухе споро полыхнуло пламя, охватывая все постройки разом. Прямой высокий огонь, облизывая стены, поднялся до застрех, проник на чердак. Пожираемые огнем, трещали старые стропила. Не выдержав тяжести черепичной крыши, они рухнули разом. Хата вдруг сделалась низкой и убогой, словно землянка.

Соседи, боясь приблизиться, стояли каждый в своем огороде, в ужасе глядя широко раскрытыми глазами на корчившуюся в огне Балябину хату.

Настя долго не могла найти себя. Горячий чад давил ей горло, обжигал глаза. Ступая по-пьяному, направилась в сени, попыталась открыть дверь, но дверь подперли снаружи. Вернулась в светлицу, хотела вынуть чеку, которой закладывается шкворень ставни, но раскаленная чека успела прикипеть к шкворню, не поддавалась, опаляла пальцы. По окну секанули из автомата. Настя поняла: выхода нету.

— Як же дети? — почти вскрикнула и метнулась в кухню.

Зеленый дым густо окутал печь не разглядеть печи. Настя влезла на лежанку, протянула руку вперед, нащупала овчину.

— Хлопчики, где вы?

— Туточки, баушко, — ответили глухо.

— Вставайте, будем от пожару ховаться! — Голос ее звучал ровно, уверенно. Детям передалось ее спокойствие.

— Куда ховаться, баушко?

— А погреб забыли?

— Погреб?

— Ну да! Вставайте. — Подгребла к себе одного и другого. — Охрим Тарасович ладился было копать на дворе. Не, кажу, копай в кухне. — Свободной левой рукой показала вниз, на вделанную в пол деревянную ляду, прикрывающую погреб. — Заторопила: — Вставайте, хлопчики! Скоренько, мои голубята, скоренько. А то огонь, бачите, як пече, дымом очи выедае.

Она сгребла их себе под мышки (где и сила нашлась!), спустилась с лежанки. Открыв крышку погреба, сошла с ними по земляным ступенькам вниз, посадила их в углу, прямо на кочаны капусты, прижимаясь к ним грудью, прикрывая их плечами, шептала утешительно:

— Ах вы, мои гайдамаки неслухняные… гайдамаки мои хорошие… гайдамаки родные…

8

До Лисьего Носа Антон добрался на барже. До Ленинграда доехал на попутной машине. Он давно задумал побывать в Василеостровском районе. Ему хотелось заглянуть в тот угловой краснокирпичный дом, в котором жили мать и отец Лотохина, — командир о них много рассказывал. Антон считал, что, кроме него, никто этого сделать не сможет. Штурман эсминца, самый близкий товарищ Вячеслава Семеновича, погиб вместе с кораблем. Капитан-лейтенант Гасанов оставался на острове. Где он сейчас, что с ним — неизвестно. Тима Бестужев и Петро Бахмут ушли на катерах на Ханко. Да и попав в Ленинград, догадаются ли сходить? Конопля бы навестил стариков Лотохиных, но где он? Вот и решил Антон, что, кроме него, навестить больше некому. И гостинцы приготовил: банку консервов да хромовые ботинки, совсем новые, всего несколько раз надеванные. Понимал, что по нынешним временам самым дорогим гостинцем была бы торба сухарей: голодают ведь люди, весь Ленинград истощал, но чего нет, того нет. Флот тоже на блокадном довольствии находится, так что хлебом не особенно разживешься.

Антон теперь катерник. Пусть не на «охотнике», на торпедном, но все равно на катере. Тоже: и швец, и жнец, и на дуде игрец. Команда — раз-два и обчелся. Рабочих рук мало. Вот и достается боцману — «огребает полундру». На берегу — всем обеспечь, содержи катер в ажуре. В море — прикипай к пулемету и гляди во все «гляделки». Хорошо, командир звена лихой мужик попался. Лейтенант Богорай. С таким не заскучаешь. Это он взял Антона с острова, считай, умыкнул у Гасанова. Сперва попросил только на один выход, временно заменить боцмана, которого потерял накануне. Взял Антона на малое время, а задержал надолго. Когда пришел приказ эвакуировать гарнизоны с Моонзундских островов, Антон понял, что возвращаться ему на прежнее место нет смысла.

Прижился Баляба на новом корабле. И на Ханко пришлось сходить, и на Гогланде побывать. В последнее время базировались на Левенсаари, по финским шхерам рыскали. Немецкие караваны уже в море опасались выходить, так Богорай их в укрытиях выискивал. Отчаянный мужик. Сам он из оренбургских казаков. Говорит, катерники конникам — прямая родня, и там, и здесь — схожий аллюр. Богорай сух телом, невысок ростом. Чуб черный, густой, непокорный — все из-под фуражки выбивается. Глаза темно-карие, с зеркалящими зрачками. И усы у Богорая заметные: казацкого рисунка. Хозяин то и дело подбивает их концы вверх, чтобы в лице больше лихости было. На командире американская, черной кожи, меховая куртка на молниях, кожаные меховые брюки, болотные сапоги. Да и все катерники тепло одеты. Только с той разницей, что куртки да брюки не хромом покрыты, а плотной, водонепроницаемой защитного цвета тканью. Вся эта одежда получена по ленд-лизу.

Богорай вовсе не похож на Лотохина. Но тоже пришелся по душе Антону. Где ему, Балябе, лучше: на эскадренном миноносце или на торпедном катере? Спроси — не ответит. Лотохина Вячеслава Семеновича, конечно, не забывал, да и вряд ли когда забудет.

Антон спрыгнул с полуторки на Кировском проспекте, как раз напротив Малой Посадской. Спустился вниз. Пересек сад, вышел на мост, что через Малую Невку переброшен. Его охватило ледяным ветром. Застегнул ворот шинели на крючок, подтянул потуже ремень, разгладил складки, протер рукавом потускневшую бляху, придавил зубами на всякий случай ленточки бескозырки. Зажимая под левым локтем сверток с гостинцами, угнув против ветра голову, широко зашагал в сторону Васильевского острова.

Город был необычно тих и пустынен. Только где-то вдали постукивали орудия, доносился еле слышный шум самолетов. Морозный воздух — сухой и прозрачный. Полдневное низкое солнце светило холодно и скупо, его лучи скользнули по воде, по домам, вода в реке зыбилась крупной болотного цвета зыбью.

Войдя в подворотню, Антон пересек двор, поднялся на третий этаж, долго стучал кулаком по белой металлической ручке двери. Стукнул несколько раз носком ботинка. Дверь бесшумно отворилась. Перед Антоном стояла рослая молодая женщина в длинном стеганом халате. Темная шаль, глубоко запавшие глаза и особенно чернота под ними сильно старили ее. Женщина пригласила:

— Да, да, проходите.

В комнате было холодно, потому неуютно, неприветливо.

Женщина усадила его на диван, накинула себе на плечи шерстяное одеяло.

— Коченею! — призналась с еле заметной улыбкой.

Антон снял бескозырку, положил ее на колени рядом с газетным свертком. Он не знал, о чем говорить с этой женщиной.

— Хотел проведать стариков. Отцу Вячеслава Семеновича думал сказать…

— Что? — встрепенулась женщина.

— Про сына.

— Семена Афанасьевича нет в живых. Их управление разбомбило, — сообщила она нервной скороговоркой.

— А мать?.. — спросил с надеждой.

Женщина укуталась теплее, еле слышно сказала:

— В прошлом месяце похоронила.

— Не знал, — протянул растерянно Антон. — Думал, приеду, скажу…

— Что?.. — снова перебила его женщина, настороженно следившая за каждым его словом.

— Про командира нашего…

— Мы извещение получили.

— Получили? — удивился Баляба.

— Штаб флота сообщил о его гибели.

— Так он, выходит, погиб?.. Я считал… — Антон замялся. — Может, думаю, как другие, выплыл. Там катеров много подходило — и немецких, и наших. Может, думаю, кто подобрал.

Женщина почти вскрикнула, подавшись к Антону:

— О чем вы говорите? Кто подобрал?

Антон вроде бы размышлял сам с собою:

— И гидросамолеты садились, и тральцы ходили… Недавно трюмного электрика встретил на базе подплава. Говорит, его спас рыбак, к нашим переправил… Человека утопить не так-то просто, — заключил уже уверенно. Он сам начал проникаться мыслью о том, что все возможно, что пройдет время, и многое выяснится, кое-кто еще объявится.

— Думаете?

Она так посмотрела на Антона, что ему сделалось не по себе, даже пожалел: «Зачем наобещал столько?» Смелея, наконец спросил:

— Кем ему доводитесь? — Знал, что ни сестры, ни близкой родственницы у Лотохина нет.

— Жена… — неуверенно промолвила собеседница, зябко двигая плечами.

Антон удивленно посмотрел ей в глубоко запавшие глаза.

— Лера… — назвалась, тут же поправившись: — Калерия Силовна… — Показалось, она даже порозовела от смущения.

«Таки женился, — подумал Антон, — а на корабле все считали командира холостым». Баляба ничего не слышал об этой женщине, не знал ее. Не знал, да и не мог знать, что еще до получения похоронки Лера перешла жить в этот дом, чтобы как-то поддержать занедужившую мать Лотохина.

— Ось вам, — протянул ей сверток.

— Что это?

— Гостинец. Матросы просили передать, — зачем-то свалил все на матросов. Видимо, опасался, что Калерия Силовна откажется от принесенного. Но она не отказалась. Положив ей на колени сверток, Антон заторопился.

— Так скоро? — удивилась, но не стала задерживать.

— В Гостиный надо заглянуть, — сказал на всякий случай Антон первое, что пришло в голову, хотя никаких дел у него там не было, да и не могло быть: магазины Гостиного двора были закрыты.

На подвернувшейся грузовой трамвайной платформе он переехал на Петроградскую сторону, добрался до скрещения Литейного и Невского проспекта. Не обманул-таки Калерию Силовну: вот и Гостиный двор. Когда-то людный и тесный, он выглядел сейчас покинуто. На противоположной стороне Невского проспекта — остановка трамвая с кучкой людей, — трамваи ходят редко.

Солнце уже откатилось далеко на запад, в кронштадтскую сторону, низко зависнув над заливом, словно огромная осветительная ракета. Рудые холодные его лучи ложились по верхам зданий, они уже не высвечивали проезжую часть проспекта. Окна верхних этажей, исполосованные, как, впрочем, и все ленинградские окна, бумажными перекрестными наклейками, горели, словно подожженные изнутри. Нижние этажи проспекта находились в предвечерней синеватой тени, словно погруженные в воду. Казалось, весь Невский медленно наполняется водой, опускается на глубину, будто подорвавшееся на мине судно.

Заслышав тевканье пуль или жестяное фурчание снарядов, Антон тут же падал ничком на землю. Привычка. И на Моонзундских островах, и на Ханко, и в Кронштадте — где бы его ни заставал обстрел, он всегда ложился ниц. Он даже не понял, что его толкнуло в этот раз. Воя снаряда он еще не расслышал, не мог расслышать. Но уже упал. Прямо здесь на панели, у Гостиного двора. Одновременно с его падением разорвался снаряд на той стороне проспекта, на опасной при обстреле стороне. Взрыв, отметил Антон, был мало похожим на взрывы снарядов в море. Он был сухим, трескучим, ничем не приглушенным. Ни белого столба, ни кипения вокруг. Только резко-желтоватая вспышка-блиц, дымный, оторванный от основы взрыва грибок, как бы сам по себе возникший. И будто сама по себе вдруг высыпавшаяся, зияющая черным провалом витрина да исходящие еле заметной розовой пыльцой глубокие кирпичные раны на стене дома. Позже, через какое-то время, увидел лежащих на панели и на асфальте проезжей части людей. Вскочил на ноги, кинулся прямиком на ту сторону.

Запоздало заговорил репродуктор, отсчитывающий до этого глухие удары метронома. Зычным мужским голосом сказал:

— Граждане, противник начинает артиллерийский обстрел города. Необходимо срочно уйти в укрытия.

На панели Антон заметил лежащую девочку. Как все ленинградки, она была закутана пуховым платком. Платок перекрещивался на груди, концы его уходили за спину, где были связаны узлом. Это ее старило. Девочка лежала неестественно прямо. Руки вытянулись по швам. В правой руке зажата синяя авоська. Девочка смотрела вверх широко открытыми спокойными глазами, будто недоумевая, зачем над ней склоняются люди. Ее ноги, до самых валенок, были прикрыты полами длинного темно-коричневого пальто. Антон опустился возле нее на колени, подсовывая руки под плечи и под ноги, попытался ее поднять. Но девочка спокойно запротестовала:

— Дядя, зачем вы меня трогаете? Не надо меня трогать, у меня перебиты ноги. Сейчас подойдет карета «скорой помощи» — она меня и возьмет.

В ее словах было столько взрослой мудрости, чувствовалось столько блокадного спокойного опыта, что Антон ужаснулся. Он послушно высвободил руки. Правая его кисть была отемнена густой кровью.

Глядя неподвижными глазами вверх, все тем же ровным голосом, обращаясь к кому-то, девочка спросила:

— Тетя, вы вызвали карету «скорой помощи»?

Антон вместо тети поспешил успокоить девочку:

— Зараз, зараз приедет. Лежи тихо.

Она вдруг забеспокоилась. Мертвенно-сизоватое ее лицо оживилось, напряглось, словно от боли, посветлело. Она заговорила торопливо, просяще:

— Дядя матрос, а мне пришьют ножки? — Не дождавшись ответа, продолжала: — Скажите, чтоб пришили. Они прирастут быстро: я же еще маленькая. Скажите!..

Антон на какое-то время закрыл глаза, сдавил рот ладонью, чтобы не закричать, не выдать себя перед ней. Ощутив, как дергалась его нижняя губа, прикусил ее до онемения. Судорожно глотал слюну, безуспешно пытаясь справиться со спазмой, сдавившей горло.

Визгливо свистя сиреной, к толпе подкатил кремовый с алыми крестами на боках автобус — окна замалеваны белилами. Открыв обе створки задних дверей, из него выскочили девушки в белых халатах, надетых поверх стеганых фуфаек, разобрали носилки, деловитым шагом направились к лежащим на проезжей части улицы, на панели убитым и раненым.

Антон приподнял девочку, бережно положил на жесткий брезент носилок. Он увидел, вернее ощутил, что ноги ее почти напрочь отсечены и никакой иглой их уже не пришить, никакими лекарствами не срастить. Девочка этого пока не понимала, не сознавала до конца, что с нею произошло, потому по-прежнему продолжала упрашивать:

— Дядя матрос, скажите, чтобы пришили. Вы не бойтесь, они прирастут — я же еще маленькая.

Антон поправил на ее руке сползающую варежку.

— Добре, добре, квитонько моя!.. — И, когда уже захлопнулась дверь машины, подумал: «Прощай, квитонько, прощай…»

9

Катер Антона Балябы стоит на стенке у самого КПП (контрольно-пропускного пункта). Впереди еще два катера звена, которым командует Богорай. Стоят на высоких кильблоках, обдуваемые ветром, голубея верхом, алея кровяно-красным низом. Зеркально поблескивает свежий сурик, которым покрыто перо руля, латунно посвечивают покрытые смазкой два гребных винта. К высоко поднятому борту приставлен крутой трап — обыкновенная деревянная лестница, по которой то вверх, то вниз мотается Антон. Стоя под кормой, он берется за перо руля, двигая его то влево, то вправо, кричит старшине группы мотористов, который находится наверху, в рубке катера, вернее, должен там находиться:

— Азатьян!.. Каро! Где тебя черти давят? Возьми штурвал в руки!

Совсем неожиданно слышит глухой голос старшины-моториста над собой. Азатьян стоит на корме. Поверх фуфайки надет темно-синий комбинезон. На голове черная шапка с опущенными, но не завязанными ушами. Лицо Азатьяна темное, болезненно-желтого оттенка. На скулах и подбородке бритая кожа синеет. Он присаживается на стеллаж-скат для глубинных бомб и тихо передразнивает Антона:

— Каро, Каро! Кричит, панимаешь…

— Вместо того чтобы стоять у штурвала, ты надо мной каркаешь!

— Кричит, панимаешь…

— Левая тяга барахлит!

Азатьян точно не слышит Балябиных слов.

— Каро, Каро!.. Нету Каро! Уехал Каро! Отца хоронить, панимаешь?

Антон смущенно успокаивает:

— Знаю, хлопче, що твой батько помер, але ж…

— Але ж, але ж!.. Не пустили, панимаешь, не пустили?! — горячится Азатьян.

— Все равно на похороны не успеешь. Да и как тебе добраться до твоей Армении? Через Сибирь? Через Азию? Прямая же дорога перерезана.

— Самолетом, панимаешь?

— Не долетит самолет.

— Пачему не долетит?

— Фрицы собьют.

— Пачему собьют?

Антон чувствует, что тяга останется неотрегулированной до завтра. Ну, шут с ней, потерпит, раз такое дело. Он кличет торпедиста Бахмута:

— Петруня!

— Где горит? — Бахмут гулко стучит по палубе сапогами.

— Моторист там?

— Копается в машине.

— Зови сюда!

Моторист Степин, щуплый, низкорослый, но не в меру длиннолицый, со шкиперской бородкой, поднимается над люком.

— Подойди ближе, «летучий голландец».

— Ну!..

— У Каро помер отец. Надо помянуть.

— Что говоришь, боцман! Как помянуть? — Азатьян вскакивает со стеллажа, потрясает вытянутыми вперед руками. — Что говоришь?!

— Надо помянуть, — стоит на своем Антон. — Идем!

Уходят все четверо в сторону Итальянского пруда. Он уже очищен портовыми буксирами от ледяной шуги. Там, у пирса, отстаиваются «морские охотники». Там, возможно, удастся разжиться спиртом.

— Хороший ты человек, боцман. Душа-человек! — повторяет Каро Азатьян, поспешая за Антоном.

Стоя у низкого плавучего причала, катера покачивались на невидимой зыби. Свежевыкрашенные, поблескивающие латунными ручками и окантовками, они уже были отяжелены торпедами. Длинный ствол крупнокалиберного пулемета зачехлен серым брезентом. Катера потирались привальным брусом о пирс, разминая новые, свежесплетенные, еще сухие и жесткие пеньковые кранцы.

— Катера к походу и бою приготовить! — скомандовал переменившимся голосом, каким-то глуховатым, осевшим от волнения, командир звена лейтенант Богорай.

К штурвалу встал командир катера. Боцман Баляба умостился в пулеметном гнезде, что сзади рубки, сдернул чехол с пулемета. Моторист Степин спустился со своим напарником в машинный отсек. Каро Азатьян протиснулся в рубку, чуть опираясь спиной в заднюю стенку, приготовился к приему команд, касающихся машин. Швартовы отданы. Петруня Бахмут проворно собрал их в бухты, укрыл в железном ящике. Нетерпеливо ударили воду винты, взбив ее до желтовато-белой пены. Тут же укоротили обороты до малых. Катер вздрогнул, закачался с борта на борт, поклевывая носом, отошел от пирса. Ложась то на правый, то на левый борта, скользя по поверхности бухты, выскочил из ворот гавани. За ним — два остальных катера звена.

В квадрате седьмого полигона заметили миноносец. Он лежал в дрейфе. Неестественно низкий, растекшийся в длину. Временами его тело, при покачивании, скрывалось за стеной воды. Над поверхностью моря были различимы только чуть скошенные назад две широкие трубы, мостик да мачты. Можно было подумать, что миноносец погружается в воду. Но вот он снова показал свои надстройки, орудийные башни. Опытный глаз Антона различил вытянутые в линию трубы двух торпедных аппаратов. Таким же точно был и эсминец «С», на котором служил Антон. Но никогда Антону не приходилось смотреть на него вот так — издали, со стороны. Эсминец казался чужим и в то же время очень знакомым. Антон верил, что стоит приблизиться к нему, подняться на палубу, как враз тебя обступит родная братва. С мостика, облокотившись на поручни обвеса, перегнется Лотохин, забрав бороду в кулак, живо посверкивая черными глазами, скажет с напускной строгостью:

— Явился, блудный сын! Ну-ка разыщи Коноплю, и оба ко мне в каюту!

Предвечерняя хмурь заметно сгущала воздух, затушевывая надстройки корабля, превращая его корпус в сплошную темную полосу. Над носовым утолщением полосы, точнее — над мостиком, вспыхнул, замигал торопливыми посылами пучков белого света семафор. Командир эсминца приказал катерам приблизиться, отстояться у его борта. Затем вместе следовать на поиск.

Эсминец рядом с торпедным катером выглядел исполином. Непостижимо высокой стеной возвышался его борт. Он лежал на воде спокойно, точно был впаян в нее. А катера то и дело взлетали на зыби, словно легкие скорлупки. Когда от борта эскадренного миноносца отвели «выстрел», спустили шторм-трап, головной катер подошел к нему «малым», застопорил машины. Антон Баляба поймал мягкий трап, почти повисая на нем, выровнял положение катера и трапа и передал трап в руки Богорая, который с рысьей ловкостью взобрался по его поперечным валикам на высоту борта миноносца.

Поиск начался перед рассветом. Из ближней губы, со стороны южного берега, к эсминцу подошли еще четыре торпедных катера.

Он лег курсом на вест, дал «полный». За ним, словно чирковый выводок за маткой, потянулись все остальные. Охота проходила безуспешно. Тревожимые нашими подводными лодками, караваны противника старались держаться западной части моря, проходя у самых шведских берегов. Ботническим заливом достигали Финляндии. Вдоль финского берега шли тоже с великой предосторожностью, держась в зоне действия береговых батарей, прикрываясь роями катеров береговой охраны, самолетами.

Командир группы поиска связался со штабом, попросил произвести авиаразведку. С небольшого аэродрома, расположенного западнее Кронштадта, взлетело звено разведчиков. Круто взмыв вверх, ушло в облака. По временам, внезапно выныривая над возможными пунктами стоянки или над внутренними путями следования судов противника, самолеты разом оценивали обстановку и так же внезапно, как и появлялись, уходили в облачную завесу.

К вечеру посвежело. Восточный ветер засквозил вдоль залива, сметая мутную наволочь, державшуюся низко у воды. Катера заволновало на зыби. То и дело проглядывало чистое, слегка зеленоватое небо. В проемах облаков покачивались некрупные, малого свечения северные звезды. По мутно-белесоватому оттенку, который принимало небо, уже угадывалось приближение белых ночей.

Нетерпеливый Богорай запросил разрешения «пошарить» в ближних шхерах. Он хотел пойти один, своим звеном, тремя катерами, хотел обследовать недальние укрытия. Командующий группой кораблей поиска, он же командир эсминца, дал «добро». Богорай перевесился через борт рубки, и над заливом послышался его сонный басок. Он передавал указания на свои, стоящие рядом, замершие катера. Передавал не по трансляции и не в мегафон.

— Командирам катеров слушать мою команду! Иду в правый ближний вход. Следовать за мной в кильватер. Поменьше шуметь, побольше прислушиваться. Обо всем замеченном докладывать. — Говорил пока в строго-спокойном командирском тоне. Но Богорай, кроме всего прочего, был еще и «лихим рубакой». А потому он, не выдержав делового тона, сунул два пальца в рот и оглушил окрестность разбойным посвистом: — Салаги!.. В кровяную печенку!.. Покажите себя! Зря мы, что ли, доппаек получаем? За мной!..

Прежде чем вступить в драку, надо себя взвинтить, разозлить, тогда яростней дерешься. Так он и поступил.

Катера легли на правый борт. Словно стальные острые коньки на льду, счесав белопенную густую стружку, произвели разворот, выровняли борта. А еще они были похожи на вспугнутых молодых чирят, которые, едва приподняв крылья, не поплыли, а побежали по воде, густо перебирая сильными невидимыми лапками.

Скалы поднимались над водой высоко, отвесно. Кое-где на прямых стенах, еле заметные на фоне зеленоватого неба, метелками вставали сосны. Шхеры двоились, троились, делали крутые повороты, образовывали тупиковые плесы. Здесь, как в лабиринте, не мудрено было и заплутать.

— Держаться кучнее! — передал Богорай по рации на катера. — Убавить ход! — И через минуту новая команда: — Глуши моторы!

Ночь темнела, сгущалась. Звезды проступали ярче, гуще, крупнее. Но от их мерцания видимости нисколько не прибавилось.

В лагуне, раскинувшейся слева, отстаивались суда. Отдав якоря, они замерли в серой темноте, похожие на обломки скал, упавших в воду.

— Командир, глянь сюда! — холодным шепотом нарушил тишину Антон Баляба.

— Вижу, — коротко и тихо ответил Богорай. Передал на катера: — Подходить вплотную. Торпеды зря не тратить. По одной на судно. Бить наверняка.

Даже не верилось в столь счастливую находку. Что же заставило заглянуть именно сюда? Какое непонятное чувство привело в это укрытие? Или это обыкновенная случайность? От охватившего чувства хотелось заорать, прокричаться, прогоняя ледяной озноб в горле.

Катера Богорая противник принял за свои. Стал запрашивать позывные.

— Салаги, в кровяную печенку!.. Топи, не жалей!..

На караване спохватились, но поздновато. Разрозненно и беспорядочно оттуда ударили пушки малого калибра. Застрочили трассирующими пулеметы.

Богорай выбирал добычу покрупнее.

— Баляба! — старался он перекричать шум моторов, что плохо ему удавалось.

Антон не разбирал слов, но понимал его жесты.

— Слухаю!

— Боезапас зря не тратить!

— Я и так мовчу!

— Помалкивай покуда-а-а!..

Катера носились у самых бортов, находясь в мертвой, не простреливаемой зоне.

— Левая, пли! — даже голос сорвал командир.

Торпеда выскользнула за корму. Чуть замешкавшись, словно давая катеру возможность увернуться в сторону, она медленно двинулась вперед. Взрыв поднялся высоким оранжевым кустом. Он был оглушительно трескучим и, показалось, затяжным. Было слышно, с каким тоскливым скрежетом поролось железо, расщеплялись пласты воды. Соседний транспорт, атакованный катером, следовавшим за Богораем, лег на борт, уткнулся оборванным носом в ровную гладь воды. Атаковал и третий катер. Промаха не было. В таком положении он исключался. Антон заметил, как огромная по длине низкобортная самоходка, снявшись с якоря, постучала к выходу из шхеры.

— Командир! Бачишь, удирает!

— Вижу, вижу! Лево руля!

Приблизясь, выстрелили правую торпеду, уклонив катер влево. Взрыва не последовало. Богорай понял, что дал маху, что самоходка плоскодонная, и торпеда прошла под днищем, истрачена впустую. Как же он клюнул на дешевую наживку, зачем ему самоходка, когда есть достойнее цели.

— Ах, поджарая собака!.. Боцман, подожги ее, стерву!

— Есть, товарищ командир! — Антон с нетерпением дожидался нужного часа.

Со смачным хряском оттянул он затвор, схватился за ручки пулемета, влепив большие пальцы в гашетку. Огненно-белые полосы застегали по бортам самоходки, скользнули по палубе, обожгли рубку. Когда над палубой, вернее, над разносплетением трубопроводов подпрыгнул синий пока еще робкий огонь, командир приказал отходить подальше. Но не успел катер лечь на обратный курс, как его обдало знойным порывом. Показалось, даже подтолкнуло в корму, отбросило вперед по ходу. Танкера не было видно, только высокий, широко расплывшийся по бухте оранжевый огонь вставал сплошной стеной.

Командир звена понял: время уходить, могут захлопнуть выходы, или, как он любит выражаться, «прищучить», а потому передал на звено: «Следовать за мной!»

Выйдя в залив, заметили, скорее расслышали в сгустившейся ночной темноте катера. Они приближались двумя независимыми колоннами. Похоже было, на разных базах принят сигнал о помощи. Базы не замедлили ее выслать. Колонны финских катеров (в этих водах обычно несут службу финские) приближались под углом. Катера Богорая оказывались на острие угла.

— Боцман, замечаешь вилку?

— Бачу!

— Может, проскочим, не вступая в драку. У них катера сторожевые, ход не тот, что у наших, торпедных. Уйдем! — Он обратился к командиру катера: — Уйдем?

— Точно, товарищ лейтенант.

— Как пить дать! — согласился Антон. Но тут же в его голове мелькнуло что-то странное, отчаянное, короткое, вроде вспышки огня. Даже не мысль, а только желание. Желание полоснуть и вправо и влево, по тем и по другим, по обеим колоннам катеров, и уйти. Пусть сами разбираются, кто в кого стрелял. Но как все это объяснить командиру звена? Не поймет с ходу, не разрешит, и момент будет упущен. — Дозволь полоснуть! — обратился к Богораю.

— Ни за какие деньги! Ты что?!

— Стравим их, науськаем один на другого, а сами наутек!

Богорай был из тех людей, которые схватывают все на лету.

— Руби!

Балябин пулемет дал короткую очередь по правой колонне. Затем полоснул по левой. И замолк. Провокация, похоже, состоялась. Справа и слева, почти одновременно, вспыхнули орудийные выстрелы. По вспышкам обе колонны засекли друг друга. Приняв каждая другую за неприятеля, открыли артиллерийскую дуэль. Антон был счастлив тем непередаваемо славным счастьем, которое именуется военной удачей…

Командир катера, не выпуская штурвала из рук, подался корпусом к Богораю, показал назад крупными выпученными глазами, крикнул:

— Боцман убит!

— Что?! — Богорай, придерживаясь за стенку рубки, прошел к пулеметному гнезду, из которого вывешивался Антон, приподнял его за плечи. Баляба глухо застонал, с усилием разлепил веки. — Боцман, что с тобой?

— Под лопатку… — морщась, прошептал Антон.

Подоспевший на подмогу Каро Азатьян вместе с Богораем волоком втащили Балябу в рубку, спустили вниз, в тесный отсек, уложили на палубу.

— Потерпи, друг, в минуту перевяжем!

Каро с Бахмутом сняли с Антона куртку, стащили через голову суконку и, разрезав на спине тельняшку, начали прикладывать тампоны к обильно сочащейся кровью глубокой рваной ране.

10

Над подсохшим Мариупольским шляхом висел жаворонок. Трещал, высвистывал, купаясь в солнце. Он был невидимым. Паня сколько раз вскидывала голову, прижмуривалась, искала озорного певуна, но так и не могла найти. Глаза ее слезились от яркого света, от вешнего ветра, в них появлялась резь. И Паня опускала голову, понуро шла дальше. Жаворонок висел над ней, не отступаясь. Растворившись в дымчато-голубом воздухе, он преследовал Паню, пел ей песни, на минуту не оставляя одну. Одинокая, она была благодарна жаворонку. Впрочем, не совсем одинокая. На руках у нее, спеленатый старым застиранным платьем, завернутый в фуфайку, ворошился ребенок, ее сын, ее первенец, появившийся на свет в лихую годину. Паня прижимала его к груди, чувствуя его малейшие движения, ловя его посапывание, — и радостно светящиеся ее глаза наливались тоской и слезами. Сына она пока никак не назвала, терялась в именах, перебирая их, примеряя и не находя ничего подходящего. Если бы Антон, если бы спросить его, узнать его желание! Но Антона нет. Где он там? Живой или убитый? Может, утонул в своем далеком море? Если нет его, если погиб — тогда как же быть Пане, как же быть сыну?.. Без Антона она себя не мыслила.

Она ушла в отступление с гуртом телят. Свекруха Настя просила не ходить, богом молила.

— Як же ты будешь, тяжелая, по чужим углам слоняться?

— Свет не без добрых людей, мамо. Иду со своими девчатами, помогут в случае чего. Мужики будут вести снаряженные подводы. Считайте, колхозом двинемся. Не одна…

По теплу, по свободе, осенней светлой степью пошли на восток, в сторону Ростова. Миновали Мариуполь и села греческие, миновали слободы и хутора, что под Таганрогом раскинуты. Но до Ростова не дотянула. Тошнить начало, в теле жар появился, голову застелила дурнота. Ноги разом обмякли, отказали. Присела на обочине и встать уже не смогла. Девчата взяли на руки, отнесли на бричку, положили на торбы с провизией, прикрыли кожухом. А тут еще новое горе. Немец самолетами начал докучать. Строчит по гурту из пулемета, калечит малую скотину, коняку застрелил, что в переднюю бричку была запряжена. Разбегаются по полю телята — не собрать до гурту.

Паня равнодушно глядела в белесое, повитое высокими прозрачными облачками небо. Она уже ни о чем не думала, ни о чем не жалела. И только когда чувствовала толчки в животе — упругие удары под самое сердце, снова оживала, кусала иссохшие губы, кривя их в счастливой и горькой усмешке.

Оставили Паню в небольшой слободе неподалеку от Ростова. Повезли было прямо в больницу, но там пусто, уже успели эвакуироваться. Пришлось ходить по дворам, просить, чтобы взяли хворую на время.

А кто возьмет? Кому охота в такую пору брать обузу на руки? Но отыскалась добрая душа. Одинокая тетка согласилась приютить, только и плату тут же попросила: кормить же, поить хворую чем-то надо. Свалили ей с воза торбу муки, узел с пшеном. Три шматка сала положили, хлеба печеного две буханки, соли в тряпочку отсыпали. Словом, снабдили, чем могли.

Сынок родился в феврале, в самом конце месяца, когда уже весной запахло. Потянувшие с понизовья ветры обдали степь теплом и сыростью. Когда степь оттаяла, пришла в себя, ветры счистили туманную хмурь с неба, открыли перед всем краем ясную голубизну.

Паня засобиралась до дому. Скромными были проводы, но путь был долгим. Ночевала в попутных селах, просила Христа ради помочь кто чем может. Последнюю остановку сделала в Красном Поле. Чуть свет двинулась дальше. К полудню уже была в слободе, стояла возле размытого дождями, выстуженного ранним суховеем пепелища, не зная, куда ей идти, что делать. Прислонившись спиной к белому стволу обгорелого тополя-белолистки, глядела сухими глазами на черные обвалившиеся саманные стены хаты, на уродливо выпирающую кирпичную трубу печи.

Оляна Саввишна, мать погибшей Насти, заметила Паню первой. Не то чтобы узнала ее, а скорее догадалась, что это она. Кому же еще быть на Балябином пепелище? Свои, слободские, обходят это место стороной. Некоторые даже уверяют, что по ночам слышатся на руинах причитания Насти Балябихи, которая разыскивает близнецов. Но в это мало кто верит. После пожара, вернее, спустя несколько дней после той расправы, немцы дозволили откопать и похоронить тех, кто оставался в хате. Первым пришел на подворье Сабадырь. Снял шапку, постоял, опершись на лопату, сказал тихо:

— Выбачайте, коханые, если что не так будет! — И начал шевелить белую золу.

За ним потянулись другие. Обшарили все углы, переворошили все головешки. Но никаких останков не обнаружили. Некоторые уже подумали обрадованно: «Слава тебе, господи, успели убежать!» Но Сабадырь освободил от завала вход в погреб, спустился по земляным ступенькам и отшатнулся в ужасе. Ему показалось, что Настя живая. Она по-прежнему сидела спиной к выходу, прикрывая собой детей. Ожогов ни на ней, ни на детях не нашли. По их одутловатым, посиневшим до темноты лицам было видно, что они задохнулись.

Деревянные домовины строгал для них Барилка. Щурясь от едкого дыма прилипшей к нижней губе цигарки, обтесывая доски рубанком, он думал не о погибших, а о том, что скажет ему Охрим Тарасович, если живым вернется в слободу. Верно, поклонится Барилке земным поклоном, произнесет хрипливым от слез голосом: «Век твоей доброты не забуду!»

Похоронили всех троих в одной могиле. Татьяна Солонская выкопала у себя на огороде молодую вишенку-турчанку, посадила ее в головах своей коммунской подруги.

С приходом Пани баба Оляна будто заново на свет родилась. Ноги ее, мучимые тягостной ломотой, отпустило, сердцу заметно полегчало. Где бы ни была теперь баба Оляна, все торопилась в хату, чтобы поглядеть на дитя. Она выменяла на яички деревянную колыску, нехитрую своим мастерством: корытце-люлька, высокие, перекрещенные ножки, поставленные на горбыли, чтобы туда-сюда качались. Лежит в люльке безымянное дите, сучит ножонками, ловит что-то невидимое ручонками, гулюкает. И не может баба Оляна от него оторваться. Заметив ее, ребенок открывает беззубый ротик, улыбается черными круглыми оченятами, тянется к бабе. А у нее так душа и заходится. Вспоминает внука Антона: «Господи, до чего же ласковая дытына». Подносит концы платка к счастливо туманящимся глазам. Ей видится, как ее внук, приходя в гости к ней, здоровается:

— На добридень, бабушко! — еще и руку подает уважительно.

Все бы ладно, да не находит покоя Оляна Саввишна из-за того, что правнук до сих пор без имени. Негоже быть неназванным — все чаще повторяет об этом Пане. Паня наконец согласилась.

— А як же назовем?

Судили-рядили долго, пока не сошлись на Юрии, — как раз на дворе стоял погожий Юрьев день, стоял апрель, обильно залитый вешней зеленью. Паня наклонилась над сыном:

— Юрко, сыночек мой единственный!..

Словно обрадовавшись наконец-то найденному имени, сын завозился в колыске, забормотал оживленно, пуская ртом пузыри. Баба тем часом налила подогретой воды в деревянное корыто, сняла икону, перекрестила ею купель, прошептала необходимую по такому случаю молитву, вынула Юрка из колыски, окунула в купели. Дите от испуга зашлось неуемным плачем. А бабе радостно:

— Труби, труби, Егорий-победоносец! Сильнее, крещеная душа! — Взяла с припечка приготовленный заранее оловянный крестик на белой чистой ниточке, накинула ниточку на шею дитяти.

— Ой, что вы, что вы! — испуганно запротестовала Паня, пытаясь сорвать крест.

— Беду накличешь! — гневно предостерегла старуха. Заметя, как боязно Паня отдернула руку от крестика, как переменилась в лице, Оляна Саввишна добавила: — Нехай трошки повисит. Он не заважит!

А через несколько дней вернулся в Новоспасовку и Охрим Тарасович Баляба. Около года пахал он калмыцкую землю, осваивал пустые раздолья. Пахал зимой. По первому солнцу выводил на поля сеялки, поторапливаясь. Потому что степь тут своенравная, сухая, ветреная. Не успеешь замокро высеять семена — пиши пропало. Ни тучки, ни дождинки за всю весну, за все лето. И если не созреет урожай в мае, то уже в июне будет поздно, сгорит на корню от суховея.

Руки, шея, лицо Охрима Тарасовича потемнели, обветрились пуще прежнего. Губы потрескались, запеклись струпьями. Жил он вместе с другими в юрте. Здесь же, под открытым небом, чинились трактора. Старый калмык приезжал к стану на верблюде, привозил кукурузную муку и пшено, иногда сыр, пахнущий верблюжьим потом. Старик садился на землю у юрты, подбирал ноги под себя, глядел на трактора, покачивал головой. Иногда рассказывал что-то на своем языке, показывая плетью на север, в сторону Сталинграда. Охрим Тарасович вместе с другими трактористами понимал его, вступал с ним в разговор. Всему, казалось, научился Охрим Тарасович: и в юрте жить, и верблюжье молоко пить, и конину есть, слова даже некоторые местные запомнил. Но вот назвать правильно калмыка так и не научился: камлык — и никак иначе язык свой повернуть не смог. А все, видать, потому, что у старого подворья Балябов, у батьковской хаты, жил сосед Матвей, по прозвищу «камлык», невзрачный из себя мужичишка. Коз, овец свежевал, кожи чинил. Узкоглазый такой, широкоскулый — истинный, считалось, «камлык». Слышал Охрим Тарасович это прозвище с детской поры, привык к нему как к родному. И вот теперь перемочь себя не может: камлык и камлык. Но люди ничего, не обижались: звучит слово хорошо, уважительно. А то, что некоторые звуки местами поменялись, так оно на степном ветру и незаметно.

Пока пахали калмыцкую земельку, сроднились со здешним людом. Председатель местной артели выделил в бригаду пареньков-подростков. Крутились, крутились, лобастые, у тракторов, даже сами не заметили, как привыкли к железному верблюду. Начали за руль садиться, пахать самостоятельно.

Когда Приазовье было освобождено, поступило предписание свыше: оставить машины в Калмыкии, а самим отправляться до дому. Охрима Тарасовича с его людьми провожали как родных. А трактора остались на месте. Обещано в Новоспасовку прислать новые.

Охрим Тарасович доехал до села с попутной подводой и прямым путем направился к дому тестя, а не к своему. Возчик рассказал Балябе, что хата его сгорела, подворье одичало. Рассказал также, что невестка с дитем проживает у Оляны Саввишны, у его, Охримовой, тещи. Старого Балябу словно подталкивало что-то в спину. Он торопился, укорачивая дорогу тем, что шагал напрямки через чужие дворы, огороды, держа в уме только Таранову хату. Его печаль по своему дому, по Насте заглушило пока иное, непривычное, но властное чувство — у него есть внук, сын Антона. Внучек!.. Он сможет вытащить его, теплого, из колыски, словно птенца из гнезда, сможет на вытянутых руках поднять к самому потолку, сможет посадить на колени, дотронуться запекшимися губами до пушистой головки, пахнущей материнским молоком.

Он вошел в хату неожиданно. Оставил у порога сумку с немудреным скарбом, скинул черную стоячую шапку и, не успев поздороваться, наклонился над колыской, отвел легкий полог — увидел спящего ребенка. С минуту стоял молча, сдерживая дыхание, и вдруг руки его ослабели, оскользнулись, голова упала на угол колыски, и Охрим зарыдал тяжело, так, как еще никогда в жизни не рыдал.

Баба Оляна прислонилась всем телом к печи, ища в ней опору. Паня подняла передник к лицу, закусила зубами, чтобы не вскрикнуть.

11

Даже в самые тяжелые дни блокады Ленинграда, в самые напряженные часы обороны Москвы Антон не мог допустить мысли, что все, во что верил, что любил, чем жил, рухнет, рассыплется в прах. И коммуна «Пропаганда» на хуторе Гоньки и Северина, в которой он жил в детстве, и колхоз Котовского, что на самом краю Новоспасовки, и его школа, выросшая в центре слободы, и МТС, что в немецкой колонии Ольгино расположена. Антон не мог даже подумать о том, что его жизнь, так счастливо складывавшаяся, его работа, его заботы и будущее могут сгореть в этом бешеном огне, что его мать, отец, его Паня с братишками-близнецами могут умереть, погибнуть, перестать существовать. Нет-нет, не может этого случиться! Он верил, что увидит их всех, обнимет, сядет с ними за стол, будет смеяться над своими страхами и сомненьями. Верил, что у него все впереди. Он ведь пока еще и не жил. Рос, учился в школе, проходил курсы — и все. Еще почти не работал. А ему предстоит столько сделать. Его тянет к себе степь. Он еще такое покажет!.. Он вспоминал коммуну. Почему она засела в сердце? Ведь жили в ней не ахти как. И поесть нечего было, и одеться не во что. Только и было, что сад да осокори высокие. Но какой сад и какие осокори! А какие люди!.. Жили все вместе, стояли друг за друга во всем… Весело было, шумно, радостно. И за стол вместе, и на работу вместе!.. Отец и мать всегда добром вспоминали коммуну, утверждая сына в его чувствах к ней. Тайно мечтал Антон, что коммуна вернется. Она, конечно, будет не такой малой, какой была на хуторе, она станет всеобщей — по всем слободам, хуторам, по всей степи, а то и по всей стране, до самой что ни на есть Сибири и дальше. Хуторская коммуна виделась теперь ему райским яблочком, краснобоким, сахарно-рассыпчатым, но малым. Она мелькнула, как сон, как далекая мечта, и ушла, посеяв в сердцах тягу к ней… Нет-нет, все это не должно погибнуть. Все, что с ним, что дорого и свято для него, останется на свете. Если бы он не верил, он бы не жил: зачем пустая жизнь без веры! Только мучил его всегда вопрос: почему так жестоко приходится платить за жизнь, почему так мучительно долго приходится добиваться ее перемоги?.. Он много раз ошибался, поверив в легкость победы. Когда летчики полка Преображенского поднялись с Кагульского аэродрома, что на острове Эзель, когда они долетели до самого логова фашистского, до Берлина, когда ударили по нему праведным огнем, подумал было, что уже пришла перемога. Но оказалось, нет. Позже, когда заняты были вся Прибалтика, Белоруссия, Украина, когда уже фашистский тесак был приставлен к советскому сердцу, к Москве, когда уже казалось, нету спасения, и когда затем войска опрокинули врага, погнали вспять, радостно вскрикнулось: «Вот она!» Но тоже, оказалось, рано… Затем был Сталинград, который стал для мира библейским чудом. Когда немыслимое сотворили, когда одних только пленных насчитывали трехсоттысячное войско, когда Германия окуталась в черные полотнища траура, подумалось: «Ну что еще может быть?! Все!..» Но и это был не конец. Еще гудела Курская дуга с ее сумасшедшими танковыми и воздушными баталиями, равных которым не подыскать. Перемога, верилось… Только и на этот раз не она. Стало очевидным: она возможна только в Берлине, нигде больше.

Когда Антон услышал в сводке Совинформбюро о том, что наши войска совместно с кораблями и частями Азовской военной флотилии освободили город Бердянск, его охватили безволие, равнодушие. Весь он ослаб, обмяк. Захотелось лечь и лежать, лежать без единого слова, без единого движения. «Как же они, родные мои? Где они?..» Вырвав тетрадочный листок, написал письмо в сельсовет и адресовал его не Евграфу Мостовому — председателю, а Пилипу Сухоручко — секретарю, которого считал инвалидом, непригодным к службе и потому постоянно пребывающим там, в слободе, в сельсовете, на месте своей работы. Так, посчитал, будет вернее, надежнее. В письме просил сообщить, есть ли кто живой. Поставил номер своей полевой почты.

Ответ не приходил.

Бои шли в Прибалтике. Финляндия к этому времени уже вышла из войны. Ленинград, бывший не так давно в блокаде, стал далеким тыловым городом. Войска генерала Баграмяна, верилось, скоро пробьются к морю на самой южной оконечности Литовского побережья. И тогда отрезанная группировка гитлеровских войск попытается спасаться морем. Вот тут и прибудет работы флотской авиации, тут и придется потрудиться подводным лодкам, торпедным катерам и всем иным легким силам флота.

Войне пошел четвертый год. Кто мог предвидеть, что она так затянется? Кто мог подумать, что хватит на нее, проклятую, сил, хватит мин, бомб, торпед, снарядов? Но, оказывается, хватило. И не только хватило, но еще и прибавилось против прежнего. Прибавилось и кораблей. Много новых БТЩ (быстроходных тральщиков) плавает по заливу, целые дивизионы катерных тральщиков, катеров «МО» и особенно бронекатеров. У торпедников тоже пришло пополнение: новые килевые катера «Д-3». Прочные, сильные посудины. И, что особенно дорого, мореходные: в шторм и в бурю годны. Это теперь необходимо: идти-то придется вон куда!

Да и матросы уже не прежние. И не потому, что шрамов у них да орденов прибавилось, нет. Просто вошли в дело по-настоящему, втянулись в работу. Она для них стала привычной. Правда, к смерти никому не удавалось привыкнуть. Смерть по-прежнему оставалась страшной. Но ее как-то меньше стали замечать, меньше о ней думать.

В хозяйстве Богорая тоже многое изменилось. Сам Богорай теперь не лейтенант, командир звена, а капитан третьего ранга, командир отряда, состоящего из четырех торпедных кораблей. На плечах Богорая появились золотые погоны с двумя черными просветами и одной звездой посередине. На груди командира отряда уже три ордена: два Красного Знамени и еще один, странный для моряков, малопонятный Богораю — орден Богдана Хмельницкого. Он получил его за разгром колонны шюцкоровских катеров. Дорогой орден, необычный. На всем флоте сейчас не сыскать такого другого.

У Антона Балябы на плечах погоны мичмана, да и на груди кое-что поблескивает. На левой ее стороне к кителю приколота медаль Ушакова с серебристой цепочкой по бокам ленты — голубой с белым. На светлом поле медали профиль знаменитого флотоводца. Кому же из моряков не дорога такая награда? И орден у Антона. Название ему дано по времени и событию: «Отечественная война». Степень — вторая: с серебряными лучиками. Вручал его Балябе, как, впрочем, и всем остальным, сам Трибуц — командующий флотом. Собирали личный состав во дворе бригады торпедных катеров и вручали. Многие тогда получили награды. Петруня Бахмут награжден медалью «За отвагу», старшина мотористов Каро Азатьян — Красной Звездой. Петруня, друг еще по эскадренному миноносцу «С», вступил теперь на Антоново место: боцманует на катере, за пулемет садится. А Баляба в рубке, у штурвала стоит, командиром катера назначен.

В рубке они стоят втроем: у самого левого края — командир отряда Богорай, рядом с ним, у штурвала, — Антон Баляба. Справа приткнулся к стенке рубки Каро Азатьян — старшина первой статьи, старший в группе мотористов. Его ребята внизу — их двое — у моторов жарятся. А он наверху. Ловит знаки-приказания командиров, передает их в моторный отсек. Все трое одеты в кожаные черные куртки на меху. На головах шлемофоны, на глазах очки, как у летчиков. Катерника от летчика отличить трудно. Да и работа у них похожа: быстрота, маневр, внезапность. Если уж говорить о всех людях на катере, то следует упомянуть еще одного немаловажного члена экипажа — радиста. Он сидит внизу, в неимоверно тесном отсеке. И вообще, тесно на этой «скорлупке». Крохотная она. Правда, топит корабли любого калибра. И, пожалуй, чем он крупнее, тем она на него идет охотнее. Верится, специально о ней сказано: мал золотник, да дорог…

…Богораевская четверка катеров укрылась за пологим каменистым мыском острова, недавно занятого нашим десантом. Караван немецких судов пробивался к Таллину. Ему никак нельзя было миновать остров. И уж конечно немцы знали, что там стоят береговые орудия, знали их калибр и дальность стрельбы. Как не знать: ведь здесь они сами их устанавливали. Убираться с острова пришлось так спешно, что взорвать установки не успели. Караван шел на риск. Но что поделаешь, удерживаемый гитлеровцами Таллин требовал помощи.

Богорай рассчитывал атаковать суда в момент их поворота и выхода на новый курс. Но пришлось выйти из укрытия раньше. Когда самолеты наведения дали Богораю обстоятельную справку о караване, он определил порядок выхода катеров на сближение.

Немцы облегчили задачу. Опасаясь островных орудий, они пустили по курсу катера прикрытия, приказав им поставить дымовую завесу. Баляба посмотрел на Богорая. Ничего не говоря, растянул рот в улыбке, кивнул головой, туго обтянутой кожаным шлемом, в сторону каравана, подумав при этом об их флагмане, приказавшем поставить дымзавесу: «Дурак не дурак, и умный не такой… Надымил на свою голову, прикрыл наш выход, спасибо ему. Не тот пошел фриц. От страха, что ли, глупеть начал?» Глаза Антона спрашивали у Богорая «добро».

— Давай! — Командир отряда секанул воздух рукой, передал на катера: — Выходить в атаку. Аппараты «на товсь»!

Катер Антона кинулся первым, обогнув мыс, пошел на сближение. Остальные катера выходили на караван строем фронта. Когда суденышко Балябы вынырнуло из дымовой пелены, перед ним возникла стена борта немецкого транспорта.

— Пли! — приказал Баляба.

Петруня Бахмут нажал ручку спуска. Правая торпеда скользнула по желобу за корму, начала набирать ход. Не дожидаясь ее взрыва, Антон высматривал цель, по которой можно было бы ударить левой торпедой. Прямо по курсу шел сторожевик. Он заметил катер Антона. Забухали два семидесятипятимиллиметровых орудия. Но огонь был поздним, бесприцельным. Торпеда угодила в носовую часть сторожевика. Дернувшись от взрыва, он тут же уткнулся носом глубоко в воду. Еще какое-то время виднелась над поверхностью его узкая корма, конвульсивно проворачивались темные широколопастные винты.

12

Богораю было приказано выходить с вечера в дальнюю губу, чтобы в ночной темноте скрытно взять там наших людей. Что за люди, не объяснили. Указали только их число и пароль.

Катера вышли из Нарвского залива еще засветло. Богорай дал команду держаться мористее. Штурман отряда, молоденький щуплый старший лейтенант, недавно пришедший на катера, рассчитал курс и скорость, определил время подхода к заданной точке. Добыв необходимые данные, доложил о них командиру. Богорай, прислонясь к стенке, глядя в прозрачный ветровой козырек рубки, слушал, как звучит в его ушах голос штурмана, находящегося в это время внизу, в каюте.

— Когда, когда? — переспросил.

Штурман повторил, что около полуночи.

— Добро! — Богорай подумал о том, что, возвращаясь к утру, он успеет проскочить островную гряду, а дальше — «аллах поможет».

Катера шли кильватерным строем, строго выдерживая дистанцию, не упуская из виду друг друга. На траверзе Палдиски, понятнее сказать, когда Палдиски оказался под прямым углом к курсу, отряд дал лево руля, пошел на юг. Штурман поднялся наверх, определился по звездам, редко поблескивавшим в просветах темной хмари. На катера передана команда:

— Левый поворот! Держаться за мной! — Через некоторое время Богорай подал новое приказание: — Глуши моторы!

Море показалось неправдоподобно спокойным. Катера еще долго скользили по инерции. Когда их движение сошло на нет, стали подрабатывать моторами «помалу»: Держались ориентира: высокой темной стены с метелкой елей на гребне. Внизу, у самой воды, заметили неверный, кратковременно вспыхивающий огонек: сигналили карманным фонариком.

Катера уткнулись носами в мелкую гальку. К судну Антона подошел сигналивший, обменялись паролями. Незнакомец, можно разглядеть, был в ватной стеганке, в шапке-ушанке. Он приблизился один. И только потом, убедившись, что перед ним свои катера, махнул рукой, вскинув ее повыше головы. Из-за валунов поднялось множество народу. Даже не верилось в такую реальность. Все словно из-под земли выросли.

— Бахмут! — позвал Антон Баляба, расстегивая шлем на подбородке. — Возьми опорный крюк, подведи корму поближе к берегу.

— Есть подвести корму, — как можно тише, но так, чтобы было слышно Антону, ответил Петруня. Упираясь крюком в каменистый грунт, он подал корму по мелководью.

Богорай приказал погрузку. Сперва внесли раненых. Забредая в воду по пояс, молчаливые люди передавали тем, кто стоял на борту, самодельные носилки, в которых лежали раненые. Их снимали с носилок, укладывали в пустые желоба торпедных аппаратов. После, приставив к бортам самодельные сходни, грузили всех остальных. Баляба, принимая людей, помогал им взобраться наверх. Подавая руку, поднимал осклизающихся. Иной раз доводилось хватать за воротник, резко переваливать через борт. Но на это никто не обижался. Торопились ведь. Времени было в обрез, а людей много. Даже не верилось, что малые скорлупки смогут держаться с ними на плаву. Матросы уже заводили разговоры с неожиданными пассажирами.

— Кто такие?

— Лесовики, милай.

— Лешия мы, батя, лешия.

— Откуда?

— Все оттуда же, из бору.

— Разговорчивые! — заметил Петруня, смеясь.

— Дык отвыкли от людского хрипу, одичали, — шутили бородатые.

Лицо одного человека Антону показалось знакомым. Скорее не лицо, а весь он был знаком. Приземистый, сухощавый, темноскулый. Когда Антон подавал ему руку, он как-то знакомо от нее отмахнулся. Схватившись за малые кнехты, подпрыгнул, подтянулся с силой, упершись одной ногой в окантовку иллюминатора, другую закинул за борт. «Моряк, — подумалось Антону. — Иной так не сможет». Когда незнакомец уселся на палубу, опершись спиной о рубку, Баляба приблизился к нему, заглянул в лицо и отшатнулся. Нет, это был совсем не знакомый ему человек. Лицо незнакомца было сильно изуродовано. Косой глубокий рубец начинался над правой бровью. Он рассекал ее пополам таким образом, что конец брови падал значительно ниже той части, от которой он был отсечен. Дальше шрам ложился проломом на середину носа, сбегая вниз по левой щеке до кончика уса. Правый глаз, через который перекинут шрам, зиял темным, незрячим провалом. Баляба поежился от холода, отступил в сторону.

— Что приглядываешься? Земляка потерял?

— Потерял… — разочарованно протянул Антон. И вдруг поймал себя на мысли, что голос этот он где-то слышал. Чтобы продлить разговор и тем самым убедиться в своей догадке, он добавил с надеждой: — Кореш был на эскадренном, душа хлопец. Потонул южнее Эзеля.

— Жаль твоего кореша!.. Отпел ты его? — спросил, сверкнув левым уцелевшим глазом.

— Отпел… — признался Антон.

— Туда ему и дорога! — с ожесточением махнул рукой изуродованный. — Стольких эта война отпела, что и жалеть перестали.

Антон потрогал шею у подбородка — там, казалось, застрял жесткий комок. Он не давал дышать, не давал говорить. Глаза обожгло горячим, нахлынувшим вдруг туманом. Антон узнал, кто перед ним, не мог не узнать.

— Мичман! — прохрипел он. — Конопля!.. Неужели не помнишь? — Он кинулся к человеку, схватил его за отвороты фуфайки, поднял, притянул к себе, уткнулся лицом в его расхристанную, пахнущую застарелым потом грудь. — Ко-но-пля-а-а!.. — выдохнул охрипшим, прерывистым голосом.

Конопля отстранил Антона, долго лепил цигарку, и только успокоясь немного, и вспомнив, что курить не дозволено, дабы не нарушать светомаскировку, сказал равнодушно:

— Я тебя признал сразу, как только ты руку мне подал.

— Почему не назвался? — чуть ли не вскрикнул снова приблизившийся к нему Антон.

— А вроде и ни к чему!

— Как это?

— А так. Невелика для тебя будет потеря.

— Мичман, что ты балакаешь?

— А и не мичман я. — Помолчав, определил: — Тать. Без роду и племени. Без чинов и званий.

— Да мы тебя возьмем на катера. Хочешь, свой уступлю? Становись у штурвала!

— Отстоял свое. Спишут под чистую. На мне живого места нет. Я три раза бегал из лагеря. — Он поднял левую руку — беспалую культяпку, расправил ею усы. — Живого тела не осталось.

Богорай прервал их беседу:

— Пора, пора! Засиделись тут…

Антон спохватился:

— Придем до места, поговорим!

— О чем беседовать-то: все переговорено.

— Я тебя так не отпущу!

— Невелика выгода…

Когда к полудню пришли в бухту, Конопля — седой, неимоверно старый лицом, с глубоким синим шрамом, легшим наискось, словно перечеркивая всего человека, — сошел первым с катера, не попрощавшись, не оглянувшись, удалился по пирсу в ту сторону, где стояла группа военных, прибывшая встречать диверсионный отряд. Антон глядел ему вслед — горбящемуся, удаляющемуся неверной походкой, — недоумевал: «За что так со мной, за что?.. — Спохватившись, подумал: — Может, он о Лотохине что знает, а я и не спросил…»

13

— Война покатилась под гору, — любит говорить Богорай. — Жми, ребята, не упусти ее из виду!

Баляба думает несколько иначе. Если только слушать Сводки Совинформбюро, или глядеть на просторное полотно карты — тогда, конечно, покатилась. Теснимая красными флажками, она убывала, таяла, сходила, словно снег с полей, пригреваемых солнцем. А если не на карте, если в море с ней видишься, если берешь ее десантом, высаживаемым на острова, — ух, как она тяжела и неподатлива. Здесь она не под горку катится, а обрушивается на тебя с высоты лавиной, грозя раздавить, похоронить под жестким камнепадом.

Антон помнит тот день, когда выбрасывали армейцев на острова Тютерской гряды. Помнит, как шли напролом сквозь огонь береговых установок и легких миноносцев. Помнит армаду шюцкоровских катеров, которые буквально прошивали пулеметами весь залив. Помнит, как беззвучно присел у штурвала командир катера, как Богорай, перехватив штурвал, кивнул Антону на командира. Антон, уловив приказание, поднял под мышки обмякшего, вдвое отяжелевшего лейтенанта, спустился с ним вниз, хотел было перевязать, но, поняв, что это уже ни к чему, сорвал шлем с головы, закрыл им лицо…

Вспоминая теперь о гибели командира катера, подумал, что война есть война на любом ее отрезке. Она калечит, убивает, нагоняет ужас и тогда, когда катится на тебя, и когда отступает. Ему порой даже казалось, что когда на острове лежал за валуном, подстерегая немецких десантников, то было легче, нежели теперь, когда идут в открытую на острова, под огонь их батарей, под огонь пулеметных, зарывшихся в камни точек. Он помнит, как ворвались катера в Палдисскую бухту, как уничтожали бетонированную огневую точку, поставленную прямо на стенке военной гавани. Чем ее взять — не могли никак решить. Пошли на крайнюю меру: выпустили по ней торпеду. Торпеда, ударившись в стенку, рванула с неимоверной силой, подняв камни, завалила ими амбразуру. Заодно разметала вояк, стрелявших из зенитного орудия по катерам прямой наводкой. Все это так, опрокинули, сломили сопротивление врага, но до взрыва торпеды многие катерники поплатились кровью, некоторые — жизнью. Катер из отряда Богорая, шедший рядом с головным, с балябинским взлетел на воздух. Взрывом его разметало в куски. Ни один из экипажа не остался в живых. А война ведь катилась под горку, шла на убыль… Или вот Степин с балябинского катера. Низкорослый, длиннолицый парень со шкиперской бородкой. Всегда был внизу, в моторном отсеке. Он не видел боя, не слышал его за ревом своих ураганно шумящих моторов. Не видел тумана и синевы, не ощущал ветра и ледяной крупы, косо секущей по скулам. Когда выходили с десантом на остров Даго, вернее, уже приближались к каменной косе, куда намечено было выбросить морских пехотинцев, Степина обожгло осколками: в шею, в плечо, в бок. Снаряд разорвался у борта, не причинив моторам никакого вреда: моторы были прикрыты спальными матрацами; а Степина свалило наповал. Когда второй моторист доложил о его гибели и о том, что в пробоину хлещет вода, Антон послал вниз Каро Азатьяна. Каро, не раздумывая, снял с мотора пробковый матрац, затулил им пробоину, прижал матрац к пробитому борту, упершись ногами в основание двигателя, и так простоял до конца боя. А Баляба, чтобы облегчить напор воды в моторный отсек, гнал катер самым полным, задирая повыше нос судна.

Антону временами казалось, что когда война «пошла под гору», воевать стало еще труднее. Может быть, на душе полегчало, может быть, радость скорой перемоги поднимала, несла, толкала вперед на немыслимый огонь, но огонь не убавился, а стал еще злее, еще жестче. И умирали матросы так же тяжело, и гибло их ох как немало.

Где же предел всему этому? Где же ей, проклятой, конец?..

После высадки десанта на острова Даго и Эзель, после захвата всего Моонзундского архипелага с его крупными и малыми островами катера Богорая вместе с другими отрядами малых, так называемых реданных катеров отошли к эстонскому порту Пярну — нашей базе, которая расположена на побережье Рижского залива.

В Пярну и настигло Антона Балябу письмо из дому. Когда он привел свой экипаж в казарму, на расквартировку, его окликнули, позвали в штаб. Там и вручили письмо. Писал Пилип Кондратович, теперь уже не секретарь, а голова сельрады. Он многословно, пространно и витиевато объяснял, что Евграф Мостовой, вернувшись с фронта, занемог окончательно и что он, Сухоручко, поначалу только исполнял обязанности Мостового, затем сессией депутатов Совета избран в полноправные председатели. Он также подробно сообщил, что супруга Антона Балябы, с коей он, Баляба, состоит в браке по закону, чему свидетелем является сам Сухоручко Пилип Кондратович и что подтверждается записями в сохранившейся книге «актов гражданского состояния» и скреплено соответствующими подписями и должной печатью, — что супруга его законная возвратилась из эвакуации, точнее, из оккупации, в которой она пребывала под Ростовом-городом, в свое родное село, тоже пребывавшее в то время под гнетом немецких захватчиков. И что она возвернулась не одна, а с дитем, то есть законным сыном, коего и нарекли позже Юрием и коего зарегистрировали в сельском Совете после полного и окончательного вызволения слободы частями Советской Армии-освободительницы. Сообщалось также, что отец Антона Охрим Тарасович Баляба — бригадир тракторной бригады Ольгинской МТС, которая располагается по-прежнему в немецкой колонии Ольгино, — благополучно прибыл из далекого отступления и снова трудится на трудовом фронте, чем помогает нашим частям успешно вести наступление против ненавистного врага.

Задыхаясь, Антон прочитывал странную длиннопись, лихорадочно откладывая листок за листком, пока не наткнулся на ударившие холодом строчки: «А проживают они в настоящее время все вкупе, в доме их тестя, Тарана Якова Калистратовича». В последних строках сообщалось, что он, Сухоручко П. К., голова сельрады, собственноручно передал адрес Антона его родным и что в скором будущем ответ будет отписан и отправлен по указанному номеру полевой почты. «С боевым и трудовым приветом, — так заканчивалось письмо, — Сухоручко Пилип Кондратович». И число.

Антон подумал о том, что лучше бы письма не получать. Он привык ждать, надеяться. Ему рисовалось все по-другому. Он знал, что село в оккупации, но почему-то верил, что все обойдется благополучно, никакой беды с ними не случится. И вдруг: «А проживают они в доме тестя…» Почему? Зачем оставили свою хату, свой двор? Здесь и шлях рядом, и курган, и каменная баба. Здесь ходят подводы на ферму, бегают машины на Петровку. Здесь все гудит и движется: и паровая мельница рядом, и тока за валом, и ветряки на выгоне. Здесь все свое, привычное. Зачем ушли со своей улицы?.. Может, с ними что-то произошло, потому-то и снились так часто? Что же ты, голова сельрады, не пишешь, что не убиваешь одним махом?!

Он попросил у штабных девушек бумаги, нагнулся у подоконника, начал лихорадочно чиркать по листу карандашом. Одни вопросы, только вопросы — ничто больше на ум не приходило. Он свернул письмо треугольником, заправил края внутрь поглубже, сдавил треугольник в ладонях, прессуя его до побеления пальцев, и опустил письмо в фанерный ящичек, висящий на стене в коридоре.

14

На стенку мола поданы железнодорожные платформы. На них загодя оборудованы кильблоки, закрепленные, что называется, по-походному. Портовый кран на коротковатых ножках повернул свою длинную шею в сторону катеров, стоящих вдоль каменной стенки мола, проворковал моторами, пощелкал контактами, поскрипел тормозами и замер. Длинный его клюв со спущенным тросом нацелился на головной катер — катер Антона Балябы. Антон сам обошел палубу с носа до кормы, проверил крепления, надежность строп, их застропку. Сойдя на стенку, он поднял правую руку над головой, начал проворачивать кистью в воздухе, показывая этим, что нужен медленный, осторожный проворот электромоторов.

— Вира помалу! — попросил, задирая голову вверх, в сторону кабины крановщика. — Пошел, пошел! — провертывал кистью руки. — Еще чуток, еще малость! — Заметив, что катер, который оторвался от воды и уже находится на весу, начало слегка раскачивать, Антон шумнул экипажу: — Салаги, поддерживай, не то стукнется! — Выхватил у матроса-моториста опорный крюк, поймал им тонкий носовой кнехт, уперся, удерживая судно от раскачки. Когда катер уже был поднят на высоту платформы, обнажив свою ярко-алую, крашенную суриком подводную часть, Баляба показал крановщику, что надо отдать в сторону, чуть отнести катер, завесив его поточнее над кильблоками. Кран замурлыкал, защелкал переключателями, отъехал назад, стал разворачивать стрелу в сторону состава.

Матросы, не дождавшись команды, кинулись на платформу, держа в руках тросы-оттяжки, начали выбирать их на себя, заводя катер точно на подушки кильблоков.

— Трави помалу! — Антон показал большим пальцем вниз. — Стоп, стоп!.. Хлопцы, сдайте корму назад. Во-во!.. Трави до места!

Катер благополучно опустился на заранее приготовленное удобное ложе. Ему не привыкать к такому: почти каждую зиму почивает на кильблоках. Правда, сегодня его подняли не для отдыха и не для ремонта. Ему предстоит вместе с другими кораблишками мчаться по рельсовой дороге далеко на юг, до самого Мемеля, куда уже вышли наши войска, замкнув на Курляндском полуострове крупную группировку гитлеровских войск. В Восточной Пруссии дела тоже пошли на лад. Войска Черняховского в Кенигсберг стучатся. Получилось так, что Рига уже в наших руках; Мемель, или по-литовски Клайпеда, тоже наш. А вот расположенные между ними Либава и Виндава у немцев в плену находятся. Через эти порты-ворота собираются адольфовы вояки пробиваться в фатерланд. Другого выхода не видать. Надо замкнуть им выход. Катера «Д-3» отошли на южную оконечность острова Эзель. Попробуют доставать караваны оттуда. Катера Богорая вместе с другими отрядами выйдут наперехват с юга, из Мемеля. Над морем барражируют флотские самолеты, разведчики и истребители. Они будут наводить лодки на обнаруженные цели. Самолеты-торпедоносцы тоже наготове. Так что житуха у немцев пойдет веселая! Мы ведь теперь поменялись с ними ролями.

Платформы с катерами шли вперед. За ними тащились два вагона — товарняк и пассажирский, — в которых размещался личный состав. Товарняк темно-охровой окраски, с широкими отодвижными дверями, с маленькими продольными окошками под самой крышей, с двухэтажными дощатыми нарами внутри. На нарах — ни соломы, ни сена. Этого добра матросы раздобыть не смогли. Зато матрацами запаслись богато. В Пярнуском порту, в одном из разбитых пакгаузов, обнаружили их целые залежи. Здесь разные: и пробковые, флотские, и ватные, солдатские, и даже дорогие волосяные. Завалили все нары матрацами, поделились ими и с офицерами. У командного состава свой вагон, пассажирский. Цветом он темно-серый, вроде немецкой офицерской шинели. В вагоне лежачих полок нет, одни сидячие места. Стекла в окнах сплошь выбиты. Вместо них — куски жести, доски.

Тащил состав маломощный паровозишко-пыхтелка. На полустанках все стоял, все отдыхал, никак отдышаться не мог. Трогаясь, издавал гугнявый свист, вроде бы он и не паровоз, а какая-нибудь поганая паровая лебедка. Но двигается — и то слава богу! Только почему его понесло не ближними путями, а окольными — вон куда махнул: через Тарту, Псков, Даугавпилс. Почему не пошел через Ригу? Может, самолетов испугался? Но немецким самолетам сейчас не до паровозика. А может, там пути разрушены или по ним нашу пехоту срочно подбрасывают, чтобы давить окруженных? В общем, как бы там ни было, а дорога получилась дальней, и потому пришлось по всей форме выставлять у катеров часовых, организовывать дежурную службу, выделять дневальных.

Докрасна накалялись железные печки-времянки с длинными коленчатыми трубами. В них день и ночь пламенел сланец, терпковато попахивало дымком.

Антон Баляба устроился рядом с Богораем, положив на сиденье и спинку жесткий пробковый матрац, который ему выделил Петруня Бахмут. Под Богораем тоже матрац, раздобытый Петруней. Положив ноги в высоких сапогах на скамьи противоположного сиденья, они, полулежа, вели разговор или молчали, отдыхая, набираясь сил. У Антона из головы не выходил Конопля. Стоит перед глазами с наискось рассеченным лицом, глядит тяжело, точно укоряя Антона в чем-то. А за что? Откуда такой осуждающий взгляд? Антон никак не мог избавиться от этого взгляда. И тут же — мысли о доме: что там, как там? Почему Сухоручко упомянул только о Пане и об отце, ничего не сказал о матери?.. А сын, его маленький сын?.. В груди жгло, теснило, причиняя неимоверную боль. Антон тер ладонью грудь, разминал горло с холодным, неподвижным, застывшим кадыком… Мысли снова возвращались к Конопле. «Как его изуродовало!..» Антон, казалось, ко всему привык за войну. Видел тонущие корабли, рассыпающиеся прахом дома, взлетающие на воздух платформы. Знал, как огонь или вода пожирают все живое. Слышал стоны о помощи, видел гибель людей, плакал от своего бессилия помочь им. Но Конопля!.. Война не убила его, не утопила, не спалила. Она поступила с ним куда суровей: оставив его в этом мире, искалечила внутренне, заставила казниться самому и казнить других холодом неверия и равнодушия. Такой калека страшнее всяких калек. Тут же вставал перед глазами Лотохин. Где он, что с ним? Жалел Антон: почему не спросил о нем у Конопли, может быть, тот что слышал?

Антон перевел взгляд на Богорая. Перед ним был самый близкий человек: и друг, и брат, и отец, если на то пошло. Баляба ловил себя на чувстве боязни за Богорая, когда вокруг свистели пули и осколки. В последних боях начал командир терять голову, лез в самое пекло. Но это бы еще полбеды, если бы не лихачество. В самый разгар операции, когда от разрывов снарядов тесно вокруг, в самый разгар, когда и катера, и большие корабли немцев бьют в упор, он, Богорай, взял моду становиться во весь рост на боевой рубке и, держась левой рукой за мачту, наблюдать бой, командуя катерами. Еще и рукой помахивал. То направление укажет соседнему катеру, то кулаком кому покажет, а то часто и дулю скрутит в сторону немецкого сторожевика. Не одобрял этого Антон. Считал, вся эта лихость от нервов идет, а не от смелости. Видно, начали сдавать нервишки у Богорая. Сказать бы ему: брось, мол, друг, не ломай петрушку.

И Антон сказал:

— Командир, мне не нравится, что вы ногами на боевую рубку влазите.

— Что, жалеешь, обдеру краску?

— Нет, вас жалею.

— Чудак! Я же тебе говорю: мне так удобнее, я вижу всю картину. А из-за козырька рубки ни черта не видно. — Сбил фуражку на затылок, оживился. — И вообще, если хочешь знать, командир отряда не должен быть на катере.

Антон удивился:

— Где же ему быть?

— Над катерами!

— Как так?

— Ему необходимо зависать над полем боя на геликоптере, чтобы все видеть и вовремя вмешиваться в ход событий. Тогда будет толк. Тогда я могу отвечать и за катера, и за их действия. А сейчас я слеп. Потому катера иногда и действуют несогласованно.

— Мне не нравится, что вы себя выставляете на расстрел.

— Чудак! У меня нет иного выхода. — Посмотрев в нахмуренные глаза Антона, спросил участливо: — Дома плохо, да?..

Баляба долго молчал, пережидая, пока уляжется сердце, встрепенувшееся от неожиданного вопроса.

— Батько и жинка живут у бабушки.

— И что?

— Про мать ничего не пишут.

— Разъяснится. Мало ли что наговорит посторонний. Из дому нет писем?

— Может, оно за мной гоняется, да никак не настигнет. Я ж сегодня здесь, завтра там.

— Мои тоже долго молчат.

— Они все там же, в Оренбурге?

— Уехали в деревню, к жениным родным.

— Хорошо…

— За сына боюсь. Он у меня знаешь какой! На любую быстрину заплывет.

— Не беда, выплывет.

— Ты не видал Урал-реки. Знаешь, какая она?!

— Не беда, — повторил Антон, успокаивая Богорая.

Долго умащивался на неудобном жестком сиденье, спускал ноги на пол, поднимал их опять на скамью, расстегивал молнию меховой куртки и вновь, жикнув ею, решительно застегивал до самого подбородка. Его томит, что нет вестей из дому. Перед глазами стоит Паня — такая хрупкая, беззащитная, одинокая… И сын.

Когда состав остановился, матросы высыпали из вагона. Засиделись, затомились в дороге. Охота каждому размяться, хлебнуть свежего ветерку.

Из-за невысоких черепичных крыш городка медленно выкатилось солнце. Еще не жаркое, не яркое, подернутое легким весенним туманом, оно заиграло в окнах, рельефно высветило кудельные дымы, прямо встававшие над утренними трубами.

За железнодорожным полотном, за штабелями старых, подгнивших шпал стеной вставали тополя. Нежно-зеленая их кора, казалось, была покрыта свежим весенним пушком, потому отсвечивала белизной, напоминая березовую кору. У подножья тополей, по склону канавы — резвая зелень молодой травы. В той зелени, словно огоньки, играли желтые головки одуванчиков — ранних торопливых цветов.

Матросы, отряхиваясь, загомонили:

— Мореходы, что за остановка?

— Город шаляй-валяй!

— Да не шаляй-валяй, вахлак ты!

— А как?

— Шяуляй! Повтори по слогам, ну!..

Некоторые побежали за штабеля. Другие схватились бороться. Третьи с ходу попадали ничком в траву.

— Хлопцы, чебрецом пахнет!

— Брешешь, откуда тут чебрец?

— Может, полынью? — не сдавался матрос. — Все равно нашим степом пахнет.

Коротконогий Петруня Бахмут, спрыгнув с подножки, зачем-то отряхнул коленки, заключил:

— Станция Шяуляй, выходи, братва, гуляй!

— Поздно схомянулся, боцман. Братва уже гуляет. Гляди, вон у платформы наши мореманы литовок тискают.

Другой добавил с завистью:

— А они ничего… Айда и мы, а?

— На чужой каравай рот не разевай!

— Ребята, а где же тот Мемель, далеко?

— Мемель за тридевять зе́мель. Еще как до Киева рачки…

— Брось темнить, я тебя толком спрашиваю.

— Перегона два — и море. Не торопись, успеешь нахлебаться.

— Эх, братки, «повоевать» бы месячишку здеся, в Шяуляе. Городок, видать, славный.

— Скоро погуляешь, — пообещал многозначительно главный старшина. Он сидел на траве, упершись руками за спиной. Китель расстегнут на все пуговицы. На груди рябит тельняшка. — Фрица до давишь — и лети, гуляй, салага!

Стоя на подножке своего вагона, Богорай крикнул Бахмуту:

— Боцман, что там?

— Наша «овечка» воду пьет — никак не напьется. — Петруня назвал «овечкой» старенький паровозик «ОВ». — Вон запыхтела. Курдюком подается к составу. Зараз двинемся.

15

Весна — беспокойное время. Она томит человека, заставляет метаться, что-то искать, к чему-то стремиться. То охватит беспричинной тоской, то вселит странную, вроде бы чужую радость. И все так причудливо, так необъяснимо. Высокое чистое солнце напекает голову, ослабляет волю. Хочется упасть навзничь на траву и лежать бесконечно долго, следя ленивым оком за высокими белоперистыми облачками. Огромная синева неба обнимает всего, баюкает, широко раскачивая из стороны в сторону, словно на невидимых качелях. Верится, что вокруг никого и ничего. Пустота, безлюдье. Мир оглох, онемел, затих. Ни ветра, ни посвиста птичьих крыл, ни скрипа дерева. Безмолвие. Солнечное синее марево. Кажется человеку, он в ином мире, в нездешнем краю. Ни войны, ни смерти, ни крови. Покой. Где-то там, за невидимой чертою, остались взрывы торпед, рев моторов, тревоги, потери, страдания. Там рушатся стены домов, горят храмы, поднимаются в мутное небо клубы горячего, рыжего снизу дыма, корчатся в огне железные балки, разлетаются в щепы мосты, оседают в мертвом выдохе высокие валы крепостей. Все это где-то там, во сне. А тут все по-другому. Не тонули корабли, не падали люди на мостовые от голода. Не терялись близкие, родные, друзья. Не было душегубок и лагерей смерти. Где они, те Треблинки, Хатыни, Бабьи Яры? Где дымящиеся трубы печей, в которых заживо палили человека? Где ограды с высокой колючей проволокой и повисшими на ней костлявыми телами? Ни лая сторожевых псов, ни рева тревожных сирен, ни стука автоматов. Майданек, Бухенвальд, Варшавское гетто… Полно! Не выдумки ли досужие? Не может человек сдирать кожу с человека, чтобы из нее шить себе модную сумочку. Не может он выламывать зубы у себе подобного, чтобы поживиться золотом малой коронки. Боль человеческая, стон человеческий приносят другому неимоверное страдание. Дыхание человеческое каждому из людей дороже всякого золота, ценней любых сокровищ. Все виденные жестокости, все слышанные ужасы — не явь, а сон. В бреду, в жару металось сознание людское — и породило дикие, немыслимые картины. Мир же на самом деле целен, гармоничен, жизнеутверждающ. В нем достаточно солнца и воздуха. В нем обилие воды и травы. В нем тепла и неба — с огромным избытком. Каждому живому существу достаточно места, каждый рад общению с другим. Вон он, кобчик, распластав крылья, парит высоко, свободно, гордо — подобно человеку. И в этом самая большая правда. Все остальное — плод больной фантазии, искажающей правду.

Но набегает шальная туча на солнце, падает тень на землю, веет холодом. И вскакивает человек на ноги. Чудится ему: армады вражеских самолетов снова атакуют город. Чудятся рев сирен и звон колоколов. Тревога, тревога! Опрометью летят матросы на свои посты. Истерично взвывают моторы, лопаются в высоте снаряды, бурлит зеленая вода моря под реданами катеров, тяжело бьет в чуткие деревянные борта. Снова поиск, снова выход в атаку, снова смертельно-белое тело торпеды скользит из лотка аппарата за корму.

Богом и людьми проклятая, жестокая, кровавая реальность!..

После завтрака в столовую принесли почту. Баляба сидел, разговаривая с командирами катеров своего отряда. Его окликнули, подали сильно затертый угольничек. Он узнал Панину руку, уловил Панин запах, от тетрадочного, бережно распрямляемого листочка повеяло сухими дрожжами.

Паня писала:

«Здравствуйте, Антон Охримович, доброго Вам здоровья!..»

Сознание Антона взбунтовалось: «Что случилось? Почему на «вы»? Откуда у нее этот Антон Охримович?! Почужел я ей чи шо?» Не мог читать, передыхал, ожидая, пока немного уляжется волнение. Туман какой-то ударил в голову, сердце зачастило, заколотилось, стуча в ушах, давя горло. «Что с ней, с Паней? — опять подумалось. — Может, время ее так отдалило, может, невзгоды изменили? Возможно, посчитала, что я ее давным-давно забыл? Да, мало были вместе и столько лет врозь…»

Не отрываясь, торопился прочесть письмо все сразу, заглатывая написанное, пока даже не разбираясь что к чему. Вдруг споткнулся, остановился.

«…Мать Ваша, Настасья Яковлевна, сгибла вместе с моими Николаем и Сергеем. Умерла мученическою смертию, закрывая их собою. Одним словом, як ридна маты. А дом весь осел до земли, развалился начисто. Лежит теперь могильным курганом, и до него боязно подходить. О памяти матери Вы не беспокойтесь. Их всех откопали в развалинах, похоронили по-людски. Могилку стережем. Як приедете, то увидите. А так все живы-здоровы. Земно кланяются Вам батько Ваш Охрим Тарасович, — только сильно сединой ударитый, — бабушка Ваша, золотая душа Оляна Саввишна. И сыну Вашему три годочка стукнуло. Разбишака такой растет, что и управы на него не найти. Говорит бойко, бегает швидко. Только вот слово «папа» не вымовляет. Застревает оно у него, из горла не выходит. Спотыкается, всегда на цем слове и молчит. Мабудь, не понимает, шо це таке. А возможно, что недоброе чует?.. Чи живые Вы там, наш Антон Охримович, чи здоровы? Як бы нам хотелось Вас побачить, хоть бы одним оком!.. Балакают люди, что видели Вас убитым в Бердянске, когда с моря десант выбрасывался. А где Вас закопали, никто не знает. Я бегала пеши в город, всех пытала, во все двери стучалась, говорят, немае такого. От души трошки отпустило… Работаю по-старому, телятницей, Охрим Тарасович возле тракторов порается. Трудно ему, старому человеку, возле железа день и ночь крутиться. Говорю ему, а он отвечает: кому, дочка, легко, всем зараз важко!

Кланяемся Вам всей нашей семьей…»

16

В середине апреля катерам Богорая приказано перебазироваться морем в Данциг, точнее — разместиться в аванпорте Данцига Нейфарвассере. После перехода, поселившись в здании бывшей таможни, матросы шутили:

— Что за порт?

— Нейфарвассер.

— Новый фарватер?

— Ну да!

— Смотри-ка, понятно, даром что по-германски названо, — удивился Петруня Бахмут.

— Еще годок повоюешь — будешь совсем как немчура дойчить.

Ужинали на воле. Расположились прямо на причальной стенке. Поставили медно-красные бачки, уселись вокруг них кто как мог: кто поджав под себя ноги по-восточному, кто на кирпичах, кто на ящиках из-под боезапаса. Каждый наливал себе чумичкой в алюминиевую миску суп, сваренный из сушеной трески и сушеной картошки. На второе брал пшенную кашу, заправленную тушенкой. Пили чай с галетами и со сгущенным молоком — галеты и молоко положены катерникам как дополнительный паек.

Высоко в небе, в лучах уже севшего солнца, розовели малыми паучками самолеты. Чьи они — кто знает. Ниже самолетов, цепочкой, преследуя их, вспыхивали ватно-белые комочки разрывов. По самолетам стучали зенитки.

Когда засинели сумерки и от воды потянуло знобкой прохладой, раздалась команда:

— По катерам!..

Незадолго до того как сыграть боевую тревогу, Богорай собрал командиров кораблей, объяснил задачу:

— Наши истребители разведали: на рейде полуострова Хела идет погрузка войск на корабли. Там находятся четыре транспорта. — Богорай раскинул по столу карту. — Глядите сюда. Вот здесь стоят транспорты, так? А с этой стороны, прикрывая вход на рейд, два эсминца и три миноносца. Все замечено до точности. Береговых орудий нет. Берег не опасен. Думаю, ночью они на нас самолеты не кинут: мишени малые, быстрые. К тому же будем вертеться между ихними судами — будут опасаться ударить по своим. Вот основная наша опасность — катера охраны. Если обнаружат на подходе — операция, пиши, сорвана. Надо подойти незамеченными. Если обнаружат нас миноносцы до времени — тоже плохо: поставят огневой заслон. На подходе придется глушить моторы, ложиться в дрейф. Приближаться дрейфуя. Что, сложно? Легкой жизни нам никто не обещал. Легко только валенки на печи сушить. Все остальное — сложно. Следить за моими командами. Не вырываться вперед. Подходить осторожно. Понятно?

— Ясна задача, товарищ командир! — закивали офицеры и с ними мичман Баляба.

— Вопросы?

— Более выгодные цели: транспорты или миноносцы?

— Определим на месте. Хорошо бы, конечно, ударить в первую голову по боевым кораблям. Если настоящая дислокация сохранится к моменту нашего подхода, ясно, первыми будем атаковать миноносцы.

— Кто поставит дымзавесу?

— Подойти бы свободно, с открытым обзором. — Богорай обвел взглядом стоящих у стола, подмигнул кому-то, улыбаясь: — Рискнем, а?

— Почему бы и нет? Ночи пока темные.

— Добро!

Сквозь тусклую скорлупу неба пробились крупные звезды. Они синели в высоте, подчеркивая ночную темноту.

— Заводить моторы!

Мутное коромысло Млечного Пути лениво качнулось над катерами, поплыло в высоте, медленно разворачиваясь. Оно то ложилось по курсу северным концом, то отклонялось «право на борт». Богорай, часто оборачиваясь, поглядывал на растянувшийся цепью отряд. В наушниках шлемофонов звучал его резкий, понукающий голос:

— Держаться собранней. Не растягивать строй! — На траверзе Хелы подал команду: — Лево на борт!

Млечный Путь откачнулся вправо, круто развернувшись, лег поперек, медленно перевешиваясь то одним, то другим концом. Море выглядело смоляно-темным. Только по самым хребтинам пологой зыби тускло перекатывались мертвенно-тихие звездные блики. Заглушив моторы, катера дрейфовали в сторону темневших на рейде низкобортных немецких кораблей. Миноносцы и эсминцы стояли на якорях, огни на них были потушены. Корабли казались покинутыми, безжизненными. К ним так же покинуто и безжизненно приближались катера, напоминавшие подсадных уток, уносимых течением в нужную сторону.

Капитан третьего ранга Богорай, шумно скрипя хромовым регланом, влез на боевую рубку. Держась за мачту левой рукой, правой поднес к глазам тяжелый бинокль. Медленно поворачивая голову, охватил взором немецкие боевые корабли. Как и доносила разведка, их было пять. Транспортов не обнаружил. Видимо, стояли подальше, у стенок, под погрузкой и сливались в темноте со стенками и портовыми постройками.

— Выходить в атаку! — загудело в наушниках командиров. — Беру на себя крайнего слева!

Казавшиеся нереальными «утки» вдруг ожили, приподнялись над водой, понеслись, чертя глубокий след.

Сыгранная на немецких кораблях тревога была запоздалой. Катера Богорая уже разгуливали у самых бортов, расчетливо и точно выпуская торпеды по стоявшим на якорях железным махинам, лишенным хода и маневра.

Командир отряда, вытянувшись во весь рост на рубке, обнимая мачту одной рукой, в радостном возбуждении матерился несусветно, приговаривая:

— Бей и плакать не давай!.. Топи, в кровяную печенку… Не оставляй даже на развод!

Ближний разрыв снаряда обдал его водой, но Богорай только хохотнул в ответ. С него буквально как с гуся вода. Антон Баляба, придерживая штурвал одной рукой, дотянулся свободной до богораевского сапога, попытался стащить командира вниз. Но тот, отбрыкнувшись по-мальчишечьи, шумнул на Балябу весело:

— Не трожь!

На плаву оставались еще два вражеских эсминца. В бешеном беспорядке они били из орудий и пулеметов. На баках уже включили брашпили, лихорадочно выбирающие якорь-цепь. Вон уже лапа якоря показалась из воды, уже винты ударили за кормой, погнав дрожь по судну. Богорая обожгла мысль: «Неужели уйдет?» В это же время из темноты показались сторожевые катера. Плотной завесой огня они решили отсечь отряд Богорая от кораблей, оставшихся пока невредимыми. Но нет, видать, поздно спохватились адольфовы души. Богорай приказал двум своим кораблям идти наперерез охране, отвлечь ее, задержать. Сам же с ближним катером вышел в торпедную атаку.

Когда один за другим над рейдом вскочили высокие сочно-кровяные всполохи, когда прогрохотали над водой взрывы торпед, катера легли на обратный курс и — дай бог ноги! — почти не касаясь воды, понеслись в сторону открытого моря. Богорай по-прежнему стоял на рубке и, довольный, счастливый, шумел в микрофон:

— Молодцы, черти! Каждому по банке спирту и по двое суток увольнения на берег!.. А немец-то, немец не тот пошел… Это же надо так оплошать — хоть голыми руками бери. — Оглянулся вниз на старшину мотористов, прокричал: — Каро, что же ты уснул со своими «кочегарами»? Плетемся, как на арбе!

Каро понял жесты командира отряда, кинулся вниз к двигателям. И они уже не гудели надрывно, а звенели тонко, по-пчелиному, наращивая такие обороты, каких еще никогда не испытывали.

17

Обед на флоте — ровно в полдень. В этот час ухает комендантская пушка, бьют склянки: четыре двойных удара судового колокола.

Над палубами плавает смачный камбузный дух, учуяв который, слетаются крикливые чайки и суетливые воробьи. Далеко слышны бодрые наигрыши корабельных трубачей. Их трубы, будто словами, выговаривают приглашение: «Бери ложку, бери бак — выходи на полубак!» Обед — знаменитое время на флоте. Пускай война не война, заграница не заграница — ты должен жить своей жизнью, по своему расписанию. Палуба-то у тебя под ногами своя! Значит, и жить ты должен по-своему.

Когда бачковые подали на столы, Антон заметил в своей команде убыток.

— Бахмут!

— Есть!

— Где Азатьян?

— Только что был. Куда пропал — загадка.

— Разгадай, иначе — взыщу.

— Постараюсь, товарищ командир!..

Каро Азатьян явился только перед вечером. Бескозырку и воротник-гюйс потерял, фланелевка располосована на груди до пояса. Клеши заброжены до колен. Он вбежал на территорию порта, оттолкнув часового. Ругаясь по-своему, кричал что-то непонятное. Из его выкриков были ясны только три слова: «отец», «ребенок» и «фашисты». Загребисто размахивая руками, бегал из стороны в сторону, сильно клонясь вперед и едва не падая. Это был не Каро, а его чумное подобие. Наконец, разгорячив себя выкриками и пробежками, кинулся на катер, влез в пулеметное гнездо и с криком «Смерть фашистским шакалам!» секанул из пулемета по фелюгам, густо сбившимся в дальнем куту гавани. Почему он ударил по этим суденышкам, было непонятно. Вовсе мирные «скорлупины», возможно, и не немецкого происхождения, скорее польского. Но, видимо, глаз Каро, густо налитый хмелем, не нашел более подходящей цели. Каро строчил яростно, упиваясь, что-то выкрикивая, отрываясь от пулемета, потрясал над головой кулаками, вновь припадал к оружию.

Антон Баляба вместе с боцманом катера Петруней Бахмутом и двумя мотористами кинулся на стенку.

— Кончай аврал!.. Отставить стрельбу!.. — умолял он обезумевшего Азатьяна.

Каро, заметив бегущих по стенке, развернул пулемет.

— Врешь, шакалы! Моряк в плен не сдается! Правой торпедой по противнику — пли!

До спускового устройства торпедного аппарата Каро не дотянулся и потому продолжал поливать огнем стенку. Положив бойцов на землю, Баляба подал знак подползать к катеру по-пластунски. Укрывшись за массивными чугунными кнехтами, он выжидал удобную минуту, чтобы можно было кинуться к катеру.

Потеряв интерес к людям, залегшим на стенке, Каро снова перенес огонь на злополучные фелюги. Он так ими увлекся, что и не заметил изготовившегося к броску командира катера. Баляба прыгнул на палубу, подскочил сзади, ударил Каро кулаками-кувалдами по изгибам локтей. Руки Азатьяна рыскнули вниз, сам он качнулся лицом к пулемету, но был вовремя подхвачен жесткой рукой Балябы.

Азатьяна вынули из пулеметного гнезда, заломили руки за спину, понесли буйствующего в помещение команды, туго спеленали там, точно младенца, простынями, уложили на койку, привязав так, чтобы лежал не ворохнувшись. Каро еще долго хрипел и плакал от злости.

Кабинет капитана третьего ранга Богорая поблескивал выкрашенными считай до потолка стенами. Фисташковая окраска успокаивала глаз, делала все вокруг светлым и приветливым. Ремонт в этом помещении произвели, конечно, не катерники, а прежние хозяева, видимо, рассчитывающие задержаться здесь надолго. У стола — два полумягких кресла. Стулья, обитые зеленой тахтовой тканью, редко расставлены вдоль стены. Каро Азатьян понуро стоял перед столом. Богорай похаживал по кабинету, проходя мимо стола и мимо Каро. Сдерживая гнев, пытался вытянуть из Азатьяна объяснение его вчерашнего поступка. Каро отмалчивался. Лишь по временам, возбуждаясь, поскрипывая зубами, мотал головой, потерянно махал руками, восклицая одно и то же:

— Вай, командир, вели расстрелять Каро. Не спрашивай, не мучай человека! — Хватался обеими руками за голову, рычал от боли. Ему, конечно, необходимо было прежде всего опохмелиться.

Понимая, что криком ничего не достичь, Богорай открыл огромный несгораемый шкаф, стоявший в углу, вынул оттуда толстого стекла графин, поставил на стол стакан, налил в него спирту, показал глазами Азатьяну:

— Разбавить или так примешь?

Не дослушав вопроса, Каро подхватил стакан, выплеснул спирт в рот, прижал к губам рукав фланелевки, пахнувший бензином.

— Продохни, голова!

— Хорошо, командир. Я тебе все расскажу. Разреши сидеть?

Богорай кивнул на стул. Азатьян присел, но тут же вскочил.

— Каро — бандит, да? Каро — преступник, да? Суди Каро, стреляй, посылай штрафной рота! Каро не боится. Каро больше не может!..

— Расскажи толком, где так набрался вчера, куда бегал?

— Не могу спокойно. Потерял нервы. Война, думаешь? Нет! Война не боюсь… Скажи, плохо Каро воевал?

— Отлично воевал до вчерашнего.

— Хорошо говоришь, командир. Каро воевал отлично. Война не боялся, фашист не боялся, смерть не боялся! Чего боялся Каро?.. Отец умер, Каро не видел, не хоронил. Этого боялся Каро… Жена родил ребенок — Каро не видел, не крестил, да? Боялся… Ребенок умер, нету ребенок — Каро не видел, не хоронил свой ребенок. Вай-вай, как страшно Каро!..

У Богорая стеснило дыхание. Он отвернулся к окну, расстегнул китель, полез под него ладонью, стал потирать грудь. Распахнув пошире окно, жадно ловил ртом еще прохладный утренний воздух. Каро все говорил, но Богорай его уже не слышал. Он видел деревушку, прилепившуюся над высоким обрывом у реки, различал тропку, круто падающую вниз, к воде, длинную деревянную кладочку, с которой бабы воду черпают ведрами, не снимая их с коромысел. Кладочка пуста, обрыв безлюден. Куда все подевались? Столько пацанвы в деревне — и вдруг никого!.. «Как там сынишка, что с ним?!» — чуть ли не вслух спросил Богорай.

— Думаешь, война, командир? Нет!..

— Она самая и есть, — откликнулся тихо Богорай, словно отвечал не Азатьяну, а своим собственным мыслям. Он круто повернулся, сел на стул. — Ребенка вчера поминал?

— Да, командир. Встретил друга, в комендатуре служит. Поговорили, выпили. Опять поговорили, опять выпили…

— Зачем расстреливал фелюги?

— Сам удивляюсь!..

— Знаешь, что грозит? Международный скандал. Скажут, по своим братьям палили. Русские топили поляков. Раздор в славянском семействе, представляешь?

— Вай, как нехорошо! Что же мне теперь делать?

Азатьян протянул руки вперед.

— Свяжи меня, командир, арестуй, отдай польский трибунал. Каро сам ответит. Пускай секут голова, Каро заслужил такой позор!

Богорай рывком поднялся с места, ударил ладонью по столу.

— Хватит! Счастье твое, что фелюги были без народу. Ступай в команду, доложи Балябе, чтобы тебя на «губу» на десять суток. Ступай!

18

Мемель показался Антону узелком, к которому все нити сходятся: несколько дней назад он встретил здесь старых друзей, Бестужева и Алышева, сегодня же, вернувшись из Данцига, точнее, из порта Нейфарвассер, увидел Додонова. Изменился бывший командир БЧ-3 эскадренного миноносца «С», неузнаваемо изменился. Далеким стал, каким-то чужим, непонятным. Что же, у него своя, иная жизнь, совсем не похожая на обыденную. Додонов — артист. Служит в ансамбле песни и пляски Краснознаменного Балтийского флота. Достиг человек, чего хотел, помогай ему аллах! Вроде бы тоньше стал, стройней, помолодел. Все на нем новенькое, с иголочки.

Додонова Антон признал еще в общем строе хора. Затем объявили песню «Соловьи», назвали солиста — и всякие сомнения отпали.

«Соловьи» — дорогая Антону песня. Когда ее слушаешь, уносишься в иной мир, витаешь свободно. И нет для тебя границ ни временных, ни пространственных. Чудится, например, что ты в азовской, самой доброй, самой надежной, волне купаешься. Видишь отца, бродящего с сетью в одних сподниках; видишь дядьку Сабадыря, командующего у закопченного коммунского ведра; видишь Семку Беловола и Касимку — дружков-детдомовцев, кувыркающихся в песке; слышишь Кузьменкин — председателя коммуны — хриповатый голос; бегающие круглые по-птичьи глазки Васи Совыни; хрупанье сена на резаках шумно жующих лошадей. Песня всемогуща, она может вызвать из прошлого все и вернуть его тебе, словно дорогой подарок. Увидишь лед речки, хлопцев, скользящих на одном коньке; медленный с огромным задним колесом трактор «запорожец», пашущий коммунский клин у хутора…

Додонов вел тихо, высоко. Жаром веяло от его пения. Кадык у Антона заходил-заходил, душно стало. Антон оттянул тельняшку, впившуюся в горло, дал свободу дыханию. Опустив голову, глядел себе под ноги, на усыпанную песком землю площадки. Уже не замечал ни грубо сколоченного помоста, на котором разместился ансамбль, ни глухо шумящих ясеней, ни корявых скамеек, бог знает откуда натащенных сюда. Ему уже не казалось странным, что концерт идет под открытым небом, на ветру, при басовито гудящих в небе самолетах. Забыл обо всем. Даже о песне. Она жила где-то рядом своей жизнью, он жил своей — убыстренной невероятно, густо спрессованной по времени, такой непоследовательной. Вдруг Калерия Силовна привиделась — Лера, женщина, которую встретил в доме Лотохина. Глаза у нее пытливые, грустные, все время что-то ищут, чего-то выспрашивают… И тут же Паня — веселая, смеющаяся. Все в ней ликует: и глаза, и прохладно-белые зубы, и шевелящиеся под ветром светло-льняные волосы, и загорелые руки с огрубевшими, припухлыми от работы пальцами, даже рыжеватые веснушки на смешно сморщенном прямом носу… Мать Настя всплыла в памяти. Подпирая щеку рукой, покачивая головой, что-то тихо говорит. Но он не разбирает что. Напрягает слух, вглядывается в ее еле шевелящиеся сухие, потрескавшиеся губы — и все напрасно… Вдруг вихрем налетает на него Поля, его «невеста». Подхватив Антона под мышки, кружит вокруг себя долго и с такой быстротой, что уши начинает холодить. Уехала она тогда в Киев на курсы птичниц, а вернулась, годы спустя, в военной форме, с орденами и высоким званием Героя. Была она уже не прежней Полей, не Полиной Дудник, а военным человеком по имени Полина Денисовна Осипенко. Своей строгой значимостью она как бы отстраняла его в сторону. Как радовался за нее Антон, как ликовала тогда вся Новоспасовка!.. А Полина беседовала со всеми наравне, не видя Антона, не замечая его ловящих одиноких очей. И туманилось все вокруг, туманилось, как стекла в сырую погоду.

Антон не мог понять, почему же при словах-просьбе «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат» в его памяти возникли не военные баталии и не солдаты, а женщины, которых он давно знал — или пусть только однажды видел, — их глаза, умудренные горем, их руки, много трудившиеся, их лица: то приветливые, радостные, то хмурые, недовольные, но всегда прекрасные.

А вот и каменная баба у околицы. Строгая, загадочная, вечная. Поверилось Антону, что в жизни она была иной — верткой, смешливой. Что же ее так окаменило? И почему она, далекая, тяжелая, обожествленная, становится в ряд с теми, кого он знал и знает в реальности? Когда был в отпуске, глядя на памятник Полине Осипенко, почему-то подумал: «каменная баба». Тогда ужаснулся было такой мысли, мысль показалась несуразной. Теперь думается по-иному. Что же произошло, что изменилось? Может быть, в том строгом божище, что стоит у шляха, в той окаменелой женщине — все они, женщины, слились воедино. Может быть, то их общая судьба, памятник и горю ихнему, и величию?..

19

Бурый закат не предвещал ничего доброго. Воровски набегая бог весть откуда, мутновато-синие облачка затмевали выстуженное за день и вместе с тем покрупневшее солнце. Порою малые тучки прикипали на время к солнцу, сидя на нем, словно бельмо на глазу. И над морем веяло неуютом. Смутное беспокойство глухо роптало в покатых валах, которые исподволь росли, крепчали, грозили разразиться настоящим штормом. Похолодевший ветер кидался на берег с жадным буйством. Он подхватывал пыль и прошлогодние палые листья, вздымал их в воздух, крутил пока еще безобидные смерчи, дурно завывал в проводах антенн.

В полночь шторм разыгрался по-настоящему. Огромные валы набегали со стороны темного моря. Вставая на дыбки, они стукали всей своей массой в стенку, ограждавшую гавань. Их удары были похожи на разрывы тяжелых снарядов. Глухо стонала каменная стена, вздрагивая при каждом ударе. Ее дрожь отдавалась на берегу, в рыбацких домишках, позванивавших стеклами окон.

Надежно укрытые, по-штормовому ошвартованные катера также пришли в беспокойство. Точно кони, напуганные грозой, они заходили на зыби, подергивая тросы-поводья, удерживавшие их у стенок. Глухо поскрипывая деревянными бортами, словно всхрапывая, они сильно прижимались боками к привальному брусу причала, в лепешки раздавливая старые размокшие кранцы.

Шторм гулял по широкой полосе юго-восточного побережья, по линии Мемель — Раушен — Пиллау, вдоль косы Фриш-Нерунг. В ярости он стучал камнями, подмывал корни сосен, выносил далеко на сушу рыбацкие суденышки, заваливая их набок, оставляя на песке, откатываясь на исходные позиции. Тяжелый от сырости ветер бил по прибрежным соснам. Упругие стволы звенели от ударов, покачивались. Некоторые деревья, не устояв под напором, валились наземь, обнажая корни, иные, сухо стреляя стволами, переламывались пополам.

После шторма берег бывает похожим на город, освобожденный войсками после долгого и упорного боя; тишина и следы разрушения.

25 апреля наши части заняли город Пиллау — крупную военно-морскую базу. Удар был внезапным и по-штормовому сильным. С моря подошли катера и плавучие батареи. С суши ударили армейские орудия, пушки балтийской железнодорожной артиллерии. Город был взят. Но на косе Фриш-Нерунг, которую отделяет от города пролив Зеетиф, на длинной узкой полосе суши укрывалось множество германского войска. Требовалось окружить его, преградить путь к отходу, прижать огнем, вынудить к сдаче или истребить, если не примет условий. Было решено высаживать два десанта: один с моря, то есть с западной стороны, другой, встречный, — с востока, со стороны лагуны. Двумя ножами должны сойтись десанты, отсекая немцам путь к отступлению. Точкой, в которой должны сходиться лезвия ножей, была намечена рыбацкая деревня Вальдхале. Собрано все, что могло пойти в дело: баркасы, буксиры, малые тральщики. И конечно, для артиллерийской поддержки — бронекатера, а для стремительной внезапности — торпедные катера, лихое морское войско, или, лучше сказать, легкая кавалерия.

Близко к полуночи катера Богорая вместе с другими отрядами, тяжело груженные десантом, вышли в море. Одновременно с их выходом поплыли на косу самолеты. Бомбами были перемолочены обширные поля. После по тем же квадратам ударила артиллерия; дуэтом запели флотские и армейские батареи. Богорай, как и во всех последних операциях, стоял на боевой рубке. Чтобы быть свободным в движениях, прихватил себя к мачте широким ремнем, который носил поверх реглана и на котором болталась черная кобура с наганом. Таким образом, его руки были вольными. Антону не по душе была эта лихость, не одобрял он действий командира.

Отряд выстроился фронтом. Вот катер из соседней четверки вырвался вперед, круто развернувшись, пронесся вдоль береговой полосы, поставил густую дымовую стену. Из-за стены, слившейся с предрассветным, встающим вверх от воды туманом, из-за стены, похожей на поднявшееся на дыбки море, один за другим вылетали катера. Ловко уклоняясь от разрывов, они подходили к берегу, резко стопорили ход, чуть не достигая носами суши, выбрасывали десант.

— Попроворней, славяне! Немец очухивается. Пулеметы точно горохом сыплют.

Матросы — бойцы десанта, — отталкиваясь сапогами от палубы, кидались в воду. Они заполнили плотным черным гуртом отмель, на ходу строча из автоматов, торопились на сушу.

— Полный назад! — скомандовал Богорай, разгоряченный удачной высадкой. — Баляба, что завозился?

— На мели сижу!

— Что?! Да я тебя заставлю нести катер на руках!

— Попробую раскачаться.

То включая полные обороты, то резко стопоря машину, Антон рывками пытался снять катер с мели, но сняться не удавалось. Разорвавшийся за кормой снаряд снес руль, прогнул лопасти винтов. Богорай приказал соседу подойти поближе.

— Заводи буксирные тросы!

Когда тросы были заведены, буксирующее судно напряглось всей мощью, взбило высокую пену за кормой. Трос вытянулся, угрожающе поскрипывая. Хлебнувший пробоинами воды и отяжелевший от этого, катер засел на мели прочно, сдвинуться с места не мог.

— Командир, иди за остальной частью десанта, а я тут сам управлюсь! — попросил Антон.

— Гляди у меня! — Богорай показал Балябе кулак. Он понимал, что командир катера не виноват, с каждым могло такое случиться, и все же не удержался, чтобы не пригрозить: — Я с тобою поговорю после! Держись, смотаемся мигом!..

Катера, звено за звеном, легко удалились в сереющую темноту моря.

— Каро, что будем делать?

— Своим ходом нельзя: поломаем винты совсем.

— Петруня?

— Подождем, пока подойдут наши.

— Нет, это не война! — запротестовало все в Антоне. Он посмотрел на высотку, откуда строчил пулемет, на черные фигурки морских пехотинцев, залегших разреженно перед высоткой, — Там война, понял? Снимай пулемет! — неожиданно резко приказал Бахмуту.

— Да ты что?

— Снимай зараз!.. Каро, зови наверх мотористов. За мной!..

Антон первым прыгнул за борт и, не оглядываясь назад, побежал в сторону высоты. Он верил, что и Каро, и Петруня, и мотористы последуют за ним тотчас. Может, только пулемет их задержит. Но это не надолго. Он бежал во весь рост, стреляя бесприцельно. Понимал, что с такого расстояния никого не поразит, но что подбодрит залегших матросов — это уж точно. Так и случилось. То ли отряд посчитал, что пришло подкрепление, то ли еще что произошло, только моряки поднялись дружно и, не дав Балябе опередить себя, кинулись вперед на укрепившихся за бруствером немцев, заняли ближние траншеи. Петруня Бахмут подоспел вовремя. Он с двумя мотористами установил пулемет и начал ловко отсекать цепи опомнившегося, яростно наседавшего противника. Каро Азатьян хватал Антона за рукав кителя:

— У меня нету пистолета. Дай мне пистолет!

Антон оттолкнул его озлобленно, заорал во всю мочь:

— Возьми у раненых, тюха!.. Пригнись, паразит, башку снесут!

Азатьян, наклоняясь низко, едва не падая, метнулся по траншее.

Немецкая пехота наседала ожесточенно. Ей приказано было сбросить высадившийся отряд в море. Шла напролом, ясно понимая, что за первой волной десанта последует вторая, а там, может, и третья, — тогда уж косу не удержать.

Десант редел. В короткие передышки между схватками Антон поглядывал на море, уже подсвеченное предутренним светом, спокойное, гладкое, будто покрытое фольгою.

Немецкие пулеметы и минометы ударили не по занятой матросами траншее, а дальше, через их головы, целясь в море. Там показались катера. Они подходили близко, проворно освобождаясь от бойцов-десантников. Антон заметил Богорая. Тот, как всегда, стоял на рубке катера, но показывал рукой почему-то не в сторону берега, где велась высадка, а в сторону моря. Через какое-то время там, куда он показывал, послышался шум моторов, затем четко обозначились немецкие сторожевые катера. Противник выручал своих. Он решил ударить по прижатым к берегу торпедникам, но наши успели отойти мористее. Зацокотали пулеметы, ударили пушки бронекатеров. Бой был коротким. С единственной, но очень дорогой для торпедников потерей.

Пораженный крупнокалиберной пулей, Богорай еще долго стоял у мачты, к которой был пристегнут ремнем. Затем ноги его ослабли, подломились. Он враз обмяк телом, присел пониже, откинулся назад, перевесив голову на сторону. Глаза его были открыты. Они безучастно глядели в небо, расчерченное едва уловимыми охрово-карминными полосами близкого восхода. Из-под усов его пробивалась темная до черноты струйка крови.

20

Карту Богорая знали в отряде все — и штурман, и командиры катеров, и боцманы, и радисты, и мотористы. Пожалуй, не только отряд, но и многие в бригаде были наслышаны о его карте. Перед каждой операцией он раскидывал ее где придется, где в этом возникала необходимость, и показывал, объяснял, просил запомнить. Показывал ее и учил по ней не только командиров катеров, а всех в отряде. Казалось бы, зачем она мотористу, который все время внизу, в своем отсеке сидит, не видя ни моря, ни берега. Но Богорай, бывало, соберет мотористов, покажет, из какой точки — вот она — выходили, куда и каким путем следовали. На замечание, что им, «кротам слепым», все равно, куда идти, лишь бы машина крутилась, Богорай отвечал:

— Ошибка! Представьте, ударил снаряд или полоснула очередь пулемета. Всех, кто наверху, смело за борт. Что тогда? — Он делал паузу, обводя матросов взглядом. — Поняли теперь, зачем каждому надо знать карту? Любой должен встать за штурвал и вести катер не вслепую, а твердо иная, где он и куда идет. Так?

Все молча соглашались.

Карта Богорая, складываясь ввосьмеро, как раз входила в его полевую сумку. Карта потертая, заношенная, но дорогая. Считай, всю войну прошла, верно служа командиру. В ее квадрате — вся Балтика. И не только водная поверхность обозначена, но и значительная часть прилегающей к ней суши. Справа, вверху, с восточной стороны, почти у самой каемки, на карте помечен Ленинград с его синими прожилками рек, каналов, с темно-коричневыми квадратиками, угольничками и кружочками районов и островов. В самом низу, слева, тоже у каемки, отступая на некоторое расстояние от моря в глубь суши, темнел Берлин. Он был похож на паука с его расходящимися в разные стороны дорогами: железными, водными, шоссейными. Богорай, случалось, высказывал свое желание вслух:

— Неплохо бы там побывать, а, матросы?

Если кто спрашивал недоверчиво, как, мол, туда попадешь, Богорай, словно подстегнутый чужим сомнением, оживлялся:

— Смотри, голова два уха, следи внимательно. — Тупым концом карандаша проводил невидимую линию к устью Одера, туда, где густо лепятся базы, порты, города, — такие, как Кольберг, Штральзунд, Свинемюнде, Штеттин. Спускался по карте вниз, точнее говоря, поднимался вверх по течению реки Одер, до самого канала Гогенцоллерн. Шел на запад по каналу, а достигнув реки Шпрее, перекладывал рули влево — врывался в Берлин. — А?!

— Здорово!

— Здесь бы собственноручно поставить точку! — подводил итог Богорай, поглаживая карту.

Поле карты испещрено пометками: переходы, стычки, места выбросок десантов, места потопления вражеских кораблей — все здесь помечено. Острова Эзель и Даго, полуостров Ханко, порты Таллин и Палдиски. Острова Финского залива тоже испещрены, особенно Сескар и Левенсаари. Финские шхеры, где ставились мины, где топились транспорты, тоже отмечены. Синие линии достают до Кронштадта, Ораниенбаума, Ленинграда. Затем стрелами указано обратное движение: Лужская и Копорская губы, остров Нарген, что у Таллина, острова Моонзундского архипелага. Ниже — Мемель, Либава, Данциг, Пиллау… Только коса Фриш-Нерунг осталась непомеченной, не успел пометить.

Карта Богорая перешла к Антону Балябе. Командир дивизиона передал ему и планшетку, в которой ее носил прежний хозяин.

Антон раскидывал карту в одиночестве, подолгу вглядывался в дорогие пометки, различал числа, количество потопленных судов, их тоннаж, вспоминал, как все это происходило, и в ушах его, вернее, в наушниках, звучал резкий до щекотки голос командира отряда:

— Баляба, в кровяную печенку… что ты рыскаешь? Держи прямо по курсу!

— Обхожу взрывы!

— Пусть они тебя обходят. Иди на сближение по прямой. И чтобы без промаха! За каждую пустую торпеду буду снимать голову!!

— Голов не хватит!

— Я добавлю!

Командир шумел, грозил, но Антону тепло, радостно становилось от его слов. Антон понимал, что они не по злобе говорятся. Часто бывает так, что доброе чувство скрывается под нарочитой грубостью. Как не хватает теперь богораевской брани, как тоскливо без нее на переходе. «Эх, командир, командир, как же ты так, а?..» — сверлила Антона беспрестанная мысль, и он чувствовал себя виноватым. Думалось, если бы не застрял тогда на мели — все бы обернулось по-другому… Антон тронул рукой планшетку, висевшую у левого бедра, мысленно видел все поле карты. Он хорошо знал желание Богорая. Ему жгла глаза жирная линия, прочерченная красным карандашом, линия, уходящая в гирло Одера, стремящаяся против течения вверх до канала, а там и до немецкой столицы. Антон надеялся, что таким и будет путь отряда. Но война повернула все по-своему. На Берлин пошли катера днепровцев.

Отряд Богорая уже близок был к цели. Он побывал в Свинемюнде, зашел в Штеттин. Казалось, до Берлина рукой подать. Но радио объявило о взятии нашими войсками рейхстага, о начавшейся массовой капитуляции берлинского гарнизона. Катерники поняли, что их помощь там уже не потребуется.

Катера держали путь на остров Борнхольм. Они вышли с Кольберга, отягченные десантом. Кормы низко сидели в воде. Бойцы морской пехоты, закутавшись в пестрые маскхалаты, тесно прижимались друг к другу, прятали лица от встречного ветра, сидели плотными рядами, опустив ноги в желоба торпедных аппаратов.

Катера шли открытым морем. Последний бросок, последний удар. Каким он выдастся: легким или кровавым? Для многих война уже позади, но для катерников и десантников она еще прячется на Борнхольме, датском острове, запирающем выход из Балтийского в Северное море. Там, на острове, орудия и пулеметы, там многотысячное войско. Как оно себя поведет? Добро, хоть свои самолеты над головою, спокойней себя чувствуешь, замечая в небе их серебристые крестики.

Истребители обнаружили немецкий караван, сообщили координаты на катера. Командир дивизиона задал новый курс, повел катера в атаку. Антону подумалось: «Ударю за Богорая!» Пристыл к штурвалу, глядя через ветровой прозрачный козырек рубки туда, вперед, где в сером отдалении вырисовывались над водой немецкие транспорты.

Но атака не состоялась. Караван, выбросив белые флаги, попросил пощады. Антон, круто переложив руль, прошелся вдоль высоченного борта немецкого судна, ругнулся в сердцах: «Гадство, такой замах пропал! — Тут же подумал: — А что, если, не замечая знаков, выброшенных на фалах головного катера, не слыша команды, выпустить все-таки штуку, отвести душу, а?!»

— Петруня, саданем?

— Лежачего не бьют. А то бы саданули!

— Беда как чешутся руки! — Про себя подумал: «Привык, видимо, за войну к дракам. Инерция! Чуть где увидел цель — так тебя и тянет на нее».

Командир дивизиона выделил катер, приказал ему отвести пленный караван обратным курсом в Кольберг. Развернулись, подымили отвоевавшиеся германцы, следуя за маленьким суденышком. Было странно видеть, как один-единственный катер ведет за собой огромный караван. Не верилось в такое чудо. В самом деле, немецкие ли корабли, немецкое ли на них воинство?

Вот как обернулось!

Остатки тумана медленно откатывались в западную сторону. Когда торпедные катера подошли к столице острова городу Рённе, начало проглядывать солнце. Каро Азатьян оживленно замахал руками, показывая в разные стороны: и на рыбачьи суда, густо набившиеся в гавани, и на невысокие домишки города. Было непонятно, что его привело в такое возбуждение. Может, флаги? Ярко-алые с белым крестом, они тюльпанами пламенели на скупом солнце. Датские флаги. Их столько вокруг — пестрит в глазах. Ярко светятся красные черепичные крыши городка. Тишина. Ни орудия, ни пулеметы, ни автоматы — ничто не заговорило. Молчат, отвоевались вояки. Как и на судах каравана, поднимают руки, выбрасывают на всех реях белые флаги.

Петруня показывает на гору:

— Гляди, мичман, гляди!

Антон тоже удивился, заметив на возвышенности толпы безоружных военных. Сердце радостно заходило. Крикнул боцману ошалело, нисколько не сдерживая себя, совсем по-богораевски:

— Все, Петруня, отвоевались!.. В бога отца, сына и святого духа — аминь!.. Тут ей и могила!

21

Балтику можно уподобить стеклянной колбе песочных часов. Война было заполнила ее северо-восточную половину до самого края, до Ленинграда. После песочные часы перевернули. Все пошло в обратном направлении.

Балтика чиста. Война, нашедшая свое останнее убежище на Борнхольме, сложила оружие.

Катер «Д-3» оставлен на рейде, чтобы замкнуть выход в море. Остальные корабли подошли к стенке порта, где их уже ожидали местные власти. Толстый, круглолицый, с седоватым ежиком волос датчанин — мэр города Рённе — приветствовал приход русских, помахивал вскинутыми руками, прижимал их к груди. Уполномоченный военного коменданта острова, поджарый немец, был сдержанней. Холодно, неохотно откозыряв командиру дивизиона торпедных катеров, сообщил, что гарнизон, не считая целесообразным дальнейшее сопротивление, складывает оружие. Спросил, какие будут распоряжения. Командир дивизиона приказал вызвать на пирс коменданта острова, которого необходимо отправить в Кольберг и передать в руки командования. Личному составу катеров и десанта дано распоряжение осмотреть порт, город и остров, учесть трофеи и пленных. Действовать в согласии с датскими властями.

Оставив на катере Каро Азатьяна, Антон Баляба взял с собой Петруню и направился в сторону широких барж, густо стеснившихся в дальнем углу гавани.

Но по пути Петруня запротестовал:

— Сначала поглядим на город, хотя бы вполглаза, тогда уж!.. На кой тебе снились те баржи?

— Надо проверить, чем набиты.

— Успеем. Никуда не убегут.

Они поднялись на возвышенность, прошагали в сторону городка. Навстречу им по бетонной дороге двигалась беспорядочная толпа в полосато-серых арестантских одеждах. Обессиленные люди брели понуро, устало. Их изможденные лица, их руки были сизы и костисты, провалы глаз пугающе темны. Антона обдало холодом. Люди брели, поглядывая безучастно по сторонам. Их водянисто-незрячие глаза голодно поблескивали. Неимоверно сильно выпирали острые кадыки на тонких шеях, натягивая втугую бледную до желтого оттенка кожу. Они были обуты в опорки на деревянной подошве. Потому над дорогой стоял плотный глуховато-деревянный шум. Антон вглядывался в лагерников — все казались на одно лицо. На обочинах и тротуарах пестрая толпа датчан — веселый, возбужденный народ; а посредине дороги, по бетонному ее руслу — молчаливый, скорбный поток. Антону сделалось невмоготу. Не мог понять, почему они так немы, почему не радуются освобождению, почему так замкнуты и строги их лица? Неужели не понимают, что пришла воля? Эти люди чем-то напоминали ему Коноплю… А может, они запуганы фашистскими функционерами, ежечасно твердившими о мести, которая их ожидает на родине за плен?.. Вдруг почувствовал, как убывает в нем та ликующая теплота, которую испытывал при подходе к острову, та радость победы, которая только что заполняла его всего, делала мир славным и открытым. Холодом повеяло от толпы и, как ему показалось, трупным запахом.

Он увидел Лотохина и сразу узнал его, но почему-то не кинулся навстречу, не сказал того, что когда-то готовился сказать. Он всегда верил, что встреча должна произойти, что не погиб командир, что где-то он существует и их дороги еще скрестятся.

И вот скрестились.

Лотохин шел горбясь, тяжело переставляя ноги. В нем трудно было узнать бывшего командира эсминца «С», но Антон признал. Враз, безошибочно. Скорее почувствовал, чем распознал по внешнему сходству. Сходство пропало. Вот только борода. Но и она не прежняя. Не та темная, с каштановым отливом, холеная, пышная. А совсем иная. Она была седой — белой до синевы, посекшейся, поределой, жалко кустящейся. Голова Лотохина, высоко посаженная на узкой шее, вяло клонилась на сторону. Иссиня-серыми были его длинные, с широкими, по-мужицки тяжелыми жилистыми кистями руки, мертво повисшие вдоль тела.

Антон долго шел рядом, почему-то не решаясь остановить Лотохина. Может, боялся ошибиться? Нет, он был твердо уверен, что перед ним Лотохин, командир эскадренного миноносца «С» — красавца корабля, на котором начал свою службу Баляба, корабля, который запомнился Антону на всю жизнь, потому что был его первым флотским домом, его первой, пусть и не совсем удачной, не совсем доброй любовью.

Он тронул Лотохина за рукав полосатой куртки, попридержал. Вячеслав Семенович повернул голову, приподнимая ее с трудом, искоса посмотрел выцветшими глазами на Балябу. Вскинув на лоб мучнисто-белые брови, наморщив лоб, избороздя его темными полосами складок, спросил:

— Вы?

— Я, — кивнул Антон, чувствуя в чем-то свою вину.

— Какими судьбами?

— На катерах.

— Невероятно!.. — Оглядел Антона, еле заметно оживляясь. — Мичман?

— Да, — чувствуя неловкость, признался Антон.

— Должность?

— Катером командую.

— Невероятно!.. Впрочем, я в вас всегда верил. — Промокнув рукавом куртки блеклые подрагивающие губы, на которые так незнакомо Антону натекала слюна, спросил: — Всю войну прошли?

Антон развел руками:

— Как видите…

— Невероятно!

И потух человек. Его мир вроде бы снова захлопнул створки.

Баляба поинтересовался:

— Куда вас ведут?

— На баржи. — Лотохин, не приподнимая лица, говорил тихо, безучастно. — Работаем в карьерах, живем на баржах. Со Штеттина нас прибуксировали недавно. Хотели перегнать дальше, в Норвегию, но, видимо, опоздали. Не так ли?

— Все, — согласился Антон, — теперь по домам. — Надеялся обрадовать этим своего бывшего командира, подбодрить, но тот равнодушно махнул рукой. Его жест снова напомнил Антону Коноплю. «Да что они в самом деле!» — воскликнул про себя. Кивнув на взгорок, густо зеленеющий травой, предложил: — Посидим?

— Нельзя, перекличка, — возразил Лотохин.

— Конец. Там наши матросы уже наводят свой порядок!

— Если так…

Лотохин, вслед за Антоном, поднялся на невысокий взлобок, присел рядом. Отсюда хорошо были видны и город, и территория порта, густо ощетинившаяся мачтами рыболовецких судов. Город выглядел чисто, нетронуто. Война прокатилась стороной, совсем его не задевая.

Баляба пожевал кисловатый стебелек кашки, чвыркнул сквозь зубы зеленовато-мутной слюной — получилось совсем как в детстве. Покосился на Лотохина, признался:

— Верил, что увижу, — и увидел. Человека не так-то легко убить.

— Все же убили.

Антону опять сделалось не по себе. Не хотелось соглашаться, что в прошлом такой стойкий человек, жизнелюб, твердый характером, ясный умом, мог разувериться во всем. Он попытался вернуть Лотохина туда, в сорок первый, на корабль, к его людям. Рассказал о Гасане и Додонове, о ребятах, державших оборону острова, но Лотохин был далеко от всего и от всех.

На вопрос Антона, как же произошло, что он оказался в плену, Вячеслав Семенович выдавил из себя:

— Не помню. Вероятно, контузило при взрыве. Подобрали без сознания. Так, скорее всего, и случилось… Да не все ли равно как?

— Наших не видели никого?

— Двоих матросов встречал в лагере. Позже потерялись. — Помолчал немного, оживился, что-то вспоминая: — Знаете, о чем я больше всего жалел все это время?.. Зачем отпустил катера охраны!

Балябе живо вспомнился пирс на Эзеле, баржа с авиабомбами, адмирал на пирсе и его разговор с Гасановым: «Почему отпустили катера?» — «Шторм надвигался. Пожалели». — «Дорого платим за науку!..» Значит, Лотохин понимал свой промах, значит, пришел к тому же выводу? Конечно, казнил себя, считая виновным в гибели корабля, в гибели людей. Просто бы плен — это одно. А если еще и сознание вины перед судьбами других — двойная тяжесть. Как тут не сломаться. Антону стало бесконечно жаль этого человека. Захотелось чем-то помочь, поддержать. Но чем и как?

— Ходил я на Восьмую линию… — нерешительно начал Антон.

Лотохин вскинулся. Показалось, у него даже скулы побурели от прихлынувшей крови.

— Да-да? — перебирая дрожащими пальцами редкие застежки полосатой куртки, поторопил его Вячеслав Семенович.

— Отца вашего, Семена Афанасьевича, нет в живых…

Какой-то неопределенный звук, глухо булькнув, застрял в горле Лотохина.

— Бомба угодила в заводоуправление…

Лотохин задышал сипло, нетерпеливо заглядывая в глаза Антона.

— Наталья Ильинична, мать ваша, померла от голода… Жену вашу видел.

— Как?.. Вы что говорите?! — Он попытался привстать, упираясь руками в травянистый бугор.

— Калерия Силовна была дома. Мы с ребятами ей гостинец собрали.

— Лера?!

— Во-во! Так и назвалась.

— Как она там оказалась? Почему?! — Похоже было, Лотохин тянется, чтобы схватить Антона за петельки. — Невероятно!..

— Посидели, поговорили. Чаем хотела угостить, да я отказался — некогда было. Я ей о вас начал рассказывать, а она мне похоронку достала. Все спрашивала: бывает ли, что потом находятся? Конечно, бывает, успокаивал я ее, сколько угодно. Сказала: буду ждать.

— Ждать? Может ли это быть?!

Он встал на подрагивающие ноги. Беспомощно елозя по груди широкими ладонями, не прощаясь, заторопился, почти побежал к баржам.

Антон, глядя ему вслед, повторил про себя: «Человека убить не так-то легко». Живо вспомнил свой дом, Паню, отца Охрима, бабушку Оляну. Старался вызвать в памяти облик матери, но не мог. Недоумевал: почему же? Возможно, потому, что сильно этого хотел и чрезмерное напряжение туманило голову, возможно, потому, что матери уже не было на земле. Видимо, причина в последнем. Живые — вот они, все будто перед глазами, а мертвые — за непроглядным пределом.

Тоска сдавила дыхание, медленным продолжительным уколом вошла в сердце. Усилием воли стряхнул оцепенение, внутренне заторопился. Поверил: теперь все — конец смертям, конец скитаниям. Он вернется в Пиллау, оттуда — прямая дорога домой, возвращение в родную слободу. Ни о чем ином думать уже не мог.

1970—1972

ПОТАЕННОЕ СУДНО

Доля первая

СЛОБОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Антон Баляба, насупив густые, тяжелые брови, уселся под навесом крытого тока на ворохе пшеницы. Набирая в горсти зерно, пропускал его сквозь почерневшие от пыли и мазута пальцы, пытаясь успокоиться. С недобрым сердцем пришел он сюда, на совещание, оставив свой комбайн на дальней делянке. «Хлеба осыпаются, а они тут балачки затевают!» — злился Антон, искоса поглядывая на председателя колхоза Диброву, стоящего в стороне.

Диброва решительно одернул гимнастерку черного сукна, расправил складки под широким армейским ремнем, подтянул голенища хромовых запыленных сапог, шагнул под навес.

— Все собрались?

— Кажись, все, — ответили ему неуверенно.

От летней бригадной кухни принесен сюда грубосколоченный стол с ножками накрест. К столу придвинута скамья. На ней разместились трое: председатель Диброва, бригадир Погребняк и приехавший из области Волноваха. Его здесь все знают — до войны был секретарем райкома. Волноваха заметно изменился с того времени: похудел, ссутулился, на лице резче проступили частые оспины.

Для Антона он выглядел почужело. И еще Антону показалось, что неуверенней всех держался бригадир полеводческой бригады Погребняк. Диброва и Волноваха сидели у стола хозяевами, Погребняк же и плечи опустил, и очи. Придавил на колене картуз, ногтем большого пальца копался в расщелине столешницы.

Утопая ногами в сухо шелестящем текучем зерне, взбирались на ворох артельцы. Наконец они уселись густым разномастным гуртом, растолкав ворох тяжестью тел. Гора зерна, низко оседая, расползалась по сторонам, вышла из-под тени навеса. Антону жаль разбитого в блин вороха, потому он недовольно кривился, слепо прищуривая глаза.

Открыв совещание, Диброва дал первое слово важному гостю. Волноваха поднялся, уперевшись кулаками в стол, начал с преувеличенным запалом (так показалось некоторым, в том числе и Антону) говорить о том, что бывшие наши союзники по великой войне повели против нас новую войну — холодную, стараются окружить страну своими блоками и военными базами. Волноваха провел тяжелой пятерней по низкому ежику седых волос, словно изгоняя проступившую от волнения ознобную изморозь, сказал об атомной и водородной бомбе. Вспомнил трагедию двух японских городов.

Слушавшим не хотелось верить ни в какие взрывы, ни в какие облучения, потому что это совсем не вязалось с тем, что виделось рядом. Шуршащее под пальцами твердое зерно, вихорки пыли, схватывающиеся столбиками и уносящиеся вдоль по недавно накатанной полевой дороге, тронутые ранней желтизной клены лесополосы, разогретое железо плугов и машин, частое пофыркивание лошадей у бригадного корыта, позвякивание цепей, которыми лошади привязаны…

Волноваха говорил о том, что и в Европе, и в Азии растет число дружественных нам стран.

Антону хотелось поспорить сегодня с Дибровой, высказать ему прилюдно все, да Волноваха помешал. Показались Антону свои претензии к председателю мелкими и ничтожными по сравнению с тем, что происходит в мире. Ну чего стоят те, оставшиеся под снегом подсолнухи или заживо припаханная кукуруза, которые в прошлую осень были приписаны к убранным? Мало ли что случается. Диброва тоже не мед ложкой хлебает, ему тоже хоть разорвись: и райком требует, и обком торопит. Планы жмут его так, что, видать, скоро кровяные рубцы на вые покажутся. И удивился Антон, как легко сейчас прощалось им все то, что минуту назад казалось непростительным.

— Еще поглядим, кто кого окружает, — продолжал Волноваха, — империалисты нас или мы их! Считайте… — по пальцам начал перечислять страны народной демократии. Вот нас сколько!

Люди были уверены, что Волноваха затем и приехал на стан, чтобы сообщить о такой победе. Но это, как выяснилось, только первая половина разговора. Вторая же, не менее, если не более важная, состояла в следующем: что может дать колхоз государству сегодня, сейчас? Какие надо приложить усилия, чтобы добиться успехов на хлебном фронте?

И снова Антоновы мелочи покрупнели, приобрели значительный смысл, толкнули его на решительный шаг. Он резко поднялся, поехал ногами по сыпучему вороху, зажимая в обеих руках по горсти зерна. Начал безо всякого перехода, безо всякой подготовки. Потому так странно и никчемно прозвучали упреки:

— А мы шо робимо? Губим добро!

— Объясните! — потребовал Волноваха.

— Гоним зерно в солому. Комбайн никудышный. При таком урожае он не тянет. Понятно?

— А вы пояснее!..

— Ясней ясного. Барабан не вымолачивает, не справляется с важким колосом. Не выносит обильную нагрузку. Стонет, ломается.

— В чем же дело? — торопил Волноваха.

— Помедленней надо гнать комбайн!

— Ну?!

— Толкают в спину: давай швидче, темпы, темпы! А при чем же хлеб? Он не виноватый! — Антон поднял руки, разжал их — сквозь пальцы потекли струйки зерна.

Волноваха вскинул на лоб кустистые брови, нисколько не тронутые сединой, повернулся всем корпусом к Диброве.

— Матрос-анархист! Привередничает. Все ему не так, все не то, — ответил Диброва Волновахе, хотя где-то глубоко в душе понимал, что Баляба бьет в точку и что это не дело — часть зерна упускать в солому. Но понимал и то, что нужны темпы, нужны сжатые сроки, ведь скоро осень. Не будешь торопиться — вдвое больше потеряешь.

Баляба в нем вызывал острую неприязнь. Может быть, именно потому, что притрагивался к самому больному месту. Обернувшись ко всем, Диброва укорил Балябу:

— Как же другие работают? День сквозь день в степу — и не плачут!

— Ты не крывуляй, Диброва! Я тебя пытаю за потраву да за потерю! — Антон со злостью кинул себе под ноги остатки зерна.

— Без потерь не обойтись. В каждом деле уроны. А за то, что баламутишь народ, — ответишь!

— У тебя других слов нет, кроме угроз!

— Не грожу, а предупреждаю!

Дурной хмель накатил на Антона, сбил со спокойного разговора. Хотелось все изложить складно да ладно, чтобы и понятно было, и убедительно. Но получилось не так, все пошло кувырком.

Давно в них копилось — в Балябе и в Диброве — неприязненное чувство друг к другу. Диброва, правду сказать, побаивался смирного на вид моряка, старался при нем держать себя поаккуратнее. Но не всегда ему это удавалось. В отношениях же с другими он мало стеснялся: разговаривал больше криком. Если, вылетая на своей тачанке в поле, замечал где неполадки, пускал в ход матюки. Тут он был мастером искусным, мог утереть нос любому. Кровь ему кидалась в голову, и он уже не различал, кто перед ним, бабы или мужики, — шел, как говорят, напропалую. В райкоме, да и в обкоме многие знали об этом Дибровином грехе, случалось, журили, даже строго предупреждали, но вместе с тем считали Диброву крепким деловым руководителем. Колхоз его ежесезонно ходил в передовых. Верили, Диброва сделает все возможное, с планом справится. Вот и суди его как хочешь!

Баляба — человек тоже не легкого нрава, сам, бывает, срывается, доходит до беспамятства. Но в спокойные часы, поразмыслив, делал вывод, что горячность его и горячность Дибровы — не одно и то же. Он, Баляба, может схлестнуться и с Иваном Дудником, и с Фанасом Евтыховичем, и с Васей Совыня, и еще с многими другими колхозниками. Здесь схватка происходит, что называется, на равных. Но вот когда председатель налетает и, стоя на тачанке, с высоты поносит тебя всяко — этому иная цена. И спрос особый.

— На артельцев ты как смотришь? — продолжал обвинять Баляба.

— Как?

— Словно на крепостных крестьян. Мордуешь их!.. А с бригадирами на разнарядках как разговариваешь? А как называешь членов правления на заседаниях?

— Скажи!

— «Заткнись, остолоп!» — вот как. «Нема ума — пиши калика!», «Сиди, олух царя небесного!» — твои слова, или я брешу?..

— Баляба, Баляба! Призываю. Вы себе позволяете!.. — Волноваха встал, чтобы прервать далеко заходящую схватку между председателем колхоза и комбайнером. — Позволяете…

— Счеты сводит! — вставил Диброва.

— Какие могут быть счеты? — недоуменно спросил Волноваха. В голосе его уже слышалось осуждение в адрес Балябы. — Какие счеты?

— Я отдал новый комбайн другому хлопцу, а Балябу посадил на старый — вот и негодует, герой морей! — последние слова Диброва произнес с издевкой.

— Мое прошлое не трогай — там все в норме. Моря тоже не касайся, салага. Не про тебя оно! Ты на своем месте держись как следует. И народ уважай, не мордуй народ! — Антон обвел всех взглядом, ища поддержки. Но поддержки не нашел. Люди, сами часто высказывавшие между собой те же слова, что и Антон, в сию минуту не поддержали его, видать, не готовы были. Как-то всё неожиданно, всё вдруг. Здесь, под открытым небом, на вольном ветру затеялся вроде бы неуместный, странный спор. Говорили о мире, о солидарности людей — и вдруг схватка между своими. Не подготовлено все, не обдумано. Если бы на общем собрании, да чтобы загодя оповестили, было бы время пошушукаться, обсудить все с соседями, прикинуть силы,) взвесить, куда потянет, — тогда и начинать. А так что ж. Баляба ляпнул — ему море по колено. А ты выткнись, — после греха не оберешься. Если бы знать, что все навалятся, — тогда другой вопрос. Нет, нет, что тут рассуждать — не готов народ.

Антон терял себя, доводил дело до непредвиденного конца.

— Твой комбайн мне не нужен. Подумаешь, милостыню кинул! Я крутил телятам хвосты и буду крутить! Ниякой работой меня не застращаешь.

— Видели, видели, что за колхозник? Да он же летун! — нагнетал дело Диброва. — Ему все равно где. Он и колхоз может бросить!

«Ах, ты вон куда целишь! — вознегодовало все в Антоне. — Хочешь подмять под себя, положить на лопатки. Колхозом пристращал: попробуй, мол, брось — не бросишь. Да и все остальные хороши. Сидят, словно им рты зерном набили, ни слова…»

Антону наяву увиделся его друг Гнат Дымарь. Вспомнил последний разговор с ним. Гнат работает в Бердянске на заводе «Азовкабель», замещает начальника по техническому снабжению. Приглашал: «Приходь до нас. Директором не обещаю, но грузчиком — зачислю. Заработки на высоте. Так что, будь ласка!» Никогда в голову не приходила мысль, чтобы покинуть слободу и перебраться в город. Но сейчас мелькнула. Мозг Антона в данную минуту был до того разгорячен, что в нем и не такое могло родиться.

— Провоцируешь на уход? Добро, провокацию принимаю! Но тебе не сдамся и не попрошу пощады. Если пойду с тобой на мировую, сам себе после наплюю в глаза!

Вот такое сложилось совещание. И понятно, никто его переиначить уже не мог — ни Диброва, ни Волноваха, ни остальные. Разбрызгивая зерно, словно воду, Антон выбрел из вороха, по-будничному спокойно снял по очереди ботинки, вытряхнул из них пшеницу, обулся и пошагал широко, ходко в сторону слободы.

2

Заводской автобус — крытая фанерой полуторка — объезжает слободу, собирая поодиночке своих пассажиров — рабочих. Этот автобус ночует в слободе, так как его водитель Псур тоже слободской житель. С утра пораньше Псур заливает в радиатор ведро кипятку, отогревает двигатель, заводит машину и отправляется в рейс. Вывернувшись из своего проулка, держит путь через Компанейцеву балку, мимо конторы колхоза Чапаева, мимо паровой мельницы. Достигнув магазина, поворачивает влево, поднимается проулком вверх еще на две улицы. Пассажиров подбирает и дробно и купно. То ли у конторы, то ли у мельницы, то ли у поворотного столба.

Псур притормозил машину. Антон, на ходу застегивая молнию теплой флотской куртки, схватился за доску заднего борта и, подпрыгнув, легко влез в кузов. Толкаясь и зубоскаля, хлопцы раздвинулись на сиденье, давая место новому пассажиру, не преминув пошутить:

— Долго же ты от Паниного пупка отлипаешь!

— Видать, медом намазан!

И стеснило фанерную будку от внезапного хохота.

— Заржали, дьяволы косолапые! — пробасил беззлобно Антон. Обратившись к соседу справа, попросил: — Лавро, дай твоего самосаду погреться, а то замерз, аж душа трусится.

— Разве Паня плохо греет? — спросили из-за спины.

Кто-то ответил за Антона:

— Она взяла развод. Теперь ночует на ферме возле телят.

И ненарочно задели самое больное. Антонова жена, Паня, как и Охрим Тарасович, его отец, не признает его ухода из колхоза. Ежевечерний их разговор начинается примерно так:

— Чего бовтаться по грязюке туда-сюда? Двадцать три километра — не близкий свет.

— Обещали комнату дать в заводском доме. Знаешь, сколько на горе строят корпусов? Гнат Дымарь уже получил…

— Не нужен мне твой Гнат, и корпуса твои ни к чему. Чего я туда поеду? Ни садка, ни огорода. Чтобы я за пучком укропа на рынок бегала? Не побегу — хоть зарежь!

Свекор помогает невестке:

— Черте-те что! Был человеком, стал грузчиком. Людям стыдно сказать. Собрались вахлаки, такие же, как и ты, ездиют, что цыгане, шатром напнутые.

Только Юрко радовался отцовскому уходу в город. Скоро он с гордостью сможет объявить всем в школе: «Переезжаем в Бердянск!» В его мальчишеском воображении Бердянск рисовался сказочно прекрасным и богатым миром. Юрко знал, что оттуда ему привезли ботинки, поскрипывающие хромовым скрипом, пальтишко, сладко пахнущее новой материей, кепчонку с твердым лаковым козырьком. И еще слышал Юрко про корабли, про море. Да как же можно не любить Бердянска! И разве стоит менять его на пучок укропу? Сын принял сторону отца. Держась за полу Антонова кителя, просил:

— Па, купишь мне удочку?

Антон бережно накрывал его лохматую головку огромной ладонью, и тотчас все нападки жены и отца становились ничего не стоящими.

Машина-будка покачивается с борта на борт, подпрыгивает на колдобинах. Заполненная живым зыбким грузом, взбирается за Ольгином на гору, надсадно воя. Под уклон идет накатом, при выключенном сцеплении. В тишине раннего утра слышно резиновое лопотание старых шин с наваренными протекторами да глухое поскрипывание деревянных бортов при усадке на ямах. За горбатым мостком снова подъем, но уже более пологий. А там и село Кенгес. Оно остается слева, как бы сползая вниз с пригорка. Дорога же бежит по хребтине бугра, на самом юру, с нее все видно и вперед, и назад, и в стороны: и Новоспасовку, оставшуюся в дымном логу, и обе Петровки — Новую и Старую, сереющие слева у лимана, и Бердянск, вызревающий впереди трубами верхних заводов, и море, вставшее на дыбки, стеклянно тускнеющее при слабых лучах рассвета.

Антон сидит спиной по ходу машины, он видит еле различимый, вытянувшийся с севера на юг лоскут своей слободы, прилепившийся внизу у речки Берды, но мыслями он там, в городе, на заводе. Он знает, что не успеют хлопцы его бригады спрыгнуть с машины, как перед ними вырастет вездесущий техснаб — долговязый, длиннорукий Гнат Дымарь — и почнет торопить с разгрузкой вагонов, поданных к самым складам. День предстоит плотный, без лишних перекуров. Наломаешься с медными или свинцовыми болванками — дышать будет неохота. Некоторые слободские хлопцы и девчата побывали на курсах, стоят теперь у оплеточных или волочильных станков, тянущих проволоку разного сечения. Цехи светлые, чистые, там дело выглядит полегче. Можно бы и Антону податься на обучение, но что-то его покамест не пускает. Жизнь его в последнее время напоминает езду в крытой заводской полуторке: едешь вперед, в город, а смотришь назад, на слободу.

Ему вспоминается первый майский праздник, который он видел после прихода с войны. Все вокруг выглядело светло и значительно, все было ясным и понятным, как божий день. Никакие теперешние сомнения его тогда не одолевали.

…Возле колхозной конторы, точнее, чуток в стороне от нее, у пожарного гаража, над которым возвышается деревянная сторожевая вышка с колоколом, гуртовался народ. Среди разноцветья женских кофт и одноцветья серых мужских сорочек заметным колером — привялой зелени — виднелись гимнастерки бывших фронтовиков. Темно-синий китель Антона Балябы выглядел здесь непривычно. И весь он, Антон Баляба, высокий, крупный, костистый, ходил среди людей, казалось, искал места, но пока не находил.

Его остановили необычным образом. Присадистый мужчина с круглым морщинистым и в то же время моложавым лицом протянул куцепалую руку к его груди, поймал светлую, словно трепыхающаяся рыбка, медаль Ушакова, звонко почмокал языком.

— Оце диковинка! В тутошних местах такой еще не водилось! Гляньте, гляньте! — приглашал окружающих. — Це ж мой дорогой родич Антон Баляба!

И все действительно, будто только теперь, после слов Афанасия Евтыховича, который и в самом деле доводился Антону Балябе родственником — троюродным братом, признали Антона, потянулись к нему, чтобы поздороваться. Антон охотно пожимал руки всем: кого узнавая, кого нет. Да не все ли равно? Все здесь свои, все новоспасовские, как их не приветить!

Афанасий Евтыхович, или просто Фанас, оттеснил остальных. Щурясь от яркого света, широко открывая в улыбке рот, беспорядочно заполненный неровными, с желтоватинкой, зубами, он притягивал Антона за петельки, говорил, обдавая лицо собеседника горьковатым запахом перепрелой фасоли:

— Братуня! — Он называл Антона «братуней» впервые. — Братуня, послухай, яка ж така несправедливость воцарилася во всем белом свете. — Фанас любил говорить с закавыками. — Послухай, у тебя, глянь, сколько цацек понавешано, а у другого…

Антону не по душе пришлось слово «цацки». Нахмурив карниз густых темных бровей, наморщил большой прямой нос, оттолкнул в сторону руку Фанаса.

— Це не игрушки. И ты не дитё, чтобы ими забавляться!..

Фанас Евтыхович, явно не ожидавший такого гнева, поспешил успокоить Антона:

— Тоша, ошибочное выражение. Це я сказал для наглядности агитации. Конешно, понимаю, не цацки, а боевые нагороды, и не зря дадены.

— Я не об этом… — недовольно морщась, перебил его Антон.

— Беспременно не об этом! — согласился Фанас, прилаживаясь поудобнее к характеру Балябы. — Я к тому, Антон Охримович, говорю вам такое, — перешел даже на «вы», — к тому кажу, шо и я мог быть в отличии, как и прочие видные люди слободы, но доля ко мне повернулась несправедливым боком. Ясно вам, Антон Охримович, чи не дуже? — Фанас Евтыхович сверкнул глазом, и Антону показалось, что глаз увлажнен слезою. Оно так и было на самом деле. Чуть перегодя, дав ей устояться до заметной полноты, Фанас смахнул каплю-слезу. — Дак о чем, пак, я говорю, Тоша, братуня мой любый? — Фанас Евтыхович успел уловить перемену в настроении Антона в свою пользу. Это дало ему право снова перейти на «ты» и атаковать своего слушателя, вызывать в нем сочувствие, добиваться расположения к себе, вплоть до полного доверия. — Мог бы, да не стал. А почему не стал? — повысил голос до угрожающих тонов. — А потому, отвечаю, что оброс семьей, як свинья репьяхами. Сколько их у меня? — спросил о детях. — Считай! Га, пальцев не хватит. Хоть скидывай чоботы да считай по пальцам ног. — В этом месте улыбнулся слегка, зыркнув наискосок в сторону остальных слушателей. — Только неудобно разуваться при народе: жинка портянки погано постирала, бо некогда мужа обхаживать — детишек вон целая орава! И заметь себе, братуня, все пацаны, паца́нок нема. Все хлопцы, солдаты, понял? — Переполненный неожиданной, только сейчас понятой гордостью из-за того, что у него в семье рождаются мужики, а не бабы, он поддернул брюки, сбил на затылок собачью шапку. — Соседки покашливают, намекая: заглянул бы на часок до нашего двора, а то у нас все дочки да дочки луплятся.

— Афоня не промах, — вставили со стороны, — герой!

— Чув, братуня, шо кажуть люди?.. Действительно, меня с Полькой брали в эту, как ее, в летную школу. — Он говорил о Полине Осипенко. — Ага, ей-бо, не брешу! Нас же Диброва, председатель колхозу… знаешь его чи не знаешь? — приблизил лицо к Антоновой груди.

— Ну?

— Он нас обоих с Полькой вызывав и пытав. Сперва меня пытав, потом Польку Дудничку… Она ж Дениса Дудника дочка. Это она опосля стала Осипенко, по второму замужеству. Помнишь ее чи не помнишь? — Снова чуть ли не уткнулся носом в Антонов китель.

— Заладил!

— Вот. Диброва вызвал нас с Полькой и пытае. Есть, говорит, разнарядка — вам разом идти в летчики. Ну, Полька, конечно, баба: сразу в слезы, куды, мол, я пойду! А я — не. Говорю, пиши, любый наш руководитель, товарищ Диброва, меня первого в летчики, а она пусть остается. Ее бабское дело возле курчат крутиться. Так и записали. Постригли меня, побрили, дали надеть все чистое и повезли в город, значит, в Бердянку. А там — осечка. Оказалось, славный мой братуня, жинка моя — не видеть бы ей дороги обратно! — поперед меня доскакала на своих двоих до Бердянки, упала в ноги военкому, запричитала: «Шо ж вы робите? Без ножа режете! Семеро человек семьи остается дома, а его, кормильца-поильца, в летчики уводите?» И шо ты думаешь, отбила-таки. Завернули Фанаса до свиней, а Полину взяли, поскольку одинокая была. Не-не, брешу, не одинокая! Ты же знаешь, она тогда за Степу Говяза вышла замуж, а он вскоре в летчики подался, так что солдаткой осталась, и бездетная была к тому же. У меня детей густо, у нее — пусто. Вот она и полетела, а я нет. Справедливо, Тоша, га? Скажи! Ей и ордена, ей и хату новую поставили, ей и все остальное. А кто она — баба бабой!

— При чем тут ордена, при чем новая хата? — Антон, видать, обиделся за Полину. Ему даже показалось, она промелькнула вон там, с короткой прической, в белой кофте, туго-натуго обтягивающей крупные груди.

— Не, Тоша, это я так! Я в том смысле, что вот, мол, баба, а мужика обскакала.

Люди уже привыкли к тому, что на всех празднествах, во время любых демонстраций Фанас Евтыхович становился постоянным, хотя и самозваным, командиром. Смеясь, не принимая его всерьез, все-таки подчинялись его командам, исполняли их. Когда председатель Диброва появился на крыльце конторы, Фанас Евтыхович посчитал, что пора. Тонким голосом врастяжку заверещал на весь майдан:

— В колонны… по восьмеро-о-о… стройся!

Люди долго толкались, гомоня и хохоча. Многие не находили себе места. Таких Фанас брал за рукав или, подталкивая в бока, загонял в ряды. Молодицы упирались, поигрывая плечами, деланно сердились:

— У-юй, сатана, я же щекотки до смерти боюся!

— Та не лапай, а то Юхиму скажу!

— А за мене и заступиться некому…

Когда игра сильно затягивалась, мужики, посерьезнев, замечали:

— Становитесь, девчата. Шо вы, як овцы, курдюками потряхиваете. Хватит!

Впереди появилось знамя колхоза. Фанас Евтыхович испросил Дибровино разрешение:

— Можно вести?

— В час добрый!

— Колонны-ы-ы, слухай мене… Шагом арш!

Возле клуба на высоком плитчатом тротуаре поставлена фанерная трибуна. Она напоминала — так показалось Антону — мостик корабля, только с той разницей, что на мостике людей раз-два и обчелся, а на трибуну набилось — хоть отбавляй: и районное начальство, и все председатели колхозов, и руководство МТС, и потребсоюза, и обеих школ. Когда улеглось людское многоголосье, когда отстучали дребезжащие пионерские барабаны, когда унесло сырым понизовым ветром махорочный дым и клубы пыли, поднятые толпою, над площадью раздался глухой и необычно тихий голос председателя сельсовета — неизменного Пилипа Кондратовича Сухоручко. Левой, усохшей, рукой он держался за лацкан пиджака, правой до повеления пальцев сжимал борт трибуны.

— Товарищи-граждане села, носящего имя славной дочери всего народа, нашей дорогой землячки, героини-летчицы Полины Денисовны Осипенко! От имени и по поручению Исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся митинг, посвященный празднованию нашего пролетарского свята — дня Первого мая, рахую открытым!..

Антон любил праздники. Когда еще, в какое время увидишь столько людей, узнаешь о них столько, подумаешь о них так свободно. В будние дни каждый где-то в своем углу, при своем деле: тот в кузнице, тот на кирпичном заводе, третий на ферме, четвертый в поле, на дальней делянке. Попробуй обойди всех, спытай, как живут-здравствуют, о чем заботятся. Не пойдешь и не спросишь, потому что не хватит ни ног, ни времени. А тут, гляди, сами сошлись, балагурят, цигарки палят. Смотришь на них, и вся тебе картина ясна. Тут открываются не только такие, как Фанас Евтыхович, он всегда нараспашку, и в праздники и в будни, но и люди противоположного склада. С ними и не говоришь, а все понимаешь. И если на трибуне видишь не Кузьменку, а бывшего коммунского счетовода Кравца, ставшего вместо Кузьменки директором МТС, тебе сразу вспоминается рассказанное отцом событие, которое случилось в сорок втором, летом, на Донщине, при отступлении к Сталинграду. Немец обошел с тыла и воинские раздробленные части, и беженцев. Колонна тракторов, которую вел Потап Кузьменко, тоже в мешке оказалась. И решил он: раз такое дело, раз судьба его с воинским народом поравняла, то и драться надо вместе, пробиваться вместе. Посадили сколько могли солдат на тракторы да на прицепные платформы, установили пулеметы, взяли на буксир какие могли пушки — и айда в лобовую, прорывать германское кольцо. Прорывались ночью, в открытой степи. Пробились. И тракторы этак вывел, и отряд на них вывез, но вот сам не дотянул до свободы. Его ударило осколком в живот, и к утру скончался.

Директором МТС назначили Алексея Кравца. Правда, это был уже не тот Кравец, когда-то свежеликий, подтянутый, мускулистый, который мог гирей-двухпудовиком запросто перекреститься. Совсем не тот. Лицо удлинилось и посерело до неузнаваемости, разве вот только ямочка на подбородке осталась такой же глубокой и темной, как и раньше. Гирей Кравец уже не крестится. И сила не та, да и нечем ее взять, гирю: правая рука отнята выше локтя. Пустой рукав гимнастерки заправлен под туго затянутый ремень. Диву даешься: кажется, ведь человек отдал все, что мог, доживать бы ему, калеке, свой век втихомолку. Так нет же, принял на плечи МТС. И несет, не горбится, не стонет — по крайней мере на людях.

Антон разглядел в толпе Йосыпа Сабадыря, дружка своего давнишнего, кивнул ему. Тот в ответ только губами чмокнул. Губы у него по-прежнему крупные, сытые. Лицо по-арабски смуглое. Справный такой, не по времени хорошо одет. Костюм на нем непростого сукна, рубашка шелковым отливом светится. Темный чуб под серую фуражку ладно убран. По виду Йосып — кум королю и сват министру. А всего-то навсего возчиком в сельпо работает. Нету у Антона с ним прежней дружбы. Ничего такого между ними, кажись, не произошло, а дружба заглохла. То ли оттого, что долгое время не встречались, занятые каждый своей службой, то ли семейные заботы их отвлекли друг от друга. Йосып ведь тоже женился. Взял в супруги Варю Косую. Жаль, не долго пришлось понежиться ему с молодой женою. Обнаружили у Вари в ларьке крупную недостачу. Судили ее в местном суде, расплату строгую определили: шесть лет тюремного заключения. Йосып теперь один в доме хозяйнует. Сам себе пан. Мотька, балакают, к нему бегает, сестра Варькина. Но, возможно, это пустые балачки.

Вон в парке прислонился к акации Микола Солонский. Живым вернулся с войны. По нему уже все слезы выплакали, все молебны отслужили, а он возьми да и вернись. Чудной какой-то стал, стриженый. Когда-то на его голове кустился такой волос, что ни одна машинка не брала. Но вот, гляди, нашлась рука, оголила. На крупной голове Миколы куцый ежик волос, сероватых от редкой проседи. Если бы не шрам на рассеченной некогда брови, не признать бы Миколу на за что. Рассказывает, два года жил в Карпатах у одинокой подслеповатой бабуси, которая подобрала его тяжело раненным в сорок первом году, при отступлении. Лечила всякими травами, настоями — и выходила. Хвалится, что все секреты у старой перенял, что и он врачевать недуги сможет, только бы ему раздобыть кое-чего, скажем листьев дерева бесстыдницы, проще — эвкалипта, сосновой смолы, хвойного отвару.

Удивляется Антон: такая война отгрохотала, столько траты посеяно, а вот, гляди ж ты, и Йосып целым остался, и Микола Солонский, и Гнат Дымарь… Летчиком был Гнат. Рассказывают, когда наши Мелитополь штурмовали, Гнат летал в ту сторону на бомбежку.

Да, на войне, оказывается, не всех убивают. Втайне радостно Антону и за себя. Тоже цел остался. Раньше об этом почему-то не думалось, а теперь вот на людском юру, на праздничном ясном майдане разбередило, растревожило. То счастливым окатит теплом, то страх остудит запоздалым холодком: а ведь мог бы и погибнуть. Как только прошел сквозь такую трату…

Встает тот май перед глазами, как будто вчера все было. На самом же деле пять годов прошумело. И вот теперь он, Антон Баляба, оставив свое поле, покинув старых друзей, ездит в город на завод. Надеется найти там занятие по душе, успокоение, уверенность в себе. Добро бы…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Охрим Тарасович встает в доме раньше всех. Одевается в потемках, стараясь не разбудить остальных, собирается на работу. Когда уже и валенки на ногах, и кожух на плечах, и шапка на голове, подходит к печи, безошибочно протянув руку, берет на припечке холщовую торбу с харчами, приготовленную с вечера Оляной Саввишной, тещей Охрима Тарасовича, в доме которой живут теперь все Балябы, потому что своя хата в войну сгорела, запихивает торбу в старую кирзовую сумку. Нашарив в сенях у двери палку с закорючкой на верхнем конце, вешает на палку сумку и кладет на плечо. Заметно горбатясь, поеживаясь от ранней морозной свежести, выходит за ворота.

Тонко повизгивает пересушенный колкими ветрами небогатый январский снежок под ремневыми подошвами валенок, стеклянно позванивают затянутые ледком лужицы вчерашних дневных проталин, песчано похрупывают под ногами обесснеженные, выметенные до черноты залысины дороги. Из серой предрассветной темноты постепенно начинают проступать и быть заметными для глаза стены хат, земляные загаты, стволы придорожных акаций. Кое-где уже масляно зажелтели малые кухонные оконца, потянуло кисловатым дымком из труб. По-разбойному налетает восточный ветер-степняк, шуршит поземкой, бьет по голенищам валенок, по полам кожуха, а то и по щекам снежной крупой, густо перемешанной с черноземным прахом. После порывов становится особенно тихо и пустынно, да на зубах ощущаешь какой-то терпкий осадок. Время раннее, предрассветное. Все живое еще ленится открыть глаза, сует нос в теплый мех или пух, кублится зябко, сжимается в тесный комок.

Охрим Тарасович ступает по самой середине улицы. Ни скрипа колес, ни кобелиного рыка, ни петушиного всполоху. Пространство никем и ничем не занято. В такие минуты остаешься наедине с самим собой, думается особенно свободно. Ты знаешь, что никого не встретишь, никто тебе не помешает, не повернет течение твоих мыслей. Идти тебе не близко — до мастерских МТС, что в Ольгино, считай, километра три, так что успеешь все сам с собой обсудить, обо всем передумать.

Охрима Тарасовича беспокоит поступок Антона. «Вот упорол, чудак! И что ему не работалось в колгоспе? С Дибровой не поладил? Да мало ли кто с кем не ладит. Не бросать же из-за этого свою работу, свою слободу и бежать куда попало… Ну и дети, — сокрушается Охрим Тарасович, — батьки им уже нипочем! Творят сами, что знают. А все из-за того, что сильно грамотные стали. Выучили мы их на свою голову, а теперь каемось… И для семьи погано. Антон каждодневно в город ездит на работу. Паня — на ферму: разбегаются в разные стороны, как чужие. Мальчонка ни отца, ни матери не видит, дичать начал. Прабабки не слушается, огрызается. Она с ним управиться не в силах. Со мной ему тоже говорить не о чем. Так и растет покинуто, как травинка на обочине. До чего дойдет, чем все кончится?..»

Ворчать, обижаться — чисто стариковская привычка. Когда-то не любил ее Охрим Тарасович, даже высмеивал. А сейчас сам впадает в такое состояние. Но самому своих слабостей не видно.

Он таки действительно постарел, Охрим Тарасович. Подтоптался мужик, ссутулился. Богатый в прошлом его чуб посекся, посерел. Усы тоже сединой побило. На исхудалом удлинившемся лице резче обозначились скулы, глубже провалились глаза, подбородок заострился, выглядывая из-под низко нависающих усов темной лопаткой. Рта не видно: только усы и подбородок.

Охриму Тарасовичу перевалило за шестьдесят. Много это или мало — как смотреть. Дядько Михайло, моряк-потемкинец, встречая Охрима Тарасовича на базаре или в лавке, называет его сынком. А Юрко кличет его дедушкой. Самому же Охриму Балябе сдается, что он успел прожить несколько вполне завершенных жизней. Он считает, что до двадцать пятого года, то есть до переезда на хутор, в коммуну, закончилась его первая, самая яркая, самая свежая, самая молодая и в то же время самая горькая батрацки-бесправная жизнь. Вторую он прожил в коммуне «Пропаганда» — незабываемо славную, на счастливый сон похожую. Пережил войну. Пришло убеждение: пора и на покой. Все, что мог увидеть, увидел, все, что суждено потерять, — потерял. Оказывается, нет. Вернулся в слободу, узнал, что у него родился внук, — и началась новая, странная, какая-то не предполагавшаяся жизнь, четвертая по счету. Она заманчиво пугает его своей новизною, ставит перед ним такие вопросы, которые он разрешить не в силах. Вот хотя бы уход Антона на завод. Непривычно для Охрима Тарасовича сознавать такое. Спокон веков были в его роду все хлеборобами. Здесь родились, здесь и в землю ложились: отец, дед, прадед, прапрадед. Думал, и наперед пойдет так же: и он, и его сын Антон, и его внук Юрий будут возле поля. Он допускал уход на время, вынужденный отрыв, скажем, на срок службы. Это выглядит понятно, объяснимо. Но покинуть слободу по собственной охоте, податься от нее на сторону считал недопустимым предательством. Он сам, Охрим Тарасович, пережил много поворотов и изменений в судьбе, но все они были связаны со слободой, происходили в слободе, на глазах у слободского мира. Антон же переступил за рамки настоящего мира, потому его шаг Охрим Тарасович считал преступным. И разлад между ними — отцом и сыном — наступил окончательный.

Охрим Тарасович проходит мимо базарного майдана, огороженного железным забором, мимо школы, видит угол сельхозбанка, слепые окна клуба и сельсовета, видит промтоварный магазин, продуктовую лавку, ларек, аптеку, парикмахерскую. Все это скопилось в центре слободы густо, плотно. Стоит спрессованное, словно память. Когда смотришь на него внимательными глазами, прозреваешь время, прошумевшее над степью от первого турецкого колодезя до памятника Полине Осипенко.

Он миновал мост через Берду, вступил в Ольгино. Здесь его окружила иная память.

— Прокоп Прокопыч! — позвал Охрим Баляба ночного сторожа.

— Аиньки?

— Казакуешь?

— Шо больше робить, як не казаковать? Обниму метлу заместо гвинтовки и хожу всю ночь по холоду.

— У тебя же есть сторожка. Сидел бы посиживал.

— К бесовой матери ту конурку. Уснешь разом, только присядь.

— Ключи от мастерской где?

— Кажись, тут. — Прокоп Прокопович покопался в глубоких карманах кожуха: то в один полез, то в другой. — Куда запропастились?

— Может, в сторожке?

— Заглянь, Охрим, мо быть, там.

Охрим Тарасович щелкнул выключателем — ослепительно ударил в глаза свет не такой уж и яркой, обсиженной мухами лампочки (с потемков любая вспышка выглядит ярко). Незряче он обшарил подоконник ладонью, нашел ключи, открыл двери-ворота мастерской. Ему милы эти первые ранние часы, которые он проводил в одиночестве среди машин, станков, чуя запах перегорклого масла, запах остывшего горна. Он включил рубильник, между латунными контактами которого вспыхнули синие молнии. Обозначившиеся под потолком лампочки, прикрытые сверху эмалированными тарелками абажуров, тускло высветили пространство мастерской. Охрим Тарасович окинул хозяйским оком свое заведование, подошел вплотную к станку с зажатой в нем недоточенной деталью, надев очки, включил станок, заработавший с монотонным урчанием, — при включении даже фонари притухли. Взял в руки резец, осмотрел его, зажал в держатель. Крутя барашек червяка, бережно подал резец к бешено вертящемуся цилиндру. Он угадал первое, самое легкое прикосновение резца к цилиндру, при котором еще не последовало ни стружки, ни металлической крошки, а только вспыхнула легкая дымка да запахло разогретой сталью — родной, давно вошедший в душу запах. Раньше ловил себя Охрим Тарасович на мысли, что только запах лошадиного пота или древесной смолы мог всколыхнуть его, растревожить не на шутку, особенно тогда, когда он был оторван от дома, от всего родного. Теперь же понял (впрочем, это пришло к нему не сейчас), что запах разогретого железа и сырого бензина может взволновать не меньше. Вот тут бы и спросить самого себя: так кто же ты, Охрим Тарасович? Верный своим давним обычаям, укладу, порядкам, привычкам селянин или уже иной человек, не похожий на прежнего, познавшийся с машинами, станками, электромоторами? Кто ты, может, рабочий? Почему же тогда считаешь ушедшего на завод сына отступником?

Но Охрим Тарасович не задавал себе таких вопросов, не ставил их так грубо и обнаженно.

2

Балябы решили возводить новую хату вместо сгоревшей в войну. Оляна Саввишна Таран, предвидя свое нерадостное одиночество, сокрушалась:

— Чи вам места мало? Живите на здоровье у меня. Никто вас в шею не гонит.

Антон отшучивался:

— Выстрой хату из лободы, а в чужую не веди!

— Она вам не чужая.

Оляну Саввишну немного успокаивало то, что стройку затевают молодые — Антон и Паня. Охрим Тарасович стоит стороной, находится в разладе с сыном и, видать по всему, идти в новую хату не собирается. Ну и слава богу! Все-таки живая душа в доме останется. Да и что ему лепиться к молодым? У них свои разговоры, свои песни. Только мешать будет. Пускай живут самостийно. Каждая новая семья непременно к свободе тянется, хочет жить без постороннего догляду.

Оляна Саввишна вспомнила своего соседа, старика Кальченко, поддавшегося на уговоры сына и невестки. Продал он хату, поехал к детям в город. Живет на всем готовом и благословляет судьбу. Но радость его оказалась недолговременной. Не прошло и полгода, как невестка категорически заявила: «Я не прачка и не куховарка, не хочу за посторонними доглядать. У меня своя семья на шее. Шоб старика тут не было!» Вернулся Кальченко в слободу, слоняется по чужим углам. Жалеет, что продал хату, но вернуть ее уже нельзя. Да, хата — великое дело. Без нее ты вроде не человек, а так, перекати-поле. Оляна Саввишна где-то в глубине души одобряет настойчивое решение внука Антона строить свое жилье: «Так, гляди, и от города отлучится».

В конце марта распогодилось. Однажды вечером Антон сбегал с поллитровкой к Пэте, трактористу. А назавтра, не успело еще как следует взойти солнце, Балябин огород был вспахан. Старые трухлявые корни вишен и абрикосов выворочены, отбуксированы к глухому краю участка. Огород оказался просторным, словно поле, и таким же, как поле, чистым. Первым делом посадили картошку и лук. Чуть позже кинули в землю семена фасоли и подсолнуха. Паня настаивала непременно на помидорах — это, конечно, ее женское право. Но следует учесть, что для помидор еще не наступило время, к тому же надо сперва достать рассаду, а затем сажать — дополнительная забота Антону. Видя, что урывками ни хату, ни огород не поднять, он взял на заводе отпуск.

Антон ставил хату на новом месте. Первым делом отбил шнуром границу фундамента, задал ему ширину, начал копать траншею. Истосковавшееся по земляным работам тело сладостно изомлевало. Каменно-твердые мускулы буграми перекатывались под тонкой кожей рук и спины. Наостренная лопата легко входила в землю. Смачно хрустели под ее лезвием пересекаемые корни. Пахло земляной прелью, зеленью первотравья, соковитыми отростками пробудившихся межевых акаций.

Он ставил ее в глубине двора, под прямым углом к старой. Соседи замечали:

— Не по-справному плануешь.

Он отвечал:

— Так дело показывает.

— Испокон веку в Новоспасовке хату ставят причелком к улице. А ты вдоль ее вытягиваешь.

Антон не вдавался в объяснения, потому что коротко тут не объяснишь. Одна Паня его понимала и молчаливо с ним соглашалась. Ей, как и ему, больно было притрагиваться к старому месту, к холодному пепелищу, где когда-то погибли от рук фашистов мать Антона, Настя Яковлевна, и братишки Пани, близнецы Коля и Сережа. Каждый укол лопатой отдавался бы горьким уколом в сердце. Антон и Паня знали, что погибшие находятся в ином месте, на кладбище, но, несмотря на это, Антону и Пане казалось, что какая-то частица дорогих им существ осталась все-таки здесь, и потому притрагиваться к ней остерегались. Антон с удовлетворением для себя отмечал, что Паня с каждым новым днем все больше понимает его, становится ближе. Ему пока неизвестно, что это: то ли он после стольких лет супружеской жизни начинает любить ее по-настоящему, то ли просто привыкает к ней все больше.

Саманный кирпич, загодя купленный и перевезенный на подворье, сложен кубом, сверху прикрыт бурьяном, придавленным землей, — крыша от непогоды. В короткой тени куба садились полдничать. Паня проворно раскидывала ряднину, поверх нее постилала полотняный рушник с небогатой вышивкой, на рушник ставила глечик кисляку, пару вареных яичек, крупную луковицу, окраец хлеба. Антон садился, упираясь спиной в саман, одну ногу вытягивал по земле, другую ставил так, что колено находилось на уровне лица. Иногда он, переставая жевать, упирался подбородком в колено, обнимал ногу руками, о чем-то задумывался. Паня тревожными глазами приглядывалась к нему. И когда ей становилось не по себе от его каменного молчания, окликала Антона, возвращая к трапезе:

— Гля, шо ж ты крашанку не трогаешь? — подавала мужу яйцо, предварительно кокнув его о черенок лопаты.

— Крашанка нехай останется Юрку, — отвечал Антон, откусывая зачерствелый хлеб. На его темных скулах, покрытых кирпично-бурым румянцем, то вспухали, то вновь пропадали желваки. По-живому шевелилась кожа на висках. От каких-то скрытых для Пани чувств на его переносье схватывались морщины, трепетали розовые подкрылки большого прямого носа, всполошно вскидывались густые широкие брови с прилипшими к ним седыми ниточками прошлогодней паутины. По заметному провалу тельняшки на правом боку Паня угадывала Антоново ранение. Она боится глядеть на то место, но все равно глядит, пересиливая себя. Когда обнимает Антона, старается не прикасаться к синим рубцам, но всегда прикасается к ним, чувствуя при этом, словно в ее собственное тело впиваются осколки. Часто она спрашивает себя: смогла бы существовать без Антона? И в ответ только головой покачивает отрицательно: «Он мне на роду написан».

— Крашанку отдашь Юраське. — Глаза Антона светлеют, оживляются. Он воочию представляет, как вбежит на подворье его сынок, его «розбышака», кинет на кучу белого песка холщовую сумку с книжками, схватит лопату, которая выше его черенком, обмерит на самой середине двора квадрат, зачнет долбить, объясняя:

— Тута выроем погреб. Приладим дощатые приступочки, шоб мамка не осклизалась.

Растроганная Паня с притворной суровостью накричит на сына:

— Не гайнуй двор, не колупай землю где не надо!

Антон заступится:

— Нехай дите грае.

Но Юрко и сам понимает, что в такое горячее время не до игры. Засучив рукава бумазеевой голубоватой рубашонки, берет в руки сколки камня-серяка, укладывает их плотно в готовых местах траншеи. Паня вслед за ним заливает укладку жидко замешанным, заполняющим все поры раствором.

— Бог помощь!

— О, Фанас Евтыхович! Заходь до двору!

— Строимось?

— Положили начало.

— А колодезь есть чи нема?

— Был да сплыл! Вода ушла. Пересох, обвалился. Кто его знает, как теперь быть.

Фанас Евтыхович поскреб тупыми пальцами редкую щетину на подбородке, бегая желтоватыми слезливыми глазками по сторонам, заметил:

— Без колодезя не годится. В хозяйстве первое дело колодезь.

Антон отставил лопату, повел гостя к старому срубу, заглянул в ствол колодца:

— Сухо.

— Ха-га!.. — прочистил горло Фанас Евтыхович. — Чего же ей тут быть, воде, если ей тут вовсе не место, — заключил знающе.

— Як так не место?

— Кажу не место, значь не место!

— Где же ее искать? — Антон удивленно поднял толстые, сросшиеся в одну линию брови.

— Зараз посмотрим…

Фанас Евтыхович выломал вишневую рогулину, вынул из кармана пиджака перочинный нож, затесал надломы. Слепо уставясь в землю невидящими глазами, пошел по участку с рогулиной, выставленной вперед, словно миноискатель. Он долго ходил, натыкаясь то на ствол акации, то на горку камней, то на огромные деревянные катушки из-под кабеля, привезенные Антоном с завода. Антон и Паня внимательно и терпеливо следили за действиями Фанаса Евтыховича. Недавно прибежавший из школы Юрко по-ребячьи откровенно удивился.

— Дед Панас шарит, як колдун!

Фанас Евтыхович посмотрел на малого недовольным взглядом, осуждающе качнул головой. Походив какое-то время вокруг слежавшейся руины, выставляя вишневую рогульку впереди себя, он остановился, сняв собачий треух с головы, вытер им рясно проступивший на лбу пот, заявил тихо, с категоричностью в голосе:

— Ось тут!

Паня и Антон беспокойно переглянулись. После некоторого молчания Антон взял Фанаса Евтыховича за рукав.

— Нам бы не хотелось…

— Вода токо тут!

— Если пошукать в огороде. Нехай будет подальше, но…

— Токо тут! — окончательно утвердил место будущего колодца Фанас Евтыхович. — Везде сушь. Нигде ни одной жилы.

Антон понимал, что без колодца не обойтись. Переглянувшись с Паней, которая неопределенно повела плечами, решил:

— Хай так… — И добавил: — А кто ж будет копать?

Фанас Евтыхович водрузил треух на голову, пристукнув его слегка ладонью, показал в улыбке редкие темно-желтые зубы, зачем-то одернул полы пиджака, прокашлялся:

— Кхе-ге…

Зная себе цену, не набивался первым, ждал, чтобы его попросили.

— Может, вы и зробите? — неуверенно протянул Антон.

Фанас Евтыхович подхватил предложение, что называется, на лету:

— Если вы так дуже сильно просите…

Серьезность момента заставила их перейти на «вы». Они, казалось, забыли, что родственники, что троюродные братья, обсуждали все сухо, по-деловому.

Какой-то час посидели в холодочке, под стенкой самана, выкурили по цигарке. Фанас, трудно вставая, покряхтывал, суставы его больных ног похрустывали, словно пересохший хворост. Поднявшись, натужно выдавил из себя:

— Гарно. В середу. И чтобы первый штык зробить до схид сонця.

Первые три штыка снял Фанас Евтыхович — признанный копатель колодцев. Затем передал заступ Антону.

— Держи, братуня. Гони строго по отвесу, чтоб ствол был ровный, як заводская труба.

Сам же, собрав уломки кирпичей, положив поверх них кусочек доски, уселся основательно и надолго. Он то и дело менял цигарки, прикуривая одну от другой, вел обстоятельную беседу с Паней, которая, подобрав спидницу, босыми ногами месила глину. И как-то так получилось, что Паня, польщенная его вниманием и похвальными словами, тоже расщедрилась на ласку. Она сказала ему:

— Какой вы добрый, Афанасий Евтыхович. Все умеете, много знаете.

— Та шо ты балакаешь, Параскева! Я такой, как и все.

— Не скажите. У вас во дворе все сделано, подогнано — комар носа не подточит.

— Як же иначе?.. Да и ты, дивлюсь, работяща и пригожа, — не остался в долгу Фанас Евтыхович.

— Счастлива жена, у которой такой муж, — заключила Паня словами, означающими верх похвалы.

Вызванный искренне добрыми чувствами, разговор переходил в игру. Но беда в том, что Паня понимала разговор как должно, а Фанас Евтыхович каждое слово принимал по-своему, находя в нем скрытое значение. Потому на следующее утро случился курьез.

Фанас Евтыхович появился на работе в совершенно неподходящем виде: вырядился во все новое, праздничное. Вместо валенок, обваренных автомобильной резиной, в которых он топал по селу в любое время года, обул хромовые, до блеска начищенные сапоги. В сапоги заправил военные галифе защитного цвета, надел голубую сорочку навыпуск, подпоясав ее темным витым пояском. Был чисто выбрит, потому лицо его порозовело и помолодело неузнаваемо. Вот только собачий треух был прежним. Но, правду сказать, и он теперь глядел по-иному: не наползал на глаза, не развешивал уши с замусленными тесемками. Все было подобрано, подвязано, сбито чуть набекрень для лихого достоинства.

Паня, увидя такое преображение, поняла все сразу. Она не единожды слышала от соседок, что у Фанаса «десятой клепки не хватает». Теперь убедилась в этом, что называется, воочию. Склонив голову пониже, опустила глаза, прикрыла рот концом платка, забилась в немом хохоте. Антону же все это показалось труднообъяснимым. Он подошел к троюродному братцу вплотную, уставясь в глаза, спросил:

— Сегодня воскресенье или будний день?

— Кому как! — загадочно ухмыляясь, излишне резко, даже с вызовом ответил Фанас Евтыхович. Отстранив с пути Антона, он приблизился к Пане: — Доброе утречко, Параскева Герасимовна!

— Доброе, доброе, — открыто хохоча, ответила Паня. — Что это вы так вырядились, словно в церковь собрались?

Фанас Евтыхович, слегка наклонясь, разгладил ладонями галифе, чем растревожил нафталиновый дух, хранившийся в складках. Начал иносказательно:

— Наезжал в город. Кое-что прикупил. Дай, думаю, загляну на обратном маршруте, подывлюсь, как там мой колодезь.

Паня понимала, что ни в какой город он не ездил. И что Балябино подворье вовсе не по пути. Сознавая, что он так оперился из-за нее, бог знает как истолковав ее вчерашние слова, пожалела о так далеко зашедшей шутке. Посерьезнев лицом, она озабоченно спросила:

— А как же работа?

Фанас Евтыхович, не раздумывая, выпалил расхожую фразу:

— От работы лошади… — споткнулся на слове «дохнут», считая его грубым и неделикатным, и закончил: — В общем, того… падають!

Антон подошел сзади, взяв за плечо, повернул к себе новоявленного ухажера.

— Будешь рыть или нет?

— Як Паня скажет! — Фанас Евтыхович кривозубо улыбнулся.

Паня, словно в чем-то оправдываясь, принялась подробно объяснять-уговаривать:

— Афанасий Евтыхович, вы добрый и умный человек, у вас славна жинка, послушные дети. Идите домой, переоденьте праздничную одежду и быстренько возвращайтесь обратно, потому что час идет, а работа стоит.

— Ага!.. — протянул Фанас Евтыхович, начав вроде бы протрезвляться. То ли по голосу Пани догадался, то ли по ее виновато-строгому виду. Начал понимать, что не туда заехал. — Тп-ру!.. Стоп! — Добавил, вспомнив поговорку: — «Якщо наше не в лад — мы со своим назад!» — Решительно повернулся и мелкой походкой заторопился со двора.

Когда уселись снедать, Паня, каясь, выложила все Антону. Он сперва хмурился, жалея потерянное время. Но затем, вспомнив, каким петухом Фанас ходил вокруг его жены, утопшей ногами в куче замешанных кизяков, как потряхивал крыльями своего галифе, он поперхнулся от смеха, пролив сыворотку из кувшина.

— Чудотворы!.. — Откашлявшись и утерев шальную слезу, протянул, имея в виду обоих, Паню и Фанаса: — Упороли комедию!

Паня, прижав руки к груди и как бы падая вперед, зашлась таким заливистым хохотом, которого от нее давно не слышал Антон.

3

Охрим Тарасович бурчал, надоедая теще, Оляне Саввишне, своими высказываниями в адрес молодых, что они, мол, и своевольны и неуважительны, что его совет им без дела, что они в нем, старике, вовсе не нуждаются, что решили обойтись своим умом, часто повторял:

— Нехай живут, как знают!

— Гудишь-гудишь, гуда несчастная! Пошел бы да помог детям, лучше было бы.

— Чего я там не видел?

— Ты, Охрим, стал вроде моего Якова, царство ему небесное. — Она вспомнила своего мужа Якова Калистратовича Тарана. Жив ли он или давным-давно косточки истлели? Как осудили его еще до войны за спаленную кошару, с тех пор ни слуху ни духу. — Тоже любил нюни распускать.

Охрим Тарасович даже озлился на такое замечание. Нашарил палку в сенях, стукнул дверью, подался огородами на свой край. Внутри у него все бурлило, перекипало, словно вода в перегретом радиаторе. В нем вызревала необходимость поговорить с детьми, особливо с Антоном, крупно и строго, высказать все, что наболело за последнее время. Он жесточил себя, пиная комья чернозема носками сапог, сбивая палкой стебли старых будяков, был не похож сам на себя, покладистого и всегда мирного Охрима Балябу. Можно только удивляться: какой бес его укусил.

Встречный ветер, дующий со стороны Азовского моря, был на удивление духовитым. Пролетая над степью, он терял свою знобкую сырость, приобретая взамен тепло и запахи разогретой солнцем степи. В нем, в этом ветре, уже чудились терпкость первых дождевых капель, упавших на пыльные проселки, озонный холодок дальних громовых перекатов. Обласканный земным теплом, он озоровал, кувыркаясь, шелестя травами, стеля до земли султаны белого ковыля, шевеля лозы виноградников, крутя выхорки на шляху. Обессиленный, врывался в село, припадал к беленым стенам хат, забивался под стрехи, ложился на свежевскопанные огородные грядки.

Многие утверждают, что стоит человеку выйти из духоты помещения и подставить грудь такому баловню-ветру, как тотчас же человек преображается: успокаивается душой, становится добрее. Спорить не станем. Все может быть. Но, глядя сейчас в лицо Охрима Тарасовича, засматривая в его глубоко упрятанные темные глаза, подтвердить данную мысль не решимся.

Вот он остановился у низкого пня свежеспиленной акации, отбил наросты глинозема, плотно спрессовавшегося на каблуках сапог. Занятый своим делом, не сразу расслышал требовательный посвист. Еще раз свистнули, еще раз — слышней, повелительней. «Кому це я понадобился? — Охрим Тарасович оглянулся по сторонам. — Кто меня окликает?» Послышалось, вроде бы заржал малый жеребенок: заливистое радостное ржание. Охрим Тарасович снова огляделся — нигде никого. Донесся хрипловатый скрипящий хохоток.

— Тьфу ты, напасть!.. — Охрим Тарасович разглядел баловника. Сняв черный суконный картуз, щурясь от обильной голубизны, глядел на сухую ветку огромного орехового дерева, грозя скворцу: — Киш, окаянный!

Скворец был, как видно, не из пугливых. Он затрепетал всеми перышками, нахохлился, затехкал по-соловьиному.

— Глянь, шо вытворяет, шельмец!

Вороная, в серую крапинку птица, поблескивая радужным отливом оперенья, пучила зоб, переступая с ножки на ножку, похохатывала горловым смешком, забавляя старого Балябу, забывшего враз, куда и зачем торопился.

Как ни старался Охрим Тарасович, но в свое прежнее состояние вернуться не смог. Все в нем размягчилось, ослабло. Так и ступил на свое старое подворье, держа картуз в руке. На лице его теплилась виноватая улыбка. Какие-то переменчивые искорки бегали в глубоко посаженных глазах. Втыкая палку в замесь глины, зачастил, похоже, оправдываясь:

— Все некогда — мастерские, мастерские! А сегодня воскресный день. Дай, думаю, подсоблю детям.

Отзывчивая на все доброе, невестка поспешила с ответом:

— Ничего, папаня, сами управимся. Садитесь, отдохните в холодочке.

Антон, крутя ручку ворота, прилаженного над стволом нового колодца, повел глазами исподлобья, съехидничал:

— А чего ж баба Оляна не пришла? Треба было взять и старуху!

Охрим Тарасович переменил голос:

— Ты не то, не сильно задавайся! — отбросив палку, засучил рукава. — Давай лучше буду относить ведра с землей. Куда ее вываливаешь?

— Вон, аж за дикую сирень.

— По-хозяйски, — вполголоса одобрил отец. — А то посмотришь, другие под себя гайнуют, абы только меньше трудиться. — Его удивила перемена, наблюдаемая во дворе. Еще недавно одичавший и запущенный, с курганом саманного праха посередине, теперь двор вольно расширился. На том месте, где бугрилась развалина, образовалась свежерасчищенная площадка с колодезной скважиной посередине. В глубине двора, ближе к саду, параллельно улице, поднимался из земли аккуратным каменным четырехугольником фундамент новой хаты. Старый колодец засыпан, место заровнено. Нежилой дух ушел со двора еще и потому, что Юраська прибил на некоторых акациях и ближних орехах по скворечнику, поселив здесь таким образом птичий гомон.

Охрим Тарасович поглядел в глубокую темноту нового колодца, протянул изумленно:

— Ого-го!.. — Переведя взгляд на Антона, спросил: — Решили до пупа земли дорыться?

Антон повел плечами:

— Сказано: «Токо тут!»

— Афоня-а-а! — позвал старый Баляба, снова наклонившись над колодцем.

— Аюшки-и-и?..

— Скоро жилу откроешь?

— Зробимо, дядько Охрим, как надо! — заверил категорично Фанас Евтыхович. Глухой его голос доносился из тесной трубы как-то сыро и невнятно. Фанас уже чувствовал хлябь под ногами, но, боясь вспугнуть удачу, не объявлял о ней. Дернув за веревку, он распорядился: — Держите сруб наготове: скоро потребую.

Когда в ведре, поднимаемом из глубины, вместо кусков сизой глины с глянцевито поблескивающими следами лопаты показалась рудая жижа, Охрим Тарасович и Антон обрадованно переглянулись. Отец погрузил кисть руки в ведро и, чувствуя обжигающую стужу, пробежавшую от кончиков пальцев до плечевого сустава, удовлетворенно заключил:

— Вода!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Восточные ветры — беда этих мест: летом приносят засуху и черную бурю, зимой — колючие холода. Ветры обладают завидным постоянством: если уж задуют, то надолго, и нет им угомону в любое время суток.

Нынешняя зима выдалась на редкость ветреной. Сначала выпали обильные снега. Ровным слоем покрыло озимые хлеба и пахоту, луговое займище и вершины косогоров. Мягкий западный мокродуй гнал и гнал низкие валы туч из-за Кенгесской горы на Новоспасовку, Красное Поле, Деревецкое, Мангуш. Тучи клубились, теснились, сбиваясь в сплошную темно-сизую хмару, сыпали на землю так густо и лапчато, что даже в груди радостно екало.

Но надежда оказалась короткой. Однажды ночью морозно вызвездило, леденисто-стеклянная плашка луны оделась недобрым ореолом. Дворовые псы, гремя цепями, полезли в свои конуры. Ежась, часто зевая, боязно подскуливали, подрагивали всем телом. Тревожно загудели провода, тяжелея под напором леденистых струй. Склоняя тонкие вершины, засвистели пирамидальные тополя, заворошили сучьями раскидистые орехи, затрепетали сухо и звонко стручки-барашки на высоких гледичиях, заскрипели твердые стволы старых акаций. Под окрепшим напором ветра, мелко потрескивая, начали подаваться подточенные шашелем стропила крыш, застучала плохо уложенная черепица. Хлопнула выстрелом сорванная с крючка ставня. Залопотал загнутый лист кровельного железа. Засипела поднятая на воздух и раздираемая в клочья верхушка сенного уклада.

И это бы все не беда, если бы не ножевая поземка. Она-то как раз и страшна. Ищет щели в снежном пласту, подтачивает его, выдувает, гоня снежную пыль до первопопавшейся препоны. Понаметет по-за скирдами кучурганы снега, позанесет дорожные кюветы и яруги, набьет рудоглинные зёвла оврагов, понавалит у обрывов. А степь остается голой. Корчатся на холоде озимые хлеба, курит пылью темная пахота, трескается от морозной стыни почва, губя и разрушая все вокруг, носится над просторами в разбойном гике восточный злодей — ветрюган, и никакой управы на него не найти.

Небольшой автобус Павловского завода, сменивший старую полуторку-кибитку, возившую раньше слободских людей на «Азовкабель», то и дело останавливался у переметов. Хлопцы шумно высыпались в обе открытые двери, вытирая ватными стеганками задрипанные бока автобусика, с дружным выдохом «Раз-два, взяли!» чуть ли не на руках переносили его, бешено вертящего задними колесами, через снежный кучурган. Иной раз маялись подолгу, до пота. Видать, здесь и подсекло Антона.

Сдал он за последнее лето: укатала вконец новая хата, которую так и не сумели достроить, только стены подняли да крышу покрыли шифером. Стоит нештукатуренная, пугая прохожих черными провалами незарамленных дверного и оконного проемов. Высох Антон, подурнел лицом. Нос заострился, одни брови остались прежними. Образуя единую скобу, хмуро нависают над темно-синими глазами, поблескивающими тревожно-жадным блеском, которого раньше не знали.

С утра почувствовал, будто все тело палками побито. Снедать не стал. От одной мысли о еде начинало подташнивать. Выпил кружку холодной воды, которая стоит в сенях в обливной макитре. Когда пил, слышно было, как постукивают зубы о железо кружки. А выпил — враз осело горло, вместо слов из него вылетала одна только хрипь. Паня просила остаться дома. Куда там! Махнул рукой, подался за дверь.

Бригада Антона Балябы сегодня выгружала ящики из вагонов. Пятидесятикилограммовые, они легко поддавались усилию двух хлопцев, берущих их за веревочные ушки и укладывающих поудобней на спину ставшего на изготовку очередного носителя. Антон ходил по складу, показывая, куда и как размещать груз. Когда он наклонялся, у него темнело перед глазами, мельтешила розовая пурга. «Только бы не упасть, — думал он, опасливо выставляя вперед руки. — А после работы еще и политзанятия. Можно было бы отпроситься, но автобус все равно будет ждать остальных. Наверное, не выдержу», — мелькнуло в голове. Решительно оттолкнувшись от штабеля ящиков, он приструнил себя мысленно: «Не раскисать!», направился к выходу. С усилием взбежав в вагон по деревянному настилу, так напоминающему корабельные сходни, подставил костистые лопатки под ящик.

— Давай, клади!

Слегка присев на ослабевших ногах, выровнялся, подрагивая коленками, направился вниз. «Порядок на баке!» — подбодрил себя матросской прибауткой. Войдя в склад, излишне громко шумнул укладчикам:

— Полундра! Мореходы, принимай очередную торпеду! — Пошутил: — Да поаккуратней, не стукать, а то взлетим к богу в рай! — Он вспомнил погрузку торпед на эсминец и свою неудачу с одной из них, сорвавшейся с бугеля, и то, как его «драили» за промашку, и как он переживал. Усмехнулся тем старым огорчениям, подумав, что все-таки хорошее было время. Сбегав за новым ящиком, продолжал балагурить, выдумывал бог знает что:

— Вира помалу, здесь подрывные патроны! — Появившись со следующим ящиком, объявил: — Салаги, держи запалы!..

Хлопцы подхватили игру, начатую бригадиром, увлеклись ею, сами понавыдумывали разных разностей, и работа покатилась значительно легче.

Так продержался до конца смены. Но домой приехал вконец разбитым, сломленным окаянной простудой. Долго не мог уснуть, ворочался. Перед глазами одна за другой всплывали картины давнего военного прошлого. И чем-то оно, то жестокое, кроваво-опасное время, манило к себе, влекло. Ему казалось, там он был на месте, а здесь, в миру, не нашел себя…

2

Когда поднимали стены новой хаты, Антон, оголенный до пояса, блестя потным смуглым телом, стоял на козлах. Паня подавала ему саман. Неловко повернувшись, почувствовала обжигающую резь в животе — ослабла, уронила кирпичину. Прислонясь спиной к стойке козел, закрыла глаза. Антон, спрыгнув вниз, растерянно топтался около.

— Шо с тобой?

Паня, чувствуя, что боль ее отпускает, расходясь от сердца по всему телу щекотливо-пьяными мурашками, успокоила мужа:

— Зараз пройдет…

Она не сказала ему правды до того часу, пока стены не были выведены под крышу, опасалась, что Антон не разрешит ей работать. «А как же хата? — обеспокоенно спрашивала она себя. — Ему одному не управиться. Он и так крутится без передыху: вертается в слободу под вечер, прыгает прямо с автобуса на козлы и торчит на них до полуночи. Наутро, вместе с солнцем, опять в город. Глянь, остались от него кожа да кости, от ветру шатается».

— Ну и дурная же ты, Параскева, — ругал он ее позже, — плод загубишь, а то и сама надорвешься.

— Заспокойся, Тоша. Я, как кошка, живучая. Ничего со мной не случится.

По осенней склизи на ферму бегала. В рождественские морозы тоже носилась. В больницу ее положили в аккурат на крещение. Вскоре и родила. Ни с кем не советуясь, назвала сына Владимиром. Даже сама удивилась такой своей решительности. Она помнила, как мучительно долго искала имя старшему, Юрию. А тут вроде бы пришло само — Володя, Волошко; что-то крупное, круглое.

Дитя и вправду удалось таким, на «О» похожим. Когда Антон впервые взял его на руки, ему тоже почему-то показалось, что только «Володька» и никак иначе. Оляна Саввишна, прабабушка новорожденного, называла его по-своему, вернее, чисто по-новоспасовски — «Ладимир». Охрим Тарасович именовал внука «Валашком». Суя в колыбельку огромный, задубелый от работы и возраста указательный палец, щекоча им дитя и видя, как оно в ответ резво сучит ручонками-ножонками, удивленно заключал:

— Глянь, чисто валашок брыкается!

Юрко тоже радовался пополнению семьи. Особо был доволен тем, что у него теперь есть брат, который вскоре подрастет и с ним можно будет выходить на улицу, — пускай тогда пацаны задираются: вдвоем не страшно! Можно будет и на Берду ходить вместе, и по баштанам шастать. Он то и дело свешивал голову в колыбельку к братишке, показывал ему цветные карандаши вместо игрушек. Но Вовка мало обращал внимания на колеровые палочки, его больше привлекал Юркин бело-льняной («материнская порода!» — замечал Антон) чубчик. Он впивался обеими ручонками в волосы брата, стараясь подтянуть их поближе к своему рту. Попав в полон, Юрко начинал хныкать:

— Ма, чего Вовчок кусается!

Деревянная колыска военного времени, в которой Юрка колыхали, была заменена на темно-голубую дерматиновую коляску, привезенную Антоном из города. Вцепившись в металлическую дужку коляски, Юрко гонял ее по тесной хате, вертел как мог, тыкаясь во все углы. Малому дитю нравилась такая забава. Оно радостно гулюкало, пытаясь подняться, выглянуть за борта. Когда же коляска останавливалась, из нее раздавался требовательный рев.

Паня поругивала старшего сына:

— Вон анафема, приучил дитя кататься, теперь вертись с ним денно и нощно!

У Владимира вопреки обычаю появилось два «крестных» отца: Фанас Евтыхович и Пилип Сухоручко. Первый напросился заранее, как только Паню положили в родилку. Увидев Антона на базарной площади, он окликнул его и заявил:

— Братуня, называюсь крещеным батькой. Паньке так и передай!

Пилип Кондратович Сухоручко упрягся к Фанасу Евтыховичу в пару позже, можно сказать, уже в момент «крещения». Антон, выступавший впереди, со свертком в руках, и Паня, шествующая следом за мужем, вошли в кабинет председателя сельрады. Сухоручко, стоя за письменным столом, встретил их такими словами:

— С прибавлением вас, шановный громадянин Баляба Антон Охримович! Также и вас, Параскева Герасимовна, — вспомнил, как он регистрировал их брак, — урожденная Канавина!.. Едва заметно улыбнувшись, добавил: — Паня из Кенгесу (Кенгес — русское соседнее село, откуда Паня родом). — Заправив кисть левой, все более усыхающей и теперь почти уже недвижимой руки за широкий армейский ремень, одернув полы просторной темной рубахи из чертовой кожи, достал правой из открытого сейфа, крашенного в темно-вишневый цвет, толстую засаленную и довольно обтрепанную книгу. — А вот мы его, голубя, сюда и зачислим! Как назвали-то?

— Владимир! — выскочила Паня поперед мужа.

— Володимиром, — степенно уточнил Антон, искоса поглянув на жену, будто выговаривая ей за то, что упустила довольно существенную гласную в имени новорожденного. И еще раз повторил, сохраняя полногласное украинское звучание, отдающее, как показалось Пане, церковной торжественностью: — Володимир.

— Ну и Паня из Кенгесу, — начал похвальную речь Пилип Кондратович, — сама маленькая, сухонькая, а глянь, яких богатырей на свет поставляет!

Паня прикрыла лицо белым полушалком, притушила довольную улыбку.

— Крестным возьмете? — предложил себя в шутку Сухоручко.

— Ой, спасибочки вам, Пилип Кондратович! — торопливо поблагодарила Паня.

— Будем рады, — дал свое согласие Антон.

Сегодня они оба — крестные — заявились в гости. Постучав в боковое окно и таким образом предупредив хозяев, что на подворье ступила посторонняя нога, они долго очищали сапоги от липкой тяжелой глины. Это своего рода дипломатия: гость задерживается на дворе подольше, чтобы дать возможность хозяевам приготовиться, убрать с глаз то, что не должно быть увиденным, выставить то, что должно стоять на виду, наконец, чтобы дать им возможность перекинуться необходимым словом.

Паня показалась на крыльце в кремовой кофте с коротким рукавом, скрестила руки на груди, поддерживая ладонями локти.

— Чего так долго не заходите? Пилип Кондратович, Фанас Евтыхович, хватит вам тереть свои чоботы — дырки попротираете?

— Чи все живы-здоровы в хате?

— Проходьте сюда. Живы, шо нам зробиться? Раздевайтесь! — Антон показал на плетенную из толстой проволоки вешалку, висящую у притолоки двери, ведущей в светлицу.

Гости сняли полушубки, схожие покроем, однако разнящиеся окраской: у Фанаса Евтыховича — темный, у Пилипа Кондратовича — светлый. Скинули шапки. Первый снял свой неизменный собачий треух, второй высокую стоячую шапку из черного каракуля. Приглаживая руками волосы, вошли в светлицу.

— Где же баба Оляна? — оглянулся Сухоручко. Антон кивнул на дверь боковушки:

— Занедужила трохи.

Считая своим долгом обязательно поздороваться со старшиной дома, гости заглянули в боковушку. Чуть приоткрыв фанерную дверку, они стояли на пороге комнаты один позади другого: впереди низкий, широко раздавшийся в плечах и в талии Фанас, за ним, возвышаясь на целую голову, тонковатый Пилип. Чуть ли не в один голос поздравствовались с Оляной Саввишной. Фанас Евтыхович заметил шутейно:

— Чего це вы в такой час вздумали хворать?

— Хвороба часу не разумеет, — ответила Тараниха.

— Вставайте, бабо, будем горилку пить, песни спивать.

— И-и-и… сынок, — протянула старуха. — Я свое отспивала, пора и на гробки́.

— Не сильно спешите. Туда еще николи никто не опаздывал.

Фанас Евтыхович, вспомнив свой вчерашний поход на кладбище, боднул головой, хохотнул — аж в груди засипело.

— Ба, слухайте, что мне хлопцы сказали на гробках… Ходил подправить могилку покойного родителя.

— Чую, чую, — отозвалась Оляна Саввишна.

— Копают они яму… Рец Данило умер, слышали?.. Ну вот. Подходю до них, спрашиваю: «Кому могилу роете, царство небесное?» — «Диброве», — отвечают. «Як так Диброве? Рази председатель умер?» — спрашиваю. «Преставился!» — отвечают. «Давно?» — спрашиваю. «Давно, — отвечают. — Похороны — сегодня!..» Матери твоей закавыка, думаю, це новость! Забыл я, что у меня ноги хворые, побежал бегом до дому. Кричу жинке: «Вёкла, Вёкла! Слышала, Диброва скончался!» А она мне: «Шо ты, придурок, мелешь! Только что подъезжал на дрожках, тебя спрашивал, надо на ферме колодязи рыть». И крестит меня, крестит. Я тут зареготал так, что в боку закололо. Вот, думаю, анафема души, чем шуткуют!

— Знать, долго ему жить, — резюмировал Фанасову повесть Сухоручко.

— Хай живе, бог с ним, — милостиво разрешила Оляна Саввишна.

Антон тоже вставил слово:

— Нехай. Только пусть и другим дает жить.

Наступила неловкая тишина. Шутка приобрела весьма серьезный оборот. Паня засуетилась.

— Проходьте к столу. Повечеряем. — Она заправила прядку волос под платок. — Правда, ничего такого нету, бо мы же не знали, что будут гости… — Вопросительно посмотрела на Антона. Он ответил ей шепотом:

— Зараз сбегаю до Степаниды, — и вышел в сени.

— А где же батько Охрим? — спросил вселюбопытный Фанас Евтыхович.

— В МТС. Совещание чи шо.

Сухоручко заметил напарнику:

— Обо всех все разузнал, а про крестника и забыл.

— Не-не… Володьку я бачу. Володьку, як говорят, оставляю на закуску. — Подошел к коляске, приподнял куцепалой рукой край марлевой занавески, удивился: — Чи спит?

— Навоевался, отдыхает, — пояснила Паня. — Побанила его, покормила…

— Така его работа — спать, — категорично вставил Сухоручко, глядя на Фанаса Евтыховича.

Вернувшийся Антон поставил на середину стола трехлитровый алюминиевый бидон. Шумно потирая побуревшие от холода руки, улыбнулся, кивая на посудину.

— Степка новую бочку открыла, так что осадка не будет. — Взял с полки рукой враз четыре стакана, сунув в них клешнятые пальцы, поставил на стол. — Спробуем! — наполнил стаканы быстро, умело плеская в них светлое вино с наспех вскакивающей и так же скоро пропадающей белопузырчатой пеной.

Сухоручко поднял вино на свет.

— Не сбрехала. Добре отстоялось.

Паня захлопотала. Поставила миску с солеными помидорами, подала мелкую тарелку с крупно нарезанными ломтями розового сала. Отваливая ножом пласты серо-пшеничной паляницы, укладывала их в плетенную из лозы хлебницу. Положила несколько целых очищенных луковиц на любителя.

Сухоручко поднял поставленный было стакан.

— Дозвольте сказать! — попросил у хозяев слова.

— Скажить, Пилип Кондратович, послухаем!

— Кгм, кхе-ге… — пробил горло Сухоручко. — Хочу сказать за то, чтоб крестнику нашему жилось краше, чем нам, чтоб ни войны не знал, ни разрухи, ни оккупации…

— Правда ваша, — вздохнула Паня.

— Хочу также выпить за его батьку-матерь, то есть за Антона Охримовича и особливо за Параскеву Герасимовну, неугомонную труженицу…

Прервав его на полуслове, Оляна Саввишна подала голос из боковушки, дверь которой так и оставалась открытой:

— Гарно сказал, сынок, — неугомонна! И где у нее столько духу берется: и туда, и сюда… До коров бежит, до детей летит. Мужа обстирает, тестя накормит, меня, старуху, обуходит. Не знаю, за что мне господь такое счастье послал.

— Ой, ба… — протянула смущенная похвалами Паня. — Тоже скажете!

— Вполне присоединяюсь! — вставил свое слово Фанас Евтыхович. Запрокинув голову, широко раскрыв рот, он лил в него вино, как в воронку.

Антон выпил в три глотка, зачем-то предварительно расстегнув ворот белой, в синюю полоску, рубахи. Под ней показалась тельняшка, тоже полосатая, только полосками поперек.

— Эх, матери твоей бес! — спохватился Сухоручко. — Фанас, а подарунок и забыли?

— Шо ты паникуешь? Запомни, дорогой председатель нашей слободы, пока у Фанаса Евтыховича голова держится на плечах, пока ее не отсекли от тулова — он николи ничего не забывал и не забудет! — Слог его стал заметно вычурней — первый признак того, что Фанас хмелеет.

— Показывай, какой мы своему крестнику подарунок добыли.

— Зараз, зараз!.. — засуетился Фанас Евтыхович. — Пилип, не помнишь, в какой карман я его положил? — энергично облапывая себя, он растерянно глядел на Сухоручко.

— Посмотри в кожухе.

Фанас Евтыхович внес из сеней оба полушубка, кинул их на сундук, шарил, выворачивая карманы.

— Шо за напасть?

— Вора не было, а батьку украли! — невесело пошутил Пилип Кондратович. — Фанас, — обратился он к зарозовевшемуся, растерянно мигающему малыми желтоватыми глазками напарнику, — проверь, чи голова твоя на плечах, чи немае.

Простодушный Фанас Евтыхович взялся за голову.

— Голова цела, а подарунка нема, — обреченно опустился на стул и тотчас вскочил, словно ужаленный. Хлопнув себя по боку, вскричал: — Туточки он! А я весь час думал: на чем же я таком сидю? Оказалось, на подарунке. Це жинка виновата. Сколько просил: Вёкла, почини карманы!.. — Фанас Евтыхович нырнул рукой в прорванный карман пиджака, завернул руку за спину долго рылся за подкладкой, никак не мог подцепить «подарунок». — Поймал пропащу душу! Вот она! — вызволил на свет целлулоидного ослика, можно сказать, крохотного размера. Был ослик ярко-розового цвета, уши оттопырены, хвост боязно поджат. — Як намалеванный!

Пилип Кондратович счел нужным добавить:

— В самой Москве купленный.

— Ага! — подтвердил Фанас.

— Це диво! — всплеснула руками Паня, делая вид, что она не знала (а об этом вся слобода гудела) о поездке председателя сельсовета Сухоручко и еще троих слободян, в числе которых находился Фанас Евтыхович, в Москву. — Аж в Москве?..

Когда Панины восторги немного улеглись, Антон спросил Сухоручко:

— Ну, как она на вид?

— Рази ты не бывал? — удивился председатель сельсовета.

— Мимоездом… Когда на службу везли, краем глаза зацепил, да когда возвращался с войны — с вокзала на вокзал перебрался. Вот и вся столица.

— Москва — всему голова! — многозначительно и туманно начал Сухоручко. — Она знаешь какая? Во!.. — широко описал руками в воздухе.

Антон тем часом живо наполнил стаканы.

— Ну, хай стоит!

— Хай стоит! — эхом повторил Сухоручко.

— Нехай живе! — добавил Фанас Евтыхович.

Строенно звякнули стаканы.

— Тоня, куда ты гонишь? — обиженно заметила Паня. — Может, люди бы рассказали, как съездилось, что виделось. А ты все «подняли» да «подняли»!

— И я бы послушала, — подала голос баба Оляна.

— Видишь! — кивнула Паня в сторону боковушки.

Промокнув губы рукавом пиджака, Фанас Евтыхович протянул на высоком голосе:

— Куда там!.. Усем городам город. Народу, як на ярмарке. А хаты!.. Не приведи господь. Вот такенны. Посмотришь снизу вверх: матинко моя родная! Глянешь сверху вниз: родная моя матинко!.. Гремит, звенит, пищит, кричит — хоть затыкай ухи!.. У Прочка́ побывали, у самого генерала Гната Степановича, первейшего моего, можно сказать, брата… Открываются вот так двери, только не нараспашку, а щелочкой, бо на цепочку накинутые. Оттуда спрашивают — це маты его, Нюнька Прочкова пытае: «Хто такие будете?» Мы отвечаем: из Новоспасовской слободы!..

Сухоручко, порывавшийся вставить слово, наконец-таки перебил Фанаса Евтыховича:

— Размахался языком! Про дело надо. Бери самую суть. Рази ж мы ехали в Москву, считай, больше тысячи верст, чтоб с бабой Нюнькой побалакать?

— Оно конечно, не за сим ехано! — сказал в свое оправдание Фанас Евтыхович, с трудом расширяя щелки запьяневших глаз.

Пилип Кондратович поправил левую руку, найдя ей самое удобное положение, продолжал чисто официальным тоном:

— Цель поездки какова? А такова, шо необходимо для нашей Новоспасовки, то есть для села Осипенко, приобрести инструменты духовой музыки, которые отсутствуют в продаже в местном магазине сельпо, а также и в Бердянском рыбкоопе. Обстановка сложилась таким образом, шо крайне необходимо было податься аж у самую столицу. И еще учесть надобно то, шо в столице квартирует наш земляк, влиятельное лицо, генерал артиллерии Гнат Степанович Прочко, коий, рассчитывали, и поможет нам в приобретении инструмента. Так? — Сухоручко сверху вниз посмотрел на кума Фанаса, отчего тот еще больше смутился, закрыл глаза, пролепетал оправдываясь:

— По писаному говорить не могу…

— Шо вы на него так сильно налегаете? — заступилась Паня за Фанаса Евтыховича. Последний, почувствовав поддержку, приободрился:

— Сам же просил: поедем, Афоня, ты первейший друг Прочка, поможешь!

— Так не в том же курьез, что просил! Надо суть излагать соответственно.

Слушая велеречивые препирательства кумовьев, Антон посмеивался про себя: «Степанидино вино таки не зря хвалят!» Высоко вскинув густые брови, блестя влажной синевой широко открытых глаз, сказал весело:

— Если разговор пойдет таким манером, то вы скоро и за чубы схватитесь!

— Господи! — взмолилась Оляна Саввишна, глухо постанывая, — затеяли черте-те что: один в лес, другой по дрова!

Пилип Кондратович вскочил с места, достав головой лампочку, — она по-пьяному закачалась, перемещая тени по комнате.

— Бабо Оляно, слухайте! Говорю персонально для вас. — Он опустился на место, облокотился на стол. — Говорю внятно и толково, не обращая внимания на кумовы вылазки. Значь, отпустило нам государство деньги на духовой оркестр. Надо, думаю, их реализовать. Выписали мы сначала две командировки: мне как руководителю учреждения и в помощь приданному Фанасу Евтыховичу. Но нет, прикидываем, вдвоем нам не управиться, надобно взять человека, бывавшего в Москве, иначе заплутаем и дороги, очевидно и ясно, вовсе не найдем. Тут на ловца и зверь — Алеша подвернулся, Грушевой значит. Божится, что изучил матушку-Москву, як свою родную слободу. Особенно много балакает про Красные ворота, там и метро, говорит, так же называется — Красные ворота. Доказывает нам, мне и Фанасу Евтыховичу, что у тех Красных ворот учился в ремесленном, в войну, значит. Даже признался, что утекал домой, но не дали утечь: был пойман на железнодорожной станции Скуратово и отправлен беспересадочным путем до прежнего места.

Фанас Евтыхович, улучив момент, вставил:

— Ты про Васю Совыня, про Васю скажи.

— Охолонь трошки, Фанас, не скачи поперед воза. Оно и до Васи дойдет. Итак едем вчетвером. Василия Совыня брать было не положено — сверх лимиту потому что. Я протестовал. Но Диброва настоял. Возьми, говорит, он согласен ехать на свой кошт, только бы одним гуртом со слободскими. Да, прикатили мы в столицу, стоим на вокзале, а куда двигаться дальше, не ведаем. Тут Вася выходит наперед да и говорит: а не податься ли нам, хлопцы, сначала до адъютанта генеральского? Там узнаем, что и как. Затем и к Гнату Степановичу наведаемся. Стоп, думаю, голова у Васи есть. Пытаю его: адъютантов адрес знаешь? Як же не знать, отвечает. Прошлым летом приезжал генерал на своей машине в слободу, и адъютант при нем состоял. Мы с ним не один графин виноградного раздавили. Дал адрес, заезжай, говорит: Комсомольская, дом два. Тут я и поглядел на Алешку Грушевого. Ну, говорю, следопыт, веди по данному маршруту. Повел он нас… Враг ты мой, где только мы не побывали! Под конец нашли на самой околице города кособокий деревянный домишко, на нем фонарь, на фонаре адрес: «улица Комсомольская, 2». Меня в сомнение ударило: не может высокий офицер в таком забросе жить, не имеет никаких оснований. Однако стучимся. Тут, пытаем, проживает такой-то? Нету, касатики, таких, отвечают, и слыхом не слыхивали… Бабо Оляно, вам понятно? — поинтересовался трезвеющий Сухоручко.

— Понимаю, сынок, понимаю!

Пилип Кондратович продолжал:

— Так что же оказалось? А оказалось опосля то, что есть такой адрес и есть такой человек, но не на улице, куда нас занес нечистый, а на площади Комсомольской, рядом с вокзалом. Генерал журил нас: «Ах, хлопцы, хлопцы. Надо было ехать прямо ко мне, на улицу Горького!» Адъютант тоже смеется: «Зато Москву повидали!..» Гнат Степанович звонит при нас на фабрику чи на завод, где инструменты роблять, на предприятие, одним словом, просит уважить. А затем дает свою машину «ЗИС-110»: гайда, хлопцы, за делом! И адъютант с нами. Он-то как раз во всем и разобрался.

Дремавший до этого Фанас Евтыхович мазнул ладонью по своему небритому побуревшему лицу:

— Ты им про Васю Совыня…

— Василий-то, оказалось, не за музыкой в Москву ехал, свой интерес держал. Автомашина ему нужна была, а вовсе не наши инструменты. Потому я ему командировку не засчитал, признал ее недействительной, и деньги из него вывернули обратно.

— Тю, вывернули! Да у Васи знаешь сколько тыщ лежало в кармане?

— Не проверял.

— Десять тыщ! Ей-бо. Мы с ним ходили по адресу, на Маросейку, шоб машину купить. В магазине же купить нету возможности — страшенная очередь на годы, так мы решили: с рук. Говорят, есть адресок. Там-то и там. Мы с Васей — туда. И Алеша с нами увязался, раз командировочное дело закончено. Заходим к названному лицу. Хозяин просит нас пройти с ним в жестяной гараж, кивает на своего «Москвича». А он же с иголочки, барбос, так боками и высвечивает, что малированный. Бачу, у Васи очи тоже заблестели. «Сколько?» — интересуется. «За одиннадцать отдам, чтоб не торговаться!» Но у Васи-то всего десять. Шо тут робить! Не долго думая, Вася решил прикинуться припадочным и нервнобольным. Грохнулся прямо на землю, ногами сучит: и протезом, и живой; руками елозит, пену пустил изо рта. Хозяин обомлел с перепугу, тащит всех в хату, чтоб не на глазах у людей торговаться. А Вася то отойдет, то опять об пол ударится. Тут мы с Алешей и говорим хозяину: добрый человек, уступи ему тысячу, а то живым до слободы не довезем, скончается по дороге — и нам морока, и тебе грех на душу. На фронте он контуженный и ноги там лишился… Хозяин пошептался в закуте с женой. Объявляет: «Быть по-вашему!»

Для Антона рассказ о покупке машины был новостью. Он спросил:

— И пригнали?

— А як же! Мы с Пилипом Кондратовичем, как лица более ответственные, отправили музыку багажом, а сами в пассажирском вагоне устроились. А Вася Совыня с Алешей Грушевым своим ходом, на «Москвиче». Неужели не слыхал? Вся слобода балакает.

— До меня покамест не дошло, — заметил Антон. — Да, по всему видно, нашумели вы в столице.

— А ты, братуня, сумлевался? Ого, Фанас тихо не может. У Фанаса чтоб все крутилось колесом! — вдруг начал задаваться кум.

— А что Гнат Степанович? — Антон поглядел в лицо Сухоручко. — Посидели хоть, побалакали, чи не довелось?

Пилип Кондратович взял из миски бурый помидор, куснул его нерасчетливо. Помидор чвыркнул иззелена-мутным соком, обдал лицо едким рассолом. Сухоручко принялся было протирать глаза рукавом пиджака, но Паня подала рушник.

— Возьмите утиральник. Вот неловко получилось! — посожалела.

— Генерал принял нас, як полагается. Пригласил до чаю. Ну, сели, балакаем. Спрашивает, як работается в колхозе, як Диброва? Отвечаем, усе, мол, у нас ладно, мирно. Не за тем же приехали, чтобы соваться к занятой людине со своими болячками. А он и кажет: «Так, хлопцы, не годится. Выкладывайте все по совести». Ну, мы и обрисовали все недостатки-недочеты. Про Диброву тоже. «Бачу, — говорит, — не очень весело живете, земляки. А в отношении Дибровы не от вас первых слышу. Зарвался человек. Надо осадить. Что же вы ему в зубы смотрите! Бывают же у вас общие собрания, вот и поднимите вопрос, поговорите по душам. Вы же хозяева колхоза, а не Диброва: он только исполнитель вашей воли». А потом как взялся за меня. Ты, голова села, куда смотришь? Почему не приструнишь?.. Говорю, высокого коня охомутать трудно. Диброва член бюро райкома. С ним сам обком считается. А хто я?..

Антон задумался. «Значит, Гнат Степанович тоже так мыслит. — Укорил себя: — А я сбежал, как трус, как завзятый паникер. Бросил комбайн. Мол, вот ваши ленты — дайте мои документы. Тоже мореход! Надо было поднять голос на общем собрании, на отчетно-выборном… — Засомневался: — Бабка надвое гадала — то ли дождик, то ли снег? Как бы еще все повернулось? У Дибровы столько своих людей, что враз рот затулят. Они у него в каждой бригаде. На любом участке — помогалы, подъялдыкивачи, заступники. И чем, умники, козыряют — тем, что он член бюро райкома: «Партия оказала ему высокое доверие». И давай, давай нагнетать. Чувствуешь себя виновато и неловко, вроде бы ты против линии партии выступаешь. Когда наедине с собой мысленно воюешь, все хорошо и здорово получается. Сознаешь, что твой взгляд и есть самый партийный. Потому что ты не за свою выгоду, а за общий интерес стоишь. Но на людях труднее. Некоторые и поддержали бы тебя, да их берет сомнение: а вдруг ты с Дибровой счеты сводишь?..»

Щемило у Антона в груди. В эту ночь он долго не мог заснуть, все думал о поездке односельчан в Москву. Вспомнил бытующую в народе поговорку: «В Москву за песнями». Почти буквально получилось — за музыкой ездили. Только разным людям эта музыка по-разному чуется. Васе Совыня она «Москвичом» обернулась, а Балябе, после того как послушал рассказы ездивших, — занозой впилась в сознание.

Он никак не мог отогнать от себя фразу Гната Степановича, переданную сегодня Сухоручко: «Вы же хозяева колхоза, а не Диброва, он только исполнитель вашей воли!» Корил себя мысленно Антон: «Хорош я хозяин — убежал в город, укрылся на заводе, а вы тут как хотите воюйте!.. — И уже спокойней попытался разобраться в себе: — Кто я теперь?.. Хату поставил в селе, работаю в городе. Сную, как челнок, туда-сюда. Ни в городе Иван, ни в селе Селифан! И там нет твердого припая, и отсюда откололся».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Миколу Солонского кличут «лекарем». Лекарем его сделала война. Варит Микола всякие снадобья, мази, растирки. Идут люди, показывают ему свои болячки: у кого стригущий лишай, у кого грибок, у кого сухая экзема, или, как он ее называет, «себорея». Микола, то есть по-теперешнему Микола Микитович, внимательно осматривает пациента, поворачивая его и так и сяк своими могучими руками, приглядывается к болячке, определяет. Затем подходит к полкам, висящим на стене, откидывает занавеску, достает баночку с мазью. Мази у него разные — есть светлые, словно вазелин, есть на масло желтизной похожие, есть бурые, вроде дегтя, встречаются смоляно-черные. Кому какая подходит, тому такую и вручает. Бывает, прежде чем вручить, открывает баночку, сует туда толстый потрескавшийся палец, подцепляет им мазь и щедро накладывает ее на пораженное место. При этом рассказывает про разные сорта экзем, лишаев и всяких прочих язв, называет, какая заразная, какая нет. Бывает, для убедительности, если по его определению болячка «не микробная», после того как всячески обследует ее пальцем, кладет палец в рот:

— Дивись, яка хвороба, я ее не боюся!

Делает так для того, чтобы убедить больного человека, допустим, хозяйку дома, в безвредности ее болезни для других членов семьи. Он как бы хочет этим сказать: стряпай, мол, пеки хлеб и пампушки, не бойся — твои дети не переймут твоего недуга. Микола Микитович загодя платы не берет, говорит так:

— Заховай свои гроши. Иди, лечись. Якщо выздоровеешь — приходь, принось, сколько можешь. Якщо не поможет мое лекарство, приходь — ударишь меня по морде або в очи плюнешь!

Участок Миколы Микитовича стоит на нижней улице, огород выходит в сторону речки. Хата, можно сказать, новая, недавно облицована от фундамента до крыши кирпичом. Крыта она шифером — ныне модным материалом, дефицитным к тому же. Но Солонский человек с известностью и авторитетом. Потому достать шифер смог довольно быстро и легко. В комнатах полы деревянные. Комоды, шифоньеры, дорожки. Дядьки, которым доводилось заглядывать в покои лекаря и его жены, высоко отзываются об увиденном:

— Куды к черту, живуть, як цари: кровати железные, спинки никелированные!..

Говорят, учение свет, неучение — тьма. В справедливости этих слов легко можно убедиться на судьбе Миколы Солонского. Кем он был раньше? Конюхом. Двух слов не мог связать до купы. А теперь беседует с людьми про «ишиасы», про «катары» и про всякие многочисленные нарушения в организме. В книжном шкафу на полках основное место занимают «Медицинская энциклопедия» и разные справочники, в которые лекарь заглядывает то и дело.

И эвкалиптовый лист, и сера, и майский жук, и спирт, и скипидар, и сливочное масло, и всякие соли — многое идет в лекарства. Но еще многое держится в тайне. Жинка и та не знает всей кухни, не то чтобы кто посторонний.

Есть у Миколы Микитовича заглавное желание, можно сказать, цель жизни. Оно состоит в том, чтобы фармацевты официально признали его мазь и назвали «мазью Солонского». В таком случае он откроет секрет своего производства и передаст его государству. Об этом он писал в Киев, писал в Москву, делал предложение. Из столичных городов отвечали одинаково: «Пришлите на анализ». Но лекарь посылать мазь на анализ не решился. Побоялся обмана. Могут взять, разложить на составные части, исследовать досконально, раскрыть секрет. А затем станут варить ее под своим именем, еще чего доброго Государственную премию отхватят. Нет уж, думал, если и передам секрет, так только внуку, который, верилось, когда-то будет, больше никому.

Жинку Миколы Микитовича зовут Агриппиной Свиридовной. Муж называет ее проще: Грипа. Грипа женщина дородная, если не сказать крупная. Она на голову выше своего супруга, да и в объеме не уступает, даже наоборот. Наблюдается за ней привычка: от снега до снега ходить босиком. Потому ступни ног у нее широко растоптаны, пятки порезаны глубокими темными трещинами и достигают копытной твердости. Ступает на ногу тяжело. Шаг отдается гудом. Есть у Грипы своя страсть: варить варенье. Каких только сортов она не готовит. Варит из айвы, жерделей, агруса, мирабели. Считай, весь день стоит у огня: то лекарства помешивает, то варенье. Когда ей приходится везти фрукты на бердянский базар, домашними делами занимается хозяин.

Микола Микитович стоял у плиты, следя за варящимся бекмезом. Даже не заметил, как Йосып Сабадырь подошел к усадьбе, постукал палкой по забору и, не дождавшись ответа, толкнул калитку. Сильно прихрамывая на правую ногу, опираясь всем корпусом на палку, которую сжимал обеими руками, приблизился вплотную.

— Тю! — обрадованно оглянулся Микола Микитович. — Не иначе тебя хромая Мотька покалечила для пары. Чи, может, Варька вернулась до дому из заключения и подстрелила, чтобы с другими не путался?

— Хуже! — Йосып через силу улыбнулся и снова сомкнул усохшие наполовину против прежнего темно-лиловые губы. Когда-то крупные, хамовато вывернутые, они, казалось, пребывали в постоянной насмешке над кем-то. Сейчас сложены в скорбно-болезненный выгиб, просили сочувствия. — Хай ему грец! Печет, як в аду на сковороде!

Микола Микитович решительно сдвинул медный таз на обочину плиты, закрыл конфорку кружками, оставив половник в бекмезе, пригласил Йосыпа под навес, оплетенный виноградной лозой.

— Сидай, Йосып. А то, бачу, аж позеленел увесь. Болит?

— Спасу нет. То печет, то дергает. — На восково-тусклых скулах Йосыпа проступили росистые крапинки пота.

— Хто тебя так погладил?

— Сельповская кобыла. Издохла бы она еще позапрошлым летом! Наступила копытом.

— Скоти-и-на! — сочувственно протянул Микола Микитович.

— Топталась, топталась, пропащая душа, гарцевала, пока не топнула по живому.

— Пришел пожаловаться?

— Показать.

— Я в таком разе не спец.

— Як так не спец?

— А так, не спец, и усе. Если бы у тебя, скажем, стригущий лишай, тогда по моей части.

— Ты ж лекарь!

— Я по наружному, а тебе нужен костоправ.

— Шо ж робить?

— Езжай до деда Ковбасы.

— Куда?

— В Андреевку… — Микола Микитович сочувственно почмокал губами. — Может, раздроблено что или надколото?

— Ничего не надколото! — возразил Йосып. — Кожу сорвало, да ноготь выпал на мизинце, а так усе целое. Чего-либо приложил бы, чтоб не сипало, травки или мази.

— За такое дело не берусь. Такое и в больнице вылечат! — Микола Микитович долго прикуривал отсыревшую цигарку. Поправил лямку белой майки, сползшую с левого плеча. Затянувшись слегка, толкнул Йосыпа, сидевшего бочком на лавке. — Чуешь, як они на меня гавкают?

— Хто?

— Доктора больничные. Ты, кажуть, знахарь невежественный. Мужик сиволапый. Куды тебе понять наши медицинские уставы. Я им отвечаю: мне ваши уставы байдуже. А только люди идут не до вас, а до мене да еще до деда Ковбасы. Злятся, аж шипят, як ужаки. Прокурора подсылали.

— Не чув, — Йосып отрицательно покачал головой.

— Не чув? — удивился Микола Микитович. — Ей-бо, подсылали. Спрашивает прокурор: «Вы Омельке рак лечили?» Кажу, лечил. «Какие результаты?» Кажу, спытайте самого Омельку. «Омельку спрашивали, теперь вас спрашиваем!» — сердится. Шо отвечать, говорю: у Омельки на губе был рак, а теперь рака немае, только стянутый рубец остался. «А был ли он, рак, вообще?» — сомневается прокурор. Як бы не было, я бы не лечил, отвечаю. С тем он и отвалился.

Йосып, болезненно кривясь, закрыл глаза, наклонился, стал обеими руками потирать голень.

— Может, внутрь шо есть для умиротворения?

— Я ж не пьющий, ты знаешь. Ни вина, ни водки не держу. Если желаешь спирту — налью мензурку.

— Дельный разговор! — оживился Йосып, выпрямляясь, заулыбался, оголяя крупные, свежей белизны зубы.

Микола Микитович подался в свою «лабораторию». Не задерживаясь, вынырнул снова на свет, держа в пухлой, поросшей мелким темным волосом руке пятидесятиграммовую длинноногую рюмку.

— А говорил мензурку! — разочарованно произнес Йосып.

— Яка тебе разница из чего пить? Все равно больше не налью.

— Такой жадный?

— Держу для дела. — Лекарь бережно передал рюмку в подрагивающую широколапую руку Йосыпа. Заметил: — Вылитый абиссинец! Сам весь черный, як сажа, а ладоня белая. И откуда ты такой в нашей слободе откопался?

— Иди, чарочко, не как пьянство, а как лекарство! — Йосып широко открыл сомовий рот, вылил туда содержимое рюмки, пополоскал спиртом во рту, глотнул шумно. — Профилактика!

Микола заметил:

— Работа у тебя дурная, Йосып: между лавкой и ларьком крутишься, «профилактики» богато принимаешь.

— Дольше проживу.

— Если не помрешь!

— Меня нияка хвороба не берет. Я ж проспиртованный. Чув, балакают, в Хиросиме, когда упала атомна бомба, хто из японцев был выпивши, тот живой остался, а тверёзых усех попалило. Вот угадай, як оно лучше.

Микола Микитович встал ногами на скамейку, дотянулся до виноградной лозы, которая густо переплелась, образовав сплошную буро-зеленую крышу, часто увешанную темными тяжелыми гроздьями винограда сорта «изабелла», сорвал кисть, протянул Йосыпу:

— Зажуй.

— Пустое!.. Положь, понесу сыну, як гостинец.

Хозяин спустился вниз, зачем-то отряхнул чистые пижамные крупнополосатые штаны, присел с выдохом, продолжил то, о чем думал:

— А я нет, не пью. И ем погано…

— По тебе видно, — улыбнулся Йосып одними глазами.

— Не гляди, что я гладкий, це не от харчу. Обмен веществ поганый, понял? У жинки тоже недостает обмену, через то она такая крупная. — Микола Микитович поелозил короткопалой пятерней по своей пухлой груди, признался: — Разве что колбаса попадется фабричная — тогда ем. Люблю, окаянную, ух!.. Не дай бог как люблю. Спорим, умну три кила?

— Слабо!

— Ей-бо, умну! Токо чтоб до колбасы хлеба вволю. Колбасу люблю, но ничто больше в глотку не лезет. И пить не пью…

— Ты уже говорил.

— И еще скажу!.. Правда, один раз таки напился. — Микола Микитович оживленно заулыбался. Рассеченная в детстве бровь изломилась по шраму. Он придвинулся к столу, прилег на него грудью, начал пощипывать гроздь винограда, которую сорвал для Йосыпа. Подносил по бубочке ко рту, выжимал из нее сок в рот, кожицу выбрасывал на сторону курам, которые подхватывали ее и, чуть отбегая от стола, натужно глотали. — Слухай, як я напился… — начал он рассказывать, но тут же прервал себя вопросом: — Ты у кого воевал?

— У Толбухина.

— А я у Конева. Соседи, значит. Так слухай. Служил я в батальоне шофером.

— Брешешь, николи тебя возле машины не замечал!

— Заявляю тебе авторитетно: шофером. На войне всему выучишься. Не перебивай. Так вот, послал меня комбат в соседнюю часть с поручением. Ну, выскочил я на большак… Ты ж знаешь, яки там дороги, як вылизано, и жму «до доски». Усе хорошо. По сторонам дорфы ихние мелькают, села то есть. Городишки обхожу объездом, бо мне же поторапливаться надо. Впереди горы вижу, токо токо синеют на окоеме. Справа леса бегут, слева, внизу, река клокочет. Картина, я тебе скажу, такие только в церквах малюют. И вдруг — трах-бах! — заглохла моя полуторка. Туды к свиньям собачьим, думаю. «Гыр-гыр-гыр» стартером — не берет. Я за ручку крутю — не берет. Я за насос — продуваю бензопровод, — дохлое дело. Расстилаю плащ-палатку под машиной, лезу под двигатель, лежу гляжу — гадаю, что за оказия приключилась. Слышу, «студер» тормозит рядом. Стукнула дверца. Вижу, наклонилась надо мной черная негритянская голова, вся в мелких барашках, словно на каракулевом ягненке. «Вот из?» — пытае, — в чем дело. Во рту торчит сигарета. А мне так охота курить, что аж досадно. Молчком высмыкнул у него изо рта сигарету — и себе в рот. Пыхкаю, пыхкаю — никак жажду не утолю. Ему тоже оставил. Говорю, на, затянись, вери гуд, мол, дуже добра цигарка. Он сгреб меня, вытащил из-под машины, обхватил за шею, придавил к себе, целует-целует, черт здоровущий, черномазый. Ну, думаю, задушит окончательно. Видно, обрадовался, что я им не побрезговал: из его черного рта да в свой цигарку вставил. Кричит: «Рашен гуд бой! Вери гуд!» Тут еще выскочили двое таких же, как и он, — аж лоснятся. Расстелили брезент на обочине, кинули банки распечатанной колбасы, натащили бутылок — и все виски. Наливают жестяную кружку: «Плиз!» Я им говорю, шо не пью. Но они же, дьяволы смоленые, ни слова по-русски не тямят. Шо тут сделаешь? Пришлось пить. И по второй, и по третьей. Забыл я про комбата, про всю военную музыку. И шо ты думаешь, прокинулся на второй день, вижу: у себя в части нахожусь. Як я сюда попал, пытаю. Отвечают: негры-союзнички доставили на «студере». И полуторку приволокли на буксире. Бачишь, яка культвылазка получилась? — подытожил Микола Микитович, обглодав окончательно виноградную кисть, подаренную Йосыпу. — С тех пор в рот не брал. А колбасу — пожалуйста, скоко угодно.

Йосыпа разморило. Темно-коричневые, крупно выкаченные его глаза взялись мутью. Нижняя отяжелевшая челюсть чуть отвисла, рот приоткрылся. Йосып дышал ртом — так ему было легче. В момент он встрепенулся, мотнул головой, словно конь, отбиваясь от слепней, взялся за тонкую талию рюмки длинными пальцами, густо изрезанными трещинами.

— Замкнем на массу?

— Шо це таке? Не чув.

— Який же ты в хрена шофер! — возмутился Йосып, затем терпеливо объяснил, подобрав рукавом пиджака натекшую в уголке рта слюну. — Так говорят водители, коли пьют по последней: замыкают, значь, на массу.

— Бачу, тебе хватит, — заколебался хозяин.

— Дай замкнуть! — требовательно посмотрел Йосып, трезвея.

Выпив еще рюмку, приободрился, даже палку отставил в сторону, начал рассказывать, широко размахивая огромными руками:

— Двоеженец я, Коля, ага! Дво-е-же-нец! — растянул по слогам непривычное слово.

— С первой не развелся, на второй женился? — переспросил Микола Микитович.

— Истинно так! — кивнул утвердительно Йосып. Пряди густых каштановых волос колыхнулись потревоженной копной, сползли на глаза. Он их не подобрал, так и выглядывал из-под них, словно из-под стрехи. Это придавало ему вид суровый и загадочный.

— С Мотей живешь?

— Живу, Коль.

— Варьке скоро срок?

— Нонешним декабрем.

— И как же ты?

— Если бы знать… — Йосып ознобно вздрогнул, свесил голову ниже. — Мотя, даром что хромая, она побойчее. При ней гоголем ходишь. Живая баба, — ухмыльнулся чему-то, удовлетворенно задвигал лопатками. — Азарту — пропасть!

— Закрепи ее за собой.

— А Варьку?

— Побоку!

— Сына жалко. Бедовый мальчонка. Увидит лошадь — аж трусится. Бывает, посадишь — потом не снять. Уцепится в холку, что ласка. Хоть живьем отрывай, — Йосып поднял голову, тряхнул ею так, что копна волос взлетела вверх, легла на свое обычное место. Округлив глаза, удивился: — Тю, ты весь мой виноград обклевал?!

Микола Микитович вскочил с места.

— Ни в коем смысле! Я тебе зараз уйму насобираю. — Снял с гвоздя плетенную из куги мягкую кошелку, взобрался на стол, срывая виноградные гронки, бережно укладывал их на дно кошелки.

2

Варя приехала утренним автобусом. В резиновых холодных сапогах, в ватнике, покрытая серой, мало греющей шалькой. По-мужски размашисто вскинула за спину мешок с небогатым скарбом, ни с кем не здороваясь, никого не узнавая, широким шагом пошагала на Искровский край слободы.

Стоял умиротворенно-тихий декабрьский денек. Сквозь серую хмарную заволочь, равномерно покрывавшую небо, просачивался спокойный неяркий свет. Он был одинаков в любой стороне видимого пространства, и не знакомый с настоящей местностью человек не сумел бы определить, где находится восток и где запад. Кроме того, он не смог бы сказать, какая сейчас стоит пора года — поздняя осень или ранняя весна, и, наконец, утро сейчас поднимается или опускается вечер.

У Вари тоже все в голове сместилось. Ей чудилось, что вот-вот начнет смеркаться и она засветло не успеет попасть домой. И еще ей показалось, будто идет она не на Искровский квартал, к хате, где до ареста проживала с Йосыпом и где оставила своего малого сынишку по имени Лазурка, а движется совсем в противоположном направлении: в южную часть села, на первый квартал, к котовцам, где жила раньше, до замужества, и где до сих пор проживают ее старики-родители. Такое замешательство в голове у Вари произошло после услышанного сегодня утром известия. Приехала она в Бердянск и от вокзала до автобусной станции дошла в полном сознании. Купила в кассе билет, сунула его в пазуху за лифчик, чтоб не потерять, присела на скамеечку передохнуть. И надо же было ей увидеть Катрю, вдову погибшего в войну Потапа Кузьменки, старую тетку Катрю. Она и сообщила Варе новоспасовские вести. На первый план, конечно, выставила Мотю, сестру Варину родную, и Йосыпа, законного Вариного супруга. Варя, хорошо зная свою Мотьку и все ее повадки, допускала такую возможность. Больше того, она подозревала, что Мотька таскается за Йосыпом, потому что за три года — за неполный свой срок отсидки (попала под амнистию) — не получила от сестры ни одного письма.

Шагала Варя селом, знакомой улицей, мимо издавна привычных хат, а видела только Мотьку, ее вишнево-чистый румянец во всю смазливую щеку, видела глаза, прищуренные в торжествующе-издевательской усмешке. Зудели руки. Варя уже ощущала в них скользкую, туго заплетенную сестрину косу, злорадно и мстительно наматывала ее на кулак, беспощадно тянула к колодцу. Ее обдавало дурным холодом, трясло дикой лихорадкой.

Она, видать, истомилась вкрай, и злость ее перегорела, пропала на время. А как хотелось не расплескать ее, донести до порога. И вот, скажи, не донесла. Варя закрыла за собой калитку, оперлась на нее спиной, смежила веки. Незаметно сорвавшиеся снежинки закружились в густом застойном воздухе, плавали, не торопясь упасть на отсыревшую землю. Затем повалило, повалило белым, густо, настойчиво, — трудно дыхнуть. Тут же развиднелось, очистилось в воздухе, а земля сделалась неузнаваемо белой.

Лазурка выскочил на подворье в глубоких отцовских калошах, одетых охлябкой на голые ноги, в одной рубашонке и коротковатых штанишках. Выскочил голомозый, тряся копной ярко-рыжих волос, завопил вовсю, припрыгивая:

— Лети, снежок, на наш лужок!..

Мотя показалась на пороге с веником в руках.

— Ось я тебя полечу. А ну, гай до хаты, простудишься — бухикать будешь!

Она чувствовала себя здесь уверенно, по-хозяйски — это кольнуло Варю больнее всего. Новая волна ненависти нахлынула на сознание. Варя сняла с плеча мешок, поставила его у куста сирени, что голо темнел под окном, кинулась на соперницу, поймала ее за волосы, стала бить головой об стену хаты. Била не на жизнь, а на смерть. Она была дюжее Моти, рослее. У нее было и то преимущество, что она знала, куда спешит и что ей предстоит делать. Мотя же была не готова. Для нее все это как снег на голову. Она не могла понять, что происходит. И только тогда, когда весь рот у нее был в крови и она отхаркнула сгусток, искровянив фуфайку своей обидчицы, принялась тыкать черенком веника снизу вверх, попадая Варьке то в грудь, то в подбородок. А совсем освоившись, поняв в полной мере, что за враг перед ней, понимая, что ей грозит, если она оплошает, поддастся, она решительно отбросила веник, сорвала с головы соперницы шальку, намертво вцепилась в коротко стриженные жестковатые Варины волосы.

Равновесие казалось восстановленным. Держа друг друга за патлы, угнув голову, они возились по просторному двору, оставляя темные следы на непорочно-белом снежном покрове, выкликая сиплыми от волнения, усталости и злости голосами всяческие проклятия в адрес друг друга. Вот и пришел час высказать все, что копилось годами, излить обиды, предъявить счет.

— Мой Йосып, мой! — хрипела Варька. — У меня от него дытына!

— И у мене будет!

— Шлюха поволоцкая!..

— Я его первой полюбила!..

— А я первая ему призналась!..

В самом начале схватки Лазурка, напуганный происходящим, метнулся на улицу и прямой дорогой подался в сельпо, к отцу. Он разыскал его в погребе-леднике, сквозь плач прогундосил:

— Бежи до дому, чужа тетка мамку Мотьку бьет!

За то время, пока Варя отсутствовала, Лазурка успел забыть ее и привыкнуть к Моте, считая ее своей матерью. Правда, подсознательно он все-таки называл ее не просто «мамой», а несколько отстраненно: «мамой Мотей».

Когда Йосып достиг своего подворья, там уже собралось народу видимо-невидимо. Люди толпились у забора, любопытно заглядывая во двор, оживленно переговариваясь. В центре двора, на вытоптанной догола темной площадке, которая еще недавно была покрыта чистой белизной первого снега, горбились две уже пожившие, повидавшие многое молодицы. Они, словно завзятые борцы, вконец выдохшись, положили головы одна другой на плечо и, не отпуская из рук волос друг друга, тихо плакали. Было похоже, не дерутся, а милуются. На излишне дерзкий вопрос Йосыпа: «Что тут творится?» — из толпы вяло ответили: «Родня встречается».

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Антон сошел с заводского автобуса у самой конторы колхоза. Одиноко стоявший у крыльца Вася Совыня постукивал палочкой-костылем по ботинку своей левой протезной ноги.

— Баляба, здорово! Кого шукаешь? — Вася подал отечно-крупную руку со следами плохо отмытого машинного масла.

— Погребняка не встречал?

— Бригадира? На что он тебе?

— Обкуркуливаюсь! — улыбнулся Антон. — Хату закончил, слышал?

— Ну!

— Приглядел в сельмаге шифоньерчик с зеркальной дверкой. Дай, думаю, порадую жинку. Нехай и она иной раз посмотрится. Все больше в ведро с водой заглядывает, а чтобы в зеркало — редко.

— Погребняка в свидетели берешь чи грошей хочешь занять? — Василь не мог уловить связи между платяным шкафом и бригадиром.

— Какой ты, Вася, недогадливый! Транспорт нужен. Лошадку да бричку занарядить на завтрашний вечер.

— Не даст! — решительно заключил Вася.

— Не даст?

— Ни в жисть! Недавно прилетал Диброва — высыпал ему сто чертей на голову как раз за подобное дело. Ты что, кричит, транспортное бюро открыл при колхозе: тому кизяки перевозишь, тому муку с паровой мельницы, того в больницу, того на гробки!.. Так и лошадей не хватит. — Вася вскинул костыль, показал в сторону гаража. — Вон Погребняк, персонально, лови его, пока видишь! — И вдогонку крикнул: — Я бы тебя на своем «Москвиче» перебросил, но не те габариты!

— Добро!

Антон пересек улицу, подался через широкий двор к гаражу.

— Не-не-не!.. И не думай! — замахал руками бригадир.

— Что же мне, на горбу нести?

— Дело твое. Ты человек городской. Хай тебя «Азовкабель» снабжает транспортом.

— Жинка колхозница, — взмолился Антон, — возле скотины зиму и лето хребет ломает, а ты — «Азовкабель»!

— Шо я, шо я! — наседал Погребняк. — Шо ты мне жинкой памороки забиваешь? Иди побалакай с Дибровой, тогда и скажешь, в навозе или не в навозе твоя жинка копается. Знаешь, якое распоряжение дал председатель? Отрезать у всех вас, кто ушел на завод, участки!

— Отрезать?..

— Оставляем по пятнадцать соток как служащим, остальное — геть!

— И куда ж вы «остальное», в карман положите или за щеку? — Антон раздул ноздри, сдавил брови на переносице так, что они пиявками полезли одна на другую. Чувствуя, что его начало лихорадить, старался сдержать себя, чтобы не нажить нового лиха. Ему показалось, что нашел разумное доказательство. Поторопился выложить его перед бригадиром: — Огород не мой, а батькин. С ним и балакайте.

Вернувшись в сельмаг, развел руками перед продавщицей:

— На себе не донесу, на тачке — зеркало расколю.

Видя Антонову озабоченность, продавщица посоветовала:

— Ой, Охримович, чего вы так переживаете? Бегите до Йосыпа, нехай запряжет в бричку сельповских коней и спокойно перевезете.

— Йосып тоже пошлет…

— Что ему стоит? Поедет и балакать не станет.

Йосып ответил с готовностью:

— Це можно.

Задок брички пришлось вынуть: шкаф по длине не вмещался. Уложили покупку бережно, зеркалом кверху. Под бока натолкали сена. Шли рядом с подводой: Йосып справа, чтобы сподручнее помахивать кнутом на лошадей, Антон ступал слева, поддерживая на тряских местах зеркальную крышку шкафа. Разговор вести было неудобно: бричка сильно тарахтела по мостовой. Да и говорить-то вроде не о чем. Шагали молча. Уже за Компанейцевой балкой, когда кончилась мостовая и колеса брички больше не тарахтели, а только сипели по глубокой плисовой пыли, Антон спросил:

— Хутор-то наш коммунский, видать, все забыли? Да и коммунаров осталось не так густо: кто помер, кого унесла война, третьи разъехались… Ты как, помнишь?

— Что тебе хутор? — спросил Йосып, не улавливая, в какую сторону клонит Антон.

— Сам не знаю. Только вот стоит в голове и стоит.

— Садок был добрячий, — заметил Йосып, — таких садков теперь нема.

— А райские яблочки! — подхватил оживленно Антон.

— Слюнками изойдешь… Но!.. Спотыкаешься, холера! — прикрикнул на чалую, доставая ее кнутом через спину соловой, идущей в упряжке справа.

— Садка уже нема, — сообщил, как новость, Антон. — Выкорчевали петровщане. Теперь же земля отошла к Старой Петровке.

— Кажись, так.

— Одне осокори мреют. С моего подворья далеко видать в ту сторону. Посмотришь, вроде стоит хутор, как и стоял. На самом же деле там все опустело, одичало… — Вдруг ни с того ни с сего предположил: — А ну, Йоська, кликнут: коммунары, до места! Побежишь?

— Шо я там забыл?

— А я все брошу и подамся!

— Шо прошло, то прошло.

— Брешешь, Йосып… Не знаю, коли и как, но коммуна вернется. Попомни мое слово.

— Живы будем, посмотрим.

Когда поравнялись с паровой мельницей, Антон услышал отчаянно умоляющий крик запалившегося от быстрой гонки сына Юрки:

— Папка-а-а, стой!.. Папанька, возьми мене-е-е!..

Босой, расхристанный, он несся огородами, топча первую весеннюю зелень лука, фасоли, редиски. Хозяйские собаки кинулись ему вдогонку. Но он ловко перемахнул через земляной вал-загату, продрался сквозь густые заросли колючей дерезы, отделяющие огороды от улицы, повис на руках отца. Антон легко вскинул сына над бричкой, усадил его в передок, на чело шифоньера.

— Казакуй!

— Дя, дайте мне батог, — попросил Йосыпа Сабадыря.

— А что ж вожжи не просишь? — синегубо скривился в улыбке Йосып.

— Давайте и вожжи, якщо не жалко.

— Глянь, який бойкий! — похвалил сельповский возчик. — На, держи!

Сунув в колени кнут, Юрко сгреб в обе руки вожжи, начал подергивать ими, причмокивать по-взрослому:

— Но, пошли, детки-и-и!..

Лошади, изобразив оживление, только хвостами взмахнули, но ходу нисколько не прибавили. Антон похохатывал:

— Не шибко скачи, а то за тобой не угонимся!

Сын простодушно посоветовал:

— А вы сидайте на бричку!

Баба Катря Кузьменчиха стояла у своей хаты. Опершись на забор, спросила с лукавинкой, глядя на малого суетливого кучера:

— Не узнаю, кто такой едет?

— Це мы, бабо! — приподнимаясь, чтобы быть позаметней, уточнил Юрко.

— Чьи будете? — продолжала забаву Кузьменчиха.

— Балябины! — Юрко попридержал коней.

— Якого Балябы?

— Охрима Тарасовича!

— А!.. Охрима знаю, — произнесла нараспев, — добра людина. А куда едете?

— До своей хаты!

— А… — вроде бы разочарованно протянула баба Катря, — я думала, в город переезжаете.

— Не! — с простодушной радостью ответил Юрко, не понимая иронического смысла бабиных слов. — До своей хаты!

«Подкусывает старуха!» — улыбнулся про себя Антон. Снял побуревшую от солнца, когда-то черную мичманку, поклонился Кузьменчихе:

— Как ваше здоровье?

— Нема, сынок, здоровья. Одна хвороба осталась, — пожаловалась привычно. Посветлев морщинистым лицом, кивнула на седока: — Гарный у тебя хлопчик!

— Не сильно хвалите, а то перехвалите.

Юрко не пропускал случая, чтобы не похвастаться перед встречными прохожими.

— Дедушко-о-о! — окликнул он уже глуховатого и подслеповатого старика-соседа. — А мы зеркало везем!..

Старик приложил одну руку козырьком ко лбу, другую приставил к уху, переспросил:

— Шо таке?

— Переезжаемо!..

— Хай вам счастит, хай счастит!

Больше всех суетился Юрко. Он скакал зайцем вокруг шкафа, которому никак не могли найти место в доме. Хватался было помогать.

— Папка, ось сюда ставь, сюда!

— Отступись от греха подальше! — советовал ему отец. — Або ногу придавим, або палец прищемим.

Йосып косолапил вокруг, сбив кашкет на самые глаза, усердно чесал потылицу.

— Кто его знает, и так вроде добре стоит, и так не погано.

Антон махнул рукой:

— Паня придет, разберется!

Он заглянул в чуланчик, подцепил за дужку белометаллический бидон с сухим вином. Йосып снял кашкет, замахал им энергично перед собой:

— Не-не! Я такое не употребляю.

— Тоже выдумал, — удивился Антон. — Это ж лекарство.

— Кислота! — категорично заявил Йосып.

— Чистое, как слеза! — не сдавался хозяин.

— Уксус! — еще резче опротестовал гость.

— И охота тебе балакать — глюкоза! — нашел Антон последний и, казалось, окончательный довод.

— Отрава! — Йосып даже кашкет надел, этим как бы прекращая спор.

— Не-не, так из хаты не выпущу! — Баляба посадил друга на единственную пока табуретку, а его кашкет повесил на недавно вбитый в стену гвоздь. — Сиди и не рыпайся! Я живой ногой до ларька. — И стукнул дверью.

Чтобы не сидеть сычом, Йосып повернулся к Юрку, облизав крупные сизые губы, улыбнулся — множество складок легло под глазами.

— Лазурку моего знаешь?

— Видимся.

— Корешуете чи нет?

— Он дуже задается! — осудил товарища Юрко.

Йосыпу понравился отзыв о сыне.

— Наша, сабадырская порода!.. — Упершись ладонями в коленки, продолжал допытываться: — Учишься как?

— На «видминно», — с застенчивой неловкостью похвалился Юрко.

— Ох, сукин кот! — вырвалось восхищение у гостя. — Батькина голова, — одобрил. — А Лазурка перенял мою манеру: «колы» носит домой. Стоко натаскал, что забор можно ставить. Сабадырская порода! — теперь уже с осуждением покачал головой Йосып. — Догляду мало, — определил причину Лазуркиных неуспехов в науке, — а без догляду дытына растет, что болиголова: вроде бы и высокая и сочная на вид, но внутри полая — пустая, одним словом.

Когда вернулся Антон, Йосып продолжал жаловаться Антону:

— Хоть в петлю подайся!

— Чего паникуешь?

— Ей-бо, коханый! — Это он у своего отца занял словечко. — Вот тут печет не можно сказать как.

— В чем закавыка? — Антон повнимательнее посмотрел на друга. Тот мялся, решая, говорить или не говорить. Наконец решился на откровенность:

— Нема мне доли без Моти, хоть убей, нема. Под боком Варя, а в голове Мотя — вот и живи как хочешь.

— Побалакайте по-людски, разберитесь ладом… — Антон и сам не знал, что еще можно в таком случае посоветовать.

— Пробовал, не получается.

— Уйди…

— Варька на шее, Лазурка на руках — куда я пойду с таким грузом?

Антон про себя пожалел товарища и одновременно осудил: «Геройский был парубок, но слабаком оказался».

Йосып заскрипел зубами, словно перетирал ими песок, ударил по столу твердой ладонью, которая представляла собой сплошную затвердевшую мозоль.

— Спутали меня, ведьмы-сестры. Попал им в руки, словно муха в паучьи тенета. — Распалился, жилы на лбу напряглись, губы порозовели — стал похож на прежнего Йосыпа.

Антон решил высказать приятелю все, что думал о нем.

— Трешься в сельпо возле бутылок… Разве тебе там место? Инвалид ты какой или старик никудышный? Найди работу по плечу. Хочь в колхоз иди, хочь на завод ступай. А то бегает из склада в склад, как голодная мыша… И слезу твою видеть противно.

Йосып прищурил глаза, подобрал губы.

— А что, кореш, мо быть, действительно махнуть куда?! Во-во… — начал он строить планы. — На Домбасс, в шахту, под землю, га? Нехай шукают, — захихикал торжествующе и враз, потух, заключил обреченно: — Гири на ногах, разве убежишь?!

2

Юрко, видимо, подвернул руку, когда боролся с Лазуркой.

Ночью начался жар. Терпеливо и молча хлопотала Паня над старшим сыном. Неодетая, в одной исподней рубахе, она выбегала в сени, где стояла холодная вода, чтобы намочить компресс для головы, ходила в кладовку за топленым жиром, чтобы смазать им вздувшийся сизо-горячий бугор плечевого сустава.

Утром автобус «Азовкабеля» сделал крюк, чтобы подкинуть мальчонку в слободскую больницу. Паня, взяв Юрия за здоровую руку, повела его в приемный покой. Антон с саднящей тяжестью в сердце трясся дальше — ехал с хлопцами на работу в город.

Просвечивали руку рентгеном, накладывали всякие примочки, мазали холодящими мазями. На вид вроде бы все прошло, но пошевелить рукой было больно.

— Растяжение связок, — объяснил врач. — Надо выдержать время.

Времени прошло достаточно много, а рука все не поправлялась. И Антон встревожился не на шутку. Холодом обдавала мысль: «Что, если усохнет?» Все отцовское существо вскидывалось в протесте: «Не допущу. Свою руку отдам, а сын не будет калекой!..» Но сам же хорошо понимал, что это только слова, которыми не поможешь. Надо что-то делать. Может, свезти сына в Бердянск, может, еще дальше?

Возле почты встретился с Миколой Микитовичем Солонским.

— Только в Андреевку, до деда Ковбасы! — категорично заявил «лекарь».

Антон запротестовал:

— До знахаря? До костоправа?!

— А шо ж такого? Знахарь — це не погане слово. — Микола Микитович затянулся самосадом, чвиркнул сквозь зубы слюной. — Если его кличут знахарем, значит, он кое-что знает, так?

— Нашептывать будет, заклинать?.. — уже спокойнее, как бы спрашивая, а не утверждая, проговорил Антон.

— Це все брехня, — возразил Микола Микитович. — Дед Ковбаса — он кто такой? Не знаешь? А я знаю! Он бывший военный фельдшер. В первую мировую служил в действующих частях. Я сам лично чув, як он про себя рассказывал. Говорит, столько я этих ломаных костей срастил, столько вывихов вправил — несть им числа. Практика, понял? Рассказывает, их учили в старой фельдшерской школе таким порядком: берут мешок, в мешок кладут горшок, топчут сапогом. После говорят, к примеру: «Ковбаса, выходь сюды, собери горшок, полностью на ощупь!» И выходит, и собирает — черепок до черепка. Все вслепую через мешковину. Вот тут тебе и «знахарь», и «костоправ», и все, вместе взятое! Он же сквозь кожу все видит пальцами. Каждую малость поставит на место.

Антон повел плечами:

— Даже не знаю…

Микола Микитович кинул недокурок на землю, наступил на него сапогом, продолжал рассказывать о деде Ковбасе:

— Просил старик: дайте, говорит, мне пяток хлопчиков-подростков, нехай возле меня крутятся, я им усю свою премудрость передам. Як умру, будут людям помогать. Так рази ж дадут? Диброва бы дал? Ну, так же и у них, в Андреевке… Дело не официальное, как его оформишь?.. Внучка при нем живет, он ее вводит в науку. Кажут люди, разумная дивчина, уже сама кое-что может.

— Боязно, — признался Антон. — А вдруг что. Какой со старика спрос?

— Вот-вот, так и говори. Каждый так думает. Привыкли, шоб все официально: больница, порошки, пилюли. А яка польза от пилюль, не знаемо. Хай, мол, врачи думают — им за це гроши платят. Вот и напихивают вас всякой химией. Травы забыли, народные средства объявили пережитком. Це неправильно. Я думаю так: нехай будет и то и то. Кому одно поможе, кому другое. Скажем, «мазь Солонского» (он уже верит, что его мази дадут собственное имя) тебе не на пользу — иди в больницу, хай тебя там чем иным помажут.

Антону показалось, что «лекарь» не туда гнет.

— Ты что, хочешь завести частную лавочку?

— Не в том разговор, что частную, — стал оправдываться Микола Микитович. — Чтоб помогло. Я согласен, нехай признают мою мазь, выделят мне стоко-то коек в больнице, определят жалованье. Попервоначалу согласен год без жалованья, шоб доказать, шоб испытания выдержать. Не хочут! А почему? Диплома нема, образование не кончал. Неученый, выходит. А то, что я больше их учился у знающих людей, то не в счет. Вон дядьки тоже не кончали заведений, а хлеб растят. И не поганый хлеб: все едят и хвалят! Что ж у них аттестата не спрашивают?.. Доку́менты подавай! Я норильских девчат вылечил без аттестата, приезжали ко мне лечиться вон откуда! Профессора считали их безнадежными, а я вылечил. Доку́менты!..

Пришлось Антону идти на поклон к Васе Совыня. У Васи «Москвич», новая машина — надежный и удобный транспорт. Если ехать бричкой, всю утробу растрясет (да и где ее достанешь, ту бричку?). И времени уйму угробишь, пока туда-сюда обернешься. А машина быстрая штука: полчаса — и ты в Андреевке, у деда Ковбасы, сидишь у порога, дожидаешься своей очереди. Надо идти только к Васе. Вася не чужая людина — бывший коммунар, выручит.

Многие считают Василя человеком заслуженным, бывалым, повидавшим виды. Война кидала его и в Чехию, и в Словакию. Там, вдалеке, и ногу потерял. По возвращении домой был назначен заведовать колхозными складами. Пост немалый! И живет теперь Василь Совыня, видать по всему, не впроголодь. Однако в расточительстве и хищении не замечен. Улик нет. А не пойман — не вор, как говорится. Потому сохраняется за Василем репутация положительная. Ну, и боевые медали тоже свой вес имеют.

На народе Василь держится степенно. А дома, свидетельствуют соседи, Совыня остается прежним довоенным Василем: сквернословит вовсю, жинку тиранит. Случается, лень ему подняться с кровати, чтобы выключить радиорепродуктор, висящий в красном углу, зовет жену:

— Домахо! Домахо! Где ты там ховаешься?

— Чего тебе?

— Выкинь на помойку цю брехалку! — показывает в угол.

— Нову купишь, чи шо?

— Выкинь, кажу, а то я за себя не ручаюсь.

Однажды не докликался Василь своей Домахи и поступил таким образом: снял висящее у него над кроватью ружье, взвел курок, прицелился в красный угол. Ударил выстрел — и от репродуктора остался только металлический ободочек, колыхающийся на гвозде.

Совыня живет неподалеку от чапаевской конторы: сразу за Компанейцевой балкой, первый переулок направо. Участок его узкой полосой спускается прямо в балку.

Антон издали увидел хозяина, сидящего на лавочке под хатой, заторопился обрадованно:

— Добривечер!

— Взаимно!

— Отдыхаем?

— Дай, думаю, трошки посидю на воле. В хате тошно по такой погоде, дыхнуть нечем.

— Погода давучая, — согласился Антон, — может, на дождь так парит?

— Хто его знает? У людей везде дожди идут, а до нас не доходят.

— Скажи ты, живем, як в заколдованном месте.

Вася сбил на ухо серый картуз, поинтересовался:

— Растолкуй мне, Антон Охримович, шо оно за явление. Был я на прошлой неделе возле моря, ездил на Куликову балку за бычками. Так, поверишь, над морем такой ливень сечет, что страшно глянуть, — море аж стогне. А на берегу, як обрезано, — ни капли. Вот загадка! Значит, над водой — вода, над сушью — сухо? — Он щелчком кинул папиросу через забор, на улицу. Папироса полетела, роняя искры. — Ей-бо, похоже, як у людей: у кого е, тому еще бог дае; у кого нема — хай сам клима́.

Антон улыбнулся про себя: «Мыслитель! Рассуждать научился… Их ты, дьявол, куда клонит. Твое тоже от бога: и нова хата в три окна по причелку, и гараж кирпичный, и машина, и погреб, як крепость, с окованной дверью, в свинарнике три поросенка, в птичнике уток-гусей-кур не перечесть. Коза, корова, овцы. И весь этот рай новеньким забором обнесен. Вот тебе и кладовщик колхозный! Видно, неплохо быть старшим на току, возле буртов зерна, да в складах, где всякое добро хранится».

— Шо ты через забор заглядываешь? Заходь до двору! — пригласил хозяин. — Сидай сюда, места хватит.

Антон присел рядом, закурил предложенную папиросу «Беломор». Необыкновенно легкой и сладкой показалась она ему после привычного самосада-зубодера.

— Знаешь, чего я пришел?

— Трошки догадываюсь.

— Согласен?

— Куда везти?

— До костоправа.

— Можно договориться.

— Понимаешь, у Юрки… — начал было объяснять причину Антон.

Вася Совыня перебил его:

— Це я все знаю. Давай про цену балакать.

— Сколько же ты возьмешь?

— Да так, чтоб не обижать, — даешь на две бутылки — и поедем.

— Ты что? — покосился Антон. — До города дальше, и то берут втрое дешевле.

— Га-га! — Вася вскинул кадык. — Объявил тоже! До города я троих впихну. С каждого по круглому — вот тебе и бутылка. Да обратно таким же манером. Считай!

— Це по-дружески, по-коммунски, — заметил спокойно Антон.

— Ты мне старыми грехами глаза не мозоль. Я тоже живое существо, мне тоже шамать хочется!

Антону после такого откровения ударил в голову туман. И он, не задумываясь, взял, что называется, с места в карьер:

— Ты беспризорником был, в детдоме воспитывался, после коммуна тебя пригрела, на ноги поставила — что же в скотину выродился?!

— За оскорбление знаешь скоко дают?!

— Откуда набрал денег на машину? — Антон уже стоял на ногах, готовый взять Васю за грудки. — На трудодни, что ли, заработал?!

Вася тоже встал, хрупнув ременным протезом.

— Я не подсудимый, ты не прокурор. И давай кати отседова, ясно?.. — начал даже стыдить Балябу. — Треба сына лечить, а он торгуется!

— Ах ты гад! — уже из-за забора крикнул Антон. — На беде ловишь!

Вася струхнул. Шумы и скандалы, понимал, добра ему не принесут. Ссориться с такими правдолюбцами, как Балябы, ему вовсе не с руки. Они буйные во гневе. Взбулгачат весь народ, натворят тарараму. Хоть и не виноват, запишут виновным.

— Чуешь, Антоша, постой трошки. Послухай, шо я тебе скажу.

— Нема охоты стоять с мародером. На руках отнесу хлопца, но в твою поганую лайбу не сяду!

— Чего ты взъерепенился? То я пошутковал! Дай, думаю, разыграю морячка. А ты и завелся с пол-оборота. На кой мне твои гроши!

— Не верти хвостом! — кинул Антон удаляясь, обернулся еще и пальцем пригрозил.

Вася послал вдогонку:

— Охримович, жди, завтра раненько подскочу до двору.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Похоже, море только для того и отступило от горы, чтобы освободить место для города, для его строений, улиц и площадей. Похоже, оно сознательно намыло многокилометровую косу, чтобы оградить его набережные, пристани и пляжи от свирепых штормов, налетающих с востока. Видно, обрывистая гора только для того и выросла, чтобы укрывать его от колючих северных ветров.

Первоначально он назывался Берды. И только в 1841 году обрел нынешнее полное имя — Бердянск. Виновница его нареченная, речка Берда, скромно протекает в стороне от него, за высоким бугром, у Старой Петровки. Хлебный город, он вырос на хлебе, вернее, на торговле хлебом. С присоединением к России эти новороссийские, когда-то дикие кочевые степи стали бурно осваиваться поселенцами и беглым крепостным людом. Распаханные пустоши давали богатые урожаи. Хлебу нужен был выход на мировой рынок. Потому так лихорадочно быстро строились пристани, молы, склады. А рядом начали возводиться купеческие дома, заезжие дворы, трактиры, маслобойни, мыловарни, свечные да кожевенные заводы. Царское правительство, дабы поощрить рост города-порта, освободило (на время, понятно!) жителей Бердянска от всех и всяких налогов: живи, стройся, богатей. И как строились, как богатели! Друг у дружки из горла рвали. Потекла пшеничка-арнаутка в трюмы иноземных и своих торговых судов, поплыла за моря-океаны. Но пока она от поля доходила до трюмов, успевала многих озолотить, и главным образом тех, кто к ее производству не имел никакого отношения. В самом деле, поглядите: едет дядька волами, на возу у него мешки с пшеничкой. Едет он и думает о том, что вот привезет свое добро на пристань, выгодно продаст — ведь сколько наслышан о подходящих ценах на хлеб, едет и думает. И уже строит планы: сколько возьмет, сколько на что израсходует. Что называется, дурень думкою богатеет, зайца еще не убил, а шапку уже шьет.

И вот они, так называемые кулачники[1], встречают его на дальних подступах к городу, в степи, и затевают торг. Дядько ни в какую. Ради чего это он будет продавать хлеб неизвестно кому, если он везет его самому господину негоцианту! Но нет, кулачники на то и кулачники. Если человек слов не понимает, в ход пускают кулаки. Дядьку податься некуда. Не продашь добром за назначенную ими цену, получишь шкворнем по темени, и мешки твои перекочуют с подводы на подводу задарма. Дядько ударяется в слезу, молит бога о пощаде. И, не видя ни живой души вокруг, окромя перекупщиков, сдается. Слюнявя дрожащие негнущиеся пальцы, он пересчитывает замусоленные карбованцы, ховает их за пазуху, поворачивает волов до дому. Кулачники, усмехаясь в усы, везут добытый хлеб в город, и, конечно, тоже не в порт, не к судну — там никто его у них не примет. Установлен неписаный закон: пока хлеб не побывает во многих руках, пока с него не выжмут все, что можно выжать, до тех пор он никуда из города не уплывет. Кулачники не самая большая рыба в этом царстве, они тоже народ подневольный. Присмирев после первой удачи, идут к купцу-амбарнику. Тот взвесит их привоз, проверит качество, заплатит должную сумму. Амбарник в свою очередь кланяется рыбе покрупнее — негоцианту, который играет по большому счету. Только он, негоциант, имеет право грузить приазовскую арнаутку в прожорливые зевла корабельных трюмов. Выходит, что тот, кто растит хлеб, меньше всех за него получает. Но так уж устроен мир.

Учуяв, что здесь пахнет деньгой, в Бердянск, словно воронье, начали слетаться иностранные дельцы. Джон Гриевз построил завод сельскохозяйственных машин. По его стопам пошли Шредер, Матиас и еще многие. Выросли здания банков. Стала деньга обрастать деньгою. И всему начало — хлеб. Центр города поднимался богато, каменно. А на окраинах лепились саманные домишки, плодилась нищета — Матросская слободка, Солдатская…

Город ширился и развивался многие годы, но никогда не рос так бурно, как в последнее время. Был заново перестроен центр, раскинувшийся в нижней части. Выросли новые кварталы по Мелитопольскому шоссе, на горе, в районе заводов. Расширились и похорошели слободки и Петровский спуск…

Городу не хватает воды. Город задыхается от жажды. Казалось бы, вот она — раскинулась морским простором, сколько видит око — все вода. Но нет… Жажда мучает город. У колонок, разбросанных по улицам, очереди с ведрами. Когда-то, в двадцатые — тридцатые годы, она продавалась за деньги: сунешь в прорезь чугунной колонки полушку — нацедит ведро. Теперь берут даром, но тратят не меньше времени. Случается, в удобные часы делают запасы впрок, наполняя не только ведра, но и выварки, и лоханки. И такая она на вкус, водичка, что сырой в рот не возьмешь: терпкая, точно рассол, — пить можно только кипяченую.

В низменности, возле бывшего коммунского хутора, геологоразведчики, буря скважины, обнаружили скрытое озеро пресной воды. Казалось бы, чего проще — бери и подавай ее через Кенгесскую гору до указанного места. Но, гласит поговорка, близок локоть, да не укусишь. Не справиться с этой водой. Нет у города ни посильных средств, ни соответствующих возможностей.

Строились всякие прожекты. Скажем, протянуть канал от Днепра. Вначале довести его до Мелитополя, затем уж до Бердянска и дальше… Длинно и слишком дорого. Видно, это дело будущего.

Остановили взоры на матушке Берде. Она в прошлом дала имя городу, теперь должна дать ему и свою воду. В первую голову необходимо напоить заводы. Если люди как-то еще могут пить азовский подпочвенный рассол, то машины глотать его категорически отказываются. Особенно упорно бастует кабельное производство. Ему и передали Берду. Точнее, место за слободой вверх по течению реки. Там решено возводить плотину, строить водохранилище, насосную станцию, закладывать нити водопровода, тянуть линию высоковольтной передачи.

Они только что побывали на приеме у первого секретаря горкома: Гнат Дымарь и Антон Баляба. Секретарь — мужчина лет сорока, рослый, подтянутый, в ладно сшитом темном костюме, воротник белой летней рубашки-апаш выпущен наверх. Он был возбужден, в нетерпении вставал с кресла, прохаживался вдоль длинного стола, за которым сидели Гнат и Антон, постукивал рукой о ладонь, говорил:

— Ах, ребята, завидую вам, честное слово! Какое дело затевается! Я сам по образованию инженер. Мне бы тоже с вами на стройку!.. — Он взял указку, ткнул ею, словно шпагой, в голубую линию на просторной карте района. — Берда! Здесь, в ее сужении, где каменистые берега, станет ваша плотина. А вот до сих пор разольется озеро-водохранилище вплоть до Николаевки. Восемнадцать миллионов кубометров воды. Конечно, не Днепрогэс и тем более не Волжская стройка. Но все же!.. Бердострой даст воду производству, напоит город. Задача не малая. В парткоме завода с вами беседовали, в дирекции тоже. Не правда ли?

— Так, — подтвердил Гнат Дымарь.

Антон в свою очередь согласно кивнул головой.

— Руководство стройкой возложено на директора. Вы, товарищ Дымарь, отвечаете за всю материальную часть как заместитель начальника строительства. Понимаете свою задачу, Гнат Тимофеевич?

— В общих чертах…

— Пока хотя бы в общих. На месте разберетесь поконкретнее. Антон Охримович, — секретарь подошел к Балябе, — а ваше дело — техника: экскаваторы, скреперы, бульдозеры, тягачи. К механизмам вам не привыкать: и на тракторах работали в колхозе, и на комбайнах. Отец ваш первым трактористом был в коммуне, не правда ли? Так что, можно сказать, с детства связаны… — Несколько иным тоном добавил: — Машины новые, только полученные. Народ подобран или нет?

— Не полностью, товарищ секретарь, — ответил Антон. — Придется позычать трактористов в колхозах.

— Придется… — Секретарь подошел к столу, взял карандаш из металлического стаканчика. Склонился к перекидному календарю. — Дайте-ка я себе помечу. Надо поговорить с райкомом, пусть помогут подобрать ребят. — Секретарь выпрямился. Снял пиджак, повесил на спинку стула. — Буду заглядывать на стройку. И частенько. Не возражаете? — Прищурив глаза, улыбнулся. Баляба в тон ему ответил:

— Удочки не забывайте, Андрей Николаевич.

— Есть рыбка? — живо отозвался секретарь.

— Ху-гу!.. — протянул Антон. — Еще какая! Уклейка, коропа… Ну, что там еще? — Баляба оглянулся на Гната Дымаря, вспомнил: — Да, подсулок. Окунь тоже водится.

— Окунь — то плохо: хищник, — заметил Андрей Николаевич.

— Зато уха добрая!.. — возразил Антон. — О, вспомнил, ерш. Тоже для ухи пригоден.

— Стерлядку бы запустить. — Секретарь обеими руками пригладил волосы, кивнул в сторону карты. — Озеро обсадим лесом, откроем зону отдыха. Колхозы, конечно, подключатся — земля ведь ихняя. Делить с ними не станем, что городское, что слободское. Наши интересы здесь будут едиными. Бердострой потребен не только городу. Он поднимет уровень реки. А это и полив земель, и водопои для скота. Новоспасовским и петровским грядинам, подсобному хозяйству — все они ниже плотины расположены — воду тоже дадим. Уровень реки станем регулировать. В будущем займемся расчисткой устья Берды, углубим русло, начиная от моря до самой плотины. Реку необходимо восстановить. Открыть ее родники, укрепить берега вербой, лозами. Берда еще послужит нам. Должна послужить…

Когда после горкома поднялись по широкой суставчатой лестнице на гору, подошли к дому, в котором живет Гнат, когда отдыхали на краю обрыва, глядя вниз на город, Гнат рассказал о том, как освобождали Бердянск. Антон, казалось, слушал его, кивал согласно, но перед его глазами возникали иные картины. Он вспоминал май сорок пятого года. Балтийское побережье. Аккуратные немецкие городишки у моря, не тронутые разрушением, уютные, точно из сказок пришедшие. Каналы, газоны, стриженая травка, подрезанные деревья. По красно-кирпичным стенам зданий и глухих высоких заборов вьется сплошным ковром плющ. Балконы голубых, розовых, желтых домишек смотрят на крохотные площади, где, по обыкновению, поднимаются фонтаны или статуи. Все пространство вокруг заполнено солнцем и густым духом сирени — даже липкая сладость в горле ощущается. Никак Антон не мог поверить в то, что вот из этих райских обиталищ вышли те, кто жег, насиловал, грабил. Все здесь говорило о мире, добре, о благочестии. Неужели в этих кирхах проповедовали не братство, а разбой?! Неужели по этим гладеньким плитам ступали будущие садисты?! К чему же тогда эта тишина, умиротворенность, красота побережий, целебный воздух лугов?.. Или, может быть, им все это надоело, прискучило и захотелось грохота разрывов, крови, человеческих стенаний!.. А может, красота была не подлинной — деланной? Может быть, добропорядочность и благочестие — всего навсего скверные маски, которые тут же были отброшены, явив миру истинное лицо?.. Как все это понять? Как дойти до сути?.. У них у каждого ведь была своя святыня: ну, если не какой-то там высочайший духовный идеал, то хотя бы, скажем, мать, отец, братья, сестры, дети, наконец! Свой дом, свои боги в доме, которым молились, которым верили, у которых просили счастья. Были ведь совесть, понимание добра и зла, страх перед возмездием, уважение к другому человеку, а значит, и иной нации с ее языком, верой, обычаями. Допустим, им не нравился наш общественный строй, наш образ жизни, пусть он был им даже ненавистен. Но зачем же убивать грудных младенцев, жечь избы, вешать стариков, истреблять все живое? Кто дал право пришлому распоряжаться в чужом доме? Или, может быть, ими руководила только жажда наживы, и была она до того одурманивающей, что затмевала все остальные чувства, вызывая к жизни все самое низкое, что есть в человеке?.. И это отсюда, из этих гнезд, из этой красоты вылетали кровожадные коршуны? Да пропади она пропадом такая красота!

Антона душили узкие улицы, пряничные домики, обвивал горло сухими щупальцами шершавый плющ, горчила глотку сирень, дурманило голову густое, липкое, как кровь, солнце…

2

Берда гневилась, бурлила на порогах. Но, в сущности, она невзрачная и слабомощная. Даже не верится, что это ради нее пригнали сюда такую силищу. Вверх по течению лежат пустоши, балки, волчьи буераки. Сухая земля с выходами каменных пород кажется мертвой. На ней лепится мелкая травка да всякие колючки. Отары овец, перекатывающиеся с бугра на бугор, находят здесь себе пищу, иной же скот найти ее не может. В знойный полдень тут до одури сладко пахнет чабрецом и полынью да в низинках дурман-травою. Горячий ветер гонит перекати-поле, шипит по-гадючьи в сухих, редко раскиданных по выгоревшему пространству былках будяка. Медовый цветок этого колючего уродливого растения, горя лиловой верхушкой, является единственным украшением мертвой земли.

Мертвая… Совершенно мертвая, но чем-то до колючей тоски дорогая. Над ней кугикает кобчик, кружась в знойной высоте. Над ней высвистывает суслик, плачет чайка, залетевшая сюда невесть зачем от самого моря. В каменных скелях воркует сизая горлица, верещат темные щуры. Царство ящериц и пауков, царство ужей и ядовитых змей, места заячьих укрытий и лисьих нор. Над водными плесами стаи птиц и комарья. В плесах — сомовьи ямы. На мелководье — заросли куги и камыша, где прячутся окуньки и полосатые щуки. Броды-переезды, где воробью по колено, и темные глуби, где дна не достать. Пекучее солнце, жесткий ветер, обжигающий гортань, пресный запах степлившейся, затянутой ряской воды — как освободить свою память от вас, как оторвать вас от сердца?!

Антон остановил свой мотоцикл у створа будущей плотины. Внизу, на площадке отсыпа, работал бульдозер Пэти-тракториста. Машина крутилась волчком, разравнивая щебенку, которую то и дело подвозили самосвалы. Иной раз, подхватив огромным, вытертым до белого свечения щитом кучу камней, бульдозер гнал ее до самой кромки насыпи. И только когда камни с шипением и грохотом шли вниз, а выдвинутый вперед щит повисал в воздухе над обрывом, бульдозер, визжа многочисленными колесиками, несущими гусеницу, останавливался. Ему задавали обратную скорость, и он, пробуксовывая по серой каменной крошке, стуча траками, оглушающе тарахтя дизельным двигателем, подавался назад, на исходный рубеж, чтобы снова, нацелясь на кучу щебня, грабануть его с ходу, заровнять на площадке или спихнуть по откосу.

«Рисково дергает», — подумалось Антону. Он решил спуститься вниз, поговорить с бульдозеристом, поубавить ему лихости. Но не успел. Бульдозер, скрежеща металлом, никак не мог осилить препятствие. Он отходил назад, с ходу впивался в отсыпь, чуть сдвигая камни, начинал пробуксовывать, мотор от напряжения едва ли не глох. И вот, взяв разгон, немного подняв резак, машина вклинилась в горку, легко перемахнула через нее и, не сумев задержаться на площадке, клюнула носом, посунулась вместе с осыпью в воду. Она уперлась выставленным вперед резаком в каменистое дно реки, половина радиатора оказалась в воде. Зад машины занесло вправо, уперло в валун. Двигатель заглох.

Оставив мотоцикл на горке, Антон опрометью скатился вниз.

Упираясь каблуками в текучую осыпь, съехал к самой воде. В нос ударило чадным водочным перегаром, прогорклым запахом сырого лука. Первым появилось желание взять в руки ключ и стукнуть им по одурманенной башке бульдозериста. К счастью, удержался, не стукнул. Взял Пэтю за небритый, слегка рассеченный, с натеками крови подбородок, повернул к себе, негромко спросил:

— Довоевался?

Пэтя посмотрел на Антона густо-карими мутно-налитыми глазищами, слегка улыбнулся крупными подпекшимися губами, едва заметно шевельнул белыми заедями.

— Не тарахти, Баляба, не перегревайся… Зараз поставлю рычаг на задний ход, и окажемся с тобой наверху.

— А двигатель заведешь? — подрагивая от холодного бешенства, тихо просипел Антон.

— Проще простого! Счас жиману — и вылетим перышком. Глянь!

Но мотор не заводился. Пэтя, нисколько этим не обеспокоенный, принялся рассказывать Антону анекдот, относящийся к подобному случаю.

— Кончай лить бурду! — Баляба посмотрел в скуластое, темнобровое, по-южному красивое лицо Пэти и мысленно упрекнул себя: «Знал же, что такое может случиться, и не предостерег».

…Накануне Антон заметил, что Пэтя стал неразговорчивым, снулым — недобрый признак. Решил не упускать его из виду. Однако пока утрясал дела с Гнатом Дымарем, сидя в голубом деревянном вагончике, пока давал задания скреперистам на следующий день, Пэти и след простыл. «Ищи ветра в поле, — сплюнул с досады, — загуляет хлопец…»

Перед заходом солнца, по пути домой, заехал на подворье Таранов, где по-прежнему оставался жить Охрим Тарасович. Он не переходил в новую хату, потому что «не хотел мешать молодым», как сам часто говаривал. У крыльца дома Антон заметил мешок с зерном. Вышедший на звук мотоцикла Охрим Тарасович объяснил сыну:

— Подскочили хлопцы на таком самокате, как у тебя, свалили с коляски. Говорят, берите, дедушка, у нас его куры не клюют.

— Что за милостивые Филареты? Часом, не запомнил?

— Мабуть, комбайнеры, — что-то утаивая, рассуждал Охрим Тарасович. — Кому же еще хлебом так кидаться?

Антон допытывался:

— Так задарма и оставили?

Охрим Тарасович поскреб оголенный подбородок, подбил кверху белые усы.

— Нельзя сказать, чтоб задарма. Но почти.

— Договаривай, отец! За сколько купил?

— За понюшку табаку… — Старый Баляба деланно осерчал: — Что ты въедаешься — почем да сколько. — По-молодому проворно сошел с крыльца, развязал мешок. — Пшеничка — я тебе дам! Возьми на зуб — тверже твердого! Цены ей нету. А ну, гайда, помоги занести ее в комору.

Антон помог внести мешок. Когда уже поставил его на место, разглядел на нем метку, сделанную химическим карандашом: «ПГ». Мелькнула догадка: «Это же Петро Гупало. Пэтя!..»

— Когда он приезжал?

— Кто? — удивился Охрим Тарасович.

— Пэтя!

— Ось недавно. Они вдвоем на таком же «ижаке», как у тебя. Пэтя и комбайнер, как его?.. Гриша. С соседнего квартала хлопец. Да ты знаешь Гришу. Чи, может, не знаешь?..

— Сколько дал?

Охрим Тарасович опустил глаза, словно был уличен в чем-то запретном.

— Что я там дал? Ничего не дал! Просят хлопцы на выпивку. Я отнекивался. Мол, и грошей у меня нет, и пшеницы у меня своей навалом. А они пристали как с ножом к горлу: дай, и крышка! У тебя, дед, зарплата, ты на должности, уважь. У кого же мы сейчас разживемся, как не у тебя? Я и так, я и сяк. А они говорят: Охрим Тарасович, побойся бога! Пока мы тут с тобой сватаемся — ресторан закроется. Где же мы тогда ее, окаянную, добудем?

Антон выскочил за калитку, сел на мотоцикл.

— Куда ты понесся? — удивленно вскинул седые брови Охрим Тарасович. — Скажи хоть, чего приезжал?..

Когда Антон выехал на Мариупольское шоссе и спускался вниз, к ресторану, огромное солнце, оранжевым шаром присевшее на Ольгинский бугор, слепило ему глаза. Заслоняясь левой рукой, ехал по центру села медленно, осторожно. Навстречу ему одна за другой неслись машины: и грузовые, и легковые, и автобусы. Бойкое место. Новоспасовка стала местом пересечения многочисленных маршрутов. Здесь можно увидеть машины и автобусы Ростова, Таганрога, Жданова, Донецка, Ворошиловграда, Лисичанска, не считая машин местных линий.

Он взбежал по широкому многоступенчатому цементному крыльцу на площадку, что перед входом в ресторан, заглянул в зал. Ни Пэти, ни Гриши не увидел. Обогнув здание, подошел к кирпичному основанию вытяжной трубы, услышал знакомые голоса.

— Здорово, хлопцы! — подал поочередно руку Пэте, Грише. — Примете в компанию третьим?

— Охримович, держи! Починай первым. — Пэтя передал бутылку водки. Антон почувствовал ладонью, как она степлилась. Даже вздрогнул от воображаемого нудного глотка, который непременно застрянет в горле.

Деланно-просящим тоном Баляба начал:

— Хлопцы, давайте договоримся по-людски. Ну кто ж ее, собаку, пьет такую нагретую? И зажевать нечем. Нехай она ночует у меня в погребе до субботы. Нахолонет. Приходьте до моей хаты, посмотрите, как построился. Бутылка ваша будет на столе, а рядом еще одна. И до бутылок кое-что поставим, га?

— Шутковать вздумал? — насупился Гриша. — До субботы еще не одна пляшка донышко покажет!

— А ты, Пэтя, что скажешь?

Пэтя молчал, потупясь. За него снова вступился Гриша.

— Шо ты нам на глотку наступаешь? Ты кто? — ерепенился он, норовя упереться грудью в Антонову грудь.

— Отойди от греха! — предупредил Баляба. — Пэтя?..

Наконец-то Петро Гупало подал голос:

— Ни, так не годится, Антон Охримович, чтоб из рук вырывать. Лучше нехай она у меня постоит. У меня тоже погреб добрый, — Взял у Балябы бутылку, сунул ее в боковой карман пиджака. — Пить будем в выходной. Могила! — пообещал клятвенно.

Антон отпустил их с миром. А у самого душа болела. Сомневался, удержится ли его бульдозерист. Оказалось, не удержался. И еще ругал себя Антон за то, что когда-то, не задумываясь, бегал к Пэте с бутылкой. Чуть что понадобится — то ли огород вспахать, то ли дерево выкорчевать — берешь бутылку и к Пэте. Все так делали, и он так делал. Не предполагал, что эта бутылка по собственной голове ударит.

…Стоя на гусенице перекошенной машины, Антон заключил разговор:

— Вот что, салага, давай чеши к Диброве. И передай ему, что я хочу видеть на стройке не Пэтю Гупало, а другого хлопца.

— Мне что, я пойду! — обреченно ответил водитель, выбираясь из кабины.

К обрыву подвели тягач. Завели буксирные тросы. Усевшись на Пэтино место, Антон старался развернуть буксируемую машину, притормаживая левую гусеницу. Тросы заскрипели, врезываясь в бровку насыпи, начали по-ужиному изворачиваться. Увлекаемый ими бульдозер неловко и с величайшей неохотой попятился на гору.

На Ольгинском бугре показался Дибровин «газик» светло-коричневого цвета с белым полотняным верхом. На темном фоне придорожных посадок он выглядел чалым пятном. «Газик» остановился у птицефермы. К нему приблизились две женские фигуры в белых халатах. Стоя с левой стороны машины, женщины, видимо, разговаривали с председателем, которого не было видно. Антону, наблюдавшему за «газиком», его остановка показалась утомительно долгой. Был уверен, что с Дибровой миром не поладить, придется опять схлестнуться. Но теперь, надеялся, он разговаривать будет сдержаннее, без захлеба, который часто губит правое дело. Теперь Антон будет говорить не о себе, а о государственной стройке, о ее интересах и нуждах, о ее порядке и дисциплине, и потому, полагал, слова будут весомыми и убедительными. Диброва, ясно, вскипит. Но, перекипев, остынет, тракториста заменит, тут никуда не денешься. А не заменит — райком вмешается.

Но что он там медлит? Нет у него другого часу, чтобы с птичницами побеседовать? Антон почувствовал, как его начинает злить чалое пятно председательского вездехода. Он пересек площадку, перебрался по мостику через поток, зашагал по основанию плотины в сторону голубого вагончика, думая, что встреча должна состояться именно там. Вагончик служил исходной для всех начинаний точкой. Словно угадав намерения Балябы, «газик» проворно развернулся, запылил в сторону стройки. Сойдя с основного тракта, обогнул серебристо-белые цистерны нефтесклада, стремительно спустился с бугра, замер перед самым вагончиком. Облако пыли, взбитое колесами, оторвалось от машины, встало на дыбки, по-медвежьи неторопливо пошло вниз, в заросли лозы.

Диброва молодцевато выскочил из машины, поправил воротник клетчатой ковбойки, отряхнул брюки, стукнул ботинками о землю, сбивая с них пыль.

Первым его встретил Гнат Дымарь — высокий и прямой, простоволосый, пиджак внакидку, под ним сиреневая майка. Он стоял у входа в вагончик, улыбался, и от этого бледно-голубые точки пороха, въевшегося в кожу лица, шевелились.

— Доброго здоровья «Азовкабелю»! — Диброва хитро прищурился, подал руку.

— Взаимно чапаевцам!

— Гнат, режешь ты меня вот таким образом, — председатель чиркнул себя по горлу ладонью.

— Не понимаю, — искренне признался Гнат Дымарь.

— Обещал высоковольтную?..

— Не отказываюсь.

— Где она?

Гнат задвигал плечами.

— Скоро сказка сказывается… — попытался перевести разговор в шутку, но тут же перестроился на серьезный лад. — Вы мне тоже обещали пару машин с прицепными осями.

— Страда, Гнатушка! — взмолился Диброва.

— У меня круглый год страда.

— Нет, в самом деле. Когда будет свет? Ведь я уже все оборудовал на фермах, жду, когда включишь рубильник.

Гнат принялся объяснять причину задержки:

— Поехал директор в Запорожье лаяться. Было, занарядили нам ажурные металлические опоры, теперь затеяли замену их на бетонные.

— Опять не слава богу?

— Я и кажу!.. А час-то идет.

Диброва первым подал руку Антону Балябе. Антон ответил на рукопожатие и про себя отметил: «Меняются времена — меняются и люди. То, бывало, щеголял в гимнастерке. Теперь в ковбойке, да еще и рукава засучил. Рубаха-парень! И в обращении демократичность. Словно хочет подчеркнуть: никакой-де я не начальник, самый простой, как и все, человек».

Диброва посмеивался, шутил, таким его не часто увидишь. Что случилось? Не птичницы ли его нащекотали за время недолгой стоянки на ферме?

Председатель, что называется, без предисловий приступил к делу. Прищурив блекло-голубые глаза, стянув вокруг них бесчисленные морщины, отчего сразу, показалось, осунулся и постарел, он заметил:

— Ты прав, Антон Охримович! Работа любит, чтобы ее уважали, чтобы относились к ней с полнейшей серьезностью. Гупало признался во всем…

— И что вы решили? — нетерпеливо перебил Баляба.

— Как на духу выложился передо мной…

— Ну и?..

— Даже не знаю, что тебе сказать.

Антон в нетерпении сдвинул брови, пристально посмотрел в сборки морщин под Дибровиными глазами. Председатель продолжал:

— Поговорил с ним крупно, пригрозил кое-чем, — Диброва улыбнулся уголками сухих тонких губ. — Ты же знаешь, на угрозы я не скупой, — самокритично заметил к случаю. — Клянется-божится…

— Что мне его клятвы, к болячкам прикладывать? И мне клялся. А увидит бутылку — все побоку!

— Давай рассудим спокойно. Где я тебе найду сейчас тракториста? Ты всех их знаешь наперечет. Называй!

— К чему эта игра?

— Побачь, говорю серьезно!

— Стоит техника, норма отсыпа прогорает!

— А у меня хлеб горит! Ни с комбайна, ни с трактора снять человека не могу. — Диброва участливо посмотрел на Гната Дымаря, тот повел плечами, подтянул сползающий пиджак, переступил с ноги на ногу. — Гнат, разберись хоть ты трезво!..

Дымарь пожевал губами, подумал.

— Что я могу сделать? Сегодня ваш тракторист скатился в реку, завтра упадет в заборный колодец…

Антон подхватил Гнатову мысль:

— Запорет двигатель, искалечит человека.

— Все верно, — раздумчиво произнес Диброва, — все так… — Кинув взгляд поверх Антоновой головы, твердо спросил: — А что с такими делать? Куда их девать? Не знаю, на заводе, возможно, проще: проштрафился — геть его, давай нового; вон их сколько, хлопцев, в Новоспасовке — для «Азовкабеля» хватит. В колхозе люди не считанные. Их там всегда норма. Сколько есть — теми и обходятся. В войну, казалось, забрали всех подчистую. Ан нет! По сусекам поскребли, по углам помели — глядишь, опять набрали: там бабушку какую, там дедушку, который древнее слободы по возрасту, там внучку — от горшка два вершка, там Жучку… И вытащили колхоз. После войны то же самое: на бабах все, на стариках. Они и в ярмо вместо волов впрягались; они и в хомут вместо лошадей! — Лицо Дибровы покрылось бурыми пятнами, правое нижнее веко задергалось, набрякнув кровяной тяжестью. — Колхоз все выдержит, слобода все стерпит!.. Хлебопоставки сдавали почти задарма — тоже стерпит. А приезжали городские и руками разводили от удивления: «Чем он только жив, дед Барилка? Неужели святым духом питается?» А он, дед Барилка, на одной пареной тыкве сидел! В город не бежал. На колхоз надеялся. В колхоз верил!.. А я, вместо того чтобы пожалеть деда, еще и матом поливал его сверху. Оттого поливал, что помочь ему ничем не мог. Злился от бессилия. Не его стегал — свои болячки стегал!

Слова Дибровы болью отдавались в душе Антона. Он открывался с незнакомой стороны. Антон поймал себя на мысли, что у него невольно начало закрадываться уважение к этому человеку. Прав, не прав Диброва, но говорит с откровенностью и верой — это подкупает.

— Курей, сколько надо, столько и можно получить инкубацией. Плохих, слабосильных, непородистых — выбраковать. Оставить только первый сорт… А как с людьми? Что родили, что вырастили — то и наше. И никуда их не денешь. Приходится с ними считаться, приходится работать. Глотку надорвешь, паралич наживешь, а работай! — Диброва протер лицо ладонями, словно бы снимая горячечные пятна буро-кирпичного цвета, тряхнул головой. — Так и с Петром Гупало. — Он кивнул на машину, где в задке сидел никем до сих пор не замеченный Пэтя. — Куда его? Коммунизм, говорят, с такими не построишь. С кем же строить?.. Нет, из Москвы нам, хлопцы, готовеньких не пришлют. Придется коммунизм в слободе строить с такими, как Пэтя. Так что, Антон Охримович, уважь. Смени гнев на милость…

Антон чувствовал свое бессилие, понимал, что сдастся, потому бегал холодным взглядом вокруг, ища поддержки, но не находил ее и от этого закипал от злости. Он признавал, что Диброва не так прост и прямолинеен, как ему казалось раньше. И что сквозь его грубость и диктаторские замашки порой просвечивает что-то человеческое. Но тут же пришло сомнение: «А может, все это риторика, напустил камуфляжу, чтобы только Пэтю сбыть с рук?.. Кто же его, Диброву, знает, кто в нем разберется до конца?..»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Антон Баляба не задержался возле угла дома Полины Осипенко, не поглядел на белую, под мрамор выкрашенную дощечку, на которой о Полине написано, потому что не памяти ее пришел поклониться на сей раз, а к брату ее, Ивану Дуднику, торопился для серьезного разговора.

— Где он ховается?..

Не скинув картуза, не поздоровавшись с хозяйкой, миновал переднюю комнату, обычно служившую и кухней и столовой, толкнул дверь в светлицу. Застыв на пороге, стоял, словно в рамку вставленный: в старом отцовском картузе, какие в прошлом мастеровые носили, в выцветшем хлопчатобумажном кителе с темными следами от погон, в совершенно цивильных брюках в серую полоску и во флотских яловых ботинках. И вид-то у него был какой-то, как и одежда, смешанный, разноречивый. Побелевшие плоскости широких скул говорили о гневе, а глаза бегали по сторонам растерянно. Резко обозначенные впадины на висках темнели, не предвещая ничего хорошего, но безвольно опущенные широколадонные руки как бы заявляли о мире и капитуляции.

В самом деле, в первые минуты Баляба не находил себя, сомневался: имеет ли он право отчитывать Ивана Дудника. Иван шофер, работает на колхозном самосвале. Он не подчинен Антону, но по временам, когда на стройке плотины особенно чувствуется нехватка машин, должен выезжать на стройку, об этом есть специальная договоренность с Дибровой.

Сегодня на Бердострое запарка. Идет залив бетона в заборные колодцы. Требуется беспрерывность подвозки раствора, а Иван не выехал. Это и взбесило Антона, перебороло всякие сомнения.

— Лежишь? Диван задом протираешь! — просипел Антон.

Иван поднялся не торопясь, сел, широко расставив ноги в белых исподниках, снял со стула пиджак, накинул на плечи. Пиджак из простого материала, в серую полоску, под стать Антоновым штанам. Иван мирно пригласил:

— Сидайте, Антон Охримович, в ногах правды нема.

Антон переступил порог комнаты.

— Чего це я буду сидать? Ты знаешь, что Берда не ждет?

— Шо ж я зроблю?

— Машина стоит?

— Стоить.

— А ее надо гонять в три скорости!

— Я никуда не годюся. Хворый весь. Геть усе тело разбито… Кто знает, что за напасть на меня налегла. То было ничего, а то — на́ тебе, як скрутило, як скрутило, думал, и до утра не дотяну. Жинка уже шо токо не робила. И отрубя парила да на лопатки прикладала, и хреном грудную часть растирала, и поясницу собачьей шкурой укутывала — все байдуже, ниякой допомоги не получилось. Зараз трошки отпустило…

Иван Денисович говорил, не глядя на Антона. Он низко наклонился, завязывая тесемки исподников, говорил тяжело, с одышкой. Похоже, и в самом деле хвор человек.

Баляба похаживал вдоль дивана, нетерпеливо одергивая себя за полы выгоревшего до рудоватых оттенков кителя.

— Сидайте, Антон Охримович. Чи на стуло, чи хоть рядочком со мною на диван.

— А бетон кто привезет?

— Я и сам не рад, что сел на самосвал. Шофер первого класса, а такое поганое место определили. Мне бы кататься на межрайонках, а то ходить и в еще большие рейсы, а я крутюся в навозе от речки до фермы, от каменоломни до бетономешалки.

Лицо Ивана казалось серым, высохшим. Вроде бы и не старый мужик, а мучной какой-то, густой сединой схвачен. Блеклые губы поджаты, брови напуском, кадык сильно заострен, то и дело беспокойно движется вверх-вниз под болезненно-сизоватой небритой кожей на горле. Ни дать ни взять — человек горькой судьбы. Антон заглянул в его глаза, полуприкрытые закисшими воспаленными веками, опустился рядом на стул с нелегким выдохом.

— Считаешь, я добыл себе хорошее место, да? Считаешь, пошел на стройку из-за своей выгоды?

— Я такого не казав.

Не говорил, да намекнул!

— Нет, це я про себя. Не на то сиденье, говорю, попал… — Иван криво усмехнулся, шевельнув щетиной, густо поднявшейся на впалых щеках. Поглаживая свои сухие колени, пригласил и тоном и компанейским видом перейти к дружеской беседе, покинув пустые суперечки. — Нет, ты токо послухай, Антоша (вместе с переменой ноты, на которой ведется разговор, меняется и обращение), послухай, який я недотепый мужик.

Антон поднял вопросительно густые, с темным медноватым отливом брови. Иван поторопился с ответом на его немой вопрос:

— Я про то, як с матерью моей, Федосией Федоровной, в Кремле побывали. Мабуть, чув?

Действительно, Антон слышал о таком событии. Кто о нем не знает. Новоспасовка только и говорила про ту поездку. Но то было в давнее, довоенное время. К чему сейчас вспоминать?

— Антон, ты бы мог стать великим человеком чи нет? — спросил Иван, как показалось, ни к селу, ни к городу.

— Я и так великий. Гляди, хата низка мне, пригибаться приходится.

— Справди пытаю: мог чи не мог?

— Что гадать попусту? Если бы подвернулось большое дело, был бы большим, — отшутился Баляба.

— Так вот, я тебе прямо объявляю, Антоша, что не на то я место сел. — Он покосился на собеседника, шевельнув бесформенными бровями. — Мог бы сесть и повыше!

В голове Антона промелькнула досадливая мысль: «Помешались они, что ли, на высоких местах? Никак чужая слава лишила их покоя? Фанас Евтыхович завидует генералу Прочко. Иван Денисович еще кому-то. Что за эпидемия? Может, близкий пример Полины Осипенко, ее головокружительный взлет сбил их всех с толку? Возможно, не только эти двое больны, возможно, многие другие слободяне тоже так думают: «Она могла, а я что, у бога теленка съел?!»

— Находились мы, Антоша, в ту пору в столице, гостили у нашей Польки. Побывали в Мавзолее и в других местах. Живемо — лучше не треба. А тут — бах — телефон дилинчить. Полька послухала-послухала, да и каже: вызывают до Сталина. Мы считаем, ее вызывают, но она нам суперечит: не меня, а вас вызывают. Мы с матерью так и захолонули — шутейное ли дело! До самого Сталина Иосифа Виссарионовича — подумать и то боязно, а тут идти надобно, и говорят, не мешкая… Во, Антоша, хлопоты, я тебе скажу! А главное, мы ж толком не разумеем, чего от нас треба? Полька Полькой, и мы за нее не ответчики. Если чего натворила — нехай сама и расплачивается. Мы-то при чем? Однако, надо идти. Собрались наспех, шагаем, дороги под ногами не замечая. Хорошо, близко он, Кремль, от Полькиной хаты стоить. Ось так ее хата, глянь, а ось так — кремлевские хоромины. — Иван Денисович показал руками. — Заходим в заглавные ворота, что с часами наверху. А оно як ударе, як ударе над головой звонами — маты с переляку аж на ноги присела. А я нет, не пугаюсь, бо знаю, что это бьют куранты-часы. Долго нас проверяли: с лица глядели, документы перечитывали. Таки пустили. Показали дорогу, як пройти. А она, та дорога, вдоль стены намощена. Праворучь — стена, леворучь — высокие постройки. Словом, держись прямо, бо завернуть некуда. — Иван сделал передышку, словно перед решающим штурмом, посмотрел на Антона: — Ты токо не перебивай!

Антон удивился:

— Я ж молчу!

— Вот и добре… — Погладил себя по вдруг захолодавшему кадыку, погмыкал пересохшим горлом. Заметно было, что человек все проходит заново. — Вот и добре… Не знаю, на який этаж нас подняли, токо бачу, стоит он у стола, глядит на нас, вроде бы усмехается, и вот так чубуком своей трубки ус трогает. У чоботах он, Антоша, брюки защитные в чоботы убраны. Гимнастерка на ем солдатская с накладными карманами.

— Мобыть, китель или тужурка? — вставил неуверенно Антон. Он много раз видел Сталина на портретах и в кинохронике, но не помнил, чтобы Сталин был в гимнастерке.

— Не-э-э, что ты, — Иван вскинул обе руки, словно защищаясь от удара, — ни в коем разе! Гимнастерка. Вот як зараз бачу… Подошли мы с матерью поближе — руку подал: сперва матери, Федосии Федоровне, после мне протянул. Я его как-то неловко поймал за пальцы, тряхнул через меру. Вижу, посмурнел он, но продолжает говорить приветливо: «Как доехали, Федосия Федоровна?» — «Слава богу, — каже маты, — благополучно добрались». — «Как вас дочь приняла?» — «Спасибо, — каже маты, — по-родственному, як следует». — «Выходит, все у вас отлично, Федосия Федоровна?» — подытожил Иосиф Виссарионович. «Не жалуюсь, товарищ Сталин, токо…» — «Что только?» — подбодрил ее Иосиф Виссарионович. «Погано, шо люди разное про нас балакают. И хату, мол, Дудникам новую поставили, и забором новым обгородили. И то им, и сё. А за яки гроши, пытают. И шо она, Полька, такое зробила, шоб ее так щедротами осыпали?.. Всякое говорят, товарищ Сталин». Расходилась моя маты, вроде бы она не в Москве, а в Новоспасовке. Вроде бы беседует не со Сталиным, а с головою сельрады Сухоручкой Пилипом Кондратовичем. Я даже забоялся. Ну, думаю, зараз Иосиф Виссарионович як грымне чоботом об пол, як скаже!.. А он нет, усмехнулся в рудые усы, погладил себя по груди и говорит: «Не бойтесь подобных разговоров, Федосия Федоровна, это обывательские разговоры. Они вызваны недоброжелательностью и завистью. Возможно, и враждебными настроениями. Считаю, государство по достоинству оценивает подвиги своих передовых людей, по достоинству их отмечает, платит им за их опасный, нелегкий труд. Живите спокойно в своей хате, она ваша, вами вполне заслужена». Опосля, чуешь, Антоша, обернулся он ко мне и пытае: «А вы, Иван Денисович, какую просьбу имеете?» — «Ниякой просьбы, товарищ Сталин, — отвечаю без запинки. — Усё хорошо, усё у меня есть». — «Кем вы работаете?» — «Разно, товарищ Сталин. И около скотины крутюся, и на поле. Где ж нам еще работать?» — «Так, хорошо, — сказал он, окидывая меня взглядом с ног до головы и как будто что-то на меня примеряя. — Ну, а кем бы вы хотели быть, Иван Денисович?» — «Шофером, товарищ Сталин. Давно ношу думку выучиться на шофера…» — Иван Денисович толкнул Балябу в бок. — Ты ж понимаешь, Антоша, в то время новые полуторки пришли в колхоз. Мне так захотелось полетать на них, что хоть плачь. А я ж неграмотный. Диброва на курсы не посылает. И такой случай — сам товарищ Сталин пытае: «Кем хочешь?» Як же тут не открыться! Показалось мне, что Сталин усмехнулся, посмотрел на меня жалеючи, еще и головой покачал. Положив мне руку на плечо, як малому дитю, каже: «Хорошо, товарищ Дудник, вы будете шофером!» Чуешь, Дудником назвал. Будто подчеркнул, что Полина Осипенко — это одно, а Иван Дудник — это совсем другое, и никакого между ними равенства и родства нету. Одной летать, другому — пыляку глотать! Это я, Антоша, погодя понял, что промашку дал. А тогда стоял перед товарищем Сталиным, як телок неразумный, только что не мекал по-телячьи. Надо было просить что-то большое, путное, глядишь, был бы уже сильно заметным. Поздно спохватился. — Иван Дудник вздохнул и совсем неожиданно закончил свое повествование: — А бетон возить кто же будет, Антон Охримович? Бачу, никто его за нас возить не станет! — Поднялся со старого, с высокой спинкой, дивана и начал неторопливо одеваться.

2

Долго сновала машина Ивана Дудника между бетонным заводом и Бердой. Перед самой темнотой, когда Дудник уже поставил самосвал на отведенной площадке, заглушил мотор, к нему снова подошел Антон, попросил табаку на закрутку.

Иван покопался в глубоком кармане штанов, извлек щепотку, сыпанул на подставленный Антоном неровный газетный обрывок. Слюнявя бумажку, Баляба обкусал ее, обровнял как следует. Глядя на Ивана из-под вскинутых бровей, удивился:

— А сам?

— Теснота в грудях, — погладил ладонью бок. — Чи на погоду давит, чи хто его знает.

— Возможно, на погоду, — согласился Антон, жадно затягиваясь.

Иван долго протирал рукавом фуфайки глаза. Крутнув головой, признался:

— У меня, Антон Охримович, куриная слепота, ей-право! Чуть смеркнет — ничего не бачу. Иной раз иду с работы домой — и руки вперед, як слепой, ей-право! А в нашем шоферском деле — глаз на первом месте. Без глазу куда поедешь?

Баляба догадывался, что Иван неспроста начал такой разговор. Видимо, вспомнил какую-то байку и теперь ищет к ней подходы. Опершись на крыло зиловского самосвала, Антон уже готов был слушать, но Иван все медлил.

— Вот ты говоришь, Охримович, шо геройствовал на море, шо топил неприятеля и сам, случалось, попадал впросак.

— Николи я тебе не говорил! — принял было собеседник его слова всерьез.

— Допустим, говорил, га? Допустим!

— Допускай, раз тебе так надо.

— Ты считаешь: шофер — это ни то ни се.

— Что привязался? Ничего не считаю!

— Допустим, считаешь.

— Валяй!

— А посмотреть на шофера — он тоже людына. Ему и теплый кров надобен, и пища, и сон, як полагается. Так?

— Я уже сказал.

— Сказать мало, Охримович, надо почувствовать. А хто, як не мы, шоферня, все это чувствуем? Ух, как чувствуем — печенками своими прозреваем!

Антон понял: ему теперь следует молчать. Дудник уже завелся, как подогретый двигатель, теперь покатит.

— Опять же не угадаешь, что к добру, а что наоборот. Возьми, чуешь, мои глаза. Если бы в них не куриная слепота, я давно бы где-то земляных червей кормил, ей-право! Бывает, что болезнь не только губит, но и спасает человека. — Он снова поднял обе руки к глазам, протер их рукавами фуфайки. — Случилось такое в последнюю военную зиму. Охримович, чуешь?

Антон не ответил.

— Шли мы рейсом из Мелитополя на Бердянск, полуторки всяким товаром груженные. Двое нас на двух стареньких «газонах». До Инзовки добрались засветло… Может, чув про Инзовку — болгарское село?.. Засветло доехали. А дальше, говорю я, стоп. У меня куриная слепота. Я блукать в степи не хочу. На тот час поднялась метелица, завертело — белого свету не видать. Не поеду, говорю, и все. Дружок мой, що на передней полуторке шоферует, свою сторону тянет: шо тут припухать, говорит. Держись моей колеи — доедем благополучно. Нет, отвечаю, я ночью слепой, меня хоть голыми руками бери. Он обозлился: «Ну и пошел ты… Мне в Бердянск надо, — говорит, — а ты сиди в Инзовке». И покатил. А в степу с ним приключилось что — сказать страшно. Осела машина на правый борт: задние скаты спустили. Он решил их заменить, дело понятное. Достал домкрат, подладил его под ось, и как уж там не знаю взялся он за скаты, только получилось погано: домкрат из-под машины выскользнул, скаты опустились в колею, прижали мужику руку. Придавили кисть к земле — и ничем ее не освободить. Он и так, он и сяк — не поддается. Столкнуть машину с места не столкнешь: на тормоза поставлена. Выдернуть руку не выдернешь: машина груженая, придавила намертво. И выходит, что рука в капкан попала. Як железом ее стиснуло. Буран разыгрался, мороз трещит. В степу это не забава. Понял мужик, что конец ему. Ждать подмоги неоткуда, дорога глухая, да и кто по такой хуртовине отважится ехать. Я бы, может, подсобил, но у меня куриная болезнь, я у болгар ночую. Другой, может, кто бы подскочил, дак не знает же, что нужна допомога…

У Антона потухла цигарка, и сам он будто застывать начал, не ворохнется. Иван почмокал губами, повздыхал, продолжал:

— Хоть так, хоть так — все один конец. Чуешь, Антоша, начал он грызть свою руку зубами. Иначе, понял, ему не освободиться. Отгрыз у самой кисти. С холоду, с переляку, видать, боли не чувствовал человек. И шо ты думаешь — вызволился! Добыл свободу — и ну бежать. А куда? Никакого же здравого понятия в таком состоянии. Бежал-бежал, пока не выдохся до края. Хорошо, на жилье наткнулся… — Иван передохнул немного, повел рассказ к концу. — Зараз он у потребсоюзе работает не скажу кем, токо видел: там крутится. Культяпку ему расчленили на две половины, заживили по раздельности. Як у рака клешня получилась. Цигарку держит клешней лучше, чем здоровой рукой. И стакан берет… Хорошо, так обошлось. А мог бы и не брать больше стакана́. Бачишь, Антоша, яка наша работа?

— Работы легкой не бывает, — согласился Антон.

— Во! — подхватил Иван Дудник. — А ты, Антоша, повышаешь голос на человека, когда он в немочи. Не гоже так! — дал Иван запоздалую отповедь Балябе за утреннее его бесцеремонное вторжение.

3

Когда отца проводили на пенсию, Антону стало тревожно. Он знал, что в таком возрасте менять привычки, род занятий, режим загруженности — опасно. Понимал, что перелом этот болезненный, долго не заживающий. Из писем, получаемых от старых флотских друзей, ему было известно, что многие командиры кораблей, уйдя в отставку, долго без моря не живут, оказавшись вне командирского мостика, где ты чувствовал себя связанным многими сотнями, а то и тысячами нитей-нервов с личным составом, со всем огромным, сложным живым организмом боевого корабля, где бытие рассчитано до секунд, где мышцы и воля напряжены до предела, где мозг работает без устали с трезвой четкостью и ясностью, где память и расчет точны, где реакция мгновенна… Ты чувствуешь всеми своими клеточками работу корабля. Шум вентиляторов, вибрацию турбин, удары гребного винта. Слышишь перезвоны телеграфа, задающего команду в машину, треск в переговорной трубе, повизгивание роликов на реях во время подъема сигналов, оглушительно резкие, пронзительные звонки боевой тревоги, топот кованых ботинок по железной палубе. Ловишь ставшие родными запахи солярки и масляных красок, смолистый дух тросов и пряный запах кожи, которой обтянуты диваны в кают-компании. Перед глазами всегда простор, широта, синь, таящие в себе что-то новое, неожиданное, непредвиденное. Чувство опасности, холодящее кожу на висках, чувство ответственности, не допускающее забытья. И вдруг — покой, тишина, ограниченный стенами квартиры горизонт. Стоишь ты, как говорится, на всех четырех якорях. И не качнет тебя ни килевая, ни бортовая качка. Палуба под тобой немая, каменно-неподвижная.

Сердце, если оно не получает должной нагрузки, хиреет и ослабевает…

Охрим Баляба ходил по пустому огороду бабы Оляны, намечая ряды, обмеривая их шнуром. В нужных точках забивал колышки или просто втыкал ветки. Позже на помеченных местах копал ямки — не широкие и не глубокие, — как раз такие, какие требуются для саженцев. Ямки выстаивались, получая подкормку навозом, а то и химикатами, которые удавалось добывать Охриму Тарасовичу в скобяном магазине. Выстаивались, заливаемые дождем, засыпаемые мелкой снежной крупкой. А когда на базаре появилась грузовая машина «ЗИЛ», кузов которой был сплошь завален поставленными наискосок саженцами ореха, жерделя, мирабели, шелковицы, яблонек райки, пепина и семиренко, грушек бергамот и скороспелки, венгерской сливы и турецкой вишни, привезенных из государственного питомника, Охрим Тарасович выкатил из-под навеса старую тачку, намочил в кадке, что стоит у колодца, мешковину и кусок старого рядна, кинул их в тачку, покатил ее к базару.

— Га, коханый, за деревом приехал! — обрадованно приветствовал Балябу случайно подвернувшийся Сабадырь, отец Йосыпа Сабадыря, бывший коммунский садовник.

— Посоветуй, шо взять. Хочу зробить, чтоб всего понемногу, чтобы было, як то кажуть, и кислое, и солодкое.

— Га, коханый. Це ты хочешь посадить сады Вавилонские. Так? — продолжал Сабадырь, затыкая пальцем фистулу на горле (фистулу ему вставили после ранения в германскую войну).

— Угадал!

— Зробимо, зробимо! — пообещал Сабадырь. Обратившись к хлопцу, стоящему в кузове, попросил тоном приказа: — А подай-ка мне, коханый, руку. Хочу на твою гарбу залезти.

Парень запротестовал:

— Сюда не можно! Стойте внизу, а я буду подавать.

— Сабадырю можно, коханый! Чув про Сабадыря?

Парень смутился, зачем-то сказал, что слышал.

— Вот и гарно. Подай руку!..

Он бережно вытаскивал из завалов тоненькие прутики саженцев, корни которых были увешаны комочками материнской земли, подавал их Охриму Тарасовичу.

— Держи, коханый! Це белый налив — дуже солодке яблоко.

— Мне бы тех, знаешь, краснобоких, здоровых, что в два кулака.

— Га, коханый, це ты вспомнил коммунские яблоки? Таких нема. То сорт Гоньки и Северина. Его надо выводить самому, прививать почку к стволу.

— Пошукай хороших вишенок.

— Нема, хоть запали! Вот, может, эту возьмешь? Ягода мелкая и кислая, не дай бог — аж у очах зеленеет! Возьмешь?

— Можно взять, спробуем, может, на сушку сгодится, або для настойки.

— Коханый, коханый! Возьми ясень, — предложил Сабадырь старому Балябе.

— На беса он мне нужен?

— По крайней мере дерево! Посадишь у хаты — и тень будет, и шелест, и что ты только хочешь. Гарный ясенек, клади в тачку.

Охрим Тарасович вставал по гудку. Заслышав сигнал, подаваемый ремонтными мастерскими, торопливо собирался. Оляна Саввишна спрашивала хриплым голосом из боковушки:

— Куда тебя лихая година несет? Еще черти навкулачки не бились, а он уже на ногах!

— Долго лежать — бока отлежу. Надо подниматься. Поеду на ферму до невестки, за удобрением.

— Вот невыкопанное лихо! — баба Оляна передразнивала зятя его же поговоркой. — Дался тебе тот садок. Нам уже помирать пора, а не сады разводить.

— Живому треба про живое думать. А помрем — нехай тогда другие пекутся.

Покряхтывая, вставал с кровати, шлепал босыми ногами по земляному полу, шел к припечку, где сушились его онучи, снимал их, тщательно разминал, залубенелые, бережно окутывал ноги, совал их в смазанные с вечера жиром и уже успевшие отмякнуть сапоги.

Антон, наблюдая за помолодевшим в новых заботах стариком, радовался. Ему приходила на ум думка о том, что крестьянина-труженика ни на какую пенсию услать нельзя. Впрочем, разжаловать его и снять с должности тоже невозможно, потому как и чин и должность всегда при нем и являются одновременно и самыми высокими, и самыми простыми.

И еще держало Охрима Тарасовича и не давало ему опускать плечи то, что он по-прежнему оставался «в своей воде». Та же хата, те же соседи. Вот его родные, вот знакомые. Улицей ниже, на том подворье, где он когда-то строился с Настей, построился его сын. И на том, и на этом подворье попеременно носятся как оглашенные два его внука, два бедовых паренька — Юрко и Валашок, которых он часто гладит по круглым головкам и которым иногда отвешивает заслуженные подзатыльники. Вздыхая, думает Охрим Тарасович и о гробках, где вечный покой. Но гробки́ его тоже не страшат, там он будет не одиноким. Там его мамка и татко, рано умершие, там старшие братья Терентий и Саливон. Настя — его Настасия Яковлевна, суетливая хлопотунья, на которую похожа чем-то невестка Паня, тоже там покоится, лежит рядышком со своими, можно сказать, родными сыночками (младшие братишки Пани) Сережей и Колей, с которыми вместе приняла мученическую смерть в подожженной оккупантами хате. Когда вот так сложилась твоя жизнь, что и в прошлом у тебя и в будущем бесконечность, цепь нигде не нарушена, звенья не выпали и ты состоишь прочным, надежным и необходимым звеном в этой цепи, тогда и умирать не страшно.

Тачка Охрима Тарасовича, протарахтев ископыченным двором молочнотоварной фермы, остановилась возле дежурки — белостенного саманного строения с широкими многостворчатыми окнами. Покашливая от первоначальной неловкости, Баляба вошел в коридор, где остро пахло смесью прокисшего молока и сенной пыли, приоткрыл дверь в просторную залу, у противоположной стены которой рядами стояли белые бидоны, на деревянных полках лежали спрутами резиновые трубы с присосками для доек, стеклянные банки разных размеров и стаканы, затуманенные неотмытым молоком. На гвоздях висели белые халаты с рыжеватыми полосками и пятнами. На широком самоструганном столе, придвинутом вплотную к окну, вразброс лежали толстые замасленные тетради, журнал для записей. На гвозде, вбитом в раму, наколота пухлая стопка квитанций.

— Здорово живете, девчата! — произнес Баляба, оглядываясь по сторонам. Но, заметив, что в зале находится только одна Клавка Перетятько, разочарованно протянул: — О, куда же все подевались?

— Кого шукаете? — Клавка, сидящая у стола, повернула голову к Балябе.

— Кого же мне шукать? — Охриму Тарасовичу пришла мысль позабавиться, чтобы таким образом прогнать неловкость, охватившую его. — Невесту шукаю! Мои дружки-одногодки кажут мне: «Чего ты, Охрим, до сих пор неженатый? Иди, кажут, на ферму, там девчат — целая ярманка».

Клавка Перетятько попритушила сверкнувшую было злость в глазах, чуточку сощурила их в усмешке, повернулась всем корпусом к самозваному жениху. Ее смуглое калмыковатое лицо выразило удивление.

— А тачку на кой прикатил?

— Хто его знает? Дай, думаю, возьму на всякий случай, гляди, высватаю такую, которая ходить не может, что тогда робить?

— Ихи-хи-ги-га-га!.. — затряслась в открытом хохоте Клавка Перетятько. — На кой тебе такая, которая навозом на тачку ложится? Бери меня! Я сама поперед тачки побегу, еще и приплясывать стану!

— Э-э-э… Я бы тебя, Клавка, взял, да боюсь, на такую пороху не хватит: дуже породистая!

Клавка поднялась с табуретки, разгладила на бедрах халат, поправила белую косынку, криво усмехнулась, поскучнела лицом.

— Паня в третьем блоке, возле своей скотины порается. — И тоном и взглядом дала понять, что шутка отшучена и возвращаться к ней нет никакого смысла.

Клавка Перетятько в свои тридцать пять лет так и осталась Клавкой. Одинокая, не знавшая ни мужа, ни семьи, сперва надеялась, ждала чего-то. После всякую надежду потеряла. Высокого роста, костистая, нескладная, с мужиковатыми грубыми движениями и замашками, с низким отпугивающим голосом, глядевшая на всех искоса, она мало кого из мужчин могла привлечь к себе. Тем более после войны, после такого истребления, когда их вовсе редко осталось по слободам, а баб, напротив, вроде бы втрое прибавилось. Получилось так, что своих сверстников Клавка упустила, а к младшим, послевоенным парубкам, пристать не могла — намного их переросла. Что же ей оставалось? Неужели прислоняться к старикам вдовцам вроде Охрима Тарасовича? А к чему? Чтобы обстирывать их, ходить за ними, как за малыми детьми? Нет уж, лучше быть вековухой, чем подобное ярмо на шею. Шалая, необузданная в своих поступках, Клавка отпугивала от себя людей. Ее, утверждали доярки, даже скотина боялась. Когда Клавка заходила на ферму, коровы беспокойно переступали с ноги на ногу, кося в ее сторону лиловыми в слизистой мути глазами, подрагивая кожей. И оттого, что все живое ее побаивалось, сторонилось, Клавка еще более ожесточалась. То и дело доносилась ее брань, то и дело было слышно, как гупают ее мосластые кулаки по тощим коровьим бокам.

Однажды Зинка Березуцкая пошутила:

— Клавко, тебе бы на бойню, а не в доярки!

Давно пошутила, но до сих пор кается.

Другие жинки ее не трогают, и она к ним равнодушна.

У Пани с Клавкой сложились свои особенные отношения. Заметно, что Паня имеет над Клавкой какую-то силу и власть.

Сегодня они ушли с фермы пораньше. Паня потащила товарку к себе.

— Ходим до нас. Мой на Бердострое и днюет и ночует, — заметила об Антоне. — А хлопчики с дедом Охримом садок разводят. Я одна.

Сарай у нее под одной крышей с хатой. Паня, оттолкнув верхнюю половину составной двери сарая, перевесилась внутрь, отдала засов. Войдя черным ходом в сени, откинула кованый крючок, пригласила:

— Заходь сюда. — Смеясь приглушенно, предупредила подругу: — Гляди, в темноте макитру с водой не переверни.

— Ой, як у тебя гарно да мило. — Клавка осмотрелась в хате, вздохнула. — Любистком пахнет.

— Садись. — Паня подала крашенную в голубое табуретку. Сняв с головы платок, белый в крапинку, подошла к зеркальной дверце платяного шкафа, глядясь в нее, причесала голову гребешком, не распуская косы.

Гостья разглядывала узорные самодельные занавески на окнах, цветы на подоконниках в горшочках и старых кастрюлях, обернутых бумагой, фотографии на стенах, взятые в самодельные рамки под стеклом, с налепленными по уголкам стекол азовскими мелкими ракушками. Разглядывала кровать с никелированными спинками и дутыми шишечками на них. Кровать была застелена розовым покрывалом, на ней возвышалась горка подушек.

— Щастливая… Хата у тебя — просто домок-теремок!

— Скажешь!.. — Пане даже неловко стало от такой высокой похвалы. — Чи у тебя нету своей хаты?

— Хата есть, да радости не видно! — Клавка вытерла жесткой ладонью блеклые потрескавшиеся губы, горько передернула уголками рта. — Шо про меня балакать! — едва заметно вильнула ладонями рук, лежащих в подоле. — Гляжу на тебя и не могу налюбоваться: ты, мабуть, в сорочке родилась!

— Господь с тобой! — запротестовала Паня, в глазах ее появился суеверный испуг. — Что ты говоришь! Разве я мало всего видела: и голод, и сиротство… Совсем девчонкой пошла до телят. А война?..

— Война никого не обошла… — Клавка подумала об отце, которого уже после освобождения Новоспасовки мобилизовали в наступавшие войска и который сложил свою голову во время жестокого Мелитопольского штурма. — Ты назад не оглядывайся, там у каждого многое найдется. Дивись туда, — кивнула на семейную фотокарточку, на которой засняты все четверо: Антон и Паня, на руках у нее Волошка, а Юрко, поставленный на табуретку, возвышался над родительскими плечами сзади.

— И тут всяко бывает, — присев на краешке кровати, ответила Паня.

— Обижает?

— Не так чтобы дуже…

— Ты скажи, в случае чего. Я его, паразита, живо подсеку! — с готовностью откликнулась подруга.

— Что ты, что ты! — испуганно запротестовала Паня.

— Нет, Параскева, тебя обижать нельзя, ты святая.

— Прямо-таки!…

— Истинный бог, святая. Поверишь, я при тебе и ругаться не могу. Стыдно, ей-право. Другую знаешь куда пошлю. А на тебя замахнуться нету мочи. Посмотришь своими крапчатыми зенками, ну, как дитя беззащитное, и руки опускаются. Если хочешь знать, при тебе даже коровы смирнеют. Стоят как вкопанные, хоть ты им вымя огнем пали. А почему? Может, у тебя секрет какой есть? Может, ты, Панька, ворожка, га?

— Скажешь тоже! — отмахнулась зардевшаяся Паня.

— И мужики при тебе смирнеют. Может, только матрос твой нет, а так — все. — Клавка одернула кофту. — Чет, правда. Меня боятся, а тебя слушаются. Це я про коров. С мужиками — там по-другому, там черт их разберет!.. — Потерла ладонями колени, с горькой улыбкой посожалела: — Яловой хожу до сих пор. Яловой, видать, и помру.

— Ой, что ты на себя наговариваешь!

— А что? От кого же я понесу? От деда Михайла-потемкинца? Чи, может, мне идти до Фанаса Евтыховича? Тот, сукин сын, умеет детей лепить. У него один к одному — и все казаки! — Клавка рассмеялась внутренним смешком, задергалась. В груди у нее что-то глухо постанывало. И не понять, то ли смехом, то ли слезами бьет человека. Жестко утерев рот, спросила: — Хату свою кенгесскую продала?

— Продала.

— То добре! Держись за своего матроса, не бегай, а то пожалеешь.

Паня тряхнула головой, посмотрела с вызовом:

— Что мне жалеть! Пусть он жалеет. Если что не так — выкину его шапку за порог, пусть идет, куда хочет. Хата моя, деньги мои в нее вложены.

Клавка с интересом глядела на подругу, слушая ее. Для Клавки такая Паня была внове.

— Ах ты, птичка-синичка, как развоевалась! Молодец, Параскева, так, идолов косорылых.

— А что, — продолжала храбриться Паня, — у меня свои дети, свой дом. Никуда убегать не стану. Пускай он в случае чего убегает.

— Я же говорю, на вид ты смирная, как ягненок, а внутри у тебя что-то есть.

— Нету ничего.

— Что-то есть! — настаивала на своем Клавка Перетятько.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Январь високосного года начался необычно лютыми морозами. Малый снежок, который перед рождеством было прикрыл землю, начисто повыдувало. Земля потрескалась, побурела от жестокой сухости, стала, как песок, текучей. На открытых местах змеились рыжие поземки. Воздух наполнился сухим запахом давучей пыли, оседавшей у глаз темными пороховыми кисляками. Бабы кутали носы в платки, наглухо закрывались шалями. Мужики покрепче завязывали ушанки, надевали башлыки, поднимали воротники пальто и кожухов. С утра до вечера светило никого не радующее солнце. Было оно тусклым в мутных разводах несущейся верхом бури.

Оляна Саввишна умерла в конце января. Еще с вечера попросила узвару. Жадно выпила полную эмалированную кружку, перекрестилась, сказала:

— Теперь добре спать буду.

Охрим Тарасович кликнул соседок, чтобы помогли прибрать покойницу. Прибежала Паня, упала к ногам бабы Оляны, заголосила так, что Охрим Тарасович поторопился уйти из хаты. Пока он у чапаевской конторы договаривался о дрогах и о том, кого послать на кладбище копать яму, пока стоял в лавке за рисом и сахарным песком, необходимым для кануна, пока ходил по соседям, собирая деревянные ложки, которыми едят на поминках, — жинки обмыли ее тело, прибрали во все святковое, поставили на середину залы деревянную кушетку, головой в святой угол, постелили на нее домотканую дорожку, положили подушку и все сверху накрыли новой простыней. И только тогда уложили усопшую на кушетку, сцепив пальцы рук на животе, поставив в руки малую восковую свечу. Откуда-то появились самодельные цветы из бумаги и крашеных стружек. Все лишнее было убрано со стола, сундука, подоконников. Приоткрыли двери в сени и на улицу, остудив хату. Хата враз стала пустой, неприютной.

Во дворе толпилось много народу. В комнате, где лежала умершая, у стен были расставлены скамьи, на которых сидели закутанные темными шалями женщины. К кушетке — у изголовья и у ног покойницы — прислонено много разноперых венков. На кухне варилось и жарилось. Густой пар теснился под низким потолком. За столом плотно сидели молодые хлопцы в фуфайках. Они недавно вернулись с кладбища, где им удалось ломами и лопатами выдолбить в цементно-твердой глине могилу. Теперь они отогревались борщом и водкой. Сидели в духоте с медно-красными лицами, не снимая верхней одежды, сунув под себя шапки.

Все происходящее казалось Антону чужим и нереальным. Когда, взявшись за концы простыни, мужчины подняли покойную с кушетки и перенесли в свежеструганую труну, когда перед выносом труны из хаты попросили родственников подойти для прощания, когда уже труна стояла на четырехногих погребальных носилках посередь двора и Оляна Саввишна, прибранная, помолодевшая, в светлой кофте, лежала в труне открыто, не боясь жестокого январского мороза, когда фотограф попросил самую близкую родню стать возле труны и начал щелкать аппаратом, Антон чувствовал себя каким-то заколдованным. Все скользило мимо сознания, не задевало его чувств и разума.

Но вот неожиданно, словно гром с ясного неба, ударил духовой оркестр, за трубами для которого ездили когда-то в Москву слободские посланцы, ударил жестко и больно, — это и пробудило Антона. Послышалось, по сердцу прошлись колючие мурашки, холодом свело челюсти. Понял, что не стало бабы Оляны, что вместе с ней он теряет какую-то юную, дорогую частицу самого себя. Вдруг ему показалось, что вместе с бабой Оляной он хоронит и мать, Настасью Яковлевну. На похоронах матери он не был и только теперь постиг всю жестокость ее утраты. Два гроба, два самых дорогих, самых близких существа… Глаза его ослепило каким-то нестерпимым светом, он задохнулся от пекучего комка в горле.

Подавив приступ печали, задышал ровно, спокойно. В прояснившемся сознании возникла мысль о том, почему так много собралось народу. Даже глазам не верилось: все обширное подворье и прилегающая часть улицы были запружены людьми. Почему столько? Весь Чапаевский край села был здесь. Люди пришли поклониться праху Оляны Саввишны. А кто она такая? Жила не громко, не показно. Ни подвигов за ней, как говорится, ни побед. Откуда же такое паломничество? Антон начал перебирать в памяти все ее деяния, но они казались ему скромными и незаметными. Ну, помогала ближним чем могла: тому мерку картошки одолжит, с тем мукой поделится в скрутную минуту. Ну, кого добрым словом поддержала, кого советом. Ну, приглянет, бывало, за соседским домом, за малыми ребятишками… Так разве же это слава? А ведь, случалось, и поругается с иным, и осерчает не на шутку. Как же так, вроде бы ходил человек тихо, не видно, а добро, оказывается, посеял? И тянутся к нему люди и тянутся… Жила она, не мудрствуя, так, как жилось, а гляди ж ты! Оказывается, у бабы Оляны тоже надо учиться, как жить? Антон приходил к выводу: да, надо. И у Потапа Кузьменки — организатора первой коммуны, бывшего директора МТС, и у матери Насти, которая своим телом детей прикрывала в пылающей хате, и у нее, Оляны Саввишны… Антон мысленно унесся в прошлое, вспомнил своего друга по флотской службе — командира Богорая, к которому всегда тянулся душою. А вот теперь, чувствует, к Алексею Кравцу тянется, к Гнату Дымарю… Значит, у них тоже следует перенимать, как надо жить, как с людьми обходиться?.. А у Полины Осипенко, которую знал с детства, которую видел в пору ее зрелой славы? Она вспыхнула, словно молния, прорезав небо огненным следом, и потухла. Даже не верится, что здесь родилась, ходила по слободским улицам, топтала стежки по соседским огородам. Она кажется теперь далекой, отстраненной, вроде бы возникшей где-то на иной земле и дошедшей сюда в легенде… Но нет, вон же ее хата, вон ее брат, Иван Дудник, пришедший проститься с бабой Оляной… Как много, оказывается, людей, чем-то обязанных Оляне Саввишне. Как, оказывается, она была необходима всем. Но почему же мы об этом не думали? Почему так слепы и не замечаем всего раньше, а только потом, когда уже нет человека, начинаем прозревать и сожалеем, что поздно спохватились?..

Черными пыльными полосами затягивало небо. Сквозь розоватую ветреную смуту робко проглядывало бесцветное, как лед, солнце.

2

Подоспел час. Охрим Тарасович вбивал по краям участка колья, натягивал между ними глухо звенящую проволоку, подвязывал к ней молодую виноградную лозу.

Сквозняком ворвались к нему в садок его внуки — Юрко и Володя. Юрко, тонкошеий подросток с едва заметным темным пушком на верхней губе, с льняным изжелта-белым чубчиком, легшим на лоб ровно подрезанной скобкой. На чистом его лице необычно ясно выделяются темные брови. Они кажутся чужими, искусственно приставленными. Охрим Тарасович не перестает удивляться:

— Глянь на него, чистый гибрид: голова мамкина, брови папашкины.

Синие Юркины глаза всегда широко открыты. Похоже, он никогда не мигает ими. Словно застывшие. Лицо изменчивое, живое, а глаза — неподвижные. Потому, когда смотришь в них, как-то не по себе становится. У Волошки все по-иному. Глаза маленькие, прикрытые припухлыми веками, только щелочки темнеют. Младший брат полный, менее подвижной. Он тяжелее в ходу — круглым шаром перекатывается. Когда Юрко убегает от него далеко вперед, он злится, сопит недовольно, а то и нюни распускает. Находится он в таком возрасте, когда еще трудно определить, какого цвета у него волосы, брови — это, по сути, младенческий пушок. Сейчас он русый, с рыжеватым подпалом.

— Дедушка, дай чубучка пососать! — поторопился заявить о себе Володька.

— Вот невыкопанное лихо! Да не топчитесь же на грядках! И где вы, шахаи, взялись на мою голову! — деланно сокрушался Охрим Тарасович, обрадованный появлением внуков.

Юрко присел у виноградного куста.

— Дед, какие отростки можно отламывать?

— Ось я тебе шею наломаю!.. А ну, геть, я сам! — подал буро-зеленые полносочные чубучки внукам. Те поспешили положить их в рот. Из-под зубов за щеку чвыркают кислые струйки сока. Чубучок тщательно выжимается, обсасывается, мягкой безжизненной плеточкой летит в сторону.

— Деда, еще хочу!

— Вот саранча на мою голову!.. Краше брали бы в руки шпагат да поднимали кусты.

Юрко взял у деда кривой садовый нож, отхватил от мотка кусок шпагата.

— Держи! — скомандовал младшему.

Володька вытянул лозу в свой рост, сопя от старания, озабоченно елозил розовым языком по уголкам рта, подлизывал саднящие трещинки заедей.

— Э… Це дурное дело. До первого ветру. Крепи так, чтобы держалось. — Охрим Тарасович взял из тонких замурзанных пальцев Юрки концы шпагата, втянул их своими дубовопрочными пальцами. — Так и гони!

Юрко вдруг вспомнил, что вчера в школе решили пригласить его дедушку на пионерский сбор.

— Деда!

— Га?

— Кажуть, ты был первым трактористом?

— Допустим.

— А где же твой трактор?

— Охо-хо!.. Вспомнил. Коли це было!.. За царя Панька, як стояла земля тонка!..

— Нет, правда…

— Не знаю. Мабуть, на переплавку пошел.

— А хочешь, мы насобираем железа и зробим тебе новый трактор, га?

— Краще своему батьке зроби. Я уже старый, боюсь, и в кабину не подняться.

— Дедуся, а меня покатаешь? — вставил младший внук.

— Я свое откатал.

— Учителька говорила, что ты в коммуне робив, — настойчиво продолжал допытываться Юрко.

— Робив.

— Жили на хуторе?

— А то где ж? Там и жили, там и работу делали.

— И папка жил на хуторе?

— И папка. И бабушка ваша покойная, Настя.

— Деда, и я хочу в коммуну! — опять вставил невпопад младший внук, не понимая еще сути разговора и цепляясь только за отдельные слова.

Охрим Тарасович посмотрел на него долгим взглядом, вспомнил что-то свое, давнее, пообещал задумчиво:

— Поедешь, детка, поедешь.

— На бричке? — уточнил Володька.

— Нет, зачем на бричке? — возразил Охрим Тарасович. — На машине покатишь.

— На великой?

— Ага. Большая подойдет машина, чтоб всех-всех могла уместить. Посидаете рядком на скамеечках — и гайда в коммуну…

К воротам подкатила серая «Волга» с темными шашечками на боках и на крышке капота. Не выходя из машины, а только приоткрыв переднюю дверцу, пассажир высунул инкрустированную темную тросточку, требовательно постучал по штакетнику калитки.

— Есть ли кто живой?

— Дедушка, тебя кличут! — услышав стук, Юрко первым кинулся через двор к воротам.

— Кого там лихая година принесла? — заворчал Охрим Тарасович, неохотно отрываясь от дела.

Они втроем — дед и оба внука — стояли у калитки. По-прежнему не выходя из машины, приезжий спросил сиплым старческим голоском:

— Тараново подворье?

— Его, — ответил Охрим Тарасович.

Приезжий сбил светлую шляпу на затылок, оголив лоб и часть свежевыбритой головы. Шевельнув мешками высохших век и короткими, нафабренными до яркой черноты усиками, поинтересовался:

— А теперь хто здесь хозяйнует?

— Я хозяйную.

— Ага… Где же Оляна Саввишна?

— На гробка́х, земля ей пухом…

Приезжий помолчал минуту. Затем выставил из машины светло-коричневую дорогую туфлю, нащупал ею землю и, упершись поудобнее, вылез окончательно. Сам он невысокий, старчески усохший и сутулый. Его дряблую шею облегал воротник белой нейлоновой рубашки, стянутый серым крапчатым галстуком. Из-под хорошо сшитого костюма уродливо бугрились лопатки. Узкие коротковатые брючины высоко поддернулись, обнажив пестрые красно-желто-зеленые носки. Какое-то время он постоял, опершись на трость, отдышался, затем попросил шофера:

— Откройте багажник.

Водитель такси в форменной фуражке с белой кокардой достал из багажника два похожих чемодана из прорезиненной шотландки на молниях, поставил их перед хозяином. Приезжий вынул из кошелька деньги, подал шоферу.

— Так не пойдет! — решительно заявил шофер.

— Что, мало? — возмутился приезжий.

— Из Бердянска в село маршрутов нет. Так что оплачивается оба конца, сюда и обратно.

Приезжий недовольно задвигал куцыми усиками, что-то произнес невнятное, отдал деньги, взялся за чемоданы, но они ему оказались не по силам. Охрим Тарасович кивнул старшему внуку:

— Гайда, поможем!

Оба вышли за калитку. Когда старый Баляба поравнялся с приезжим, тот положил ему руку на плечо, попросил знакомо:

— Охрим, погоди.

— О, Яков Калистратович!.. — удивленно протянул Баляба, давно признавший тестя, но не подававший виду. — А я думаю, що за пан до нас заявился?

— Пан не пан, а живу добре, слава богу!

— Откуда вы?

— Не спрашивай пока, дай человеку прийти в себя… Так це моя хата?

— Ваша хата! — в тон ему ответил Охрим Тарасович.

— Не надеялся увидеть. Но, бог милостив, пришлось… — По сухим желтовато-бледным щекам Якова Калистратовича полосами покатились обильные слезы. Лицо было спокойным, а вот глаза буйно слезились. Особенно левый глаз. Нижнее его веко вывернуто, оттянуто. Под глазом малой монетой светился шрам. Он искажал лицо Якова Калистратовича до неузнаваемости.

— Шо це такое? — простодушно полюбопытствовал зять, показывая темным пальцем на тестев шрам.

— А… — махнул рукой Таран, — долгая песня… Лечили зеки сибирскую язву, чи шо другое было, не знаю. Раскаляли добела шляпку гвоздя, выжигали болячку.

— Хто такие зеки?

— Да заключенные, хто же еще?

— И вы терпели?

— Куда деваться? Помирать-то неохота…

— Надо же так изуродовать людину! — сокрушался Охрим Тарасович.

— Мне не жениться…

— Шо ж мы стоим середь улицы? — спохватился Баляба. — Идемте в хату.

Яков Калистратович сидел чужаком, не раздеваясь, не снимая шляпы. Он положил обе ладони на набалдашник тонкой трости, уперев ее в земляной пол, поводил глазами вокруг, вздыхая о чем-то своем. Немного освоившись, достал из потайного кармана портсигар, или, как он его назвал, партабашницу, вынул сигарету. Извлек из кармана брюк малый серебристый пистолетик, нажал спусковой крючок, щелкнув им, прикурил, повергая в удивление своих незнакомых правнуков.

— А це хто? — кивнул на хлопцев, жавшихся за спиной деда Охрима.

— Антоновы дети.

— Антоновы?..

— Це Володька, це Юрко…

— Живой?

— Жив-здоров матрос! — излишне громко, с гордостью в голосе произнес Баляба.

— Не убили…

— Обошлось благополучно.

— А Настасья?

— Нема, — упавшим голосом сообщил Баляба. — Немцы спалили…

Яков Калистратович скорбно покачал головой.

— А вы где побывали? — после некоторой паузы поинтересовался Баляба.

— Краще спытай, где я не был. — Яков Калистратович набрал дыму в рот, не затягиваясь, пыхкнул им в потолок. Видно, что курить он не курит, а так только — «партабашницу» демонстрирует: повернул портсигар верхней крышкой в сторону Охрима Балябы. — Це шо, узнаешь?

— Ни.

— Стату́я Свободы! Гляди, терновый венок на голове, светильник в руке.

— В Америке? — догадался Охрим Тарасович.

— Прямиком оттуда!.. Когда Йосып умер, ваш руководитель, я начал подумывать: а не вернуться ли до дому? Исподволь стал собираться. Бачишь, долгими были сборы. Годы, годы прошли… А при Йосыпе не рискнул бы сюда показываться, бо сгноил бы меня, окаянный. Шо, неправда?..

— Только про вас он и думал!

— А то нет! Я, считай, беглый каторжник. Кинули нас, заключенных, укрепления строить. Мы и строили. А германец як поднапер — стража наутек. Ну, мы к немцам…

— Вы на Соловках сидели?

— Яки там Соловки? Под Коростенем, что поперед Киева.

— А мы считали, что на Соловках.

— Нет, не приходилось.

— А куда ж вас германцы определили?

— На заводе работал… Опосля в Бельгию перебросили. У англичан побывал, у французов. А там Америка взяла в свои руки. Лучше всего у американцев. У них долго не раздумывают: раз-два, и дело зроблено.

Чуждо, словно зверьки, посматривали правнуки на Тарана, не понимая, что за человек и откуда. Он по временам искоса поглядывал на них, но заговорить не решался. Они ему тоже были чужими и непонятными, словно выходцы из иного мира.

— Хата осталась за тобою? — спросил, утерев рот клетчатым платком.

— Живу пока… Ну, а раз хозяин объявился, — ответил, растягивая слова, Баляба, — то я могу и покинуть.

— Не-не, господь с тобой, живи. Я тебя не стесню.

— Ну, побачимо.

В тот же день слобода узнала о возвращении ее блудного сына — Якова Калистратовича Тарана.

— Кажуть, из самого Нью-Йорка на самолете прилетел.

— Богатым стал, бесов сын.

— Охрима, кажуть, выкинул из хаты.

— Не забыл, значит, как тот ему усы обрезал!..

— А говорят, его повторно заарестуют!

— Кому он потребен? Нужники, что ли, такими огораживать!

И вспоминали люди, как в давнее довоенное время многие завидовали Тарану, награжденному орденом Трудового Красного Знамени. Таран, который ходил в подкулачниках, выступал против колхоза, Таран, которому в глаза не один человек говорил: «Соловки по тебе плачут!» — вдруг вступил в артель, стал ударником. Его отара оказалась одной из лучших на Запорожье. А затем снова сорвался «казак десятого колена» и покатился под гору уже без остановки: разум пропил, кошару спалил, орден свой потерял. Был осужден на много лет, затем в войну и вовсе пропал без вести.

3

И вот через столько лет разлуки он снова дома…

По ночам Яков Калистратович вел себя беспокойно, задыхался, вскрикивал во сне, видя какие-то кошмары, а то и вовсе просыпался и, уставясь в потолок, лежал неподвижно, холодея от какого-то дурного предчувствия. Охрим Тарасович уступил ему полуторную кровать, на которой прежде спали Антон и Паня и которой сам пользовался до сего часу. Кровать стояла в просторной комнате-светлице — еще ее называли залой. Хорошая кровать, железная, с панцирной сеткой и стеганым матрацем. А вот сна на ней Якову Калистратовичу не было. Ворочался, кряхтел, вздыхал гулко, — в боковушку, где раньше обитала Оляна Саввишна и где теперь почивал Охрим Тарасович, все слышно.

Накинув пиджак на плечи, Яков Калистратович шел туда, белея трикотажными кальсонами, садился у ног Балябы.

— Спишь, Охрим?

— Чего вам?

— Боязно что-то… — признавался Яков Калистратович.

— Спали бы себе нишком и не выдумывали лишнего. Боязно! Чего це вам дома, в своей хате, боязно?

— Тебе не понять, — неопределенно заметил Таран. — Побывал бы в моей шкуре, тогда бы сказал…

— На совесть взяли лишнее?

— Хто его знает, чи лишнее, чи в самый раз.

— Чего-нибудь натворили? — уже серьезно спросил Баляба, привставая боком и облокачиваясь на левую руку.

Таран захрипел, растер грудь ладонью. Ему было трудно говорить, но, понимал, надо.

— Возили меня, як медведя ученого. То по радиву выступал, то по телевизору показывали.

— Ну и что?

— Та ничего. Говорили, вот глядите, люди добрые, перед вами потомок сечевых казаков, запорожец. Человек уважаемого роду. Был у него свой дом, своя семья, своя земля — всего лишили, все отобрали, на каторгу сослали. А за что? За орден. Сами наградили, сами и засудили.

Охрим Тарасович вовсе встал с деревянной кровати.

— Це ж брехня! Хиба вас за орден судили?

— За что же?

— Вы скотный двор спалили, сено спалили, кошару разорили…

— Что та кошара стоит?

— Як так, что стоит! Общественная собственность. Орден — особая потеря, это больше вас касается. А кошара — колхозу урон.

— Вредительство приписали!

— Чем можно доказать, что ненароком получилось?

— Лучше бы я сюда не ехал!..

— Дело, конечно, хозяйское.

— Кто я тут? Кому нужен?..

— А там?

— И там не дуже… Попервах вроде возились. И гроши хорошие платили. А опосля как вроде бы надоел, чи шо… Скажи, Охрим, скоро придут меня брать?

— Есть за что?

— Найдут!

— А все-таки? Богато лишнего набалакали?

— Набалакав. Только я говорил честно. Раз мне не нравится, к примеру, коммуна, я говорю — не нравится. Раз я против колхозу, значит, и кажу, что против. Раз Советская власть не по мне, я так прямо и заявлял. Ничего другого не выдумывал.

— Трудно будет.

— Думаешь, заберут?

— Я не про это. Если вас сюда пустили, то, видно, все проверили, все знают и забирать не считают нужным. Я про другое. Нема ни во что веры. А без веры жить погано, просто-таки немыслимо. Все вам чужое…

— А земля?.. Она же мне родная.

— Земля тоже иной стала.

— Выходит, нету мне места ни там, ни тут?

— Если в самом себе его не сыщете, то больше нигде не найдете.

— Спасибо, утешил. Этого я и боюсь…

Шлепая босыми ступнями, Таран ушел к себе коротать остаток ночи.

Назавтра все повторилось сначала.

Однажды утром Таран заметил, что зять его складывает пожитки, увязывает их, относит во двор на тачку.

— Охрим, ты куда намылился?

— Поеду до детей.

— Сдурел! А як же я?

— Живите себе спокойно…

— Один я тут сказюся!

— Я тоже с вами, не спавши, умом тронусь.

— А садок, виноградник?

— Нехай все остается.

— Сколько ж грошей за них платить?

— Я сажал не для грошей.

Тарану было тоскливо оставаться на своем подворье. С утра и до самой темноты он уходил в центр, на люди. А то ездил рейсовым автобусом в Бердянск. Он жадно искал собеседников, не скупился на угощения — только бы сидели при нем, слушали его, проявляя участие. Находились такие, которые охотно сидели и слушали, принимая как должное щедрые угощения. Были и такие, которые, махнув рукой, удалялись, чтобы понапрасну не терять часу. Встречались всякие. А Таран говорил, говорил… Он сплетал в единое были и небылицы, наговаривал много лишнего. Хвастался тем, что повидал свет. Показывал каждому свою «партабашницу» с намалеванной статуей Свободы, хвалился «парпанетом» из дорогой кожи — так в Новоспасовке именуют бумажник. Бахвалился, как только мог. Но никоим образом ему не удавалось заглушить неотступную, глубоко въевшуюся в сердце тоску. Она точила его, изводила постепенно.

4

Ему показалось, что кто-то заглядывает в окно. Яков Калистратович поднялся с кровати. Держась ладонью за левый бок, ощущал, как бешено бьется сердце. Он дышал открытым ртом шумно, часто, чувствуя, что воздуха ему не хватает. Прилегая на подоконник, всмотрелся в темноту, но ничего там не смог увидеть. Только, похоже, ясенек дергался под ветром, трепетно вскидывался листьями. Вдруг откуда-то, вроде бы из сеней, знакомым голосом позвали:

— Мистер Таран! Мистер Таран, откройте!

Все тело Якова Калистратовича застыло в тоскливом изнеможении, и управлять им он больше не мог.

— Мистер Таран, я к вам с вопросом! — настаивал на своем все тот же голос.

«Який вопрос?» — недоумевал Яков Калистратович. — Шо им треба? На шо они меня ловят, чего бегают следом?..» Он не понимал, чего от него хотят. Все, что он знал, что мог — сказал. Больше ничего не скажет. Он обиделся на них за то, что его слова они «перебрехали». Он так им и заявил: «Перебрехали!» Поведанный в шутку случай, как когда-то зять тестю (Охрим Баляба — Якову Тарану) усину обрезал, они вставили бог знает куда. Размалевали — глядеть муторно. По его рассказу вроде бы выходило, что всех несогласных идти в коммуну собирали на майдане и отсекали усы. А тем, кто не записывался в колхоз, ставили, как овцам, клеймо на ушах!.. Он не говорил такого, он против подобной несправедливости. Он протестовал, а они почему-то реготали, как оглашенные, называли его «буйным казаком». Чувствовал, что его не понимают. Обидно. Шел к ним со всей душой, хотел найти сочувствие, опору, а они посмеялись над ним, поглумились. Его несогласие с нынешними порядками в России они перевернули по-своему. И теперь вот это… Этот голос в сенях… Сами же отпустили — чего же бегать следом? Вот в Новоспасовку прикатили, хату разыскали… Зачем он им? Старый, занедуживший человек, вернувшийся в свою слободу, чтобы умереть, где батьки умирали, — а его и здесь ловят. Вовсе он не убегал от них, уехал по-хорошему — почему же за ним гоняются?.. Вот они уже в чулане шарят:

— Мистер Таран, как к вам пройти?!

Его словно душной полостью окутало. Он забылся.

Когда поднялся с пола, было уже светло. Вынул из футляра электробритву, но бриться не стал. Бритва была его гордостью (кто еще в слободе может похвастаться такой!), но сегодня и на нее махнул рукою. Бывало, когда еще Охрим не покидал хаты, Яков Калистратович по утрам доставал бритву, включал в розетку. Зудя по-осиному, бритва ходила по голове, которую Таран выбривал начисто, кружила по скулам, по подбородку, по сухой дряблой шее. Обойдя все доступные ему места, выбрив их тщательно, Яков Калистратович обращался за помощью к Балябе:

— Охрим, а ну поелозь мне потылицу. Никак туда руки не загну.

Охрим Тарасович осторожно и недоверчиво брал в руки бритву, словно огромного белого, весьма опасного жука, водил бритвой по затылку тестя, выбирая под кострецами, по заушинам остатки молочно-седых волос. С чувством облегчения отдавал агрегат в руки Якова Калистратовича, приговаривая:

— Возьмите свой трактор. Прямо аж рука от него зудит. Так недолго и кондрашку поймать.

Таран стыдил зятя:

— Отсталый ты мужик, Охрим, а еще возле техники крутился!

Охрим Тарасович защищался:

— Комбайном можно хлеб косить — це я понимаю. Но чтоб голову — такого не бачив!

— В Америке все чистятся такой машинкой.

— Америка не про меня.

Сегодня Яков Калистратович бриться не стал. Подержал ее в руках, словно гусиное яйцо, уложил снова в футляр на молнии. Снедать также не стал. Вышел во двор, ходил, бесцельно заглядывая во все углы. Душу теснила неотступная смута. Виделись какие-то странные картины из давно забытого прошлого. Он надеялся, что все похоронено навеки и никогда о себе не напомнит, но нет, всплывает в памяти, напоминает живым действием, словно вчера все было. Вот он ползет червем по недавно вырытой траншее, помня, что часовые метнулись в противоположную сторону, зная, что впереди немцы. Немцы на мотоциклах охватили участок, стучат беспрестанно автоматами. Яков Калистратович твердил про себя одно: «Токо бы не нарваться на шальной выстрел!» Когда вставал из траншеи, прежде всего поднял руки. Но тут же упал, потому что над головой човкнули пули. Затем заорал не своим голосом: «Сдаюся, сдаюся!» Лежал в траншее и голосил, пока не ощутил тупой удар в плечо. И таким здоровенным показался этот немец, что заслонил собой весь мир. Вдруг пленивший его чужеземец в помутившемся сознании каким-то образом превратился в мариупольского племянника Кондрата, который подговаривал Якова Калистратовича бросить свою бабу и жениться на городской. Рыжий племяш дышал в ухо горячим самогонным перегаром, затем неожиданно, охваченный полымем загоревшегося сенного сарая, упал на землю, пополз на четвереньках, раструхивая пожар по слободе…

Яков Калистратович, сбросив наваждение, подался к колодцу, с ходу окунул голову в бочку с водой, встряхнул головой, отдуваясь и кряхтя. На бровях и за ушами остались слизистые буро-зеленые ошметки водяного лишая, поселившегося в степлившейся воде.

Он медленно шел по селу и, странное дело, не узнавал прохожих. Ему кивали, приподнимая шапки или же кланялись по-женски, но Яков Калистратович ничего не замечал. Не замечал также знакомых наперечет хат. Только смутно понимал, что за поворотом откроется Компанейцева балка, которую надо пересечь, а там уж недалеко и площадь, и автобус, и касса, в которой берут билет до города. Он не знал, зачем ему в город и чего он туда стремится, но твердо помнил, что, прежде чем сесть в автобус, надо купить билет. Яков Калистратович забыл надеть дома шляпу. И вспомнил об этом уже на набережной в Бердянске, когда его обдуло свежим ветром и он начал ощущать пощипывание обожженной кожи головы. Сознание стало отчетливо ясным. Таран недоумевал только по поводу того, как очутился здесь. Заглядевшись на покачивающиеся на рейде суденышки, ощутил нуду под сердцем. Припомнил, как плыл в Америку на пароходе, как томила качка несколько суток подряд, отвернулся от моря, направился медленной шаркающей походкой в центр города.

Автобусная станция расположена у Мелитопольского спуска, внизу, рядом со школой. Яков Калистратович передал деньги девушке, стоявшей у самого окошка кассы, попросил взять один билет до Новоспасовки.

Долго ожидал автобуса, сидя на массивной скамье, поставленной под акациями. Рядом — слева и справа — торговали ларьки. Люди ели темные житные пряники, покрытые сахарно-белой сладостью, пили лимонад прямо из горлышек бутылок.

Яков Калистратович не чувствовал ни голода, ни жажды, хотя со вчерашнего дня — ни маковой росинки во рту. Он подумал о том, как бы хорошо было совсем отвыкнуть от пищи. Ему верилось, что дело клонится именно к этому.

У автобуса его оттерли назад. Не сопротивляясь и не сокрушаясь, охотно уступил дорогу молодым и сильным. Еле шевельнув губами, пытаясь улыбнуться, промолвил сам себе: «Нехай бегут. Мне спешить некуда, я и так уже нахожусь на самом краю».

Нашел свое место, проставленное в билете чернилами. Приветливо улыбаясь, здоровался с каждым, кивая порозовевшей от загара бритой головой. Все ему казались знакомыми и дорогими, потому что все были из его, Новоспасовской, слободы. Намеревался каждому сказать что-то доброе, но не мог. Какая-то немощь вдруг охватила его, сковала язык и волю. Чувствовал потряхивание автобуса, чувствовал давучий запах горячего воздуха, переполнившего салон машины, сладковатый дух сырого бензина. Спаленная кожа на голове саднила, точно ее намазали свежей горчицей. Глаза туманило от жара. Туманило, туманило… Вмиг все переменилось. Тело начало сводить от холода. По коже прошел озноб, застывшие руки отказывались повиноваться. И снова — теплым-тепло. Перед глазами запрыгали светлые зайчики, точь-в-точь такие, какие видел на поверхности моря…

Неузнаваемо изменившийся, с дурной улыбкой и косящими, невидящими глазами, он ходил по автобусу от сиденья к сиденью, просил пассажиров:

— А ну поднимиться, будь ласка. Где же я его положил? Вы, часом, не бачили?

Все вставали, боязно сторонились. Кто-то из пассажиров спросил:

— Диду, шо вы шукаете?

— Ах, матери его бес! Чи вы не знаете — орден, той, шо за овец получил. Мабуть, знаете! И где он запропастился? Только что был тут, вот и дырочка от гвинта на пиджаке осталася, а его черт мае.

Холодным сквозняком потянуло по салону. Все замерли, боясь шевельнуться. Один только Таран чувствовал себя в автобусе вольно и раскованно. Женщина, сидевшая сзади, попросила передних:

— Скажите шоферу, чтобы отвез деда в больницу.

Таран перехватил ее слова, удивился:

— Кого, меня? Да вы что, девчата, сдурели? В больницу. Что я там буду робить? У меня ж дома никого немае. Бабушка Оляна, царство небесное, умерла. Охрим, затек мой, тоже меня покинул. А дома — хата, куры, садок — на кого же я их оставлю? Такое сказала!..

Люди поверили, что он и в самом деле здоров и рассуждает разумно, некоторые даже вздохнули облегченно. Но тут же услышали от Якова Калистратовича слова, повергающие в оцепенение:

— Я ось только найду его… Куда закатился, окаянный?.. И пойду до дому. Все выйдут, полажу под лавками и найду. Только что был тут — и нема. Вот кумедия!..

Его возили в больницу. Показывали в городской поликлинике. Обследовали в самом Запорожье. Подержали какое-то время в «желтом доме» — так попросту именуют лечебницу для помешанных — и выпустили на волю. Спокойный, покладистый, все понимает, рассуждает здраво. Свихнулся всего на одном пункте: на ордене. Вспомнит свою старую награду — теряет живой рассудок и пребывает в вымышленном мире.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

С весны буйно цвели абрикосы. И не пустоцветом обернулось дело, а обильным урожаем. Как-то все подошло одно к одному и привело к удаче. Сперва прошелестели спорые дожди, затем распогодилось. Земля разомлела, задышала парным духом. А в одно утро люди встали и ахнули: абрикосы стояли в цвету, словно в снегу. Розовато-белые, они дымились под солнцем, источая свежемедовый запах. И пчелы явились вовремя. Опушенные золотистой пыльцой, перебирались с одного цветка на другой, опыляя пестики. И ветерок помогал. Тот самый, восточный, сухой, о котором всегда говорили с проклятьем, делал сейчас благое дело: переносил пыльцу с цветка на цветок, с дерева на дерево. Он не бушевал, не ураганил, а был как раз таким, каким и должен быть в эту благословенную пору зачатия. И дожди принишкли, не обмыли цвет, не сгубили его. Словом, все сошлось, лучше не надо.

Лепестки цветения, пряно дыша, отслужили свою службу. Чуток сникнув, сорвались с места, закружились метелицей в подзолоченном и подсиненном пространстве. И когда абрикосовые деревья уже стояли оплодотворенные — голые, серые и невзрачные, словно после болезни, с едва вытыкающимися остриями бледно-зеленых листочков, озорной горячий ветер гонял их опавшую красоту по глухим задворкам и затравеневшим проулкам. Глядя на эти деревья, можно было уловить в каждом что-то до грусти схожее с зачавшей, поблекшей и подурневшей, но до бесконечности дорогой женщиной.

На конопатых веточках, среди обильной, но пока куцей молодой листвы зелено-бурыми пульками выткнулись плоды. Они заметно прибавляли в росте, желтея изнутри, словно впитывая в себя лучи щедрого дня. Медово светясь, темнели бурыми пятнышками-конопатинками.

Урожай выдался воистину весомый — даже ветви ломало. Всего богаче уродили окулированные абрикосы, или, по-простому сказать, прищепы. Но и обыкновенные жердели тоже не подкачали. Было их столько, что девать некуда. Все базары и в селах, и в Бердянске, и в Мариуполе завалили абрикосами. Продавали их не по весу, а ведрами, корзинами, ящиками. Бери не хочу! К концу базара, поняв, что им уже не продать свой товар, тетки упрашивали прохожих брать даром, только бы освободить тару и не нестись с грузом домой.

Над Новоспасовкой витал сладкий ванильный дух. Во дворах сушились разлупленные на дольки абрикосы и целые, с косточкой, жердели. Сушили их на чем попало: на листках фанеры, на снятых с петель дверях, на противнях, просто на досках, на шиферных и железных крышах, на пологих скатах летних кухонек, на решетах, в стиральных корытах, а то и просто на земле: как упали, так и лежали, подсушиваясь. А подсохшие собирались в мешки, торбы, сумки и отправлялись на чердаки с мыслью: «Зима все подберет!»

В этом году как раз и начали строить контору объединенного колхоза «Дружба» — завершилось укрупнение новоспасовских колхозов, начатое давным-давно, еще до войны. Отныне — конец раздробленности села: единое хозяйство, единое начальство. Все восемнадцать тысяч гектаров пахоты, все гаражи с автомашинами и тракторным парком, все скотные дворы, птицефермы, кузницы, ремонтные мастерские, грядины, парниковое хозяйство, ставки, луга, сенокосы, сады, виноградники, силосные башни и ямы, все низинные поливные земли с речкой Бердой — все теперь едино. Хорошо это или плохо? Люди говорят разно.

— Хто является хозяином колхоза?

— Хто? Председатель!

— Брешешь!

— А хто?

— Мы с тобою.

— Общее собрание!..

— Про то и разговор… А где ты его теперь соберешь, общее собрание? На базарном майдане? На стадионе? Или на выгоне, возле ветряков?.. Негде.

— Нарушение демократии.

— И колхозного устава.

— Вот я и кажу…

— Балакают, что собрания будут по бригадам. Там изберут выборщиков. Выборщики проголосуют за председателя.

— Во дожили! Так в Америке президента избирают.

— Диброва чем хуже президента?

— Не хуже. У Дибровы хлеба накопилось больше, чем у любого президента. Уже четыре года не вывозит из колхозного амбара то, что ему положено. Начислять ему начисляют, а вывозить не вывозит. Нехай, каже, после заберу, когда потребуется.

— Чем же он живет?

— Святым духом питается!

— Слышал, деньгами станут платить на трудодень?

— Надо купить себе гаманец, чтоб было в чем гроши носить.

— До председателя теперь, как до бога, не дойти!

— Вся слобода в руках одного председателя? Это хорошо!

— Что хорошего?

— А как же! В Компанейцевой балке машины застревали? Теперь не будут застревать!

— Почему?

— Потому что Иван на Петра кивать не станет. Раньше чапаевцы говорили, нехай ее вымостят ворошиловцы, а ворошиловцы на чапаевцев сваливали. Теперь — один хозяин.

— В иных местах, балакают, агрогорода строят. Гудрон, водопровод.

— Куда нам до водопроводу! Хоть бы колодцев накопали. Бедный Фанас Евтыхович, как крот, роется в одиночку, но одному много не зробить.

— Воду подадут с Бердостроя.

— Для города не хватает, а тут еще ты с ведерком!

Разно судила Новоспасовка. А контора тем часом строилась. Поднимались светлые стены из силикатного кирпича. Цементировалось широкое крыльцо, ставились белые колонны у входа. Перед конторой разбили палисадник, обнесли его добротным забором. Посадили деревья. Особенно выделялись своим стремительным ростом стрельчатые тополя. На постаментах поставили две статуи — две женщины-колхозницы. У одной в руках книга — Конституция. У другой — дары полей. Обширную площадку перед конторой покрыли асфальтом. Местность враз преобразилась. Люди говорили:

— Так бы по всей слободе!

Слобода тоже строилась. На многих подворьях рядом со старой хатой вырастала новая. Да обязательно в три окна по фронтону, да чтобы с застекленной верандой и высоким каменным крылечком. И чтобы крыша легкая — шиферная, и водосточные трубы чтобы из оцинкованной жести, и чтобы отводили они дождевую воду прямо в «басеню».

Пустые участки занимаются молодыми новообразовавшимися семьями и превращаются в уютные обихоженные места.

Строится Новоспасовка, но народу в ней не прибавляется. Скорее наоборот — чувствуется утечка. Новоспасовца теперь можно встретить в любом конце страны: и на Ангаре, и в Норильске, и в Молодежном, и на казахстанской целине, не говоря уже о Донбассе, Ростове, Запорожье и, конечно, Бердянске. Порой Новоспасовка видится колодцем, из которого черпают, черпают, но окончательно вычерпать не могут. Видимо, так и должно быть? Пускай! Но колодцу, чтобы он постоянно поил, нужны внимание и забота: то венцы сруба сменить, то ствол подровнять и укрепить, то роднички почистить.

2

«Газик»-вездеход остановился, едва не уткнувшись в ворота Балябы облицовкой радиатора. Антон вынул из скоб увесистую перекладину, развел обе половины дощатых ворот. Взбив задним, пробуксовавшим, колесом пыль, машина вкатилась во двор и заглохла. Приоткрыв правую переднюю дверцу, Кравец высунул голову, осведомился:

— Гостей принимаете или нет?

— Гостям завсегда рады! — ответил Антон, приглядываясь: кто же там, в машине.

Кравец вылез легко, ладно. Управляясь одной рукой, одернул полы гимнастерки. Охрим Тарасович — он сидел за рулем — сперва свесил ноги с машины, затем, кряхтя, высунулся весь. Откинув спинку переднего сиденья, бойко выпрыгнул располагавшийся сзади незнакомый генерал — невысокого роста, непомерно широкий корпусом. Кисти длинных рук свисали ниже колен. «Квадрат, — подумал о нем Антон, — ей-право, квадрат! Кто такой?..» Охрим Тарасович, разминая ноги, подзадоривал сына:

— А ну, чи впизнаешь, чи нет? Я с одного погляду признал!

Антон увидел в петлицах обозначение рода войск: танкист. Скорее чутьем, чем сознанием, догадался:

— Семка!.. Семка Беловол! — он сгреб генерала за широкую талию, оторвал от земли, закружился с ним, теряя голову от радости.

У Беловола тепло защипало в глазах, он уткнулся скуластым лицом в грудь Антона, повисая на его руках, прохрипел глухо:

— Задавишь, чертяка!

Охрим Тарасович вынул изо рта недавно приобретенную трубку, изогнутую этакой закорючкой, махнул ею осуждающе в адрес сына:

— Таке, черт-те что! Устроил кумедию. Перед тобой все-таки генерал, не малая дытына, а ты его на руки. Куда оно годится!..

— Дед, ты все бурчишь? — Антон отстранил Семку, держа ладони на его широких жестких погонах, пригляделся повнимательнее к своему старшему коммунскому товарищу. Он не узнавал его. Когда-то смуглолицый, с густо проступавшим по скулам румянцем, Семка выглядел сейчас выцветшим. Лицо его, по-прежнему широкоскулое, казалось, потеряло и цвет и вид, стало одутловатым, кожа — иссиня-бурой. Под обесцвеченными временем глазами натекают голубоватые мешки, под ясно выбритым подбородком нависает складка, словно у породистого гусака. — Не узнаю! — заключил Антон. — Нет, це не Семка Беловол — старикан какой-то. — Он освободил Семкины плечи, открыл широкие погоны с крупными — по одной — звездами. Перевел взгляд на бело-молочные от седины виски, на светящуюся золотом фуражку, заключил: — Тяжелый чин носишь, важкий!

Охрим Тарасович снова осудил сына:

— Тэ, сказал!.. Шо ты в танковых делах понимаешь? Дывись сюда. — Показал на орденские планки, многорядной пестротой разместившиеся на груди. — По крайней мере видно, что человек не зря ел казенный харч. — Кроме, всего прочего, Охриму Тарасовичу хотелось намекнуть еще и на то обстоятельство, что этот человек, который стоит сейчас генералом, когда-то, в коммунскую бытность, бегал у него подручным возле трактора вместе с Касимкой-татарином, который тоже был танкистом и погиб в войну. Антон только подумал об этом, а Кравец уже вслух признал:

— Ваша школа, Охрим Тарасович. Вы его к технике приучили.

Старик, чтобы скрыть свою довольную гордость, наклонился, защищаясь ладонями, стал раскуривать трубку. Антон широким жестом пригласил всех в дом. Отец запротестовал:

— Така гарна погодка на дворе, а мы будем в хате душиться. Неси стол под шелковицу, там и побалакаем.

Когда Беловол снял фуражку и пристроил ее на суку тутового дерева, Антону показалось, что он еще больше отдалился. От Семкиного густого светло-русого чуба не осталось и следа. За ушами седина, на темени светлый пушок. Передние зубы гостя улыбались непохоже: чистой, ясной, но не своей белизной. Антон, мучительно напрягаясь, старался отыскать в нем хоть что-нибудь от прежнего Семки — и не находил. Беловол, заметив, как пристально всматривается в него младший Баляба, поскучнел глазами:

— Никак не признаешь?

— Никак! — простодушно ответил Антон.

— Так постарел?

— Изменился.

Алексей Кравец царапал сухой веточкой по столу, словно что-то писал. Внимательно разглядывая невидимое письмо, заметил:

— Было от чего измениться.

— Но чтобы так!.. — невольно вырвалось у Антона.

— Видимо, не раз с того света возвращался на землю. — Алексей Кравец поднял глаза на Беловола. — Случалось такое, Семен Данилович?

Генерал криво усмехнулся:

— Что вы, в самом деле, как на поминках!

Охрим Тарасович укоризненно посмотрел на сына:

— Вот репей, прицепился! Годи сомневаться: кажут тебе, что Семка, значит, Семка! А то, что в танке не сгорел, це ж хорошо. Чуешь, каже, от самой границы до Сталинграда держал отход. А после вон куда махнул. — Охрим Тарасович показал трубкой на закат солнца. — До Югославии докатился на своих гусеницах. Це ж токо подумать! От одного железного грохоту можно оглохнуть. А ты все сомневаешься, Фома неверующий. Сам мало хлебнул, что ли?

— Не о том разговор! — отмахнулся Антон.

— Как не о том? — настаивал, раздражаясь, Охрим Тарасович.

— Погоди, отец! — попросил Антон разошедшегося старика и повернулся к генералу: — Ты сюда какими судьбами?

— Ностальгия… Тоска по родным местам. Слыхал про такую болезнь?

— Приходилось.

— Верите, уже не мог без Новоспасовки. Дошел до крайности. И что в ней такого? Глухая слобода в степи. А вот сосет в этом месте… — ткнул себя пальцем под сердце. — Евдокеюшка моя — та совсем извелась.

— Как она, Дуняша? — по-отечески ласково спросил старший Баляба.

— Воюет… Девятерых солдат на свет поставила — молодец к молодцу. Самый старший — уже офицер.

— Вот это я понимаю! — восхитился Охрим Тарасович.

Антон добавил:

— Тебя уже, видать, в дедушки произвели?

— Дослужился! — генерал улыбнулся широко, свободно. В нем на какой-то миг проглянул тот давний простодушный коммунский хлопец Семка Беловол — бывший детдомовец из Красного Поля.

— А не забыл, как хлеб растет? — пошутил Антон.

— Что ты балакаешь! — возмутился отец Антона. — Хиба такое забывается! — защитил он Беловола.

— Не шутка и забыть, — продолжал Антон. — Считай, четверть века не был в родной слободе. А если радио внимательно слушаешь, тем более.

— Что значит радио?.. — Охрим Тарасович вскинул седые кустистые брови.

— Сводки про наши дела, слыхал, как передают? «Тракторный парк отремонтирован на полмесяца раньше прошлогоднего. Сев завершен на неделю раньше прошлогоднего…» И о чем бы ни говорили — все «раньше прошлогоднего». Вот взяли моду! Если подсчитывать ежегодно все эти «раньше прошлогоднего», то получится, что мы уже убежали вперед себя на много лет.

— И Америку давно перегнали? — спросил, смеясь, Кравец.

— Гу-гу!.. Вон она, сзади осталась, еле видно!

— Не гоже ты балакаешь, Антон, — заметил Охрим Тарасович.

— Я здесь ни при чем. Комментаторы так балакают.

— Антон прав, — поддержал его Алексей Кравец. — Иной раз послушаешь — диву даешься: как же у нас все ладно да складно, а на самом деле далеко не так. Надобно по-иному поступать: добиваться побольше этих «раньше прошлогоднего» и поменьше шуметь о них… Я без году неделя как председатель, а от корреспондентов отбою нет. И все о сдвигах да успехах спрашивают, о преимуществах крупного объединенного хозяйства. Говорю, дайте самому приглядеться-разобраться. Вежливо их так выставляю из конторы. Обижаются, жалуются в райком. Оттуда звонят: ты что же тормозишь дело! Отвечаю, давайте уточним, что я торможу — дело или погудку о деле? — Кравец в сердцах отбросил сухую веточку. — Балалайка получается!

— Коммуну нашу помнишь? — спросил его Антон.

— Никогда не забывал.

Антону нравился такой разговор. Глядя на Кравца повеселевшими глазами, подзадоривая, спросил:

— А она все-таки будет?

Охрим Тарасович, хотя вопрос задан и не ему, поспешил ответить:

— Вот чудак! А як же без коммуны!

Антон осадил отца взглядом и жестом:

— Погоди трошки!.. Председатель, что скажешь?

— Нисколько не сомневаюсь, — медленно, как бы раздумывая, ответил Кравец.

— Мои сыны тоже в коммуну собираются, то и дело спрашивают: папка, когда поедем на хутор? — как бы косвенно высказал свое желание Антон. И откровенно признался: — Я сам его, хутор, во сне вижу.

Семен Беловол в тон ему повторил:

— И я вижу… Столько лет прошло, а вот стоят перед глазами осокори — и хоть ты плачь, хоть смейся. А с Дуней в свободный час только и разговоров, что о хуторе, о коммуне.

— У каждого так, — согласился Кравец. — Коммуна — одна семья. Все и каждый на виду: ни тащить, ни подличать не станешь — тут же осудят. И место, прямо сказать, райское. Гарный хутор… Только дело не в хуторе.

Антон снова будто подтолкнул Кравца:

— Какой она все-таки будет?

Кравец, не долго раздумывая, ответил:

— Только не хуторская. Хутор для нее мал, тесен.

— Слободская?..

— Возможно. А то и пошире раздвинет рамки… Но дело не в этом. Главное, сам понимаешь, в другом.

Антон засмеялся, хлопнул себя по груди:

— Ну да! Чтобы ситцу всем хватало и чтобы аршином по голове не били! — Он вспомнил, как в коммуне делили мануфактуру и как учинили драку.

Семен Данилович даже привстал с табуретки.

— Ох и комедию же устраивали! — Враз посерьезнев, добавил: — Бедно жили, что и говорить.

Кравец ухватился за слова Беловола:

— Прав Семен Данилович. Прошлая коммуна исходила из бедности. Будущая должна вырасти из богатства, изобилия хлеба и духа. А форму, Антон Охримович, найдем. Жизнь подскажет.

— И сознание будет другое. Не Дибровино.

— Что у тебя, Антон Охримович, все Диброва да Диброва. Страшнее кошки зверя нет!.. Не в Диброве дело. Его тоже надо понять. Бедолага вертелся — как только сил хватало? Стальные жилы, видать. Войну выдержал. А после!.. Да что я тебе рассказываю, сам все видел. И МТС жмет, и райком требует, и райисполком указывает. Сводки, проверки, нагоняи, толкачи… Ни воли, ни хозяйственной самостоятельности. Сказиться впору. А он держал, крепился. Жесточил себя и других, но не сдавался. Не так ли? Не знаю, кто бы мог столько выдержать. В иных хозяйствах то и дело менялись председатели, а Диброва — постоянный.

— Такого спихнешь!..

— Для своей выгоды сидел? Скажи честно. Дом, что ли, себе построил? Усадьбу завел, хозяйство, машину приобрел? Ответь!

— Вроде не видать… — отступил Антон.

— Не видать… Сто хворобей нажил — вот вся его выгода. А сколько у него выговоров за то, что хоть по пятьдесят граммов, а, бывало, выдаст на трудодень, когда твердое распоряжение вывезти все, вплоть до семенного фонда. Не помнишь, что ли, как семенную пшеничку увозили в город, а перед посевом снова гоняли подводы, чтобы привезти ее обратно. Сейчас, слава богу, дела пошли по-другому. А Диброва хлебнул по самые уши!..

Антон глядел на Алексея Кравца, любовался им: «Горяч, справедлив, чужую беду близко к сердцу принимает». Ему вспомнился рассказ Фанаса Евтыховича и Сухоручко про поездку в Москву, про разговор с генерал-лейтенантом Прочко, про его советы относительно Дибровиного «своеволья». Прочко рассуждал правильно, но то все была «демократия в общих чертах» — так ее сейчас бы назвал Антон, а Кравец близко знает дело, рассуждает реальнее. И радостно было Антону оттого, что не хаял, не порочил преемник своего ушедшего недавно на пенсию предшественника, чтобы самому выглядеть почище. Не считал, что приходит на голое место, а говорит о том, кто был до него, с пониманием трудностей прошлого времени, сознавая свою тоже не легкую в будущем обязанность.

Паня вошла во двор неслышно. Приблизилась к столу. Заметив его постыдную наготу, зарделась перед гостями. Подняв тяжелые, широкие в ладонях руки, звучно всплеснула, сокрушенно покачала головой.

— Антон, як тебе не совестно, посадил гостей, а стол пустой! Хиба ж так можно?

Семен Беловол вскочил с места, шутливо произнес, надев генеральскую фуражку:

— Явилось настоящее начальство — и сейчас же последовал раздрай! — Шагнул навстречу Пане, молодцевато козырнул, взял ее руку, поднес к губам.

— Ой, шо вы, шо вы, Семен Данилович! У нас так не роблять! — Она до того смутилась, что и генерала ввела в смущение.

Через какое-то время Паня, переодетая в ярко-оранжевую кофту и бордовую сподницу, повязанная пестрой фестивальной косынкой, начала выставлять на стол тарелки и миски, носить хлеб, пирожки, начиненный морковкой и рисом перец, вареные яички. Стол сделался вдруг тесным от обилия всяческих закусок. Гости — Семен Данилович и Алексей Кравец — замахали руками.

— Зачем столько!

— Из голодного краю мы, что ли?

Охрим Тарасович успокоил их, рассудив дело по-своему:

— У нашей российской жинки такая натура: чего нема — того не ставит, а шо е — усё подае.

Гостевание, собственно, с этого и началось.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Картошка нынешним летом удалась славная. Паня проходила с заступом по ряду, затем брала ведро в руки. Наклоняясь над свежевывороченными кустами, выбирала клубни, бросала в ведро. Горячий ветер-степняк, перепрыгнув через земляной вал, тормошил Панин платок, выбивал из-под него прядки волос, елозя ими по лицу, щекотал лицо. Паня разгибала спину, тыльной стороной ладони старалась спрятать волосы, разговаривала с ветром, словно с живым существом.

— Вот, окаянный, что делает. Я тебе!..

По вскопанному греблись куры, добывая червей. Некоторые, слишком проворные, лезли под самую лопату. Пахло теплым прелым черноземом, усохшей ботвой. Над всем пространством огорода господствовал пряный дух разомлевшего на солнце укропа. Он высоко поднял над грядками желтые перезревшие метелки, при малейшем прикосновении ронял воздушно-легкие серовато-темные семена, похожие на зернышки конопли уменьшенного размера.

Пане любая былочка вокруг казалась живой, близкой. Подсолнух кивал ей обожженной порыжевшей головой. Шелестя сухим продолговатым листом, тянулась к ней кукуруза с полуоблупившимся початком. Ненароком задевала Паня куст фасоли, и перезревшие стручки лопались, а на землю медленно сползали по желобку стручка фасолины, похожие на пестрые воробьиные яички. И верится, они благодарили Паню за освобождение.

Соседние сады, хаты, заброшенные ветряные мельницы, дальние лесополосы, поля, луговины сливались для нее в единый неделимый мир. Она чувствовала себя в этом мире неотъемлемой и необходимой. Ей не верилось, что когда-то ее не было на свете. Неправда, она всегда была и всегда будет, как эта пологая Кенгесская гора, как речка, протекающая под горою, как море, которого отсюда не видать, но которое угадывается по особо высветленному, истекающему маревом горизонту. Опершись на лопату, Паня всматривалась в белое, чуть подголубленное небо, которое еще прочнее утверждало ее в мысли о вечности существования. Ей становилось легко и в то же время отчего-то боязно. Текучая синева неба казалась недосягаемо глубокой. И Паню охватывала оторопь.

Она тут же устыдилась, что думает только о себе, что забыла всех: и Юраську, и Волошку, и Антона — дорогих своих хлопчиков, как называла их и про себя, и вслух. А разве она может без них? Была ли она когда-либо без них? Ей вспомнилась своя, какая-то очень короткая и в то же время бесконечно длинная жизнь. Как будто только вчера виделась с батей и маманей, с братьями Коляшкой и Серым. Но спустя миг они видятся вон уже где!.. Отдалились так, что и лиц не различить. Словно в волшебную подзорную трубу смотришь, поворачивая ее попеременно разными концами: то приближается все, то неимоверно отдаляется. И тот особый день, когда впервые встретилась с Антоном, когда лицом к лицу стояла с ним на полуторке. Почему так случилось, что именно тогда, в тот час она ехала через Новоспасовку, именно той дорогой, именно на той машине, на которую влез и Антон?.. Судьба даровала ей эту встречу. Но откуда она, судьба, знала, что Пане необходимо было встретиться именно с Антоном, а не с кем другим?.. Всегда боялась за него и сейчас боится. Уже столько лет прошло, как она замужем за Антоном, а все не верится, что он ее. Иногда кажется таким далеким, таким непонятным. Много раз она его теряла и вновь находила, много раз он погибал для нее в войну и вновь воскресал. Откуда столько сил взялось, чтобы все выдержать?..

Особенно мучителен страх. Леденящим железом он сковывал тело, стискивал сердце — дышать становилось невмоготу. А когда-то казалось, что нет и не будет большего испуга, чем тот, который испытала еще в детстве. Живо встал в памяти вечер, когда она, заигравшись, упустила из виду теленка, которого пасла у речки.

— Маня-маня-манечка!.. — звала, размывая по лицу слезы. — Мань-мань-мань!.. Где ты?

Ей почудилось, затрещал камыш, и она кинулась в камыши. Послышался шелест вербных веток — кинулась к вербам. Бегала вокруг копен сена, обследовала заросли высокого бурьяна-буркуна. А теленка нет как нет. Сразу же после захода солнца на землю упала густая темень. Паня почувствовала себя одинокой и бесприютной, словно ее заперли в темном пустом сундуке. Она ослепла и оглохла, вопя не своим голосом.

Вдруг почувствовала прикосновение шершавого носа теленка к руке, уловила его молочный запах. Теленок, видимо, тоже боялся темноты и одиночества, он прижимался к Паниному боку теплой шеей и не переставая лизал подставленную ее ладонь щекотливым языком, словно пытаясь загладить свою провинность.

Когда улеглось Панино дыхание и высохли слезы, перед ней начали вставать иные страхи. Ей виделись ослепительно белые русалки, темные косматые ведьмы, тонконогие острокопытные лешаки, клыкастые, похожие на волков, степные колдуны. И когда все они окружили ее звериноподобной жадной стаей, рыча и воя, потянулись к ней и руками, и копытами, и зубами, она, не находя сил, чтобы закричать — голос перехватило от ужаса, — прикрыла ладошками голову, присела возле остановившегося теленка, пытаясь спрятаться у него под брюхом. Но руки все-таки до нее дотянулись. Они приподняли Паню куда-то высоко-высоко, большие, твердые и теплые руки. На правой недоставало двух пальцев, большого к указательного, потому ладонь казалась неправдоподобно длинной, клешнятой. Тятей запахло, догадалась Паня, еще не смея открыть глаза. А когда, уложив ее на руках, прижали к груди, когда она ухом своим уловила спокойный стук огромного сердца, она окончательно убедилась, что находится в безопасности, и, открыв глаза, увидела, как покачиваются в такт отцовским шагам удивительно крупные искрящиеся звезды… А много времени спустя, когда уже сама брала на руки и успокаивала отчего-то испугавшихся Юраську или Волошку, всегда вспоминала всесильные руки отца и еще теснее прижимала к себе ребенка, который тут же успокаивался.

Паня глядела на картофельные грядки слепым взглядом. Перед глазами у нее стоял ее старшой, Юраська, родившийся в смутную годину. Она чувствовала перед ним какую-то вину, будто что недодала ему, чем-то его обидела. Он часто хмурится вроде отца, молчит, а у нее сердце от тоски задыхается… Не успела оглянуться, как он уже вырос, поднялся ростом вровень с отцом, такой же широкоплечий и костистый. Брови тоже отцовские — тяжелые. А вот головка, радовалась Паня, ее: волосы светлые, мягкие, словно ленок. Пугало Паню то, что он стал какой-то непонятный. В последнее время отпустил странные усы — узкой подковкой, длиннохвостые. Как их назвать, Паня даже затрудняется: то ли ляшские, то ли конфедератские? Юраська стал похожим на старинного поляка. И Лазурка, сын Йосыпа, с такими же усами. Они дружат и в клубной самодеятельности вместе выступают. Юрко поет — глухой низкий басок. Лазурка на гитаре бренькает. Вешает ее через шею на витом красном шнурке и бренькает, повиливая бедрами. Юрко тоже повиливает и ногами, и особенно голосом. Иногда слушаешь его — и сперва смешно, а затем почему-то сумно делается. Незнакомым кажется, чужим, словно бы и не твоя дытына. Волошка пока свой, понятный. Увалень, валашок, как говорит дед Охрим. Бегает он в ближнюю школу-четырехлетку. Юрко ходит в школу, что в центре слободы. Не ближний свет, километра два набирается. Стал не по годам взрослым. Отцовский мотоцикл гоняет так, что душа порой заходится. Не дай бог что случится! А тут еще эти толчки под сердцем — новое дитя на свет просится…

В ушах Пани все время стоят слова, сказанные Клавкой Перетятько: «Счастливая ты!» Неужели счастливая? В чем оно, счастье? Пане боязно: вдруг уйдет от нее Антон, вдруг она ему наскучит? Да и не диво наскучить. Ведь их вон сколько вокруг — молодиц и незамужних девчат — и в слободе, и в городе. Многие и то грозятся: «Ишь, тихоня. И чем она только его держит? У самой — ни спереди, ни сзади, а такого мужика обротала!» В войну за него, пожалуй, не так боялась, как теперь. Глупая Клавка, и не сплюнула, когда завидовала, — еще сглазит. Одно только и дорого: знать, что он таиться не будет, исподтишка ничего не зробит. Прежде чем сделать, придет и скажет, выложит все начистоту. Может, от той прямоты углем вся почернеешь, но правда всегда желаннее обмана. Так что пока сам не признается, гони страхи прочь. Ни к чему умирать раньше времени.

2

Сонная одурь окутала степь. Слободские хатки, словно овцы, уткнулись головами в тень деревьев, прикрыв окна-глаза ставнями, застыли в дремотном покое. Все живое спряталось от беспощадно прямых лучей солнца, замерло в ожидании спасительной вечерней прохлады. Обычные в это время восточные ветры, словно обессилев от жары, тоже угомонились. В застойном воздухе слышится одуряющая горечь болиголовы и молочая да шафранная сладость яблок и груш. Пустынно вокруг и безлюдно, словно в вымершем пространстве.

Мотоцикл тарахтит вяло и приглушенно. Над Петровской дорогой встает стена пыли. В застывшем воздухе она висит неподвижно. Только по истечении времени редеет, светлеет, становится похожей на легкую утреннюю дымку.

— Юрко, куда ты меня везешь? — спросила притворно рассерженная Нина.

— До моря.

— Ага, бачь, який, до моря! Кто же будет за меня крутить веялку?

— Кто-нибудь найдется. Людей на току много.

— Ага, сказал! А если Ланковой кинется, скажет, куда Терновая запропастилась?

— Не скажет.

— Як так не скажет?

— А так и не скажет. Все бабы разбрелись по лесополосе, как стадо, поховались в холодочке, и никто их оттуда до пяти часов не выгонит.

— Дивись, який. Все рассчитал!

Нина сидит в коляске Балябиного мотоцикла, одной рукой придерживает платок, другой заправляет под него прядку выбившихся темных волос. Ее лицо закутано до глаз, рядом с белым фоном платка глаза кажутся особенно темными и большими. На чистом лбу ярко темнеют брови. У переносицы они густы и широковаты, к вискам сужаются, переходя в ниточки.

У Нины есть младшая сестра Нана. Они погодки, но выглядят близнецами — удивительно похожи и одинаковы во всем: рост, цвет глаз, прическа, голос, походка, одного материала и покроя платья. Школьные товарищи и подруги их часто путают. Зато Юрко Баляба подходит всегда безошибочно к Нине. Говорят, любовь слепа. Но нет, в этом она ой как зряча! Высокий, на две головы выше Нины, он подкрадывается сзади и, положив ладонь на ее плечо, спрашивает:

— Как поживают октябрята?

Сестер Терновых он называет «октябрятами»: они ведь моложе его — одна на класс, другая на целых два класса. Нина вздрагивает, притворно обижается:

— Фу, окаянный, напужал! Разве так шуткуют? — Тут же ее брови-клинушки живо взлетают вверх, глаза смеются. Она спрашивает: — Як ты нас не путаешь с Наной?

— Вы такие разные… — становясь задумчивым, отвечает Юрко. — Такие непохожие…

— Правда? — удивляется Нина обрадованно.

— И разговор, и усмешка… А как ты отбрасываешь волосы за ухо!.. Нет ничего похожего. Она всегда смутная, а ты вон какая — вся светишься.

— Правда? — розовея до мочек ушей, переспрашивает Нина. — А кажуть, мы похожи, как две капли.

Когда-то и Юрко Баляба так считал — как две капли. Но что-то вдруг произошло, что-то сталось такое — прозрел и уже не находил в сестрах ничего похожего: к одной его постоянно влекло, на другую смотрел равнодушно. Считал, между ними огромная разница, и удивлялся, как это люди не замечают такой очевидности. Родинка на шее Нины, размером не более булавочного укола, для него имела кто его знает какое славное значение. По ней, кажется, может различить Нину с любого расстояния.

— Нет, все-таки как узнаешь?

— Слышала про телепатию? — шутит Юрко.

— Фу, я справди пытаю! — обижается девушка.

— И я справди. Слышала?

— Краем уха.

— Ты всегда думаешь: хорошо бы, подошел ко мне вон тот высокий хлопец с тонкими длинными усами. Так?

— Перестань!..

— Я серьезно спрашиваю: так?

— Пускай так.

— Я ловлю эти импульсы и подхожу.

— Фу, скучный! — отмахивается Нина.

По виду сестры действительно похожи, но характерами весьма разные. Нина быстра, порывиста. От слез к смеху у нее короткая дорога. Нана замкнута, спокойна. Прежде чем сделать дело, основательно его обдумает. Нина может сказать в запальчивости:

— Гляди, Юрко, если спутаешь меня с Наной, я ей глаза кислотой выпеку, чтоб была заметнее, чтобы не ошибался!

Нана никому и никогда такого о сестре не скажет.

Они миновали Старую Петровку и, не доезжая до Новой, свернули по слабо накатанной дороге вправо. Покачавшись какое-то время на ухабах, достигли шляха, который, следуя вдоль берега Берды, выводит к морю. Шлях ровный, широкий. По нему снуют машины, вывозящие песок для строек. По ту сторону Берды, на правом ее берегу, расположен скотный баз. Подоенные, напившиеся из реки коровы, жмурясь от зноя, лениво перетирают зубами жвачку, обмахиваются хвостами. Ужаленные слепнем, в сердцах дрыгают ногой. Иные же, сорвавшись по-сумасшедшему с места, бегут к гирлу реки, где темной стеной поднимаются камыши. Круша и ломая заросли, чешут зудящие от укусов бока.

Мотоцикл катится ровно, без качки. В носу уже щекочет солоновато-йодистой волглостью, налетающей с моря. К запаху моря примешивается илисто-камышовый настой, которым потягивает от Берды. Пахнет разогретым песком, знойными солончаками. Издали, со стороны птицефермы, доносится кисловато-прелый утиный дух.

Для Юрка море всегда пахнет бычками. Этот запах вошел в него после первой поездки к морю.

…Вскоре после покупки отцом мотоцикла приехали вдвоем поутру в Новую Петровку, подрулили вон к той деревянной пристани, которая хорошо различима отсюда. Знакомый отцу рыбак, хромая на скрипучем протезе, вынес из сарая весла, указал лодку. Она лежала в ряд с другими на песке, перевернутая вверх днищем. Лодку поставили на киль, поволокли по хрустящим ракушкам в воду. Взяв снасти, погребли далеко на простор.

Бычков ловили закидушками. Наживкой служили малые песчаные рачки. Леска крепилась к короткому прутику, который втыкался в расщелину кромки борта и был чуток к подергиванию. Когда клев прекращался, отец ложился на спину, вытягиваясь вдоль банки, закидывал руки за голову, смотрел на тающие облака. Юрко приставал к нему с дотошными расспросами:

— Папка, а воевать страшно было?

— Страшно, сынок.

— А як страшно?..

Антон долго молчал, не отвечая сыну, — не мог найти короткого ответа. В памяти всплыл первый бой, шлюпка на рострах, в которой лежал после боя, не веря в то, что после такого огня остался жив.

— И тело немеет, и разум теряется.

— На яких пароходах плавал?

— На кораблях… — поправлял отец.

— Нехай на кораблях! А на яких?

— На эскадренном миноносце.

— И только?

— На торпедных катерах.

— Тебя топили? — Сын впивался в отца темнеющими от испуга глазами.

— Случалось.

— И как же ты?..

— Выплывал.

Юрко, кинув взгляд на море, удивлялся:

— У-ю-ю!.. Столько воды переплывал?!

Антон поводил плечами:

— Раз надо…

— А сколько ты фашистов убил?

— Не считал.

— Як так? — Юрко удивленно расширял глаза, поднимая густые темные брови чуть ли не до самого чубчика, прикрывающего лоб белым гребешком.

— Подорвешь корабль. Но сколько там погибло, сколько спаслось — разве проверишь?

— А раны у тебя есть?

— Рубцы остались.

— Покажи!

— Разве ты не видел?

— Покажи! — настаивал Юрко.

Антон снимал майку, переворачивался на живот. Увидя лиловые закраины глубокой когда-то раны, расположенной на правом боку, Юрко сперва торопел от боязни, затем, смелея, тянулся к давно зажившей ране, дотрагивался до нее пальцами. Антон чувствовал, как от легкого сыновьего прикосновения искристым холодом обдает все тело. Постепенно, казалось, пальцы сына теплели, и Антону становилось до слез щекотно от той теплоты…

Когда мотоцикл завяз в песке и остановился, обессиленный, Нина выскочила из коляски и, на ходу снимая кофту, переступив через юбку и оставшись в белом лифчике и темных трусах, кинулась в воду. Голова ее по-прежнему была закутана платком. Нина поплыла саженками. Широко и мощно вымахивая руками, удалялась от берега, держа направление на небольшое суденышко Петровского рыбколхоза — пустое суденышко, находящееся на якорной стоянке.

Юрко догнал ее у самого траулера. Тяжело дыша, спросил:

— Ты куда?

— В Турцию! — хохоча и брызгая ему в лицо, ответила Нина.

— Сдурела девка!

— А что?

— Давай отдышимся.

— Я не уморилась.

— Хватайся за якорный канат!

— Была охота!

Нина перевернулась на спину, погребла в сторону кормы. Сперва ввалилась в шлюпку, стоявшую на бакштове (на буксире), затем по канату влезла на корму траулера.

— Давай подниму!

Прилегла грудью к невысокому фальшборту, низко опустив к воде правую руку. Когда волна качнула суденышко и накренила его на борт, Юрко поймал ее руку. Оттолкнувшись всем телом от воды, схватился свободной рукой за фальшборт. Отпустив руку Нины, подтянулся и, легко выжавшись, прыгнул на палубу.

Он стоял перед Ниной нескладный, костистый, чуть сутулый. По тонким, низко свисающим хвостикам его усов скатывались капли. Незагруженное судно едва покачивалось на некрупной зыби. Раскаленное зноем, оно пустило из пазов смоляные подтеки, густо источало пеньковый и рыбий запахи.

Нина, больно стукнув Юрка по голому плечу, метнулась на надстройку.

— Догоняй!

Юрко подался за ней. Легко настиг ее, притиснул спиной к рулевой рубке, отстранил взмокший платок, закрывавший лицо.

— Закуталась, турчанка!

Полные губы Нины дрогнули, изломились в какой-то виноватой улыбке. Юрко прижался к ней, ощутив под сырым прохладным лифчиком твердые груди, впился губами в лихорадочно-горячие солоноватые губы. Она с усилием отстранила его, жарко выдохнула в лицо:

— Пусти, сумасшедший… Так же задохнуться можно.

У Юрка́ пошли круги перед глазами.

Долго молчали, стыдясь охватившего их чувства. Первой заговорила Нина.

— Как ты надумал меня украсть? — вернулась она к первоначальному разговору, но теперь уже без обиды, пускай и притворной, а с явным одобрением в голосе. — Как решился?

— Решился!..

— И не боишься, что люди скажут?

— Что я, замужнюю украл? Свою взял.

— Свою?

— А то нет?

— Богато воды утечет, пока твоей стану.

— Разве не моя?

— Пока нет.

— Чья же ты?

— Отца-матери дочка.

— Я думаю с тобою пожениться…

— Усы не выросли!

— Вот они! — Юрко погладил и одну и другую усину.

— Чересчур тонкие.

— Ничего, разрастутся…

— И время не приспело.

— Як не приспело?

— Школу не кончила.

— Я подожду.

— Тебе осенью на службу.

— Ты подождешь.

— Так и будем в жданки играть: то ты меня, то я тебя?

— Что ж робить?

— Не знаю. Побачимо…

Не сговариваясь, пошли на корму, отодвинув навал пеньковых тросов, улеглись загорать у лебедки. Горячая деревянная палуба была пропитана перекисшим, застарелым рыбьим запахом. На стенке фальшборта, на стойках лебедки поблескивала мелкими серебристыми монетками чешуя. Юрко лег на спину, раскинул руки, зажмурил глаза. Нина, приподнявшись на локтях, не отрываясь глядела в его лицо. На длинных ресницах сомкнутых глаз заметила крохотные, вспыхивающие под солнцем капельки-искры. Ресницы темные, как брови, усищи тоже темные, с рыжеватинкой. А вот чуб — ярко-белый, явно чужой.

— Юр!

— Га?

— Чудной ты какой-то.

— Посмейся.

— Правду кажу, чудной.

— Чем же?

— Не пойму, ты чернявый или белявый?

— Метис.

— Что значит метис?

— Вроде Лазурки.

— При чем тут Лазурка?

— Кожа черная, как у арапа, чуб рыжий. — Юрко отвечал, не открывая глаз, только веками подрагивал. На тощих скулах просвечивал темноватый румянец.

— Юр!

— Га?

— Знаешь, який у тебя чуб?

— Який?

— Ячневый! — Нина захохотала придушенным смехом, добавила: — Тебя коровы сжуют!

— Коров я не боюсь.

— А кого боишься?

— Девчат боюсь.

— Так я и поверила!

— Боюсь.

— Неправда. Ходишь перед ними, задрав голову, как верблюд перед овцами.

— Это я с перепугу… Знаешь, у каждого есть своя форма самозащиты, — слабо усмехнулся Юрко, еще сильнее зажмуривая глаза.

Нина твердила свое:

— Они тебя боятся. Но каждая исподтишка гадает: вот бы взнуздать такого!

— Верно говоришь?

— Спроси любую!

— И не догадывался.

— Куда уж тебе догадаться! Ты ж с Лазурной всегда на подмостках, над всеми. Артист! Поешь, а людей и не бачишь.

— Зато тебя хорошо вижу.

— Покамест…

— Как так — покамест?

— Уйдешь на службу — и поминай как звали!

Юрко открыл глаза, приподнял голову. Он ослеп с непривычки, не различал Нининого лица в сплошном оранжевом свечении.

— Ты про что говоришь?

— Про то самое…

— Дуреха!..

Нащупал в солнечном половодье ее голову, закутанную успевшим высохнуть платком, попытался дотянуться до лица губами, но она поторопилась прилечь лицом ему на грудь, увернулась как будто, и в то же время ее жест не обидел его.

Умолкли на какое-то время. Обдавая Юрка щекотливым дыханием, Нина снова заговорила, и снова о том же:

— И Лазурку призывают?

Он глубоко вздохнул, шевельнув Нинину голову:

— Вместе идем.

— И служить вместе проситесь?

— Будем проситься, а как получится, кто его знает.

— Хорошо бы вас разлучили! — откровенно высказала свое желание Нина.

— Ты что? — удивился Юрко.

— Он такой, как его батько!

— Какой — такой?..

— Баламут!

— Откуда ты взяла?

— Уже не одна дивчина от него плачет.

— Так я же не дивчина, — Юрко попробовал перевести разговор в шутку.

— Он и тебя с толку собьет… По жинкам зачнет таскать.

— Не бойся.

— Я его знаю!..

Давно заметил, что Нина избегает Лазурки. Бывало, вечером, после кино, когда Юрко один подходил к сестрам Терновым и предлагал проводить их домой, они охотно соглашались. Живут далековато, в нижнем краю села, в так называемой Румынии, и Юрку с ними было почти по пути. Когда же рядом стоял Лазурка, сестры жались от неловкости, отнекивались, неожиданно убегали.

Тот край зовется «Румынией» потому, что первую хату там поставил Павленко Михайло, по прозвищу Румын. Он служил на броненосце «Потемкин». После ухода мятежного корабля в порт Констанцу был вместе с другими интернирован, долгое время жил в Румынии.

Когда-то давно ходил Юрко с пацанами в «Румынию» за сливами. Добрые там сливы родятся. И удобно их воровать: садки густые, загаты в зарослях, средь белого дня обчистишь дерево — никто не заметит.

Однажды подкараулил его хозяин, застукал, что называется, на горячем. А произошло все таким образом. Юрко шел впереди, за ним тянулась цепочка его дружков. И только он перемахнул через загату, как его тут же схватили за шиворот. Но он успел свистнуть. Пацанья ватага кинулась врассыпную, треща кустами. Хозяин и не подумал гнаться за остальными. Ему было достаточно того, что ватажок у него в руках. Пусть только попробует вырваться!

Юрко попросил ровным голосом:

— Не дуже давите, дядьку, а то у меня плечо вывихнуто — сильно болит, коли давят.

— Хитрый, бесур! Хочешь, шоб я попустил, а ты — шмыг через загату и мне с дулей оставаться.

Хозяина звали Терново́й Лука. Суховат, невысок ростом, неприметный такой мужичонка. Но посмотришь на него повнимательнее — запомнишь и уже не забудешь. У Луки Тернового нету правого глаза. На том месте, где ему стоило бы находиться, темнеет впадина. По временам Лука прикрывает пустой глаз повязкой из черного плиса — это когда он выходит на люди. Дома не носит повязки.

— Расскажи мне, бесур, чего сюда залез? — Лука Терновой часто употребляет слово «бесур» — отнюдь не ласкательного значения. Оно, видимо, от «бусурмана» происходит.

— Чего? — удивленно посмотрел ему в кривой глаз Юрко.

— Чего! — подтвердил кивком Терновой.

— Рази сами не знаете, чего?

— Я-то знаю, а вот ты скажи!

— За сливами!

— О!.. — Лука радостно хлопнул себя свободной рукой по бедру. — Молодец, что не сбрехав! А знаешь, что тебе будет?

— Ни, не знаю.

— Идем во двор! — Терновой с силой дернул Юрка за воротник, таща за собой. Юрко покривился от боли.

— Я ж вас просил, дядьку, не дергайте дуже, бо плечо недавно направил дед Ковбаса и сказав, шоб не дергали!

— Идем-идем, я тебя зараз подергаю лозиной! — подвел Юрка к самой хате, снял с кушетки, стоящей у стены, противни с запеченными в печи и выставленными на солнце сушиться грушами, густо облепленными настырной пчелой, скомандовал:

— Скидай штаны!

Юрко насупился по-взрослому, пробубнил себе под нос:

— Скидайте, коли вам надо…

— Дивись який!.. — протянул Лука Терновой. — Ты меня не боишься?

— Ни!

— Что так? — удивился Терновой; он поднял брови, шевельнув при этом веком вытекшего глаза.

— Мне папка сказал, чтоб я никого не боялся.

— Герой! — Лука растянул в улыбке запекшиеся губы. — А хто ж твой папка?

— Антон Баляба! — звучно выпалил Юрко.

— Охрима Тарасовича сын?

— Ага!

— Коммунар, значит? Так-так… — раздумчиво и, виделось, озадаченно протянул хозяин двора.

— Он матрос.

— Да знаю, знаю! — махнул рукой Терновой. — Чи я не знаю Антона? Дуже добре знаю. И матрос, и коммунар…

Перед его глазами всплыл тот далекий вечер, в который уже трудно поверить. По чистому ледку Берды звучно похрупывают коньки. Хлопцы, положив два лозовых прутика на порядочном расстоянии, стараются перепрыгнуть обозначенное место, взяв предварительно необходимый разгон. Все прыгали: и Антон Баляба, и Микола Солонский, и Гнат Дымарь, и Йосып-арап — все коммунские хлопцы. А Павло Шаповалов скликал своих до кучи, замышляя жестокую расправу. Когда Йосып с Антоном начали пускать «лисьи хвосты», то есть, набрав в рот керосина, пыхкать им на зажженную спичку, свистнул Павло диким свистом, от которого в ушах запершило, кинулся первым на коммунаров, вскинув над головой вербовую палку, словно кавалерийскую саблю. И Лука Терновой кинулся. Бил кого-то, с ног валил. Его тоже били, валили с ног. Антона он запомнил — первым на его пути оказался Антон. Но, видать по всему, Баляба его не заприметил. Сколько времени прошло с тех пор, сколько встречались в поле, в конторе колхоза, в лавке, просто на улице — не признаёт. Верно, не заметил, кто его первый секанул дубком по плечу.

Малое, казалось бы, событие, и в таком отдалении находится, а вот почему-то неловко о нем вспоминать. Война ведь прошла — не такая драка творилась, и в одном, русском, стане пребывали с Антоном. Казалось бы, кровью помирились — забыть бы про тот лед. Но нет, вспоминаются огненные всполохи, и чувствуешь себя вроде в чем-то виноватым, вроде бы ты не покаявшийся грешник. А почему, спрашивал себя. И всегда приходил к выводу: потому тебе муторно, что не в одном стане был с Антоном. С Павлом Шаповаловым водился. Верил тогда, что за Шаповаловыми сила, а не за коммунским народом…

— Так… значит, скидать штанцы не желаешь? — медленно проговорил Терновой, занятый совсем иной мыслью.

— Ни, — подтвердил Юрко.

— Молодчина! — похвалил потравщика хозяин. — Так и держись. — Подвел Юрка к сливовому дереву, что росло в палисаднике, натрусил бело-сахарных крупных слив, сказал: — Собирай, сынок!

Юрко не мог понять такой перемены. Стоял, озадаченно моргая ярко-синими очами.

— Собирай, собирай, страсть солодкие сливки!

Юрко и не подозревал, что за ним тогда следили две пары любопытных девчоночьих глаз. Они глядели из окна кухни, замирая в предчувствии жестокой расправы. Затем, перебежав в светлицу, наблюдали за тем, как Юрко набивает пазуху дорогими сливами, к которым отец редко когда дозволял касаться даже им, своим детям…

Однажды на танцплощадке, что расположена в парке, Юрко заприметил ее, выбрав одну из двух одинаковых, но для него очень разных сестер — Нину. Оставив микрофон, спрыгнул с эстрады на цементный настил площадки. Протянул к ней руки, и она пошла. Когда улеглось первое волнение, сказал ей, смешно шевельнув тонкими хвосточками усов, низко свисавшими по обеим сторонам рта:

— Меня зовут Юрием… А вас?

Девушка смешливо вскинула на него взгляд, ответила, обращаясь на «ты», как к старому знакомому.

— Я тебя знаю, — заявила просто и обычно. — Юрко Баляба! — излишне твердо, нарочито подчеркнула имя и фамилию. Что-то вспомнив, хихикнула, тотчас прижав рот к руке, легко покоящейся на плече партнера. Она помнила его с тех пор, с той его неудачной (а может, и наоборот) сливовой вылазки. Он ее тогда не знал, не видел, не мог видеть. Не за тем ходил…

…Сейчас, лежа на палубе рыболовецкой шхуны, глядя Юрку в лицо, Нина вспомнила белые сливы и то, как она тогда позавидовала ему, набившему сливами полную пазуху.

— Юрко Баляба, герой! — передразнила она того парнишку.

— Чего задираешься? — открыв глаза, спросил Юрко.

— Так, ничего…

Она встала, принялась оглаживать ладонями свое смуглое, напеченное солнцем ладное тело. Сняв платок, встряхнула коротко стриженными волосами, туго прижала их платком, завязав его теперь уже не на подбородке, а на шее.

Юрий сквозь полуоткрытые веки следил за Ниной. Его поразили тонкая длинная шея Нины — словно точеная, и округлость плеч…

Он поднялся рывком, привлек Нину к себе, стал целовать в шею, в плечи, ощущая губами податливую мягкость и теплоту кожи, ловя ее молочно-свежий, какой-то знакомо-неопределимый запах.

— Что с тобой? Глянь, сдурел хлопец! Перестань!.. — прерывисто дыша, начала обороняться Нина.

Он легко поднял ее на руки. Она запротестовала, понимая, что это уже не обычное озорство:

— Не треба! Шо ты робишь?..

Почужевшим от волнения голосом он стал успокаивать ее:

— Ничего… утихомирься. Дурного тебе не зроблю.

— Куда ты меня несешь?

— Посмотрим, шо в каюте. — Сказал, лишь бы что-то сказать.

Когда он спускался с ней по узкому трапу в жилую каюту, Нина хваталась за поручни, за выступы.

— Я не хочу!..

Он с силой притискивал ее к себе, обдавая шею знобящим дыханием, просил:

— Нина, люба моя, ничего поганого не будет!

Он положил ее в корытце судовой койки на жесткий пробковый матрац. Глаза ее, широко открытые от испуга, странно потемнели, губы подрагивали. Пытаясь унять дрожь, она прикусила их до боли. Юрко ощутил на ее губах слегка солоноватый привкус крови…

Лежали молча, отупевшие от изведанного чувства и, видимо, еще не постигая случившегося. Перевернувшись на живот, Нина обхватила голову руками, заголосила потерянно:

— Шо ты наробив, проклятый, шо наробив!.. Куда я теперь такая! Кому я теперь такая!..

Он прикрыл ее плечо ладонью, стал оправдываться, успокаивая:

— Я тебя не брошу.

Она рыдала долго и тяжело. Вдруг утихла. Сев на постели, поджав коленки к самому подбородку, равнодушным голосом заключила:

— Хотела быть счастливою, но бачь, шо вышло.

Слова ее показались ему обидными, несправедливыми. Но вместо горячих возражений, уговоров, утешений, вместо ласки и заверения в своей постоянной к ней привязанности он тоже тихо и холодно ответил:

— Разве это не счастье?..

Сидели молча, каждый думал о своем. Они словно отдалились, не понимали друг друга.

— Я надеялась, будет все не так.

— Ты моя, не чужая.

— Считала, ты не Лазурка…

— Я и есть сам собою, — неуверенно возразил Юрко.

— Лазурка, — решила больше для себя, нежели для него, Нина.

Встав с койки и неуверенно ступая по палубе, словно во время качки, опасливо расставив руки, пошла к трапу.

Он догнал ее, когда она уже перевешивалась через фальшборт. Поймал за плечи, повернул к себе, испугался ее вида.

— Ты шо, сдурела! — закричал не своим голосом. Ему показалось, что Нина решила утопиться.

Она слабо шевельнула поблекшими до пепельного цвета губами, сказала совсем не то, что он ждал:

— Я так хотела быть счастливою…

— Будешь, будешь! — поспешно заверил он.

— Нет… Уже не буду.

— Нина, зачем ты так?.. Хочешь, поженимся!

— Ни, зараз не хо́чу. — Отрицательно покачала головой, снова намерившись броситься в воду. Юрий предупредил:

— Только не дури, ладно?

— Покамест не буду.

Он поторопился нырнуть первым. Мигом выскочил на поверхность, следя за ее прыжком. Плыл с нею рядом, держась почти вплотную, пока не достигли берега.

3

Юрий Баляба прибежал на бригадный двор, запряг в арбу-тавричанку пару гнедых лошаденок, лихо покатил к своему подворью. Правил стоя, выбрав втугую вожжи, чуть расставив ноги, держался прямо, едва заметно покачиваясь. Со стороны могло показаться — летит по воздуху. Во двор въезжать не стал. Спрыгнув на землю, привязал вожжи к щаблю арбы, подался в сарай за вилами и граблями, шумнув на ходу отцу:

— Гайда, поехали, часу мало!

Антону нравилась сыновья озабоченность, отметил, щуря глаза в довольной усмешке:

— Поторапливайся не спеша, вот и успеем засветло обернуться.

Путь предстоял до дальнего ставка. Еще на прошлой неделе Антон выписал соломы, да все недосуг было перевезти. Сегодня выбрал время. Юрий охотно согласился ехать с ним. Нагрузить арбу в четыре руки — пара пустяков. Дорога до ставка накатана, погода стоит тихая, так что ветром арбу не раздергает.

Антон с удовлетворением погладил себя по груди, взял в сенях на лавке торбу с харчами и, закинув ее за плечи, пошел к воротам. Настигший его Юрий удивился:

— В Антарктиду собрался, что ли?

— Чего ты пытаешь?

— Харчей припас на год!

— А!.. Это в дороге не заважит. Знаешь селянское правило: уезжаешь на час — бери харч на неделю.

Юрий, качнув головой, подумал об отце: «Стареть, видимо, начал мой предок».

Выкатили за село, на бугор, шагом. После ветряков Юрий пустил лошадей трусцой. Шевельнув тонкими хвостиками усов, не оборачиваясь к отцу, лежащему на плоском дощатом днище арбы, заметил прерывистым от тряски голосом:

— Значит, ты опять колхозник?

— Выходит, так.

— С «Азовкабелем» полный расчет?

— Давно!..

— С Бердостроем тоже?

— Дежурные электрики да слесаря там теперь орудуют. Милицейский пост на плотине. И все. Больше никто там не нужен. Электронасосы, трубопроводы работают, гонят воду в город. Строителям там заниматься нечем.

— Как же ты согласился в артель вернуться?

— Будто не знаешь?

— Не знаю. — Юрий хлестнул вожжой правую лошадку. — Но, дохлая, тянет ногу, будто параличом разбита.

— Что ты ее все муштруешь? — отвлекся от своих мыслей Антон.

— Я тебя слушаю! — вернул его к прерванному разговору сын.

— Дело простое, как дважды два. Пригласил Кравец в новую колхозную контору. Посидели, потолковали. Он и говорит: «Бери, матрос, комплексную бригаду. Хватит тебе между селом и городом болтаться». Я сперва ни в какую. А он, ласковый черт, задел меня за живое. Говорит: «Вижу, маешься: Новоспасовку бросить жалко — врос в нее по уши, и в город ни за что не переедешь. Какая же перспектива?» Я подумал-подумал: действительно, надо решать — или туда, или сюда. «Но, — заявляю, — комплексная бригада — это же не шутка! Считай, целое предприятие». — «Правильно, — говорит, — соображаешь». — «Соображать, — отвечаю, — мало, надо знать». — «Трактор знаешь? — загибает одноруко палец. — Знаешь. Комбайн знаешь? — загибает второй. — Знаешь. Плуги, сеялки, культиваторы, навесные механизмы — само собой». — «Агротехника, — намекаю, — может подвести». — «Я и про это подумал. Поедешь на курсы в Запорожье, подучишься». Словом, обложил он меня со всех сторон, как бирюка флажками. Податься некуда.

— Согласился?

— А шо зробишь! Ты знаешь, о чем я в войну тосковал?

— Интересно!

— Чтобы в «летучке» по степи носиться.

— А я бы на лошадках. Чтобы крепким по́том пахло!..

— Э!.. — Антон досадливо махнул рукой, — Це мода теперь такая. Скулеж по уходящему называется… Неправду я говорю?

— Может, и правду, — неуверенно ответил Юрий. — Но, согласись, чересчур много железа вокруг. К чему-то живому хочется притронуться.

— Да, я тоже, часом, про це думаю, — признался Антон. — Только ж народ надо чем-то кормить. Посмотри, сколько городов поднялось, сколько людей народилось. Лошадки, каюсь, не выдержат такой гонки.

— А раньше выдерживали.

— Коли?

— Ну, раньше!..

— За царя Гороха, як было людей трохи, так?.. Каждый себе сеял, каждый себе постолы тачал. А ты теперь постолы не наденешь, требуешь востроносые мокасины, скажешь, нет?

— Нехай да…

— Значит, кому-то надо идти на фабрики и заводы. В слободе народу редеет: значит, треба больше тракторов-комбайнов. А их опять же в городе на заводе роблять, опять городу надо побольше рук. Коловращение замечаешь какое?..

— Мы эту диалектику проходили!

— Ее треба горбом почувствовать, а проходить мало! — теряя терпение, заключил Антон.

Юрий, стараясь смягчить отцову раздраженность, усмехнулся:

— Ох и любите вы, предки, нотации читать!

— Покинь это негодное слово! — вскипел отец окончательно. — Предки, предки!.. Просто затхлой пещерой несет!

Разговор расстроился недолго.

Прибыв к месту, взяли в руки вилы, стали тормошить слежавшиеся, еще не убранные в скирды валки. Юрий скинул цветную рубашку с короткими рукавами. Матово поблескивало его худое, сильно загорелое тело. Антон залюбовался парнем. Правда, к чувству гордости за проворство и ладность в работе сына примешивалось слегка горчащее чувство недовольства его чрезмерной худобой. В сердцах подумал: «Что за дети пошли — одне мослаки торчат. Дурная, видать, мода. Едят добре, обуты-одеты справно, а такие незграбные. Мы в их лета были помускулистее. Может, у них все в ум уходит?..» Прервав размышления, заметил Юрию:

— Сынок, сорочонку-то накинь, накинь. Не то устюками нажжешь плечи — чесаться будут.

Стреноженные кони, звучно пофыркивая, позвякивая уздечками, паслись в стороне. Юрий топтался на укладываемой в арбу соломе, Антон подавал ему снизу навильник за навильником, приговаривая словами детской считалочки, неизвестно как попавшей ему на язык:

— Солома, полова, дышло — гоп! — вышло… — На восклицание «гоп» он забрасывал навильник в необходимое по его расчетам место на арбе. На слове «вышло» выдергивал вилы и возвращался от арбы к валку. — Как там, Юрок? — интересовался он.

— Давай-подавай, дело покажет! — отвечал сын не раз слышанными от отца словами.

— Топчи крепче, чтоб не раструсить по степу.

— Топчу, уже ноги затерпли!

Когда Юрий погнал коней к ставку на водопой, Антон взял в руки грабли, обошел с ним арбу, причесал ее окончательно. Отойдя в сторонку, залюбовался:

— Комар носа не подточит!

На обратном пути они лежали рядом на высоко нагруженной соломой арбе. Лежали на животах, глядя вниз, на крупы лошадей. Антон краем глаза замечал на лице сына какую-то тревогу и озабоченность, но расспрашивать не торопился, считая, что сын, придет время, сам откроется. Юрий же никак не мог решиться на откровенность. Разговор предстоял не простой, о делах, как ему казалось, странных и необычных. Стыдился, не знал, с чего начать.

— Отец… — почему-то вместо привычного «папка» сын назвал его, пожалуй впервые, «отцом». Антону послышалось в таком обращении некоторое отчуждение. — Тебе когда в Запорожье?

— На учебу?

— Да.

— Провожу тебя на службу — и следом за тобой…

— Отец…

— Кажи, кажи, я слухаю, — поторопил его Антон, не совсем довольный таким обращением.

— По-мужски можно с тобой?

Антон от неожиданности повернулся к сыну всем корпусом, поднялся на левом локте.

— Попробуй.

Юрий пристально глядел на лошадей, от волнения перекладывая вожжи из руки в руку.

— Терновую Нину знаешь?

— Не чув такой.

— Две сестры похожие, Нина и Нана…

— Терновые?

— Ну да.

— Якого це Тернового: Тимофея чи Луки?

— Луки…

— Так це его дивчата?

— Его.

— Дивись. А я и не знал…

Юрию показалось, что отец нарочито затягивает расспросы, чтобы дать ему время освоиться. Он мысленно поблагодарил отца и охотно поддержал его велеречивость.

— Они живут в «Румынии». Садок у них, может, слышал, дуже добрый.

— Ага, ага, припоминаю трохи.

Сын помолчал. С замиранием сердца решился:

— Помоги ей…

— Як помоги?

— Ну, если что… — Щекам Юрия стало знойно, будто он сидел перед буйным костром.

У Антона от такой откровенности стеснило дыхание. Это было как-то неожиданно. Всегда считал сына зеленым пареньком, хлопчиком, а он, оказывается, уже мужчина. И заботы у него совсем взрослого человека.

— Женился бы, раз такой случай.

— Пока не складывается. Ей еще десятый кончать. — Юрий посмотрел на отца прямо, требовательно. Тот поспешил заверить:

— Непременно. Что ж я, не понимаю?.. — Про себя заметил: «Молодчина, открытый, совестливый парень. И не пустовей. Другой сделает дело — и в кусты. А этот озабочен…»

Антон перевернулся на спину, закрыл глаза, лежал молча, стараясь не расплескать доброе чувство, переполнившее его до краев.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Это случилось утром в последнее воскресенье августа. Почти не спавшая всю ночь из-за рано начавшихся схваток, Паня наконец не выдержала, начала всхлипывать, зовя мужа:

— Тоня, подойди. Ой, погано мне, тяжко!..

Антон, лежавший на полу, оторвал голову от подушки, вытер рот рукавом исподней рубашки.

— Чего ты?

— Режет вот тут. Что со мною?

— Видать, пора, — осевшим со сна голосом проговорил Антон.

— Не знаю… Еще ж недели не хватает до сроку.

— Может, не тем повечеряла?

— Я ж ничего не ела…

Антон подошел, наклонился над ней, потянулся было губами к ее лбу, чтобы проверить, нет ли у нее жару. Но Паня вдруг вскинулась, запротестовала:

— Уйди, уйди, христа ради!..

Дверь на кухню была приоткрыта. Оттуда послышался сухой, визгливый скрип деревянной кушетки, донесся спокойный, размеренный голос Охрима Тарасовича:

— Что ты стоишь над нею, як журавель? Тут дело такое, что гадать не приходится. Седлай свою железяку (имел в виду мотоцикл) и гайда в больницу: пришло время, значит, надо поторапливаться:

— Зараз, Паня, я минутой!..

Антон наспех одевался, не попадая в рукава сорочки, путаясь в брючинах штанов. Простоволосый, подался в сарай, выкатил мотоцикл, откинул кирзовый чехол коляски.

Зелень неба исподволь наливалась желтовато-розовым соком близкого восхода. Было похоже, будто вызревает яблоко белый налив. Лица обдавало ветром, впитавшим в себя прохладу ночи. Со двора неторопливо выплывали коровы, где-то в отдалении уже слышались призывные постреливания пастушьего батога. Кидались к кормушкам выпущенные из курников куры, крякали суетливые, тяжелые в ходу утки. Все просыпалось, потягивалось, зевая. Ранние дымки прямыми столбиками утекали в еще не заголубевшее небо. Прохладная, отяжелевшая от ночной росы пыль лениво поднималась над колеей и тут же падала.

Паня всю дорогу протестовала:

— Зачем ты меня везешь, что срамишь? Еще столько времени до сроку, а ты в больницу!..

— Гляди, припозднимся, что тогда! — мирно уговаривал ее Антон, которого все сильнее охватывало незнакомое ему беспокойство. Он ловил себя на мысли о том, что в прошлый раз, когда подходило Володькино время, все было значительно проще. Отчего же теперь столько суеты?

Когда Паню приняли и положили, ему вынесли ее одежду. И это тоже его вкрай взволновало. Недоброе предчувствие сжало сердце. Он даже подумал, усмехнувшись: «Старею, чи шо?» Он надеялся, что все произойдет не скоро, — так и сама Паня рассчитывала. А раз не скоро, то чего же заранее тревожиться. Еще есть время, все уляжется, наладится. Паня в надежном месте, за ней присмотрят, не допустят какой-либо случайности. Антон старался настроить себя на размеренный, неторопливый лад. Вернувшись домой, поснедав, взял топор, пошел к соседу Ивану Дудкину наточить лезвие на точиле. Пошел да и задержался с разными разговорами.

Тем часом прибежала на Балябин двор посыльная из чапаевской бригадной конторы, спросила Антона. Не дождавшись его, отозвала Охрима Тарасовича в сторону от хлопцев — его внуков и, шепелявя, сообщила:

— Тетка Параска разрешилась!.. Звонили из больницы…

Тут же намеревалась убежать прочь, но старый Баляба попридержал ее за рукав кофты.

— Подожди! Летит, як оглашенная. Расскажи толком, что и как?

— Разрешилась…

— Це я чув. Кого родила? Благополучно ли все обошлось?

— Откуда я знаю? Я не сиделка. Разрешилась, и усе… Пустить меня, диду, а то биля телехвона никого нема.

Охрим Тарасович передал весть Антону. Антон сбегал переулком вниз, до дядьки Михаила, попросил у него краснобоких яблок-фунтовок, которые сильно уважает Паня, сказал, обращаясь к сыновьям:

— Матросы, кто со мной?

Юрко замешкался, у него, видать, свои расчеты. Володька согласился идти с отцом в больницу, нисколько не раздумывая.

Паня родила девочку. Озадаченный Антон всю дорогу от больницы до центра слободы был занят мыслью, которая беспокоила его своей новизной и непривычностью: «Дивчинка!.. То все хлопцы — теперь дивчинка. И родилась на целую неделю раньше… Они, девчата, видать, все такие нетерпячие…» Обратился к сыну:

— Ладимир, чув, у тебя сестренка?

— Чув.

— Доволен?

— А мне что? Нехай!

Когда зашли в парк и уселись на скамейку отдохнуть, Антон снова обратился к сыну:

— Как назовем?

Володька, по-мужски упершись руками в колена, сидел, размышляя:

— Можно Нюркою, можно Полинкою…

Антон невольно посмотрел в сторону высокого постамента, с которого, словно прислушиваясь к их разговору и специально для этого расстегнув наушники шлема, глядела темно-бронзовая голова Полины Осипенко. Он поймал себя на мысли, что никогда не думал о Полине как о мертвой. Ему всегда казалось, что она находится где-то в далеком и длительном перелете, закончив который обязательно покажется в Новоспасовке. Он подумал о ее имени, примерил его к своей только что появившейся дочери и, поразмыслив, решил, что оно ей совершенно чужое и неподходящее. Когда-то простое и обычное, это имя с годами наполнилось огромным смыслом и от этого отяжелело, усложнилось, перешло в ряд высоких. После такого заключения Полина как человек для него тоже отодвинулась, почужела до незнакомости, постепенно превращаясь чуть ли не в каменную бабу.

Добрые вести (как, впрочем, и дурные) облетают слободу с мгновенной быстротою. Не прошло и часа, как Новоспасовка узнала, что у Балябы появился новый член семейства.

— С прибавлением, Антон Охримович!

— Добрая, говорят, примета, коли девчата родятся!

— Думаешь, войны не будет?

— А то будет?

— Народ говорит: не должно! А так кто его знает?

— Раз народ говорит, значит, не будет.

— Оно, конечно, так. Коли бы все правители народ скрашивали, про войну бы вовсе люди забыли!

— К тому идет дело. Во столько оружия наклепали, что и до краю света недалеко!

— Говорят, за рубежом бомбы теперь на спутниках можно носить. Поднял — и нехай летает до поры до времени. Когда приспичит, дал радиосигнал — и посыпались они на твою голову.

— Нехай лучше на твою!

— Не, це я к примеру…

— Вот балакучий народ: начали про одно, а теперь вон уже куда — чуть ли не до Америки доехали!

— Охримович, бери нас всех в кумовья да беги за горилкою, а то лавка на обед закроется.

Антон пожимал ответно руки, улыбаясь смущенно от неловкости своего положения, выслушивал поздравления.

— Идемте в ресторан, чи шо! — пригласил он всех мужчин, делая жест, вроде бы стараясь сгрести всех до кучи. — Пошли!

У автобусной остановки, рядом с ларьком «Газвода», голубел шатер «Мороженое».

— Ладимир, подойди сюда! — позвал сына. Обратился к продавщице, своей сверстнице, Моте Косой, Йосыповой присухе: — Моть, наскреби моему матросу порцию. Сколько стоит?

— По весу, — ответила Мотя, поправляя белую повязку на голове. Морщинистое ее лицо показалось Антону крайне постаревшим.

— Двадцать копеек хватит?

— Все пузо заморозит!

Мотя, положив вафельный коржик на форменный держатель, похожий на подсвечник, принялась скрести ложкой в баке, доставая мороженое и накладывая его пирамидкой на вафлю.

— Кажуть, у тебя дочка родилась?

— Крикунья…

— Третье дите?

— Ага, третье.

— Куда их столько робишь!.. — деланно ужаснулась.

— Нехай растут. На старости пригодятся.

— Долго жить рассчитываешь?

Антон улыбнулся, разводя руками:

— Теперь отступать некуда. Надо же их поить-кормить, выводить в люди. А ты что, помирать собираешься, чи шо?

— Я людина свободная… Меня ничто не держит. — Мотя с тоской в глазах посмотрела на Антона, горько поджала губы.

— Лишнее говоришь… — Потянулся через барьер, намереваясь взять Мотю за руку, но остановился в нерешительности, положил ладонь на перегородку. Затем обратился к сыну, передав ему мороженое: — Гуляй, я скоро. — Повернувшись к немалой толпе «кумовьев», пригласил: — Пошли, казаки!

Шумно и людно ввалились в зал, сдвинули столы. Пили «Столичную», закусывая фаршированным перцем, густо залитым бордовым томатом. При расчете у официантки не оказалось мелочи и она вместо сдачи принесла малый кулек конфет-подушечек.

— Добро! — кивнул Антон. — Володька пожует.

Нашел сына в парке, у могилы, где захоронены воины, погибшие при освобождении Новоспасовки. Много детей собралось в этом месте. Они плотно обступили могилу. А внутри образованного ими круга, у самых плит с высеченными именами солдат, медлительно расхаживала женщина вся в черном. По временам она опускалась на колени, трудно дыша, отвешивала низкие поклоны, крестилась истово. Антону бросилось в глаза то, как она, одетая в траур, резко выделялась на фоне белых плит, светлого пьедестала и крашенного белилами памятника-надгробья — коленопреклоненного воина, снявшего каску и державшего ее у изгиба левой руки.

Женщина, обойдя могилки-плиты, надолго припала к одной из них. Ее плечи подрагивали от тихого, умиротворенного плача. Антон знал эту женщину. Да и не только одному Антону она была известна. Старая мать-армянка, разыскавшая наконец могилу сына, ежегодно приезжала сюда, чтобы поклониться праху. Обычно она наведывалась в аккурат к девятому мая, ко Дню Победы, сейчас что-то сильно припозднилась, приехала только к концу лета. Оторвавшись от плиты, она взяла в руки свою темную матерчатую сумку, приблизилась к детям, стала оделять их поминальными гостинцами: пряниками, печеньем, орехами, фисташками на меду, маковинами. Подарок, которым Антон надеялся порадовать сына, показался ему теперь пресным, был не к месту. Антон сунул газетный кулек в карман пиджака, слепо уставился на приезжую армянку, которая неизвестно чем напомнила ему его мать Настасью Яковлевну. Что-то глухо ударило под сердце. Он машинально нащупал сыновью руку, сжал ее зачем-то крепче обычного, повел сына к выходу.

У керосиновой лавки, закрытой на обед, заметил двух стариков. Один из них сидел на ступеньках, упершись руками в колени, второй похаживал возле, о чем-то хлопоча. Подойдя поближе, узнал Якова Калистратовича, который озабоченно говорил своему соседу:

— Илько, а ну встань, я пошукаю под тобою! Он же только что был тут, и уже нема.

— Бесова забота! Дался тебе тот ордер… — Дед Илько назвал орден ордером. — Говорю, не бачив!

— Як не бачив? — оспаривал его ответ Яков Калистратович. — Ось, глянь, дырочка — тут был привинчен.

— И дырочки не бачу. Ничего не бачу и не хочу бачить!..

— Куда его лиха година закатила?..

Антон было остановился поздороваться, а то и перемолвиться со стариками. Но оставил свои намерения, угадывая, что им сейчас не до него.

Володька дернул отца за руку, напряженно глядя ему в лицо, спросил:

— Шо дедушка Яков постоянно шукае?

— Ищет загубленное.

— Шо загубил?

— Как тебе сказать? Мабуть, свою долю.

— Где же она?

— Закатилась куда-то, и нема.

— Найдет?.. — с надеждой спросил Володька, сжимая руку отца.

Антон отвернулся, чтобы не видеть пристально впившихся в него глаз сына, ослабил руку, неуверенно ответил:

— Навряд.

2

Дождь собирался долго. Еще с вечера обложило небо. На горизонте сухо посвечивали молнии. Они коротко сквозили в сплошных тучах. Временами вспыхивали, как раскуриваемые цигарки, по временам были похожи на падучую звезду. А то и просто не показывали себя, только угадывались по накоротко подсвечиваемому горизонту. Казалось, там, за далеким бугром, идет автоколонна. Покачиваясь на ухабах, машины издалека бросают свет выше бугра, творя белые сполохи.

Гроза безмолвствовала. Ни треска, ни рокота. Похоже, мир оглох. Потому во всем живом поселилась гнетущая тревога, боязнь чего-то непредвиденного, страшного, которое надвигается неотвратимо и может разразиться внезапно и жестоко.

Когда шальным порывом ветра качнуло тополь и он затрепетал листьями, издавая шум, похожий на лопотание дождя, Охрим Тарасович вздохнул облегченно, встал с кушетки, вышел в исподнем на порог. Но, постояв минуту с поднятым к небу лицом и не ощутив ни одной падающей капли, заключил разочарованно:

— Нема…

Он вслушивался в тихую темень, и ему показалось, что уши его заложило ватной глухотою. И только едва уловимый влажный дух, появившийся в загустелом воздухе, поддержал в нем надежду на неминуемость дождя.

Среди ночи, когда уже успел задремать, ему послышалось, будто кто-то тяжелый в кованых сапогах прошелся по гулкой жести. Он открыл глаза, увидел в проеме двери Антона. Тот стоял, словно привидение, освещаемый неверным фосфорическим светом беспрерывно сверкающих молний.

— Трубу закрыл? — спросил Охрим Тарасович.

— Ни.

— Закрой на всякий случай.

Антон подошел к печи, подняв руку до уровня подбородка, нашел печную задвижку, сунул ее с шумным шорохом до упора. Задвижка тупо стукнула.

— Тихо, хлопцев разбудишь, — предостерег старший Баляба. — Начался? — спросил о дожде.

— Сверкает, а толку никакого, — с досадливой насмешливостью ответил сын.

— Туда к аллаху!..

Охрим Тарасович встал, отстранив сына, вышел на подворье, походил босыми ногами по траве, заключил:

— Росы нема. Значит, что-то ожидается.

Утром Антон успел посуху съездить в больницу за Паней. Их накрыло уже у самых ворот, к крыльцу подкатили по скользкому. С необыкновенным проворством выбежавший им навстречу Охрим Тарасович взял на руки дитя, давая возможность невестке поскорее выбраться из мотоциклетной коляски.

— Упорол так упорол! Долго похвалялся, спасибо, хоть не обманул, — обрадованно заговорил он о дожде, бережно прижимая к себе молчаливо-спокойный сверток, покрытый белым пикейным одеялом. — Прилил вашу дорожку — це на счастье.

Уже в хате, переодев вымокшую кофту, Паня ответила свекру:

— Вашими бы устами мед пить.

— Примета точная. И не сомневайся!

— А где же хлопцы? — оглянулась вокруг.

— Подались на дневной сеанс.

— Аж у центр?..

— Не, до котовского клубу.

«Уважил брата, — подумала Паня о своем старшем сыне. И, вспомнив, что ему на днях надо собираться на службу, обомлела сердцем, ослабла. Незряче нащупала руками кровать, присела на нее, чувствуя, как все вокруг зашаталось, поплыло. — Растила-растила дитя — и на́ тебе, уходит. Какая его ждет удача, какая участь? Неужели нельзя так, чтобы дети оставались при матери?.. — Начала успокаивать себя: — Вон другим так и байдуже! Хотя бы Варьку Йосыпову взять. Она о своем Лазурке говорит: «Увезут басурмана — хоть вздохну свободно!» Видать, добрый головкою, что даже мать от него отказывается. — И еще Паня находила утешение: — Не я первая, не я последняя. Испокон веку так ведется: родишь, кохаешь, а затем отдаешь. И он уже вроде не твой, всехний. У каждого на него есть права, каждый его судит, каждый распоряжается. — Снова у нее начало холодеть под сердцем. — А того и не знают, что мать каждой кровинкой о нем печалится: она и страдает вместе с ним, и радуется, и умирает вместе… — Утерлась концом платка, махнула рукой. — А что тут зробишь, куда денешься? Да и чего загодя слезы лить? Не один он идет. Так оно повелось, что и дед его службу нес, и отец хлебнул вон сколько. Хорошо, хоть войны нема. Может, все и обойдется благополучно. — И, уже чувствуя, что приходит к ней успокоение, подумала: — А если бы не служба — все едино ушел бы: то ли на учебу, то ли на какую целину подался, не то семью бы завел, отделился, свою хату построил. Другая жизнь — другие заботы. Родители снова в стороне. — Паня вспомнила свою мать. Она, набожная, крестясь в святой угол, любила повторять: «Пресвятая богородица дева Мария отдала сына для людской пользы, сама не плакала и нам не велела». Паня запоздало, только теперь, возразила: — Да, но то ж икона, а тут по живому!..»

— Задремала, чи що? — окликнул ее свекор, начав ощущать, как в свертке завозилось, стало покряхтывать, проявлять беспокойство. — Должно, исты захотело, — пришел к заключению.

— Ой, шо ж я, дура мати, сижу, а про дитя и забыла. — Положив ребенка на левую руку, потянулась правой к пуговкам кофты.

Охрим Тарасович, гмыкнув в смущении, заявил о своем неотложном деле:

— Пойду бочки подставлю под трубы.

Но дальше кухни не ушел: Антон уже обо всем позаботился, даже стиральное корыто поставил под струйки, стекающие с крылечного навеса.

Дождь, начавшийся было порывами, выровнялся, шел спокойно и в то же время густо, крупно, не прерываясь, обещая быть затяжным.

Наружная дверь была открыта настежь. Антон и Охрим Тарасович увидели, как в плотной завесе оловянного дождя показались двое: Юрий и Володимир. Они шагали размеренно, неторопливо. Простоволосые, рубахи прилипли к телу, брюки закатаны выше колен. Оба по-детски довольны дождем, забредают в самые глубокие места схваченных пузырями потоков. Увлекшись, они прошли мимо двора, мимо каменной бабы. Антон хотел было их окликнуть, но Охрим Тарасович попридержал его за рукав:

— Нехай порадуются…

Из светлицы донесся короткий детский плач и вслед за ним тихий Панин голос:

— Спи, спи, мое полюшко. А-а-ах!.. Усни, коточек.

Охрим Тарасович внимательно поглядел на Антона, спросил, кивнув в сторону внутренней двери:

— Як же назвали?

— Полиной, — сердито обронил Антон. — Рассамовольничалась!

— Ага, доро́гой, выходит, поскандалили? А я гадаю, что-то он так долго закатывает в сарай свою тарахтелку и в хату не является? — усмехнулся в обвислые широкие усы Охрим Тарасович. — А что? Гожее имя. Возьми хотя бы соседку нашу, Полину, покойного Дениса дочку. Чем погана дивчина?

Антона удивило то, что отец, как и многие в слободе, упоминая Полину Осипенко, не добавляет «была», словно она до сих пор жива-здорова и стоит только кликнуть — мигом появится на подворье, потряхивая бедовой, коротко стриженной прической, готовая тебе во всем помочь.

Антон хорошо понимал, что его смущает. Конечно, не имя — он не против имени. И не общая громкая судьба имени его пугает, нет. Его угнетает мысль о гибели той, которая носила это имя. Его охватывает суеверный страх перед повторением не судьбы в целом, а именно только такого раннего конца. Потому, когда он мысленно называет свою дочь Полей, перед ним всплывает не лицо Полины Осипенко, а припоминается божевильная Марьяна — Мара, потерявшая дитя, подолгу сидящая подле каменной бабы, поверяя ей сокровенные тайны. И походит она, Мара, всем своим обликом — на Паню.

Охрим Тарасович догадывался, что угнетало сына. После долгого молчания проговорил, словно размышляя про себя:

— Не обязательно, чтоб усе повторялось, як у других. Нехай у нас будет по-нашему.

Антон слушал его, вроде бы понимая всю правоту его слов. Но перед глазами стояла та Поля, давняя. Она, потряхивая взмокшими под дождем волосами, предлагала ему черные ягоды дикого паслёна, держа их в подоле синей просторной юбки, просила, протягивая к нему на ладони пять круглых точеных камушков:

— Тоня, славный мой, давай в кремушки поиграем!..

Доля вторая

ПАКОВЫЙ ЛЕД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Юрий Баляба верил, что войны так и начинаются. Именно так, как это произошло сегодня на рассвете.

Плавучая база подводных лодок, «Лу́га», находясь в Атлантическом океане, лежала в дрейфе. В полночь, прикрытая плотной чернотой тропической ночи, она принимала подводный атомоход, который швартовался к ней. Было похоже, что «Луга» вовсе не матка подводных лодок, а судно-китобоец. Атомоход, стоящий у ее борта, высвеченный мощными прожекторами, темный, лоснящийся, выглядел загарпуненным китом. Над ним медленно проплывал тонкими прядями низкий туманец. Воздух был душным, почти горячим, и от этого он казался вязким и тяжелым.

Самолеты, замеченные локаторами «Луги», держались на значительной высоте и в большом отдалении в сторону африканского берега. Но через какое-то время они снова появились в квадрате, упав низко, распластанно пронеслись над палубой «Луги», обдавая пространство ревом и скрежетом, от которого щемило внутри. Дружно ударившие колокола громкого боя подняли людей мигом, разбросали по боевым постам. Маслянисто замурлыкали вращающие устройства ракетной установки, зенитных орудий, задвигались транспортеры, подающие снаряды из погребов. Самолеты закрыли темными крестами своих распластанных тел свежую прозелень рассветного неба.

Юрий Баляба опрометью кинулся в торпедный отсек, проверил, все ли на своих местах. Крышки выстреливающих аппаратов были пока намертво задраены, словно дверцы потушенных котлов. Юрий в свое время часто поглядывал на них и думал о том, что вместо торпеды в аппарате может оказаться и он, Юрий Баляба или любой торпедист его команды, потому что аппарат, может случиться, станет единственно возможным выходом на свободу из терпящей бедствие лодки. Не приведи бог, но на службе всякое бывает. Ощутишь на лице резиновую тесноту маски, своеобразный запах смеси, которую ты с силой засасываешь в неимоверно жадные легкие. Руки обожжет рубчатый манильский трос, который ты закрепишь по выходу из трубы за внешний бугель. Тонким стебельком прорастет этот трос из глубины вверх, через всю огромную толщу воды. И на конце его — покачивающийся на волнах ярко расцветшим оранжевым цветком сигнальный буек. Надо пробить своим телом толщу океана — то аспидно-черную, то угрожающе лиловую, то зеленовато-светлую, то заманчиво голубоватую по мере выхода. Всплывать придется медленно, спокойно, без суеты, не то лопнут кровеносные сосуды от перепада давления.

Самолеты исчезли так же внезапно, как и появились. И только потом, спустя некоторое время, когда уже над водой поднялось неяркое солнце и редкие туманцы, хлопьями ползающие над штилевой бескрайностью, окрасились в розовато-тусклый цвет, над «Лугой» завис огромный чужой вертолет. Он был похож на длинный железнодорожный вагон-рефрижератор, поддерживаемый в воздухе двумя разгонистыми горизонтальными винтами, которые от быстрого вращения казались прозрачными тарелками. Как вагон-рефрижератор, вертолет был окрашен в молочно-желтоватый цвет с резко очерченными задрайками входных дверок, с темными квадратами иллюминаторов. Как и вагон, он был на колесах, только с той разницей, что его колеса не упирались в металлически прочные, надежные рельсы, а попусту зависали в воздухе.

Вертолет опустился едва ли не до топовых огней «Луги», уже погашенных за ненадобностью, застыл над палубой. Из отдраенного выходного люка высунулась приветливо помахивающая рука. Повисев некоторое время, они сбросили на палубу бумажную упаковку с сигаретами и двумя бутылками виски. В упаковке находилась записка, выведенная крупными литерами по-русски. Юрий, заглядывая через плечо вахтенного офицера, который здесь же, на палубе, развернул записку, уловил в ней следующие слова: «Ребята, извините наших Боббов за разминку. Салют храбрым русским сейлорам!» Юрия удивило последнее слово — английское, начертанное на русский лад: «сейлорам», то есть морякам. Ему даже подумалось, что писавший второпях не успел найти слову равноценного перевода.

2

Командир соединения подводных атомоходов, капитан первого ранга Виктор Устинович Алышев тосковал от жары непомерно. В каюте, которую он занял на «Луге», перейдя сюда с лодки, установили два крупных вентилятора, они гоняли ветер, способный сметать бумаги со стола, колыхать пологи и занавеси, выбивать сигарету из рук. Но принести хотя бы малость прохлады были не в силах. Перелопаченный ими воздух казался еще более раскаленным и влажным и был похож на пар, вырывающийся из клапанов перегретого котла.

Небольшого роста, грузный мужчина с круглым густо-розовым лицом, с низким ежиком седых волос и щеточкой побеленных сединой усов, он не находил себе места. Похаживая по каюте, то и дело утирал потное лицо висящим на шее полотенцем. Присаживаясь к столу или ложась на кровать, устанавливал вентиляторы в свою сторону. Часто ходил в душ. А то и просто совал голову под кран умывальника.

Плавбаза «Луга», конечно, несколько устарела. На судах последнего выпуска в каютах поддерживается, как теперь говорят, необходимый микроклимат, и удобства там самые современные. Алышев сравнил прохладу своей каюты на атомоходе с духотой на плавбазе, пробубнил недовольно: «Позавидуешь, позавидуешь!..» Подумал о «Луге», что настоящий ее поход, видно, будет последним для нее дальним плаванием, пора старушке стоять у стенки на приколе.

Провокация чужих самолетов встряхнула командира соединения, заставила на время забыть о духоте и зное. Он мигом облачился в синюю легкую рубашку, надел синие шорты, такого же цвета простые носки (терпеть не мог синтетические), обул черные, тщательно начищенные мокасины. Вызвав офицера связи, составил с ним для передачи донесение.

Алышева больше всего беспокоило то, что думают сейчас матросы, не дрогнул ли кто, не предался ли панике и унынию?

Когда был сыгран сбор к подъему флага, когда экипаж лодки и личный состав плавающей базы «Луга» был выстроен на палубе, командир соединения Алышев и командир «Луги» капитан второго ранга Мищиков обошли строй. Они пытливо всматривались в лица, ища в них ответа на свои вопросы. Затем, поднявшись на мостик, обратились по трансляции ко всему личному составу. Усиленный репродукторами, металлически загудел над штилевым покоем голос Мищикова, в общем-то не зычный, не басовых способностей голос:

— Давят на психику рыцари холодной войны. Полагаю, напрасные старания. Конечно, им больше нравится, когда наш флот сидит в своих морях. Сами привыкли крейсировать по всем широтам, для других это считают непозволительным. Но испрашивать у них разрешения мы не собираемся. Наш флот достиг той степени развития, когда уже ни пространство, ни время для него не помеха. Все места ему доступны.

Алышев стоял рядом и, слушая Мищикова, недовольно морщился. Соглашаясь с сутью его речи, внутренне протестовал против ее цветистости: «рыцари холодной войны», «крейсировать по всем широтам», «степень развития»… «Разве нельзя проще? — мысленно спрашивал он. — Сказал же, помню, в войну маршал Ворошилов матросам морской бригады на опасном участке фронта под Ленинградом:

— Ребятки, чтоб все было на ять!

Поняли же его матросы, отбросили немцев от подступов к Кировскому заводу. Неужели сейчас, в настоящее время, язык должен быть более усложненным, более заковыристым? Понятно, автоматика-кибернетика налагают отпечаток, но нельзя так уж!..»

Алышев, не замечая своей недозволенной резкости, взял микрофон из рук капитана второго ранга.

— Матросы!.. — Поправился: — Товарищи!.. Задираются те, у кого нервишки пошаливают. А нам нечего пороть горячку. Глаз должен быть точен, рука спокойной. Ясно? Вот наша задача. Пусть летают… У нас, помнится, говорили: «Летала сорока по чужим дворам, да хвост потеряла!»

Виктор Устинович Алышев — человек своеобразный. В нем рядом уживаются и простой мужик, и высокообразованный офицер. Правды ради необходимо уточнить, что простота его иногда бывает напускной, наигранной. И философствовать временами старается по-мужицки, и придавать особое значение делам не столь уж значительным. Но все это у него без личного расчета, без своекорыстия. Душой мягок, открыт, что и подкупает многих.

Через какой-то час, уже находясь в каюте, Алышев пожалел, что мало сказал, не все высказал и не так, как хотелось бы. И опять же обвинил командира «Луги» Мищикова: «Ударился с ним в полемику, а дело упустил!» Надо было объяснить народу значение похода, напомнить о том, что за спиной у нас вся страна, что палуба корабля — частичка родной земли, оказавшейся в таком далеке.

Виктор Устинович, резко отдернув шелковисто-зеленый полог, занавешивавший кровать, лег на спину, но пролежал недолго.

— Ну, академик, погоди у меня!

Погрозив таким образом Мищикову, встал, приказал вестовому разыскать и прислать к нему старшину торпедистов Балябу.

Когда Юрий вошел, капитан первого ранга сидел на кровати и на уставное приветствие Балябы махнул рукой.

— Здравствуй, здравствуй, сынок! Садись вон туда, — показал на массивное кресло с ворсистой нейлоновой обивкой.

Юрий всегда удивлялся, почему командир соединения с глазу на глаз называет его сынком. Никогда и никого другого — только его, Юрия. Он, конечно, не знал о том, что Виктор Устинович Алышев когда-то, в пору своей матросской молодости, был дружен с его отцом, Антоном Охримовичем Балябой. Не знал, что учились они вместе в Объединенной школе Учебного отряда, попросту в «Объединенке», которая располагалась в бывшем дворце Меншикова. Не знал и того, как в войну пили они спирт при редких встречах на острове Сескар. Не знал, от какого ранения у Виктора Устиновича такой развалистый шрам на лбу, почему временами подергивается его левая щека.

— Ну как, не страшно?

Юрий вскочил.

— Что страшно?

— Сиди, сиди… Далеко, баю, уходим от дому.

Юрий замялся, заулыбался смущенно, повел плечами.

— Как сказать… В прошлом русские парусники дальше забирались. В Антарктиде новые земли открывали! — простодушно выпалил.

— Ох, молодчина, как ладно сказал! А я и не подумал об этом. Все больше свою Балтику вспоминаю. Верилось, просторней ее нет ничего на свете. Поход-то мой самый дальний знаешь куда состоялся?

— Нет, не знаю.

— В Англии побывал. Ходили получать немецкие да итальянские корабли, которые нам полагались по репарации. Вот и весь прежний свет.

— По возможностям.

— Точно заметил. Да, теперь иные, иные времена… Ну, а эти, как бишь их?.. Как они себя называют? — Алышев поднял руку, пощелкивая вопросительно пальцами.

Юрий догадался, о ком пытается вспомнить командир соединения.

— Бобби?..

— Во-во, бобы́, — нарочито исказил в имя нарицательное. — Задали вам переполоху?

— Честно сказать, холоду нагнали. Но ребята говорят: «Летала сорока по чужим дворам!..»

Алышев помолчал, трудно дыша от нахлынувшего чувства. Ничто бы не могло его обрадовать сейчас больше, чем признание Юрия Балябы. Выходит, матросы подхватили его слово, не на ветер брошено!

Он встал с кровати, прошелся, мягко утопая туфлями в глубоком цветастом ковре. Ему захотелось сделать и для Юрия и для его ребят что-то приятное, вроде чем-то отблагодарить их за отзывчивость.

— Ты рыбак, старшина?

— Как сказать…

— Хорошо бы поудить рыбку в океане, а?

— Не плохо бы.

— Что ж мешает?

— Вроде не за тем пришли…

Алышев остановился, удивленно посмотрел на Юрия маленькими в узких прорезях глазами.

— В отца пошел?

— Не знаю.

— Видать, строгий мужик твой батя, а?

— Всякий.

— Верно говоришь, — вспомнил Алышев своего друга Антона, чуть было не выдав себя. — Понятно… — протянул, снова похаживая по каюте. — А рыба тут диковинная, друзья рассказывали, ловили они карамбу, что ли? Скаженная, точно зверь, говорят. Так на тебя и бросается. Хищник, понял? Хотя, погоди, может, не здесь? Ну да, не в сих местах, подальше. — Виктор Устинович улыбнулся, о чем-то раздумывая. — Наверняка акула клюнет. Водится или не водится, как считаешь?

— Должна.

— Вот! Так почему же не попробовать?.. — спросил у Юрия, пристально глядя ему в лицо. — Самое время порыбалить. Кусок тухлятины на крюк — и в воду. Акула, она тоже, знаешь, деликатес. Суп из плавников пробовал? Я тебе скажу — вещь!

Алышев внимательно поглядел на Юрия, улыбнулся, и без того круглое розовое лицо его еще больше округлилось, заметил про себя: «И похож и не похож на Антона. Такой же костистый, как и отец, но, пожалуй, тоньше отца, выше ростом. Брови, брови — его, а волосы незнакомые: желтоватые, словно кудель».

Много раз порывался Виктор Алышев написать своему другу Антону письмо — не написал. Встретиться бы, размышлял, — одно дело, а писать — не то. Много раз подмывало поговорить с Юрием об отце — удержался. Решил, что не следует: такое открытие будет смущать парня, мешать службе.

Виктора Устиновича не удовлетворяла чрезмерная худоба Юрия, он даже злился: «И что они, современные парни, такие тощие? Гонит их в рост, а вот в объеме узковаты. Интересно, какими окажутся на излом?»

— Видно, едите плохо, ракшальские дети! — подумал вслух Виктор Устинович. Юрий это понял и не ответил на упрек, едва заметно улыбнулся, услышав излюбленное командирское выражение «ракшальские дети». Юрий не знал, что оно обозначает доподлинно. Иногда командир прибегал к нему, будучи сильно обрадован: «Ах, ракшальские дети, как славно цель-то накрыли!» Иногда замечал сокрушенно: «Кто же так подает концы, ракшальские дети!»

— Что молчишь! — остановился перед Юрием. — Есть надо исправно, говорю!

— Тропики…

— Заладили: тропики, тропики! Вот выловлю акулу, заставлю хлебать уху из хрящей!

В каюту постучали. Вошел дежурный офицер, доложил:

— «Двадцать третья» на подходе!

— Ракшальские дети! — с облегчением вырвалось у Алышева, который с тревогой ожидал лодку, задержавшуюся на задании. — Благополучно обошлось?

— Так точно!

— Ну, слава тебе!.. — оборвав фразу, добавил: — Выйду встречать лично. — Посмотрел на часы: — В котором?..

— В двадцать один ноль-ноль!

— Добро.

Когда дежурный офицер удалился, Алышев развел руками перед вскочившим Юрием Балябой: мол, сам видишь, не до рыбалки. Словами добавил:

— Акула за мной, лады?

Лодка подходила медленно и осторожно. По временам за ее высоким хвостом бурно взбивалась пена. Когда винты отрабатывали задний ход, шипучая перекипь воды вырывалась из-под брюха лодки. Казалось, кто-то могучий и сердитый пытается поднять лодку снизу. И вот, когда уже были поданы швартовы, «Двадцать третья» с великой бережностью начала притираться к правому борту «Луги». На носу и на корме приближающейся лодки стояли швартовые команды: по одному офицеру и по четыре матроса. Луч прожектора, как бы вынув их из темноты, высветил рельефно четко. На каждом из них поверх темно-синих роб ядовито-ярко светились оранжевые спасательные жилеты.

Дальний поход лодок, в котором случилось побывать Юрию Балябе, проходил на третьем году его службы.

А вначале было…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Снежногорск стоит в распадке невысоких каменистых сопок. Скорее даже в котловине, потому что закрыт сопками со всех сторон. Горная река преграждает путь к нему с юга. Она ошалело кидается с каменистого склона в низину, пенится, бурлит среди огромных красных камней, широко растекается по крутизне. Упав в нижнюю чашу, еще гневится некоторое время, ворчит холодно и недовольно, но затем успокаивается, плавно неся струи по заболоченной долине. Впадает она в море мелко и поспешно. Широкое ее гирло подходит к воде поклонисто. Оно усеяно гладко отточенными валунами. На отмелях поблескивают перламутровой белизной крупные раковины, пестреют разноцветьем морские петушки. На мшистых сугорьях скал, забредших в глубокую воду залива, густо разбросаны лиловые скорлупки колючих морских ежей да густо-коричневые шершавые пятиконечья морских звезд. Скорлупки ежей и звезд пусты. Содержимое их выклевано прожорливыми чайками, которые выхватывают добычу из воды, уносят ее на скалы и там вычищают до основания.

В южной стороне Снежногорска, вернее, на подступах к нему, через реку переброшен массивный бетонный мост. Он поставлен на речном пороге и подвергается настойчивым нападкам бурлящих потоков, особенно в пору таяния снегов.

Дорога, миновав панельные новостройки города, убегает к мосту и там, сделав поворот влево, падает вниз и снова карабкается вверх. Повороты, спуски, подъемы — пока не достигнет главной магистрали.

Город поражает тем, что у него нет пригородов. Он начинается не так, как старые материковые города, которые дают о себе знать еще на дальних подступах захламленностью, подсобными сооружениями, поселками, слободками, разбросанными в ярах жилыми массивами, которые почти повсеместно именуются Нахаловками. Здесь город и есть город в его чистом виде. Сразу же при въезде поднимаются пятиэтажные дома, построенные из плит и блоков, с электричеством, газом, центральным отоплением. В нижних этажах оборудованы продуктовые магазины, парикмахерские, книжные лавки. На центральной площади раскинулся стадион с футбольным полем без травяного покрова. С одной стороны поля, с западной, поднимается облицованный светлой плиткой Дом офицеров — массивное здание с просторным зрительным залом, удобными фойе. С южной стороны стадиона глыбится облицованное такой же плиткой крупное здание, в котором расположены спортивные комнаты и плавательный бассейн. Это — Дворец спорта. В отличие от старых городов Снежногорск не имеет ни церкви, ни гостиного ряда, ни распивочных заведений. Здесь ни базаров, ни гульбищ, ни драк, ни поножовщины, ни воровства. Оно и понятно. Шуметь здесь некому, потому что нет праздного люда. Все мужское население занято делом весьма сложным и важным — службой на флоте — и находится бо́льшую часть суток на кораблях, в хранилищах, ремонтных мастерских. Дети — в школах, садах, яслях. Ну, а женщины там, где им всего больше приличествует быть: несут вахту в поликлиниках, парикмахерских, магазинах, лавках, в тех же детских садах и яслях, в школах, а то и дома.

Город — это тоже часть флота, его необходимейшая деталь. Он, словно матка подводных лодок, обогревает их, кормит, поит, снаряжает в далекую дорогу, встречает по возвращении. Он живет флотом, дышит флотом, И нет у него иной заботы, нет иных интересов.

Снежногорск — офицерский город. В нем живут только они со своими семьями. Ну, может быть, еще мичманы да прапорщики. Матросы же, и старшины срочной службы располагаются на кораблях, в плавучих и береговых казармах. Если же кто из них успел жениться до службы, все равно он жену не привез, оставил там, далеко, на Большой земле, в надежде вернуться к ней после положенного срока.

И пенсионеров в городе нет. Ушедшие в запас покидают его, уезжая далеко на юг: то ли в Архангельск, то ли в Вологду, то ли в Ленинград, а порой и того южнее.

Юрий Баляба поначалу не мог определить, где какая сторона света. Дома он знал это по солнцу. Здесь же оно не показывалось месяцами. Какой-то муторный холодок заползал в душу оттого, что долгая ночь сменялась такой же долгой и темной ночью, с перерывом на зарю. Потому Юрий часто смотрел на полдень, туда, где угадывался свет, где, по его расчетам, томилось солнце — усталое, отяжелевшее до того, что не в силах было подняться над сопкой. Там, в той стороне, стоит мосток. Туда, в ту сторону, убегает дорога, чтобы влиться в основную магистраль. Туда убегали и мысли Юрия, тосковавшего по простору. Здесь, в каменистых сопках, он чувствовал себя угнетенно и подавленно. Все чужое, непонятное, странное. Голые камни сопок, карликовые березы, стволы и ветви которых закручены и перекручены ветрами, темные оползни лишаев. В низинах вместо привычного чернозема под ногами пузырится глина какого-то странно зеленого цвета. Пустынная картина, словно на иной планете находишься. Весь час непогода, весь час непостоянство. То вдруг очистится небо, густо-черное ночью, мутно-металлическое днем, утихнет мир, онемеет до оторопи; то вдруг дохнет Ледовитым океаном, ворвется в распадки сырой и тяжелый ветер со стороны губы, повеет сковывающим холодом, заволочет, закрутит свет снежным зарядом, бухнет на землю пропасть снега, порвет провода, повалит на крышах телевизионные антенны, положит на асфальт свежепосаженные деревца — и был таков. Стоят какое-то время на черной воде губы, словно белые айсберги, заснеженные подводные лодки, вспомогательные суда, плавучие казармы. Бугрятся над ними сопки, похожие на гигантских белых медведей.

И северное сияние не радует Юрия. Он ждал, что оно опустится на море со стороны полюса голубоватой нейлоновой занавесью, ждал каких-то причудливых его форм и оттенков. А оно появилось над головой в самом невзрачном виде: бледной длинной лентой, перекручивающейся, меняющей свои нечетко очерченные линии, напоминая порой бледного червя диковинного размера, медленно исчезающего на глазах.

И еще Юрия беспокоило то, что постоянно мерзла его стриженая, когда-то патлатая, голова, до онемения коченела верхняя губа, с которой начисто соскоблены утеплявшие ее в прошлом усы. Порой дело доходило до физической боли. Он ощущал, будто у него в этих местах снята кожа. Он жалел, что после окончания занятий в Учебном отряде не попал на теплое Черное море или на Тихий океан. Завидовал отцу, который служил на Балтике, увольнялся на берег в Питере, Риге, Таллине. Какой обжитой заманчиво-теплый свет!

После дневного концерта матросы густо высыпали на обширное крыльцо Дома офицеров. Разгоряченные и возбужденные, они туго затягивали ремни поверх шинелей, подвязывали тесемки черных шапок-ушанок. Под каблуками хромовых ботинок песчано похрумывал снег. По свободным от наледи местам цементного крыльца смачно позвякивали металлические подковки. Матросы толкались, переговаривались, закуривали суматошно, над их головами поднималось сплошное облако дыма, охотно подхватываемое и терзаемое колобродящим ветром.

Юрий оглянулся на стоящего ступенькой выше Владлена Курчавина, кивнул, показывая сигаретой на вершину отвесной сопки, где у обелиска, поднятого в честь погибших в Отечественную войну матросов-североморцев, кутался в тулуп боец с винтовкой в руках. По традиции у обелиска выставляли часовых по торжественным дням или знаменательным случаям. Сегодня в соседнее соединение приехали шефы с Саратовщины, потому и поставлен караул.

— Во служба! — усмехнулся Юрий.

Владлен охотно поддержал:

— Загорает старатель! — «Старатель» — излюбленное словцо Владлена Курчавина.

Мичманы, словно по уговору, выбежали на широкое бетонированное шоссе, простирающееся перед Домом офицеров, став на заученные расстояния друг от друга, выбросили левую руку в сторону:

— Экипаж «четверки»!..

— «Двадцать пятая»!..

— ПКЗ первого соединения!..

— Становись!

Густо сыпанули с крыльца на белые плиты проезжей части черные шинели. Минутная суматоха. И вот из хаоса и неразберихи мечущихся людей образованы геометрически четкие линии квадратов и прямоугольников. После перебивающих друг друга мичманских голосов послышались четко выделяющиеся в тишине постреливания на ветру кумачовых полотнищ на фронтоне Дома офицеров. Затем по невидимому знаку тронулись один за одним крытые брезентом трехосные «ЗИЛы», стоявшие у отвесной стены сопки.

— По машинам!

У вытянувшихся цепочкой грузовиков суетливо сломанные шеренги. По ступенькам короткого железного трапа, повисающего на заднем борту, проворно взлетают над бортом черные фигуры.

Юрий сидит на последней скамье последней машины. Он наблюдает за тем, как уменьшается, скрывается за выступом горы крохотная фигурка часового у обелиска, как сгущается над часовым морозный туман, поглощая его окончательно. Березки и кустарники, убегающие по сторонам, по мере отдаления от машины сходятся между собой все ближе, теснее. Сопки тоже сходятся, они наступают на заметно уменьшающийся Снежногорск, закрывают его своими каменными ладонями.

На развилке дорог, ведущих в ближнюю и дальнюю гавани, раскинуты штаб, казармы, мастерские, гаражи. Здания окрашены в желтые тона. Этот яркий цвет создает иллюзию тепла и уюта, которых здесь весьма недостает. Отсюда, с возвышенного места, по левую руку видна бухта. Сейчас — отлив. Он заметен не только по выступающим из воды темным от водорослей валунам. Опытный глаз угадывает его, взглянув на низко просевший плавающий пирс. Человек дальнозоркий сумеет разглядеть на противоположной от пристани отвесной скале деления с цифрами, обозначающими степень убытия.

Широкая проезжая часть, врытые в каменную гору склады и хранилища, добротные, в несколько этажей, постройки.

Вахтенный открыл тяжелые железные ворота, пропустил машины, недовольно бурча. Когда машины остановились и матросы высыпали на асфальт набережной, Юрий позвал Курчавина:

— Владька, держись борт о борт!

— Добро, старатель! Прилипчивый ты, вижу.

Юрий и в самом деле почему-то привязался к Курчавому (так он его называет) да еще к Назару Пазухе, который сегодня не ездил в город, потому что стоял на пирсе, у трапа, ведущего на лодку, — нес службу. Юрий мысленно представил себе худое Назарово лицо, которое еще больше худеет от напускной строгости. Друг ты ему или не друг, но Назар требовательность покажет. Обязательно спросит перед тем, как пустить на корабль:

— Помылся? — и, окинув тебя придирчивым глазом, перепроверит: — А спички оставил на пропускном?

Дело в том, что на лодку иначе и не попадешь, как только после пропускного пункта. Сперва ты должен подняться на второй этаж вон того здания, куда все поднимаются, и помыться в душе. После душа, в раздевалке, открой свой шкафчик и надевай не ту форму, в которой ездил в город, а специальную, для лодки предназначенную: куртка из темно-синего плотного материала и брюки. На нагрудном кармане куртки белилами напечатан номер твоей боевой части, поста и смены. На носах запасных сапог намалеван теми же белилами малый угольник — метка, чтобы не перепутать, в какой обуви надобно посуху ходить, в какой стучать по палубам атомной лодки. Приладив на голову пилотку, торопись на пропускной пост, где тебя проверят на облучение. При выходе из лодки все повторяется.

Назар Пазуха — служака. Он тебя обязательно переспросит. А Владька — нет, не придирается, когда стоит у трапа. Да и зачем эта строгость? Еще не было случая, чтобы кто на лодке хоть сколько-нибудь облучился. И не будет: реактор защищен надежно — какое тут облучение!

В самом деле, реактор упрятан, что называется, за семью печатями, запросто туда не попасть. Да и не враг же ты сам себе, что будешь к нему соваться.

На первых порах, проходя коридором мимо реакторного устройства, Юрий подбирался весь, холодея телом, даже кожу стягивало на затылке. Ему казалось, что все лучи, какие там есть, просвечивают его насквозь, разрушают ткани и кровь — потому-то он и холодел. Позже посмеивался над своей наивностью, называя себя «новоспасовским боягузом». Робость сменилась любопытством. Его все чаще тянуло заглянуть в специальный иллюминатор и через толстое защитное стекло посмотреть на внешнее верхнее устройство системы. Он замечал разветвления не то труб, не то шлангов, не то кабелей, напоминающих щупальца спрута. Его поражала стерильная чистота, царившая там, внутри.

Однажды он побывал в отсеке, откуда управляют реактором. Посторонним там делать нечего, но он попросился, и его впустили.

Сидя на вращающихся креслах, обтянутых искусственной кожей, офицеры проворачивали переключатели, нажимали кнопки на покатом, вставшем полукругом во все помещение столе и на вертикально поднимающемся над столом щите. Дрожали стрелки приборов, мигали горизонтальные линии, проползали белые червячки непонятных изображений. Временами точила зависть: «Вот бы где сидеть, дураку, а не возиться с торпедами!» Но зависть была недолговременной. Как только заходил в свое заведование, как только начинал работать с самонаводящимися торпедами, забывал про реакторщиков.

Но атомное устройство занимало его всерьез. Он поражался тому, что связка тепловыделяющих элементов, короче ТВЭЛов, подобно волшебным палочкам, способна водить корабль так неограниченно далеко, с такой скоростью и такое длительное время. Дизельные лодки рядом с атомными выглядят доисторическими, малыми, медленно ползающими существами. Само собой ушло опасение быть облученным, потому что знал: если наметится какое-нибудь отклонение, сработает система защиты.

Так всегда: робость нападает от незнания, а осмотришься, освоишься, поймешь — приходит спокойная уверенность. Каждый день он что-то открывал для себя, что-то познавал. Он менялся, становился другим, хотя и не замечал в себе никаких перемен. Вот если бы существовало такое электронное устройство, фиксирующее психологические изменения, наподобие аппарата, которым проверяют тебя при выходе из лодки, оно бы дало показания.

Юрий Баляба и Владлен Курчавин подошли к трапу, поеживаясь.

— Салют Пазухе! — козырнул Владлен.

— Проходь швыдче, не заважай другим!

— Суров старатель!

— А ты думав!..

Юрий тронул Назара Пазуху за плечо.

— Как житуха?

Назар помягчел.

— Чи ты не знаешь, як у Христа… Шо нам, абы не сквозило! — Он потрогал нарукавный знак «рцы», поправил кинжал штыка, висящий у пояса, в кожаном наштычнике. — Приезжал «дед» на своей «Волге», закрылись в каюте с Кедрачом. Разговорчик, видать, был — я тебе дам! — Назар принялся строить домыслы, зачем наведывался на лодку «дед» — командир соединения Алышев, — распекал ли он командира лодки Кедрачева-Митрофанова, капитана второго ранга, хвалил ли?

Разговор действительно был нелегким. Причиной ему послужил сегодняшний дневной концерт, на который только что ездил экипаж. Кедрачев-Митрофанов (между собой его попросту звали Кедрачом) был недоволен отлучкой личного состава в рабочее время. У него, что называется, полетел график занятий и тренировок.

— Где я возьму этот потерянный день? С кем буду отрабатывать аварийные положения?!

Алышев, распорядившийся везти людей на концерт, пытался успокоить его:

— Наверстаем, наверстаем… — Он понимал командира лодки, но такой случай… — В кои-то веки заглянули артисты! Сам был бы рад посмотреть их, да вызвали в штаб на совещание.

Пазуха продолжал рассказывать:

— Что у них там было, не знаю. «Дед» укатил вскорости. А командир все время ходил насупившись. Я своими ушами слышал, как он кинул старпому: «После ужина заставлю отрабатывать!.. Артисты!» Мабуть, вашей отлучкой недоволен.

Легкая досада ворохнулась в душе Юрия. Радость, пришедшая к нему во время поездки, начала сменяться раздражением. Чувствовал себя в чем-то виноватым, вроде взял что-то лишнее, недозволенное. «Странный человек, — подумал о командире, — то мягкий, все понимающий, матроса особенно не строжит, не допекает, то вдруг начинает болты затягивать. «После ужина заставлю!..» — вспомнилась угроза. — Хорош Кедрач! После ужина своя служба: разводы нарядов, вахт, караулов, личное время, а там и отход ко сну».

Юрий видел плавучую казарму (ПКЗ) — вон она, у соседнего пирса посвечивает иллюминаторами. Там его койка-корытце, приткнутая к переборке просторного кубрика с низким потолком, шумный зал столовой.

Он спустился в лодку. Не успев дойти до своего отсека, услышал, как щелкнуло в трансляторе и голос дежурного приказал:

— Начать малую приборку!

Кедрачев-Митрофанов был горяч и обидчив. Вчерашний разговор с Алышевым угнетал его самолюбие, подмывал на поступок резкий и безрассудный. Но что предпринять, чем доказать «деду» свою правоту, чем утешить себя? Был бы в море на учении или в дальнем походе — другое дело. Вывел бы, скажем, лодку из невозможной каменной ловушки или спас от неминуемого затопления… Да мало ли коварных неожиданностей подстерегает корабль в океане.

Кедрачев-Митрофанов расчесал густые, медного свечения вьющиеся волосы, задумчиво потер расческой переносицу, усеянную конопатинами, — они у него крупные, яркие, этакой невозможной россыпью запятнали все лицо вплоть до бакенбардов. Нос у него широковатый, с мясистой, мальчишеского задора загогулиной на конце. Рот — словно у Петрушки, большой. Улыбнется — уголки губ разъезжаются в полном смысле до ушей. Потому не любит улыбаться, держит лицо в строгости.

У Кедрачева-Митрофанова трое пацанов, о каждом из них говорят: вылитый Кедрач! Густые веснушки усеяли их лица, словно божьи коровки. Глаза у всех круглые, удивленные. Все трое — снежногорцы: здесь родились, бегали в детский сад, один за одним пошли в школу — погодки.

Вчера поздно вечером рассыльный по плавучей казарме пригласил командира лодки к телефону, звонила жена.

— Иваша, за что тебя?

— О чем ты?

— «Дед», сказывают, распекал…

— Откуда донеслось?

— Весь город знает.

— Ну, чертов телеграф!..

И в самом деле, существует на флоте весьма загадочное явление, именуемое женским телеграфом. Кедрачев вспомнил прошлогодний случай. Его вызвали в штаб флота. Командующий собственноручно передал пакет, опечатанный пятью сургучными печатями, приказал:

— Выход назначен на шесть ноль-ноль. В заданной точке вскроете пакет. В нем все о дальнейшем плавании, день и час возвращения.

Когда лодка после многосуточного похода швартовалась у пирса, возле проходной уже гудела густая толпа: жены офицеров и мичманов пришли встречать своих законных супругов, они знали час и место возвращения. Можно было поразиться: откуда такие точные сведения? Кто им мог передать, ведь пакет был вскрыт в далеком квадрате? Совершенно загадочный телеграф!

Командир лодки домой не ездил, ночевал на ПКЗ. Утром, после поднятия флага, проворачивания механизмов, проверки оружия и других дел, раздалась команда:

— Начать работы и занятия по расписанию!

Кедрачев-Митрофанов легко сбежал по сходням на пирс, где строем по четыре застыл экипаж атомохода.

— Смирно! Равнение на середину!.. — Дежурный офицер подбежал к командиру, взял под козырек. — Личный состав построен!

После приветствия была подана команда «Вольно». Кедрачев-Митрофанов подозвал командиров боевых частей к себе. Приказал лейтенантам Толоконникову и Козодоеву вести личный состав на тренировки. Сам же с остальными офицерами отправился в учебные классы.

— Погружаться на глубину пятьдесят метров с дифферентом на нос!

— Есть погружаться на глубину…

Всех слегка качнуло.

Кедрачев-Митрофанов подавал команды. Офицеры находились в центральном отсеке, сидели на металлических вертящихся стульчиках, обтянутых кожей. Стульчики намертво прикреплены к палубе, поэтому сидящие на них люди держатся за рукоятки маховиков и других устройств, не ездят по скользкой, резко кренящейся, уходящей из-под ног палубе. Они проворно вращают маховики, наперебой докладывая командиру лодки о выполнении задачи, об устранении той или иной неполадки в собственном заведовании.

Капитан второго ранга Кедрачев-Митрофанов стоит у переборки, взявшись с некоторой небрежностью за белометаллический поручень, слегка расставив ноги для удобства. Он высок, строен, ладен. И, понимая это, слегка любуется собой. Но вид соблюдает строгий.

— Лодка держит глубину с дифферентом десять градусов на корму, — спокойно произнес Кедрачев-Митрофанов. Повысив голос, командует: — Вахтенный офицер, удифферентовать подводную лодку!

— Есть удифферентовать!

Тела офицеров сжимаются в тугой комок мускулов и нервов: сказывается психологическое напряжение. Мысль работает лихорадочно быстро, натренированные руки и механическая память вершат необходимое дело. Корабль, словно живой организм, откликается каждой клеточкой. Включаются помпы, создается перепад давления в магистралях, перекачивается вода из кормовой дифферентной цистерны в носовую. Вахтенный офицер напряженно следит за положением рулей.

— Боцман, горизонтальные рули в плоскость рамы!

— Есть горизонтальные… — Команда повторяется полностью. Сидящий на рулях боцман то и дело докладывает: — Дифферент пять градусов на корму… Три градуса… Два…

— Стоп перегонять!

Перекачивание воды из кормы в нос прекращается. Командир был доволен действиями вахтенного офицера. Дал новую вводную.

С силой качнуло вперед и вправо. У некоторых сидящих поползли ноги по палубе, ища упора. Кедрачев-Митрофанов и незанятые, свободно стоящие офицеры повисли на поручнях обеими руками. Командир лодки, словно утоляя душевную жажду, усложнял и усложнял задачи. Ревниво следя за стрелками секундомера, повторял команды, добиваясь их быстрейшего исполнения. И каждый раз при четком и безукоризненно чистом выравнивании, при выходе корабля из критического положения он, словно мстя кому-то, удовлетворенно приговаривал:

— Вот тебе!.. На тебе!.. Так тебе!..

Понятно, приговаривал не во всеуслышание, а про себя. И все по одному и тому же адресу: перед ним неизменно стоял «дед» — Виктор Устинович Алышев, «дед», которому нет и пятидесяти, седой, даже белый, с густым, жестким ежиком на голове, со щеточкой усов под носом, которые именуются американскими. Командира соединения кличут «дедом» оттого, что он едва ли не самый старый на атомном флоте — молодом флоте во всех отношениях: молодом и по технике, и по вооружению, и главное — людьми. Старикам здесь делать нечего. Заодно заметим, что образование здесь необходимо, как минимум, среднее. И еще добавим: корабли строятся с каждым поколением вместимее, просторнее, автоматика, электроника, кибернетика — сложные замысловатые штуковины — заменяют человека. Грустно, что народу требуется все меньше и меньше, но что поделаешь — век такой. Возможно, наступит час, когда атомными подводными кораблями человек научится управлять, как спутниками, с берега, на огромных расстояниях. Видятся просторные залы с пультами. Командиры лодок с экипажами юных офицеров, сидящих у пультов в тренировочных костюмах, проводят каждый свою лодку в заданных широтах…

Возможно, так будет. Но пока надо присутствовать на корабле лично, бывать с ним и подо льдами, и в тропических водах, дышать его пресным воздухом, не видя солнца, голубизны неба, синевы моря, уставая от замкнутости его стального цилиндра, испытывая на себе все его магнитно-силовые линии, кормясь его хлебом, что в целлофановых пакетах, воблой, запечатанной в высокие жестяные банки… Столько неудобств, столько невзгод! Но почему же все-таки стремится человек на подводный корабль, почему старается пройти неимоверной строгости отбор, только бы зачислили в подплав? Предложи Кедрачеву-Митрофанову и его составу светлый дворец с приборами вместо лодки — вряд ли согласится на такую замену.

Каждому времени — своя романтика.

Подана команда к всплытию. Было похоже, что всемогущий атлант, нянча лодку на ладонях, выносит ее на поверхность. Даже в висках, показалось, потрескивает от перепада давления.

Учение окончено. Офицеры медленно, устало покидали макет центрального отсека лодки, ступая на неподвижную палубу — пол учебного помещения. Кедрачев-Митрофанов кивнул оператору, сидящему в отдалении за перегородкой:

— На сегодня довольно.

— Добро! — ответил оператор, отключая питание.

2

Небольшого роста, крупноголовый, Максим Козодоев смотрит всегда исподлобья, набычась. Кажется, будто тонкая его шея устает держать крупную голову, потому гнется, клоня ее чуть набок и вперед. Лицо у Козодоева бледное, худощавое, лоб — высокий. Не лоб, а просто-таки чело. Кожа на челе натянута до глянцевого блеска — ни морщинки. Только у самого переносья вертикально встает глубокая канавка.

В детстве Максим не думал о море, его влекла авиация. В городском Дворце пионеров он мастерил модели летающих аппаратов, участвовал в соревнованиях, завоевывая хотя и не первые, но всегда почетные места.

Рано остался без отца, вернее, он его совсем не знал — отец ушел на службу еще до рождения Максима. Затем — война. И ни одного письма с тех пор, никаких известий. Мать работала на заводе, Максимка бегал в школу. Часто оставался без присмотра, без ухода. Жили не шибко, чаще всего сидели на картошке да на брюкве. И поселилась в лице Максимки какая-то вялость, которая со стороны могла показаться даже болезненностью. Но болеть он ничем таким, кроме кори, не болел. Правда, по зимам хлюпал носом, кашлял беспрестанно, временами трубно бухикал, пугая по ночам мать. Но приходила веселая ростепель, землю обдувало сухим горячим ветром, и от Максимкиных недугов не оставалось и следа.

По окончании десятого класса его вызвали в военкомат, предложили ехать в военное училище. Он выбрал морское инженерное. На лодку пришел в звании лейтенанта. Командиром группы управления реактором его назначили недавно. И совсем не за то, что в нем нашли особую военную лихость или заметное рвение к службе, нет. Он был просто въедливым в работе, настырным: без шума, без показной суеты докопается до сути, дойдет до всего, сделает дело и снова молчит. Словоохотливым бывал с одним только Юркой Балябой. Почему-то он его любил называть — Егорий. Так прабабушка Оляна когда-то называла Юрия. Сует Балябе книги о знаменательных случаях в науке, рассказывает об устройстве своего заведования — реактора. А то, бывало, посадит за столик в своей каюте и начинает разыгрывать с Юрием сцену, будто сидят они у приборов дистанционного управления и он подает Юрию команды. Юрий, высокий, костистый, чувствует себя в Козодоевом царстве неповоротливым, неловким. Теряется, докладывая о своих действиях невпопад. Бледное лицо Козодоева оживляется, высокий лоб розовеет, глянцево посвечивает натянутой кожей.

— Проще, Егорий, смелее!

— Да, смелее… А ну как что не так. Устройство все-таки атомное!

— «Атомное, атомное»!.. — передразнивает Козодоев. — Обыкновенный механизм. В будущем каждый сможет им управлять запросто. — Козодоев, угнув голову, улыбается маленьким ртом. У переносья глубится вертикальная канавка. — Сожалею, Егорий, честно тебе скажу.

— О чем вы, лейтенант?

— Зачем стал торпедистом? Ты бы мне вот как пришелся! — Помяв рукой малый свой подбородочек, он поднял указательный палец. — Ты бы у меня был богом!

Юрий взглянул на него непонимающе. Козодоев пояснил:

— Надо выбирать всегда главное. На лодке что́ является основой основ? Атомный двигатель! Он дает жизнь всему кораблю, так?

— Так, — смущенно подтвердил Юрий. Он и сам порой считал, что ошибся в выборе военной специальности. Козодоев его совсем сбил с толку. И он начал вроде бы оправдываться: — Отец служил на Балтике, на торпедных катерах. Показалось, что…

— Прошлый век!.. — Достав из шкафчика журнал с фантастически странными рисунками на обложке, подал Балябе. — Любопытные есть вещи.

Юрий вспомнил свой первый разговор с Козодоевым.

— Откуда вы родом, лейтенант?

— Из самого провинциального города на Руси — из Тамбова.

— Почему «самого»?

— Весьма удален от моря.

Баляба недоуменно вскинул по-отцовски темные брови, гадая, шутит лейтенант или говорит дело. Допытываться все же не стал, посчитал неудобным.

Матросов привели в просторное помещение, построили по два, заставили рассчитаться.

— Первые десять человек, выйти из строя!

Звучно шагнув вперед, приставив ногу, бойцы повернулись к строю лицом.

— Надеть защитные костюмы!

Они опрометью кинулись к шкафам, захлопали открываемые дверцы, тяжело и холодно зашуршали прорезиненные зеленые костюмы. Каждому помогал одеваться матрос, специально вызванный из строя. Когда костюмы были надеты и капюшоны на голове зажгутованы, офицер скомандовал:

— Включиться в аппараты ИДА! — Так называются дыхательные аппараты, внешне напоминающие противогазы. Проверив каждого, распорядился: — Начать тренировку!

Перед строем возвышалась площадка, огражденная перилами. На площадку вела боковая лестница, вроде как на антресоли. Две пятерки, одетые в защитные костюмы, поднялись на эти невысокие антресоли, остановились перед двумя вмурованными в стену огромными, похожими на паровые котлы, цилиндрами, изображающими корпуса подводных судов. Отдраив люк, матросы пятерки, в которую попали вместе Баляба, Пазуха и Курчавин, один за другим втянулись внутрь первого «котла».

Голос по трансляции дал вводную:

— Пробоина в районе шестьдесят пятого шпангоута по правому борту!

Оглушительно резкий звонок, мигание красного яркого плафона. Объявлена аварийная тревога. Центральный пост приказал заделать пробоину. Командир отделения кинулся к массивной трубке телефонного аппарата.

— Есть заделать пробоину!

Остальные четверо подхватили плахи, чурбаки, бревно. Попытались было наложить на пробоину брезентовый пластырь, но упорные струи отбрасывали брезент, сбивали с ног людей. Командир отделения, подхватив плаху, положил на нее сверху пластырь, поднялся во весь рост, целясь закрыть течь.

— Все вместе! — прогудел глухо через маску. Для верности призывно мотнул головой.

Матросы кинулись к пробоине. Юрий и Назар Пазуха подвели бревно, подперев им плаху, поднятую командиром. Владлен Курчавин и его напарник нашли бревну упор внизу, начали подбивать клин:

— Крепи, старатель! — прогудел через маску. — В шахте работал?

Слабый голос, приглушенный резиной, прохрипел ответно:

— Не-е-ет!

— То-то, вижу, не настоящий старатель!

Когда пробоина была заделана и из нее уже не хлестал свистящий поток, а только слабые струи разметывало веером, бойцы расслабленно всхрапнули клапанами масок, стоя по колено в воде. Командир отделения доложил в центральный пост:

— Заделана пробоина. В отсек принято две тонны воды.

По трансляции объявили:

— Течь устранялась четыре минуты.

Офицер подошел к месту «аварии», постучал по бревну, будто проверяя его на прочность, пнул ногой. Убедился: работа выполнена надежно, но времени затратили многовато. Поэтому недовольно заметил:

— Долго возились! Оценка три балла.

Назар Пазуха сожалеюще качнул головой:

— Бесова робота.

После отбоя тревоги ребята сорвали ненавистные маски. Потные, распаренные, переглядывались, будто в чем виноватые. Выбирались через люк на волю неохотно. Козодоев, встречая каждого взглядом из-под козырька фуражки, озабоченно повторял:

— Придется позаниматься!

В соседнем отсеке разыгрался буйный «пожар», оранжевое пламя обняло все пространство. Мечась в чадном дыму, люди направляли струю пены в самое логово огня. В застекленные иллюминаторы, находящиеся по обеим сторонам задраенного люка, было видно: какие-то огромные странные существа ходили в огне безбоязненно и нетронуто. Их костюмы по временам жирно лоснились, зеркалили. И сами они выглядели раскаленными, излучающими неслыханную жару. Пена клубилась, заполняя пространство. По мере ее наступления языки пламени укорачивались. В отсеке стало темно, как в потухающей печи. И вот — полная темнота и тишина. Показалось, будто сбивавшие пламя сами вдруг обуглились, перестали дышать.

Лейтенант Толоконников стоял внизу, у строя. Озабоченно пошевеливая выдававшейся вперед тяжелой нижней челюстью, он наблюдал, как готовятся к аварийным работам новые пятерки.

То ли надышался парами солярки, бьющей из форсунок, которые изображали пожар, то ли настудило голову холодными потоками из учебных пробоин, то ли вошло в него так глубоко и всерьез возбуждение от дневных тренировок — к вечеру Юрий почувствовал, что тело его колотит лихорадка. Мысли теряли обычную стройность и последовательность, скакали, обрываясь, губы странно пересыхали, в плечах ломило. Нечто подобное, помнил, он испытал в детстве.

Случилось это зимой. Задумал побегать по свежему ледоставу. А тут еще и пацанва подзадорила:

— Чи перескользнешь через всю речку, чи нет?

— Раз плюнуть!

— А ну-ну!

Он кинул на лед камень. Тот запрыгал, заскользил, оставляя на черном ледяном стеклении речки белые пятна ударов и синеватые ломаные линии трещин. Затем, словно в пропасть, сам бросился на лед, решив, что перескользнет по нему до противоположного берега. Лед угнулся мягко, запружинил и на самой середине разошелся широкой промоиной, упустив Юрку в студеную глубину.

Прабабка Оляна растирала его нашатырным спиртом, больно шибающим в нос, обкладывала овечьей шерстью, кутала в рядно, поднимала на печь. Юрий все время ощущал под ногами неверный лед — и это больше всего пугало. Дыхание останавливалось, тело чувствовалось деревянным, он падал в бездну медленно, без надежды на спасение…

Подобное творилось с ним и сейчас. Какое-то отвратительное подрагивание внутри, шум в ушах, зеленые кольца перед глазами. За ужином, помнит, жевал что-то сухое и сыпучее, точно свежее просо. Пил чай, от которого холодило в желудке. И теперь вот никак не мог согреться. Кутался в одеяло, подтягивал коленки к животу, тесно сжимал зубы, чтоб не застучали, не выдали слабости.

Уже в забытьи на него навалилось удушье. Тугой маской стиснуло виски, сдавило горло. Храпел, рвал маску в клочья, но она, словно живая, собиралась по кусочкам, стягивалась до места, душила пуще прежнего. А потом начал сужаться стальной корпус лодки. Юрий, боясь быть раздавленным, угибал голову, опускался на колени, ложился на металлические листы палубы, вытягиваясь во всю свою длину. Когда цилиндр лодки сузился до невозможных размеров, Юрий перестал надеяться на спасение, тут же пропала боязнь. И с мыслью «что будет, то будет» ослабил мышцы, потерял волю, отдался во власть воды и железа.

…Он крутит ручку триера под навесом полевого стана. Тарахтит крупное, точно горох, зерно в цилиндрических решетах, высыпаясь из брюха триера в ящик мелким, темным, словно порох, маковым семенем. Юрия это пугает, он считает, что ни к чему такая трата: зерно озимой пшеницы должно быть настоящим зерном, а не маковой росинкой. Крутя ручку триера, свободной рукой тянется к весьма отдаленному ящику, зачерпывает маковые порошинки, посылает их в рот. Мак горчит под языком, словно семя сурепки, вызывает тошноту в желудке. Но Юрий то и дело черпает его и сует в рот, черпает — и в рот, мысля при этом спокойно и здраво: «Знаю же, что не следует так делать, но делаю». Он замечает Нину: она то подходит к нему, то удаляется. На плече у нее мерка с зерном. Не снимая мерки с плеча, а только чуть наклонясь, Нина высыпает зерно в раструб триера, снова удаляется к вороху. Она чему-то улыбается, беззвучно шевелит губами. Обиднее всего Юрию то, что она не узнает его, даже не глядит в его сторону. Он кричит ей, сам не слыша своих слов: «Зачем переводишь хлеб на мак? К чему подобная забава?!» А она улыбается кому-то неизвестному, далекому, глядит невесть куда, светясь добротой и желанием. Он не сдержался в гневе, кинул вдогонку: «Не будет тебе удачи!» Она присела у вороха, зачерпнула меркой пшеницу. А когда подошла, начала высыпать ее в раструб триера — пшеница обратилась водою. Триер невыносимо потяжелел, точно не воду цедил сквозь решета, а дробил камни. И грохот, грохот вокруг, кремневый скрежет и пыль. Юрий налегает на ручку машины всем телом, но она едва подается. Он готов молить о помощи, но никого вокруг — степь пустынна, скорее, безжизненна: голые каменистые увалы, бугры, сопки. «Откуда здесь взялась пшеница, что за наваждение?» И столбы телеграфные, видит, шагают не по-степному — не вдоль шляха, не вкопаны в землю, а как в тундре — разбросаны по извечному бездорожью, комлями поставлены в невысокие бревенчатые срубы-короба, плотно наполненные каменной засыпью. Забывая о Нине, о триере, о хлебе он покидает стан. Небо над ним пугающе низкое, точно крыша полевого навеса. Он торопится туда, за белоголовые холмы, где угадывается море. Море здесь страшное, совсем не похожее на то, которое дома. Там оно ясное, простое. Отпрянуло на три стороны — и видна вся его бесконечность. Берег низкий, пологий, ровный, отсвечивает белым песочком. А здешнее лежит несвободно, тесно. Открывается не вдруг. Извивается между лиловых гор бесчисленными рукавами, губами, петляет подобно гадюке в кремниевых теснинах. Вода густо-лиловая, бесконечно глубокая, мертвяще холодная. Скорее, скорее туда, где пугающей темнотой навалилось небо на заснеженные синим снегом горбы сопок; скорее туда, где в отблескивающую черноту губы впаяны графитно-серые тела подводных лодок! Ноги заплетаются от усталости. И почему-то покалывает в правом колене. Какая-то жилка дергается под коленной чашечкой — ступать больно. Вывихнул, случилось, или растянул связку. Долго ли! Неосторожно ступил на неверную почву, усеянную мелким галечным сеевом — и хромай теперь всю дорогу. Далеко ли еще?.. За грядой открывается новая гряда. Небеса отодвигаются и отодвигаются. Кажется, шагать придется бесконечно. Но если махнуть на все рукой, оставить всякие заботы, путь станет простым и нисколько не утомительным. Одышка, обжигающая гортань, куда-то исчезает, глаза, слезившиеся от ветра, видят ясно и далеко, ноги, казавшиеся только что дубовыми колодами, словно бы оделись в сапоги-скороходы, шагают воистину семимильными шагами…

Юрий решил, что настоящее письмо будет последним. Он напишет его сейчас же, до побудки. Возьмет в руки пластиковую полочку, легко вынимающуюся из вещевого шкафчика. На полочку положит листок бумаги — его тоже достанет из тумбочки. Вынет шариковую ручку из пришивного внутреннего карманчика суконки. Полочку с листом бумаги пристроит на коленях и напишет лежа, не вставая с постели.

Но ворохнуться лень. Тело разбито намертво. Никакой воли. Только голова ясная, чистая. Бессонные глаза упираются взглядом в нависающую сверху койку, и снова становится несвободно. Приходит странная мысль: почему я здесь? Железо, камни, остудная вода — зачем? Ведь есть же солнце, мягкая трава, теплая пыль дороги. Почему нельзя быть там, где тебе привычно? Почему надо отправляться так далеко, куда даже солнце не заглядывает? Почему надо покидать тех, кто тебе мил, и видеться с людьми, которые так же, как и ты, заброшены сюда не своей волей? Зачем все это? Человек должен строить жизнь по своему желанию, свободно избирая и место, и занятие.

Рассудком он понимал всю несостоятельность подобных мечтаний, но с сердцем ничего поделать не мог. Оно воспротивилось рассудку.

Нет, он писать Нине больше не станет. Зачем унижаться? Он же ей все написал: и где он, и что он. Он же поклялся, что никогда ее не бросит. Если не захотела выходить за него до службы, пусть дождется хотя бы его отпуска. Он приедет и все уладит. Дождется ли?.. И он готов опять — в который раз — уверять ее в своем постоянстве. Ах, нюня, нюня! Тебе бы характер отца твоего, Антона, его гордую непреклонность. Зачем ты весь в мать пошел, палка огородная с мочалом на голове!

Нет, он больше ей не напишет…

Защемило, защемило в груди, обдало тело домашней теплотой. Он видит себя в передке пароконной брички, ликующе-гордо восседающим на челе зеркального, бесконечно дорогого шифоньера. Отец предупредил: «Осторожно, сынок!» Да что он, сам не понимает, какое богатство везет в дом! Он даже не сидит на нем, а так только, слегка прислонился. И дедушка Михайло, сосед, подвернулся кстати, есть перед кем похвастаться, с кем поделиться переполнившей тебя радостью. «Диду, а мы шкахву везем до новой хаты!» — «Шо таке?» — переспрашивает старый, весь напрягаясь, прикладывая ладонь к уху. «Зеркало, кажу, купили!» — «Доброй вам удачи, доброй удачи!» — ласково пророчит белоголовый старец.

Нет, он больше ей писать не станет…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Счастье мы узнаем лишь после — только тогда, когда оно успеет удалиться на значительное расстояние. Подсвеченное временем, словно низким предзакатным солнцем, оно рисуется нам объемным, реальным и необычайно прекрасным, только, увы, уже далеким, навсегда ушедшим. Сознавая, что это было действительно счастье, мы радуемся, что знали его в лицо, и в то же время грустим, затаив щемящую боль в сердце оттого, что оно повториться не может.

Нина вспоминает тот день.

…Треск мотоцикла. Одуревшая от жары мошкара больно бьет с ходу по щекам. Ее удары ощутимы даже сквозь платок, которым укутано лицо. Тогда, помнит она, ей докучали эти удары. Сейчас кажутся милым щекотливым прикосновением того, давно прошедшего часа. Ей сдается, она не тряслась по кочковатой дороге, а летела по воздуху, как во сне летают. Ее радость удваивалась тем, что он не просто вез ее к морю, договорившись заранее о такой прогулке. Нет, он неожиданно выкрал ее. В этом чудилось что-то недозволенное, запретное и потому ужасно заманчивое. Она ругала его, корила, в действительности ликуя оттого, что он рядом.

Впрочем, счастье приходило к ней еще раньше, еще тогда, когда он короткоштанным хлопчиком стоял перед ее отцом, гордо задирая белую головенку, бойко заявляя своему насильнику:

— Я — Юрко Баляба!

Помнит вкрай изумленное его лицо и густо падающие, отряхиваемые с веток белые сливы. Он пришел их воровать, а они сами теперь сыпятся к его ногам.

Пожалуй, для Нины белая слива и есть синоним счастья. Да, это она, белая слива, привела хлопчика на подворье; она заставила открыть так широко и восторженно его густо-синие глаза, она, белая слива, манила его с эстрады вниз на танцплощадку, к ней, к Нине; она заставила похитить ее, увезти далеко-далеко от людской толчеи. И дремотное покачивание рыболовецкого суденышка, и солнечная духота, обжигающая гортань… Тут все и оборвалось. Пришли разочарование, горькая обида, опалившая сердце, и сознание того, что все рушится, летит в пропасть. И запоздалый, бесполезный крик о помощи:

— Я так хотела быть счастливой!..

Сможет ли простить его? Нет, не сможет.

Она не вышла провожать Юрия, когда новобранцев сажали в открытые кузова машин. Она не пришла накануне в клуб, где было столько народу, столько света, музыки, где после напутственных речей давали концерт, устраивали танцы. Забилась в своем уголке, решив, что все пропало, жизнь ее прожита столь коротко и столь бесславно. Зачем он это сделал? Она так ему верила.

Все пишет теперь, все пишет…

Она тоже ему написала, только отправлять не собирается.

«Юрок, коханый, славный! Послухай, що скажу. Не обижайся на мене, але я твоею быть не можу. Знаю, ты совестливый хлопец, потому тебе неспокойно и ты пишешь так часто. Верю, что можешь одружиться со мною, верю, постараешься не бросать. Но все это не ради кохання, не добровольно, а ради совести, щоб не знать своей вины передо мною. Из жалости, понятно? А я так не хочу! Що случилось, то случилось. Нехай оно останется между нами. До этого никому нема дела. Я тебя не виню. Живи, служи удачливо. После школы собираюсь поехать в город. Даст бог, выучусь на учителку — большего и не надо. Буду крутиться возле детей в якомусь селе, может, в Андреевке, может, в Берестовом, чи то пошлют в Старую Петровку. А ты плавай, у тебя своя доля…

Юрок, несчастье мое, прощай! Напоследок хотелось так много сказать, але сказать ничего больше не можу…»

Нанка, сестренка младшая, заберется к Нине под одеяло, влипнет вся в Нину, выуживает, бесстыжая, секреты.

— Опять письмо получила?.. Счастливая!

— Куда уж больше!..

— Чего тебе еще надо?

— Чтоб все честно!

— А он?..

— Уходи отсюда, уходи!

Нанка начинает канючить:

— Нинок, славная, не гони, больше не буду!.. Что пишет?

— Оно мени байдуже.

— Злющая ты!

— А он як поступил!..

— Ради такого хлопца я пошла бы на все!

— Можешь идти, никто не держит.

— Эх, правду кажут, тянемся к тому, чего у нас нет, а завладеем — не бережем. Хорошо бы он тебе, дуре, больше не писал.

— И я говорю: хорошо бы.

— Возьму и сообщу Юрку: не верь ей, она тебя любит, ждет, страдает, только боится признаться. Напустила на себя гордость, Лолита Торрес, ходит обиженной. Вот не пиши ей больше — доразу вскинется.

— Неправда, неправда! — Нина упала ничком на постель, бьет подушку кулаками, мотает взлохмаченной головой, закашлялась, давясь пекучими слезами. — Неправда!.. Не нужен он мне такой, Лазурка, иным хотела видеть!.. — Она никак не может согласиться с тем, что произошло, считает себя опозоренной. Все получилось не так. Она хотела по-честному, как у людей. Когда бы все для них было ясно, судьбы их определились, они бы стали вполне взрослыми и независимыми, расписались бы по закону, поженились, — вот тогда бы… Зачем он разрушил ее задумки? Все свершилось не по ее воле, погано, преждевременно. От этого она страдает, доходит до негодования. «Обесчещенная, покрытка!.. Позор, ганьба!..»

Едва сдерживая слезы, Нана прижимает ее голову к себе, гладит по волосам, приговаривая:

— Он еще пожалеет, пожалеет…

2

Лука Терновой долго не мог решиться, идти ему или не идти к Балябам. Конечно, понимал, не его право вмешиваться в такие дела: и Юрко не дитя, и Нина не маленькая, слава богу, он по морям ходит, она десятый класс кончает. Ее мать в этом возрасте уже супружескую лямку тянула. Так что, получается, нянька тут ни к чему. Но и оставлять все на произвол судьбы негоже. Вроде бы следовало увидеться с Балябами, поговорить. Так, мол, и так. Мы к вам никаких упреков, а как вы к нам относитесь — скажите без утайки, разъясните, чтоб лишнего в голову не брали. Конечно, дети наши достигли возраста, и дело ихнее, как им быть на дальнейшее время, но все ж таки мы батьки и должны свою линию держать определенно.

Возможно, Лука и не решился бы на такой шаг, но его пугала перемена, происшедшая с дочерью. В прошлом открытая и ясная, она стала замкнутой и чужой. «Который же червяк ее точит? — гадал Терновой. — И до чего он ее доточит?» Подговаривал жинку, чтобы вызнала, какая у дочки докука, — мать все-таки. Но Нина и матери не открылась.

Между тем по всей «Румынии» только и слышно:

— Балябы — они хлопцы не промах!

— А шо таке?

— Чи вы не знаете?

— Ничогисенько не чув.

— Ну как же! Антонов сын, Юрко, спав, спав с Тернового дивчиною, а опосля покинул ее и, гай, в моряки подался.

— Вот бисова шкода! А я думал, он ничего хлопец.

— Э, кум, оставьте! Рази путная людина станет так робить? Мы раньше як жили? Щоб усе по закону! А теперь только и слышишь: то сошлись, то разошлись.

— Мо́лодежь, одним словом.

— Потому шо за душою ничего нема, одни проигрыватели.

— Як, як вы кажете?

— Проигрыватели… Нехай бы уж в городе, а то и в слободе от них спасения нету. Ходят, як попы, гривастые, усастые, бородастые. Штаны в нарочитых заплатах, сорочки в попугаях…

— И коробки на шлеях через плечо.

— Я ж кажу: проигрыватели!.. Не то что людя́м — собакам нема покою.

Он выбил на подворье синие шевиотовые брюки, натянул их, узковатые (слежались, что ли?), на себя, достал из сундука дорогие туфли с утиным носом итальянского покроя. Жинка не так давно — да к прошлогоднему маю — купила в городе. Раза два-три всего только и надевал. Еще, помнит Лука, добрая выручка тогда была на бердянском базаре: и картошку жинка возила, и соленые помидоры, и сушку. Оно ж весна, хочется чего-то такого, не пресного. А тут, вот они, кислые помидорчики — аж шипят в рассоле. Ох и хватали люди! А насупротив базару универмаг. Прошел слух, товару подкинули. Подалась жинка с бабами и достала чоловику обновку. Правда, в такой обужке по Новоспасовке особо не разгуляешься, здесь больше чоботы подходят, но на всякий особый момент — пускай лежат. Вот и наступил их час.

Достал Лука свою любимую рубаху — кремовую косоворотку. Гарусным пояском подпоясался так, чтобы китицы на правом боку висели. Пустой глаз прикрыл повязкой черного бархата. Голову покрыл серым полотняным картузом. Словом, как на торжественное собрание принарядился.

Время года раннее: еще бы снег валенками вминать, в крайнем случае жижу чоботами месить, а оно — теплынь, чистое тебе лето. Правда, ветерок с моря потягивает резкий, по плечам прохаживается знобко. Но беда не велика — накинул фуфайку на плечи и шагай смело на любой край слободы.

— Охриму Тарасовичу доброго здоровьичка!

Еще издали приветствует Терновой старшего Балябу, который в полушубке и в валенках стоит по ту сторону забора, держась обеими руками за штакетины.

— Спасибо, Лука. И ты не хворай. Заходь до двору.

— Хто его знает, — притворно замялся Терновой, делая вид, будто куда-то торопится и заходить к Балябам не вкладывается в его расчеты. — Вроде некогда.

— Э, некогда будет и умереть, если так швидко бегать.

— Заботы гоняют.

— Заходь!

— Чи все у вас добре в дому? Чи никто не занедужил?

— Бог милует!

— Славно, славно… А як поживает Антон Охримович? Параскева Герасимовна?

— Весна, Лука. Рази ж ты не знаешь, что в такой час зевать не приходится? Летают, як мухи, туда-сюда: с поля до конторы, из конторы на ферму, с фермы в мастерские — круговорот, иначе говоря. Антон же теперь, шутка ли, всей колхозной техникой заведует, на должности инженера сидит, — не без гордости заметил Охрим Тарасович. — Одних тракторов считать — не перечесть, а сеялки-веялки, триеры-лущильники, комбайны-плуги. Всему глаз надобен, хозяйский присмотр.

— Правда ваша, надо, чтоб голова была на плечах.

— Иначе нельзя!.. — подхватил тонковатым старческим голосом Баляба. — И Пане не сахар. Ферма на руках. А ну-ка, повертись, заведующая! И туда беги, и сюда скачи. Видел, яку машину поставили? Сырую траву скосил, суешь в бункер: она сама сушит, сама сечет, сама мелет. Подставляй мешки, получай зеленую муку! Не чудеса ли?

— Техника, ничего не скажешь… У нас в огородной бригаде тоже прибавилось механизмов.

Баляба перебил собеседника:

— Сажаете что-нибудь, чи рано?

— Топко… Пока все сидит в теплицах.

— У вас там, возле речки, — рай. А тут земля сухая, як порох. Пробовал до сырого докопаться — ни боже мой!

Лука слушает Охрима Тарасовича, а сам думает: «Вот незадача. Ни Антона, ни Пани. С кем о деле побалакать?» В руке почувствовал тяжесть литровой баночки, в которую жинка белых моченых слив наложила. Баночка завернута в газету, помещена в авоську. Гостинец, одним словом. Но вот кому его передать — загадка. Не станешь же старика ни с того ни с сего одаривать белыми сливами. К тому же заявлено, что спешишь, и сливы, каждому должно быть понятно, иному лицу предназначены. Носись теперь с ними! Говорил жинке: не надо. Куда там, пристала: возьми да возьми, без гостинца в гости не ходят.

Банка тяжелит руку.

Еще издали Терновой увидел Володьку Балябу, шагающего медлительной развалочкой. Картузик сидит на правом ухе, левая рука с портфелем перекинута через правое плечо. Всем своим видом говорит: свобода слаще всего!

Терновой обрадовался появлению Володьки. Кивнул в его сторону, сообщая Охриму Тарасовичу:

— Унучек на подходе!

— Туды к бесу! Я тебя и не ожидал. Чего так рано?

— Англичанка захворала, — небрежно бросил Володька, продавливаясь боком в калитку.

— Скажи ты!.. — восхищенно поднял свободную бровь (вторая передавлена повязкой) Лука Терновой. — Такие недокурки уже по-английскому балакают.

— Еще як балакают, — подхватил старый Баляба. — А задачки такие решают, что ни мать, которая десятилетку прошла, ни отец, который где токо не учился: и в школе, и на службе, и на курсах сколько раз побывал — ни в какую одолеть не могут. Глядят в тетрадку да очами лупают, а шо к чему — не понимают. Наука сильно шагнула! — многозначительно заключил Охрим Тарасович. — А они, чертенята, — поглядел на Володьку, — бачь, яки головасты — усе схватывают.

— У якому ж ты классе? — поинтересовался Лука Терновой.

— Пятый кончаю, — уже из-за забора нехотя ответил Володька.

— Молодчина… Ось подойди сюда! — Терновой вынул из авоськи литровую банку со сливами, освободил ее от газетки, перевесив руку через забор, подал банку хлопцу. — От це тебе гостинчик за успехи! Бери, бери… Белые сливы, моченые. Дуже смачные.

— Подойди, — подтолкнул дед внука, — чего упираешься, як бычок?

Когда Володька скрылся с банкой слив за дверью хаты, Лука, улыбнувшись, заметил:

— Валашковатый парнишка.

— Га? — недослышал Баляба.

— Увалень, говорю.

— Золота дытина… А сердцем жалостливый, не дай бог. Вылитая Паня.

— Юрко, кажись, побойчее…

— О, тот — герой. Североморец! На атомных лодках, пишет, скрозь бывает.

— Пишет? — с особой заинтересованностью переспросил Лука, наваливаясь грудью на заборчик.

— А як же! И про то, и про другое. Холода, каже, лютые. Снегу — завалы. А пшеница не растет. Север — тут спорить нечего. Крепость, говорит, ихняя стоит на самом берегу. Снежногорском называется. За ним дальше — уже ничего нема, пустая вода.

— Одна вода?

— Ага!.. Примерно, як у Новой Петровке. Це ж тоже крепость была когда-то казацкая. Рубеж. Дальше — одно море. Так и там… — Охрим Тарасович сокрушенно покачал головой. — Край земли. Это ж токо сказать! А ну-ка, послужи долгую службу — без зубов останешься. Хотя, пишет, усё есть, усё привозят. Посылок, мол, никаких не посылайте, фруктами снабжены, заявляет, вплоть до бананов.

— Забота!.. — протянул Терновой. — Правда ваша, служба у них тяжелая, но зато обеспечены, я вам скажу, як космонавты.

— Отборный народ…

— Домой скоро?

— Хо-хо!.. — протянул невесело Охрим Тарасович. — Что ты! Еще в отпуске не был, а ты его под демобилизацию подводишь. Следующим летом только на побывку ожидаем.

— Жениться там не собирается? — пошутил настороженно Терновой.

— Хлопец видный. Такому не трудно будет и одружиться.

— Ленты-позументы… — невесело поддержал собеседник.

— Само собой! По всей форме… — Вдруг, погасив оживление, Баляба сказал серьезно, ловя беспокойно бегающий серо-зеленый глаз Тернового: — О чем не слыхать, про то не знаем. Видно, нет.

— Да мне что? — начал оправдываться Лука. — Я только так, пытаю.

— Не пишет, — еще раз уточнил Баляба.

Поздно вечером, когда Антон явился домой и, сбросив с себя пыльную пропотевшую рубаху, умылся до пояса, надел чистую сорочку, сел к столу, заставленному обильной Паниной стряпней, Охрим Тарасович заметил:

— Шо, весна жару нагнала, некогда и поисты?

Антон отломил от паляницы увесистый шматок хлеба, откусил запеченную корочку, стал жевать с таким старанием, что резко выступали на скулах рубчики желваков.

— Нагонит. Особенно с нашими полеводами.

— А шо таке?

— Садовые головы!.. Виноградарство, помнишь, еще когда выделили в специальное отделение. Отвели за дальние ставки. Там и площади нарезали.

— Ну-ну?

— Старые плантации корчевать надо было, новые закладывать, так?

— Первое дело!

— И все удобнее робить с осени, когда и техника свободней, и руки не так заняты. Да и для лозы куда полезней.

— Малому известно.

— Не послушались… Теперь готовь им плантации! А у меня зерновые плачут. Баштаны на очереди. Свекла ждет, понимаешь, свекла!..

— Без кормовых нельзя…

— Что же я, разорву трактора на части и всех наделю: тебе половину и тебе трошки?

— То дело поганое! — знающе заключил старший Баляба.

— Чи возьми кукурузу. Зачем ее разбрасывать по всем углам? Там клин, там латка, там полоска… У вас карты посевных площадей, восемнадцать тысяч гектаров, так?

— Кажись, восемнадцать…

— Распланируйте их таким манером, чтобы я технику не гонял, не гробил на далеких перегонах. И чтоб не терял часу на дорогу.

— А они шо?

— Они утворили то, что один клин под совхозом — бывшую коммуну Ильича помнишь? — другой черт-те где, за Ольгином, третий под Николаевкой.

— А Кравец что?

— Кравец давит на меня: сожми технику в кулак, не разбрасывайся! Правильно указываешь, говорю, токо ты сперва зажми в кулак своих ученых агрономов. А то эти стратеги без колес нас оставят.

Паня, подсаживаясь к столу, успокаивающе улыбнулась.

— Довольно вам воевать, охолоньте чуточку. — Покосилась на Антона. — Опять за день крошки в рот не взял?

Антон смущенно повел плечами:

— Не довелось.

— Как малое дитя, — укорила. — Что ж, за тобой гоняться по степу с куском хлеба?

— Оставь.

— Оставила бы, да глядеть на тебя уже тошно: высох, как палка… А ты что насупился, ешь! — пристрожила Володьку.

Охрим Тарасович, поглаживая снизу усы, заметил с ухмылкой:

— Слив, видать, наелся, вот и неохота вечерять.

— Яких слив? — удивилась Паня.

— Белых. Як сахар. Правда, Валашок?

— Кислые…

— Шо за сливы? Откуда? — равнодушно жуя, спросил Антон.

— Приходил Лука Терновой, — начал пояснять старший Баляба.

— Вон что, понятно… — оживленно протянул Антон, вроде чему-то обрадовавшись.

— Чего он приходил? — Паня поглядывала то на свекра, то на мужа. — Яка докука его сюда приводила? — Ей было странно, что их посетил именно он, Лука, который всегда сторонился Балябиного рода.

Антону сделалось смешно.

— Навдогад буряков, чтоб дали капусты. Знаешь такую присказку?

— Поясни.

— Намекал.

— Про что?

— Наш Юрко дружил с его Ниной до службы. Лука, видать, беспокоится, чтобы дружба не лопнула.

— Породниться желает, одним словом, — бахнул напрямик догадливый и с годами все более словоохотливый Охрим Тарасович. — И слив белых принес, чтоб засмачить дело.

— Як же так: ни с того ни с сего?.. — даже растерялась Паня.

— А мы с тобой як? — с усмешкой покосился на нее Антон.

В постели она нашептывала на ухо мужу:

— Просто не знаю: рази ж ему можно сейчас думать про женитьбу? Еще служить ой-ой сколько. Да и определиться после службы не мешает. — У нее ворохнулось в сердце что-то вроде ревности: снова хотят похитить сына. То служба взяла, теперь чужие люди на него зарятся. Она толкнула мужа в бок, злясь на его безмятежное посапывание. — Антон!

— Га!

— Ну чего ты молчишь камнем?

— Спи, заботушко, тут мы с тобой ничего путного не придумаем. Дети решат без нас.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Темный колпак неба, опершийся на резко очерченные овалы сопок, теснота кораблей и людей создают впечатление, будто все происходит в закрытом помещении. Дневной свет продолговатых фонарей искажает привычные тона: снег выглядит синим, черные шинели — густо-лиловыми, темные покатые корпуса подводных судов — матово-белыми.

Строй поднимается на гору, поворачивает влево, мимо штаба, проходит к казармам. И там по двое, часть за частью, втягивается в помещение. На втором этаже, в жилом кубрике, который после кубрика плавучей казармы кажется высоким, просторным залом, экипаж сбрасывает с себя шинели и шапки, проходит в комнату боевой славы. Людей, до этого шумных и возбужденных, толкавшихся и солоно шутивших, охватывает торжественный холодок.

Комната увешана щитами, уставлена стендами. Здесь знамена лучших кораблей флота, отличившихся еще в Великую Отечественную войну. Штурвалы, рынды, секстаны… Кители, шинели, бескозырки, бушлаты… Ордена, медали, грамоты… Пистолеты, кортики, автоматы.

Юрий взял Курчавина за рукав, притянул к себе, показал на истлевший листок бумаги, положенный под стекло:

— Читай.

На листе расплывшимися крупными буквами было написано:

«Дорогая Катерина! Посылаю тебе письмо не в первый раз, но ответа не получаю. Может, хоть эта весточка дойдет до тебя, а возможно, и она тебя не застанет…»

Юрий знал судьбу старшины Федора Щербакова, читал о его подвиге в газете. Высадился старшина на резиновой шлюпке в тылу, а пришел в заданное место на подлодке с Рыбачьего. Лодка ждала его трое суток — так условились. И ушла. А он в этот час лежал со сломанной ногой: сорвался с обрыва. Патруль, который прочесывал побережье, взял его в плен, поскольку отбиться ему было нечем: все патроны в автомате кончились. Удалось бежать. Партизанил на Псковщине, по лесам. На Большую землю попал после ранения в грудь, рана была тяжелой. Лежал в госпитале в городе Кимры, что на Волге. По выздоровлении был отправлен в пехотную часть. Прошел много земель, стал командиром взвода автоматчиков. Письмо свое последнее закончил так:

«До Берлина совсем недалеко, простым глазом видать, потому как дымит чадно и по ночам полохтит заревом. Обнимай и целуй детишек, а вкупе и родных, кто живой остался. Твой супруг Федор Щербаков».

И карточка приложена к письму: малая фотография давних довоенных времен. Края обтрепаны. На пожелтевшем фоне тускло очерчено широкоскулое лицо, голова стрижена под нулевку. Гюйс и суконка топорщатся. Видимо, мало ношены. Глаза напряженные, старательно глядящие в объектив.

Юрий подумал: «Снимался салажонком. Может, еще будучи во флотском экипаже, а возможно, и в Учебном отряде. На лодку приходят уже не такими». Ниже фотографии подклеена узкая бумажная полоска, на которой машинописными литерами выбито: «Погиб при штурме Берлина». Юрию стало не по себе. Показалось, кожу на голове свела морозная судорога. Коротко отросшие волосы встопорщились. Он невольно потянулся к ним рукой.

Когда все уселись, когда утихла стукотня столов и стульев, поднялся заместитель командира лодки по политчасти капитан третьего ранга Находкин. Это он предложил перед каждым дальним походом проводить беседу с экипажем в комнате боевой славы и назвал эту беседу духовной зарядкой. Собственно, в некоторых иных базах это делается давно. А вот здесь, в Снежногорске, он начал первым.

Командир лодки Кедрачев-Митрофанов гордился своим замом, называя его в шутку: «Моя находка».

Григорий Арсентьевич Находкин — из Челябинска, или, как он говорит, из Челябы. Худой, низенького роста. И в фигуре, и в походке замечается нечто суетное. Смуглый лицом, волосы антрацитово-темного отлива, глаза карие, навыкате, и усы по-восточному узкие. Григорий Находкин любит выставляться:

— Мы, коренные уральцы, потомственные литейщики. Огонь и металл — наши боги. Им поклоняемся, ими живы.

Подергивая планочкой усов, станет уверять вас в том, что народный умелец восемнадцатого века, мастеровой Ефим Никонов, тоже уралец, земляк, стало быть. Он, Ефимка Никонов, построил первую в мире подводную лодку, нарекши ее удивительно точно и на редкость поэтично: «Потаенное судно». Сам царь Петр Первый был весьма заинтересован изобретением и лично присутствовал при его испытании.

То, что Никонов построил «потаенное судно», истинная правда. То, что чуткий на всякие новшества царь Петр детально знакомился с судном, тоже не выдумка. Об этом Юрий не раз толковал с лейтенантом Козодоевым. А вот относительно землячества Находкина с Ефимом Никоновым — тут следует еще проверить. Хотя, собственно, что такого? Хорошо ведь, когда человек гордится своим родом, своим краем. Пусть землячествует!

Григорий Арсентьевич ездил во флотский музей с магнитофоном, переписал на ленту речи героев-североморцев Лунина, Гаджиева, Колышкина. Перед запуском магнитофона он вмиг преображается. Стягивая на переносице, густые брови, хмурится, опускает глаза и начинает священнодействовать. Привычно отщелкивает запоры, открывает крышку, нажимает на белый клавиш. Торжественность Находкина, точно гипноз, передается матросам. Подавшись слегка вперед, они застывают немо, боясь пропустить что-либо из записанного. Пленка сухо шипит на пустых местах. И вот — голос. Простые, обыкновенные слова о долге, о боевой работе, о повседневной службе воспринимаются как заповедь. Время придало словам значительность. Кроме того, важно, кто говорит. Если бы Толоконников, допустим, Козодоев, ну, скажем, Находкин или даже сам Кедрач говорили, — одно дело. А то ведь Лунин, Иван Лунин, тот самый, который торпедировал «Тирпица»! Немецкий линкор «Тирпиц» наводил панику на многих. Было дело, эскорт английских военных кораблей бросил на произвол судьбы целый караван судов, шедших с грузом в наш северный порт, бросил потому, что не выдержал атак немецких подводных лодок, самолетов. А тут еще и сообщение: «Тирпиц»! Лунин вышел против линкора и, как говорят матросы, врезал. Вот и ловят теперь все каждое его слово, сиплый вздох, покашливание. Сбивчивость и нескладность речи, незаданность делают ее естественной и достоверной. Никакое назидание сравниться с ней не может.

Боевая рубка атомохода поднялась над корпусом, словно спинной плавник диковинной рыбы.

Юрий Баляба стоял у носовых кнехтов, через подошвы тяжелых яловых сапог ощущая, как вздрогнули электромоторы и по всему телу лодки пошла невидимая зыбь. Маслянисто-густая вода заколыхалась за бортами, запузырилась, отсвечивая радужно-пестрыми полосами солярки.

На мостике появился Кедрачев-Митрофанов, он показался Юрию не похожим на самого себя: голова плотно обтянута кожаной шапкой, плечи и грудь — меховой курткой. Весь темный, кожаный, обтекаемый, вроде из фантастического кино пришедший. По его знаку старпом приказал:

— Отдать швартовы!

Юрий начал торопливо снимать трос, наложенный на кнехты восьмеркой. Стальной швартов шуршал по брезенту рукавиц, грел руки. Поверх робы у Юрия надет ярко-оранжевый спасательный жилет: мало ли что, вдруг оскользнешься за борт. На то, что умеешь плавать, не надейся, здесь не Берда-речка и не Азовское парное морюшко. Эта вода охватит тело железной остудой — ни рукой, ни ногой не пошевельнешь.

Над сопками стоял полдень, напоминающий раннее утро. Его отсветы ложились на спокойную воду, и вода казалась теплее.

Береговой пост поднял сигналы: «Счастливого плавания!» Лодка двигалась в дальний угол губы — там был выход. Справа тянулся материк, вдающийся мысом в залив. Вдоль берега — причалы, плавучие пирсы, с обеих сторон которых стоят атомоходы, плавучие казармы, плавбазы, вспомогательные малые суда, катера. Вдали, на широкой равнине залива, как бы запирая залив, глыбился большой остров. Слева, в отдалении, у отвесной материковой стены, — краны, краны, краны. И плавучие, и береговые. При входе, уже за островом, — сужение, перекрытое бонным заграждением. Дежурный буксиришка, дымя старательно, открыл бонные ворота, пропуская лодку на вольную воду. У правого крайнего мыса стоял в дрейфе сторожевик.

Юрий Баляба и другие матросы, отдававшие швартовы, один за другим вошли в ограждение боевой рубки.

— Живей, живей! — поторапливал их старпом.

Замполит Находкин, стоявший рядом с командиром лодки на мостике, подмигнув, нестрогим голосом добавил:

— Не то слизнет волной за борт — останутся невесты вековухами!

Юрий подумал недобро: «Нашел чем баловаться». Перед глазами качнулось лицо Нины, закутанное платком. Нина всегда ему видится вот так, закрытая. Какие бы ни делал над собой усилия, никак воображением не может раскутать ненавистный плат, чтобы обнять взглядом ее лицо. Только темные щелочки глаз — и все. Он пожалел, что не написал ей. Когда теперь лодка вернется на базу?

Изнутри ограждение рубки окрашено алым суриком. Столбами возвышались стволы перископа и локатора. Тесно и ярко, как в рыбьих жабрах. Кто попроворнее, не поддаваясь ощущениям, обошли Юрия, шмыгнули вниз лодки по отвесному трапу. Находкин все заметил, что ему надо. Окликнул:

— Баляба!

— Га?

— Рубль на!.. Разве так отвечают?

— Есть! — поправился Юрий.

— Ну вот!.. — перешел на шутку. Повернувшись внутрь рубки всем корпусом, шурша кожей реглана, перегнулся вниз с мостика: — Знаешь, что значит «баляба»?

— Нет.

— Оно и видно… Рохля! Бодрей вертеться надо, а ты, будто разваренная картошка, вот-вот рассыплешься.

— Оставь, — взял его за локоть Кедрачев-Митрофанов. — Баляба, на пост!

— Есть, товарищ командир! — Юрий, приободренный такой выручкой, скользнул вниз по трапу, словно хорошо отполированный челнок.

— Что придираешься к парню? — выговорил замполиту командир.

— Не нравятся мне тюти! Заметил, как он стоял на швартовых? Не работу робил, а, что называется, озирал мир.

— Ну и?..

— К делу приставлен, а не к размышлениям…

— Эмоциональный юноша.

— Запорет что-либо, тогда взовьешься!

— Ты же замполит, к душе должен апеллировать. У Балябы она восприимчива.

— Я прежде всего материалист. Душа — несколько расплывчатое понятие, малоуловимое.

— К чему же тогда твоя «духовная зарядка»?

— Иносказание… — протянул Находкин. — Тут какой расчет? Сознанием воспринято — мышцам передано. Мышцы опять-таки творят материю. Куда ни кинь — мир осязаем, то бишь материален, — нарочито наигранно ответил Григорий Арсентьевич.

— Все у тебя удивительно просто. Если бы так на самом деле…

— Не мудрствуй всуе — жить станет легче.

— Да не легкости ищу! — махнул рукой Кедрачев-Митрофанов. — Как-нибудь поговорим… — Затем уже другим тоном: — Приготовиться к погружению! — И медленно спустился вниз.

Когда уже был в своей каюте, старпом доложил ему по трансляции:

— Осушены трюмы, вынесен мусор.

Привычно, не повышая голоса, Кедрачев-Митрофанов приказал:

— По местам стоять. Погружение. — И вышел в центральный пост, куда после осмотра отсеков поступают доклады. Выслушав их, повернулся к боцману, сидящему на рулях: — Погружение с дифферентом пять градусов на нос.

Выслушал боцмана, повторившего приказание, отдал распоряжение старшему помощнику, которого оставлял за себя в центральном посту, и снова вернулся в каюту.

Лодка набирала глубину. В такое время пройдись от носа до кормы — корабль покажется безлюдным. А ведь только что десятки пар ног стучали по сходням, перебегая с пирса на борт. Десятки пар рук полировали поручни отвесного трапа, ведущего из рубки внутрь корабля. И вдруг пустынно. Где же все, куда подевались? Тесные отсеки выглядели просторно — лишь приглушенный рокот турбин, мелкая зыбь по всему корпусу, шум вентиляторов. Упругость глубинной толщи воды, старание мощных винтов, напряжение которых отдается по всем переборкам.

Кажущаяся безлюдность не обманывала командира. Он прилег на койку. Закрыл глаза. Так ему удобнее, так виднее все его заведование, так легче мыслится. Воображением охватывал корабль, словно чудодейственным лучом просвечивал металлические переборки то в одном, то в другом месте, как бы воочию наблюдая за людьми. Вот торпедисты носового поста, протискиваясь между стеллажами с торпедами, проверяют крепления. В центральном отсеке, за офицерской каютой, находится рубка акустиков. Там несут вахту двое — Фишин и Понизовский. Они пристально следят за круглым экраном, по которому с быстротой секундной стрелки ходит разверстка — тонкий лучик. Если лучик наткнется на что-то и последует световой всплеск, они доложат в центральный пост: по такому-то пеленгу обнаружена цель. Включат динамик, прослушивая шумы…

Кедрачеву-Митрофанову показалось, что он уловил перебои в правой турбине. На самом деле, возможно, он и не слышит — интуиция подсказывает. Он мысленно перенесся в машинный, увидел в кресле, перед щитом с приборами, Буцаева — офицера БЧ-5. Буцаев мал ростом, толст, кругл, горбонос. Беспокойно блестят его крупные черные глаза, бегает взгляд по приборам. Кедрачев-Митрофанов уже готов вызывать машину: что, мол, у вас? Но тут же чутьем уловил выравнивание работы, синхронность двигателя — и успокоился.

А вот и святая святых — атомный реактор. Здесь тишина, как на необитаемой планете. Стерильно чисто и безжизненно. Но именно в этой-то мертвой тишине творится сила, способная гнать потаенное судно вперед с сумасшедшей скоростью.

Командир ищет мысленно своего замполита. Заглянул было в кают-компанию, где в навесных шкафчиках хранятся книги передвижной библиотеки. Их приносят на лодку с базы. Потрепанные обложки, вытертые добела корешки. Читаные-перечитанные томики. Библиотека бедна, книг мало. Кедрачев-Митрофанов даже злится на людей, от которых зависит пополнение корабельной библиотеки и которые зачастую не понимают, что именно подводникам необходимо как можно больше книг, именно во время похода необходимо. У тех людей такое представление, будто в море матрос прикипает к механизмам и ему нет времени открыть страницу, будто подводник ежесекундно борется со стихией, умирает от ужаса надвигающейся катастрофы. Когда, мол, там читать! Какие книги!.. А ему-то, подводнику, только и читать, что в походе. Отстоял положенное время вахты, поспал или просто отдохнул — и читай на здоровье. На берегу забот куда как много. Там суета и людность. А здесь лодка движется в намеченный квадрат, только и делов! Командир соединения Алышев, «дед», когда идет в море, всегда берет с собой целую связку книг. Накупает, накупает их исподволь в магазине Военторга и складывает до похода. В походе — начитывается всласть.

Но где же Находкин? В кают-компании двое, матросы. Склонились над столом. У одного в руках перо, у другого кисть. Значит, после ужина появится свежий «Боевой листок». Матросы будут толпиться около него. Ну-ка, кому сегодня попало, кого пропесочили? Офицеры — вне критики. Субординация. Пусть так, никто и не посягает. Но иногда хочется и офицеру взглянуть на себя со стороны. И вот нашелся художник с метким глазом — младший лейтенант, начал делать дружеские шаржи. Кедрачев-Митрофанов как-то увидел свою персону, даже расхохотался: здорово намалевано! Шаржист подметил слабость командира, его привычку: после погружения лодки, после ее выравнивания, после того, как всеми службами дело отлажено, растянуться на койке, закинув руки за голову, закрыть глаза, предаться размышлениям. Под рисунком подпись: «Лег на боевой курс!» Находкин определил это как ЧП, поднял бучу, хотел было призвать автора к порядку. Пришлось вмешаться, остановить размашистую руку замполита. Зачем, мол, так уж? Добрая усмешка — только и всего. Помнится, шепнул ему на ухо:

— Гриш, не будь святее папы римского.

Долго Находкин ходил обиженным.

Но где же он сейчас? Видно, в носовом, у торпедистов. Не иначе Балябу поучает.

2

Курносый Петька, чапаевский ординарец, закинул винтовку за плечо, поправил ремень, затянутый поверх старого кителя, оглянулся назад. И что-то щемяще-горячее обдало его сердце, стиснуло его больно, затруднило дыхание. Он глядит на нее затуманенными тоской, любовью и обидой глазами. Едва заметная прощающая усмешка горькой тенью проскользнула по лицу. И эта шапка-ушанка с ленточкой наискосок, и задравшийся клапан накладного кармана кителя словно бы говорят о прощении, о тоске расставания. Над темной стеной дальнего леса — заря, как желанная надежда на скорое и благополучное возвращение. «А вдруг?..» — бьет по сердцу сомнение. И рука Анки-пулеметчицы (Анка так похожа на Нину!..) сама всплывает в воздухе, покачивается над головой с сожалением и раскаянием. И музыка, музыка. Она возникает откуда-то изнутри, охватывает пространство, окутывает, овевает, забирается в душу, стонет, стонет, непостоянная, изменчивая, — то теплом ополоснет, то холодом. И хочется крикнуть: куда же ты, зачем уходишь, оставляя ее в жестоком неведении? Вернись, Петька, вернись!.. Но правда вся в том и состоит, что он уходит, он должен идти.

Сам не замечаешь, как отцовская привычка, вошедшая в тебя с рождения, берет твои ширококостные руки, складывает вместе: ладонь к ладони, сует между колен, зажимает коленями, словно тисками. Тревожно тебе, невероятный холод продирает спину, хотя и сидишь в плотной массе разогретых матросских тел, дышишь горячим воздухом отсека. Сзади, буквально за твоим затылком, стрекочет полевым кузнечиком-цвиркуном узкопленочный киноаппарат. Он кидает конус голубого света на экран, повешенный между торпедными аппаратами, творит на экране чудо вымысла, которое достовернее самой жизни. Конус света выхватывает напряженные матросские затылки, временами вскользь задевает корпуса торпед, расположенных поблизости. Торпеды вспыхивают синим блескучим всполохом, сдается, вскидываются от неожиданности, словно играющая у поверхности рыба. И то, что творится на белом полотне экрана, и то, что высвечивается рядом, являют собой единую картину. Казалось бы, очевидная несовместимость, а поди ж ты, какая связь, какое нерасторжимое единство. И нет тебе дела до того, что над головой стонут гигантские толщи черной тяжелой воды. Нет дела до того, что тебя подстерегают каменные ловушки и плавающие, словно гремучие мины, ледяные горы, подстерегают паковые льды — панцири полуночного моря. На белом квадрате полотна встали, как свет и тень, вечная правда и вечная несправедливость. И над ними — то убаюкивающая желанным покоем, то гремящая набатно — Лунная соната. Она заполняет собой весь мир; и над тобой, и в тебе звучит только сна, только она. В медленном ее течении, словно выстрел, словно удар судьбы — стук половой щетки, упавшей на вощеный, натертый до блеска паркет…

Будто бы вспугнутая резким перепадом состояния, рвется лента, вспыхивает безобразно желтый электрический свет. И тут же яркий взрыв негодования, какой можно услышать в таких случаях повсеместно: и в сельском клубе, и в столичном кинотеатре:

— Сапожник!..

Зачем было ему совать пальцы в рот, к чему было свистеть — Юрий не мог себе объяснить.

Находкин взвился над головами:

— Кто хулиганит?!

Немое посапывание в ответ да щелканье каких-то ручек, крышек, запоров аппарата.

— Погоди, Качурин! — кивок в сторону киномеханика. — Кто безобразит?

Юрий поднялся с пружинящей разножки.

— Я свистнул, товарищ капитан третьего ранга!

— Баляба?.. — в крайнем изумлении, будто не веря своим глазам и ушам, протянул Находкин.

— Так получилось… — понимая свою вину, тихо проговорил Юрий.

— «Так получилось»!.. Младенец! По головке бы тебя погладить, да боюсь, не достану — вон какой вымахал!

Разразился хохот, враз снявший нудное напряжение. Все завертели головами, кидая измеряющие взгляды то на замполита Находкина, то на рядового Балябу. Разница в их росте действительно заметная: старший едва ли дотянется до макушки младшего.

— Два наряда вне очереди! — Кивнул киномеханику: — Качурин, крути!

Будто снова пошли на погружение.

Зря малюют Кедрачева-Митрофанова спящим. Он спит и, что называется, курей видит. Глаза закрыты, но ох как они зрячи и беспокойны. Командир любит все время будоражить себя, держать в остром напряжении. Если встречаются какие-либо преграды и неожиданности, радуется им. Если же глубины чисты и спокойны и ничто кораблю не грозит, нет впереди никаких опасностей — он сам их выдумывает, сам создает трудности, заставляет свой мозг работать лихорадочно, искать из каждого трудного положения самый верный выход. День ли, ночь ли — все равно. В лодке свет только искусственный и никаких временных признаков нет. Только часы.

И еще есть причина, почему командир не хочет оставлять себя в покое, почему повсечасно будоражит, удерживая во взведенном состоянии: находясь в длительном походе, можно располнеть, ослабеть. Да-да, условия на подводном корабле таковы, что двигаться приходится мало. Теснота, скованность. Каждый в своем заведовании, при своем деле. По палубам не носятся, по трапам не летают, как на надводном судне. Это когда-то, в старое время, при парусном флоте, все на матросских мускулах держалось. Тогда и ели — будь здоров! Теперь же, особенно на потаенном судне, где нехватка пространства, где автоматика и электроника, — не тот разворот. И еще бывает командиру морока при длительном плавании: вдруг у некоторых пропадает аппетит, работоспособность понижается, реакция становится замедленной. Приходится давать вино, следить за тем, чтобы готовили на камбузе пищу разнообразнее — по возможностям, конечно. Лучше поменьше, но питательнее.

Подводник и в этом подобен космонавту. Разница между ними только в том, что ходят они на диаметрально противоположных орбитах: один на высоте, другой на глубине.

— Тревога!..

Стальной цилиндр лодки сплошь заполнен рассыпчатым властным гудом колоколов громкого боя. Они бьют по ушам — в ушах стоит густой звуковой туман. Даже не слышно голоса в динамике, который настойчиво повторяет слова о тревоге.

Юрий, еще лежа в коротковатой, не по его росту, койке, натянул на себя рабочие брюки, достал тельняшку. Командир отделения торпедистов, старшина второй статьи Калачев схватил его за шею, пытаясь вывалить из койки:

— На базар собираешься? Шапку в охапку, шмотки в зубы — и на пост!.. Всегда тянешься последним! — Эти слова он кидает уже в проходе, подталкивая неловкого Балябу в голую спину.

Юркнули в горловину перехода, застучали сапогами по железным листам перекрытия, натянули на себя тельняшки и робы уже на посту.

Юрий Баляба и Назар Пазуха стояли в нижней части отсека, у направляющих рельсов, по которым плавно ходит тележка с длинным телом торпеды, поблескивающей светло-маслянистой поверхностью. Торпеда стройна, красива. Юрий никак не может ею налюбоваться. Она кажется ему живой, в ней видится ему что-то от русалки…

В центральный отсек отовсюду поступают доклады о готовности. Кедрачев-Митрофанов надвинул низко на лоб черную пилотку с золотым крабом, пощипывая бакенбарды, делающие его похожим на офицера старого русского флота, неожиданно бросает:

— Пожар в торпедном!

«Пожар в торпедном!» — загудело по трансляции, и вся лодка потянулась нервами и возбужденным сознанием в отсек, к торпедистам, которые, должно быть, уже объяты жестоким пламенем. Там ведь торпеды, боеголовки, запалы, капсюли. Если сдетонируют… Чтобы спасти лодку, самое бы простое — дать команду: «Отсек затопить!»

Но как же люди?.. Надо спасать корабль иным, более трудным путем.

Командир группы торпедистов лейтенант Окунев приказал надеть защитные костюмы и маски. Потяжелевшие и неповоротливые, Баляба и Пазуха раскатали пожарный шланг. Юрий взял в руки брандспойт, словно автомат, направил в цель. Пазуха присоединил шланг, дал давление. Лицо Юрия разом покрылось потом, резина маски горячила скулы — хотелось сорвать с себя эту ненавистную тюрьму, вздохнуть во все легкие. А еще бы слаще — вылететь буйком на поверхность моря, лечь на спину, отдыхая. Пусть удерживает тебя на плаву оранжевый жилет, в который ты подкачал воздуху собственным ртом. Лежать бы полеживать на волне, смотреть на зависшую над головой Полярную звезду. Как все это заманчиво и недостижимо!..

Центральный пост приказывает:

— Включить систему орошения торпед!

Лодке необходимо всплыть на поверхность, открыть люки, чтобы дать свободный доступ воздуха, иначе боезапас может взорваться. Боцман перекладывает рули, акустики прослушивают горизонт. При подходе лодки к перископной глубине из отсека доложили:

— Пожар потушен!

Кедрачев-Митрофанов не обрадовался сообщению. Он понимал: это тренировочные занятия, пока еще не то, не настоящее. А что, если бы на самом деле?.. Как бы повели себя люди, как бы все сложилось?.. При горении боезапаса надо обязательно всплыть — а вдруг горизонт не чист? Что, обнаруживать себя? Открываться? А дальше? Идти в атаку в надводном положении? Нет, нужна перископная глубина. А удастся ли выстрелить торпеды при пожаре в отсеке?.. Он оглядел офицеров, перевел взгляд на мичмана, сидящего на рулях с таким видом, будто происходящее вокруг его совершенно не касается и единственная задача — твердо выдерживать курс. Командир молчаливо одобрил его поведение: курс прежде всего! Он поправил на себе синюю рабочую куртку, зачем-то застегнул верхние пуговицы. Все остальные командиры, находившиеся в центральном отсеке, — в таких же робах и пилотках, как и командир. Все похожи один на другого: погоны скрыты куртками. Посторонний человек не смог бы разобраться, кто здесь кто. Но на лодке посторонних не бывает. Здесь все свои, понимают друг друга со взгляда, со вздоха.

Люди ждали новых приказов, новых осложнений. Никто не верил в то, что Кедрачев-Митрофанов на этом успокоится. Его взгляд, его мысль сейчас ищут точку, к которой через миг будет приковано всеобщее внимание, которой будет отдано общее усилие. И он объявил:

— Радиационная опасность! Зона строгого режима — реакторный отсек!

Люди в центральном и во всех остальных отсеках поспешно надели маски. Окружающий мир для них стал темней, глуше, теснее. Но по-прежнему светились шкалы показателей на приборах, вращались маховики, передвигались ручки, вдавливались кнопки. Лодка шла своим курсом.

Кедрачев-Митрофанов хотел знать, как его экипаж будет действовать в самых тяжелых условиях, поэтому все время усложнял задачу.

— Командир получил травму! — заявил сам о себе. — Вышло из строя освещение!

Повсеместно погас свет, автоматически включились аварийные тусклые лампочки. Было почти темно. Выхватывая фонариками круги на переборках, крашенных яркими белилами, кидая длинные тонкие лучи, в центральный пост явились аварийщики и санитары. В глухих масках, с фонарями, они ворвались, словно грабители в чужой дом. Первые тянули кабели, подключали приборы, врубали переносные электролампы в продолговатых защитных металлических сетках, похожих на намордники овчарок. Вторые, поставив брезентовые раскидные носилки на палубу, бесцеремонно сгребли капитана второго ранга Кедрачева-Митрофанова, уложили на носилки, надели на него маску и удалились с ним в лазарет.

Командира уложили на стол. Врач, молоденький лейтенант с зелеными просветами на погонах, видневшимися из-под широко распахнутого ворота стерильно белого халата, направил в лицо ослепительно яркий рефлектор.

— Убери эту жаровню! — сорвав маску, привстал Кедрачев-Митрофанов.

— Лежите-лежите, товарищ командир, вы тяжело ранены.

— Не пеки меня!

— Добро… А маску необходимо надеть.

— Шут меня дернул объявить о своем ранении! — пожалел Кедрачев-Митрофанов. И начал объяснять лейтенанту-медику: — Понимаешь, хочу проверить, как заменят командира, как справятся.

— Понимаю, но придется полежать. — Врач отошел к малому столику, загремел всякой блескучей мелочью инструментов, расположенных на серебристо-ярком подносе.

Кедрачев-Митрофанов снова привстал:

— Да ты что, всерьез, что ли, будешь колоть-резать?!

— Как положено, товарищ командир, как в боевой обстановке. Максимум приближения — сами требовали.

— Не дури, не дури, доктор!

— Ну, тогда лежите смирно, пока центральный не даст отбоя.

— Вот попал! Сам себе устроил ловушку, — хмыкнул Кедрачев-Митрофанов. Лег, пощипывая густые светло-рыжеватые бакенбарды. Почувствовал — только сейчас вошла в него тревога по-настоящему. Все время, пока подавал команды со своего поста, пока старался выжать из людей максимум энергии, проверяя их знания, находчивость, сметку, — был совершенно спокоен. А сейчас закрались какие-то опасения, почувствовал себя тоскливо и неуютно, будто и в самом деле лодка в сложном переплете. «Раскрутил, что называется, маховое колесо и сам теперь вместе с ним летаю… Одним словом, завелся!» — подумал о себе Кедрачев-Митрофанов.

Он лег навзничь на жестком столе, обтянутом белой простыней, закинул руки за голову, ощутил щемящее чувство заботы о корабле, о людях. Удалось ли проверить, удалось ли сделать все, что намечал? Главное, так ли все будет происходить, похоже ли? Нет, наверняка по-иному. Здесь сам задал себе задачу, а там другие зададут — решай! Непременно все будет не похоже. И течи не те, и пожары хлеще, и радиации иные. Возможно, охватит таким пламенем, от которого и человек и железо рассыпятся в прах.

Захотелось освободиться от забот, полежать бездумно. Закрыл глаза и тотчас же ощутил, будто трое его пацанов прилегли рядом, тычутся под мышки с обоих боков, возятся, словно кутята, толкаются, докучают вопросами.

— Пап, а, пап!

— Да?

— На лодку скоро возьмешь?

— Как вырастете, так и возьму.

— Тю, долго!..

— Раньше нельзя.

— Почему?

— Маленьких не берут на корабль.

— Не маленькие… Учительница вчера говорила: у, здоровые лоботрясы!

— За что попало?

— Скамейку сломали.

— Как же вас брать на корабль таких?

— Возьми, пап!..

— Что будете делать?

— Воевать.

— С кем?

— С фашистом.

— Войны нет.

— Все равно, как пустим ракету, как пустим!..

Кедрачев-Митрофанов улыбался про себя. Ладонями будто ощущал теплые головки малышей. Единственное желание заполняло его: не знать бы им войны. Помимо воли закрадывалась мысль: а какой она будет, если будет? С чего начнется?.. Конечно, для человека с любой подготовкой война явится страшной неожиданностью, но надо сделать так, чтобы он не цепенел от ужаса, не терял разума, мог ориентироваться, действовать. Знать корабль и оружие, уметь использовать их возможности. Понимать — это уже полдела. Великие армии, случалось, погибали из-за того, что обстоятельства вдруг поворачивались неожиданно, сметая все запрограммированное. Вот почему следует постоянно учиться…

В растревоженном сознании возникали новые и новые предположения. Кедрачев-Митрофанов гнал их прочь. Но полностью не мог освободиться.

— Доктор!

— Слушаю вас, товарищ командир.

— С чего начнется война?

Лейтенант подошел к столу, на котором лежал с закрытыми глазами Кедрачев-Митрофанов, взглянул на него. Ему показалось, что командир уснул и разговаривает во сне. На всякий случай удостоверился, тихо переспросив:

— Не понял вас, товарищ капитан второго ранга…

— С чего начнется война? — так же тихо, но четко и настойчиво повторил Кедрачев-Митрофанов. На переносье набежали морщинки, лоб перерезала глубокая продольная канавка, крупные конопатины на щеках налились густой краской.

Лейтенант понял, что для командира это не праздный вопрос. Решил разрядить его напряжение:

— С пустяка! — сказал весело.

— С пустяка?.. — Кедрачев-Митрофанов от неожиданности открыл глаза. — Не понимаю.

— С гусей, возможно, — улыбнулся во все лицо — юное, розовое.

— Почему с гусей?

— На экранах радаров появятся движущиеся станицы…

— Ну?

— Их примут за ракеты. Помните, в газетах писалось о такой ложной тревоге?

— Читал, читал, — отмахнулся Кедрачев-Митрофанов. — А серьезно?

— Найдется иной пустяк, — уже другим тоном, раздумчиво проговорил лейтенант, близоруко прищуривая глаза.

— Возможно… — полусоглашаясь, ответил командир.

— Не то со спутника включат облучение района, где находятся наши лодки.

— Думаешь, есть такие приборы?

— Или с Луны что-нибудь свалится…

— Как в поговорке? — невесело улыбнулся командир.

— Поговорка примет зловещий смысл.

— И настанет судный день, — подхватил Кедрачев-Митрофанов. — Земля превратится в огненный шар или в туманность… — Он закрыл глаза, мысленно продолжая разговор: «Решать вопрос — война или мир — должны все люди. Только народ, все народы! Судьба лодки, например, одно дело, да и то она в руках не одного командира. Но судьба Земли!.. Катастрофу нельзя оправдать никакой политикой, никаким соперничеством систем. Да и перед кем придется оправдываться? Нет, оружием вопроса не решить, нужны иные средства».

Доктор, как бы вторя мыслям командира лодки, размышлял вслух:

— Ничто бесследно не проходит. Все эти взрывы — наземные, подземные — плюсуются в небесной канцелярии. Любые испытания, эксперименты оставляют осадок. Наступит время — они отрыгнутся горькой отрыжкой.

— Ты прав, философ, ох как прав, — спуская длинные ноги со стола, подтвердил Кедрачев-Митрофанов.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Знакомясь, он произносит свою фамилию в два выдоха:

— Чико-вариани!

И это воспринимается, как имя и фамилия. Потому друзья его так и зовут — Чико, забывая о настоящем имени — Дураз.

Дураз Чиковариани отстал от своих однокашников по военно-морскому училищу. Еще до окончания учебы свалила его простудная хворь. Долго пролежал в Ленинградском госпитале, долечиваться был послан на Кавказ, в свой отчий край. Заканчивал учебу с курсантами более позднего набора. Выпущен с отличием, но на лодку, куда так стремился, не попал, служил на судах обеспечения. Таким образом, хотя и приписан к подводному флоту, но на глубину путь ему заказан. Оттого и ощущал горечь в сердце, оттого и носил в себе постоянную обиду на судьбу. Многие уже плавают старпомами, а то и командирами лодок, стали старшими офицерами: на погонах по два просвета, по две, а то и по три средних звезды. У Дураза Чиковариани — только четыре малых, он всего-навсего капитан-лейтенант и командует, конечно, не субмариной, не атомоходом (хотя бы дизельную доверили!), а спасательным судном.

Со стороны посмотреть — чего не хватает человеку, почему считает себя обделенным? Командир корабля, капитан-лейтенант — неужели мало? Для некоторых — это программа всей жизни. Иные даже и не подумывают о такой вершине. Но счастье — вещь относительная, у него два слагаемых: желание и его исполнение. Если они приближаются по уровню — человек чувствует удовлетворение, если же между ними большой перепад — страдает.

Еще одна рана не давала покоя Дуразу: разлука с семьей. Жена и дочурка остались в Очамчире — городишке на черноморском побережье, а он здесь. Пробовал было поселить их с собой в Снежногорске — одна мука: все зиму хворают — не хватает солнца. Командование предлагало перевестись на Черное море, но у него душа не лежит к теплой службе. Привык считать, что южные моря созданы для отдыха, для удовольствия: походить на катере, поскользить на яхте или водных лыжах, поудить рыбку, но чтобы нести службу — нет. Настоящая служба там, где труднее всего, опаснее всего.

Север — шут его побери! — чем он только привораживает людей? То темно, то круглосуточный свет. То морозно, то слякотно. То снежный заряд, то жара, от которой не найти укрытия. Клянешь этот край последними словами — век бы не видеть ни камней, ни льда, ни свинцовой воды, ни бледного лишайника, ни тесного неба! А поживешь месячишко на юге — и уже невмоготу. Убеждаешься, что жизнь именно здесь, на севере, а там — праздник, от которого скоро устаешь. И не богатства гор, не щедроты глубин манят тебя сюда повсечасно, не какие-то целебные свойства природы (напротив, говорят, ощущается нехватка кислорода), не райская красота пейзажей — куда уж! — снежное и водное безмолвие… Что же тогда? Необычность, трудности, так называемая романтика? Возможно. Если бы объявили полет на какую-либо планету и кликнули набор, то от охотников бы не отбиться. Какая сила влечет в неизвестное? Жажда прославиться? Не это главное. Сидит в человеке тяга к новизне, к познанию, к опасностям, к преодолению трудностей, желание достичь недостижимое, вера в невероятное. Человек всегда остается мечтателем, стремится к необычному. И если сегодня он еще не имеет возможности побродить по марсианским камням, то ему хочется оставить свой след хотя бы на заполярных валунах. Кроме того, у каждого теплится своя особая задумка.

Дураз Чиковариани вопреки приговору убежден: он будет плавать на подводном корабле, а возможно, и командовать им. Если бы у него убежденность иссякла — давно нежился бы под солнышком Очамчире.

Вспомогательное судно «Переславль» выходит в океан в двух качествах: и как судно обеспечения, и как спасатель. Ему приказано достичь восточной оконечности обозначенной островной гряды, лечь в дрейф, ожидая сигналов лодки Кедрачева-Митрофанова, которая уже много времени находится в плавании. В случае необходимости судно Чиковариани займется учебными спасательными работами.

Неспокойное море похоже на полосатую тельняшку: рябит белыми рядами, темнеет черными полосами. Спасатель «Переславль», поклевывая носом, переползает с вала на вал. Звенит палуба под щедрой россыпью заледеневших на лету брызг, словно кто-то могущественный пригоршнями сыплет мелко битое стекло, барабаня им по стенкам, по иллюминаторам. Ледяное крошево скатывается на корму, задерживаясь у фальшборта, у стоек лебедки, у тросов, сложенных бухтами. Корма тяжелеет, садится, нос еще выше задирается на взлете.

Дураз Чиковариани беспокойно прохаживается по просторной рубке, кидая вопрошающий взгляд то на главного старшину, стоящего на руле, то на штурмана, склонившегося над своим столом. Поверх кителя на командире надета теплая куртка с широко раскинувшимся по плечам темным меховым воротником. Командир держит руки в карманах куртки, сжав их в кулаки. Изредка он вынимает то одну, то другую руку, чтобы дернуть себя за лакированный козырек фуражки — постоянная привычка. У командира забота: достигнет ли островной гряды в срок? Не нагонят ли встречные ветры дрейфующего льда, не закроют ли ему проход между островами? Он прищуривает темные, глубоко посаженные глаза, смотрит через стекло рубки в море. Не находя там ответа, принимается снова шагать от стенки к стенке.

— Штурман!..

Старший лейтенант Бекасов, штурман «Переславля», не ждет, пока командир задаст свой вопрос. Он знает, что требуется командиру, потому немедля отвечает:

— Граница льдов прежняя. Данные авиаразведки у меня в руках.

— Не пора ли связываться с лодкой?

— Кедрач сам о себе заявит.

Дураз Чиковариани хорошо знает Кедрачева-Митрофанова — учились вместе. Он никак не может смириться с мыслью: Ивашка — командир мощной лодки! Рыжий, конопатый, как мальчишка, рот до ушей… Успевал так себе, серединка на половинку. Ничем не выделялся, а, смотри, понимаешь, вырос до кап-два! Везучий генацвале. Вероятно, правы ребята-курсанты, повторявшие шутку: «Одни сильны в аудитории, другие — в акватории».

Капитан-лейтенант чувствует: корма судна действительно отяжелела. Он подходит к стойке, щелкает кнопочным переключателем, склоняется к переговорному устройству:

— Боцмана!..

Какое-то время из переговорника раздается тонкий, нудный звон. И щелчок:

— Есть боцман!

— Соберите свободных людей, очистите корму ото льда.

— Есть очистить!

— Осторожнее у компрессора, смотри кабели, шланги…

— Будет сделано, товарищ командир!

Через некоторое время по верхней палубе загремели кованые сапоги. Люди в ватных брюках и стеганках, накинув сверху прорезиненные плащи, надев широкополые шляпы-зюйдвестки, что делало их похожими не на военных моряков, а на матросов рыболовного флота, взяли в руки пешни, скребки, совковые лопаты. Подхватываемые ветром, улетали за борт ледяные коржи и белое крошево. Встречный свежак сек лица крупой, стучал по широким плечам, пытался сбить с ног.

Южный край неба освободился от тучного заслона, зарозовел, по океану пошли огненные блики. Словно крышка люка, крашенная суриком, над водой показалось солнце. Огромное, чугунно-раскаленное, оно никак не могло оторваться от горизонта. Было непонятно: восход это или закат? Вероятно, и то и другое вместе. Потому что, не успев оторваться от поверхности воды, солнце снова пошло на погружение.

Высунувшись из боковой двери рубки, Чиковариани успел заметить огненный его краешек. Долго еще стоял в глазах этот краешек, слепил глаза. Дураз считал появление солнца добрым предзнаменованием.

2

Было это давно, еще на дизельной лодке. Проводились тренировки по спасению команды якобы потерпевшего аварию подводного корабля.

Работа есть работа. Где бы она ни происходила — то ли над водой, то ли под водой, — должна выполняться спокойно, уверенно, со знанием дела. Многие к ней так и отнеслись. Когда лодка легла на грунт, когда акустики уловили шум винтов над лодкой, а затем донеслись глухие удары металла о металл — это водолазы стучали своими тяжелыми ботинками на массивной свинцовой платформе о корпус лодки, — была сыграна учебная тревога. Экипаж начал готовиться к выходу из лодки через спасательную горловину. Все казались спокойными, расторопно-умелыми. Все, кроме Юрия Балябы, у которого дело валилось из рук. Излишняя возбужденность сказывалась, мнительность, что ли? Назар Пазуха смотрел на происходящее просто:

— Поднимемся на волю, хлебнем спиртику, и на боковую, — сочинял он. — А шо, не веришь? У водолазов завсегда спирту — хоть залейся. Думаешь, пожалеют? Чудак. Положено! Раз тебя спасают, значь, должны обогреть и душу, и пузо. Як же еще? Файно! — Пазуха родом из Ивано-Франковской области, у них «файно» значит «хорошо».

Курчавина Владлена заботило другое.

— Че притих, старатель? Ветерку хлебнем — вещь слаще спирта. И красное солнышко увидим — должно играть над морем. Хватит ему саковать, срок вышел зимней спячке, пора светить.

Но Балябу ни спирт не занимал, ни солнце красное. Ему все виделось в каком-то странном свете, словно глядел на мир сквозь неверное темно-зеленое стекло. Водолазы, постукивающие по обшивке, являлись для него фантастическими существами с огромными, раздутыми, словно пузыри, головами. Вместо рук и ног — щупальца, как у спрутов. Обняли лодку вдоль и поперек, опутали, точно тросами. Из их объятий вряд ли можно вырваться.

Даже испарина появилась у Юрия над верхней губой. Возможно, он такой мнительный хлопец, что ему самое простое дело кажется весьма сложным, необыкновенным, даже фантастичным. Возможно, по молодости службы так разыгрывается воображение. Некоторые салаги, может быть, тоже видят нереальные картины, да только не подают вида. А Юрий открытый весь: что на душе, то и на лице. Нет, головы он окончательно не теряет. У него и сила появляется в нужную минуту, и сноровка. Но это когда в напряженных обстоятельствах, а вот когда чуток посвободней, когда в ожидании чего-то…

— Баляба, Пазуха, Курчавин, Шалимов!.. Быть готовыми.

Но это предупредили на всякий случай, предварительно. Еще ж и колокола не спустили, еще только водолазы обстукивают-общупывают корпус. Вот они нашли гнездо, свинтили предохранительный колпак, воткнули вилку кабеля: сейчас дадут омертвевшей лодке свет и энергию для компрессоров, для иных механизмов. А вот и телефонный кабель подключили.

— Вано, дорогой!.. — Какой бархатистый, какой, оказывается, славный голос у Дураза Чиковариани.

— Чико, слушаю тебя. — Кедрачев-Митрофанов прижимает к потному уху холодную массивную трубку.

— Выходить будешь, дорогой? — Чиковариани шутит, зная, что командиру покидать корабль не положено.

— Если только ради тебя, Чико! — широко улыбается Кедрачев-Митрофанов.

— Давай, дорогой, поторапливайся. Мои парни на руках внесут тебя ко мне в каюту. Ты мое гостеприимство знаешь!

Кедрачев-Митрофанов перебивает милую сердцу тарабарщинку, скучнеет лицом:

— У тебя все готово?

— Велишь подавать «карету»? — Чиковариани имеет в виду колокол.

— Подавай!

На «Переславле» включены электролебедки. Изнутри огромной грушей выдвигается колокол, удерживаемый стальными тросами. Тросы потравливаются, проходя через блоки. Колокол опускается на глубину. Вслед за ним тянутся шланги, кабели, словно артерии и вены, крайне важные для живого организма.

Внизу, на глубине, его встречают водолазы. Они в настоящее время подобны строителям-монтажникам, которые просят потравливать помалу, а сами, встречая необходимую деталь монтажа, взявшись за нее руками в надежных защитных перчатках, направляют ее так, чтобы она стала в заданное место. Точность требуется ювелирная: чтобы шпунты попали в прорези, чтобы кромка без малейшего перекоса вкруговую легла на резиновую прокладку.

Колокол установлен над выходным люком, схвачен намертво зажимами.

— Готово! — докладывают.

— Добро! — отвечают.

Выход начат. Юрий Баляба, едва не подпирая головой старшину второй статьи Калачева, медленно поднимается по отвесному трапу. Бесконечно длинным сдается путь, точно он идет по лестнице к небу и никак не может неба достигнуть. Но вот и колокол — спасительная капсула. Светловыкрашенный свод над головой, осветительная лампочка вверху, матовая, зарешеченная. Круговое сиденье. Устраивайся потеснее, место нужно другим, прижимайся спиной к корпусу кабины-груши. Сейчас устроится первая партия (еще много будет спусков-подъемов), в которой находятся также и Пазуха, и Курчавин, задраят нижний люк, отдадут зажимы и стопора — и колокол пойдет вверх.

— Вира помалу!

Снова ловишь себя на мысли: как много схожести между подводником и космонавтом. Космонавт достигает поверхности в спусковом устройстве, в своей капсуле, которая, видимо, напоминает колокол. Подводник достигает поверхности в своем устройстве — в колоколе, который своим видом напоминает капсулу. Правда, опять традиционная разница: один падает с высоты, другой вырывается из глубины. А то, что подводник достигает поверхности воды, а не суши, дела не меняет — космонавты тоже часто спускаются на океан.

Баляба переутомился. Стоило ему чуть прикрыть глаза — и уже чудилось, что колокол несется не вверх, где воздух и даже солнце, а стремительно падает вниз, словно шахтная клеть, у которой оборвались тросы, или утративший стопора лифт. И тошнота от воображаемого падения подступает под самый кадык, и пальцы на руках стынут, становятся синими, словно ты утопленник. Он открывает глаза, пытается улыбнуться Пазухе, подбодрить такого же салагу, как и сам, у которого лицо тоже неестественно вытянулось и посерело.

Маслянисто щелкают металлические затворы, мурлычут подъемные механизмы. Колокол попадает в направляющую горловину. Останавливается. Отдаются задрайки, отваливается крышка люка — и ты свободен. Спускаешься по короткому трапу. Открыв переборку, тебя уводят ребята-матросы в пропускник. После душа — чай и сон. Да, спать, спать! Поздняя ночь над морем. Наконец-то ты вытянешься на просторной койке надводного судна. Благодать! Какая душевая, а столовая выглядит банкетным залом, столько света, воздуха.

— Га? Не я тебе говорил, салага! — подал голос Пазуха.

— Не напрягайся, старатель. Делай вид, что все тебе привычно, знакомо. В самой преисподней побывал, так чего уж теперь тут глаза пялить, уши развешивать!

Когда стояли у пирса и лодка, и спасатель «Переславль», когда все работы были закончены и на бухту лег глухой вечер, Кедрачев-Митрофанов заглянул в гости к Чиковариани.

Стол был накрыт на двоих в каюте. Они обнялись, похлопывая друг друга по лопаткам. Были обрадованы, словно не виделись долгие годы.

— Как ты, дорогой?

— Помаленьку.

— Чудеса творишь на глубине?

— Работаем…

— Замучили человека, честное слово! — будто сочувствуя, на самом же деле завидуя, говорит Дураз Чиковариани. Глаза его, глубоко утопающие в глазницах, светились восхищенно, тонкая верхняя губа подрагивала от возбуждения. — Садись, садись, гость дорогой, угощайся! На флоте строгий запрет, сухой закон. Сам понимаешь. Чай будем пить… Семгу, семужку вначале. На языке тает. Да полей же лимонным соком!.. Ах ты, Ивашка ситцевый, — ласково выговаривал хозяин гостю за его нерасторопность.

— Где раздобыл семужку-то?

— Для друга — со дна моря.

— Хорошо живешь. Корабль у тебя что надо. Ладная посудина. Ход приличный?

— Чапаем потихоньку.

— Не прибедняйся.

— До твоей субмарины далеко. Но корабль все-таки, — криво усмехнулся Чиковариани.

Зная Дуразову слабость, Кедрачев-Митрофанов понял, что необходимо «переложить рули», то есть перевести разговор на другое.

— Весной пахнет, скоро буду отправлять пацанов на юг. Лазаревское как — удобное место?

— Зачем Лазаревское? — Чиковариани даже привстал. — Очамчире!

— Далеко, да и где поселиться?

— Почему далеко, почему? Говоришь, Вано, не думаешь! Мой дом — твой дом. Женам весело, детям весело. Не разбивай компанию! — Он говорил так, будто семья Кедрачева-Митрофанова уже находилась в Очамчире, жила вместе с его семьей, а Кедрач вдруг насильно пытается увезти своих, разбить дружбу. — Очамчире, Вано, Очамчире!

Гость, заслышав шаги за дверью, покосился в ту сторону.

— Находка, думаешь? — спросил Дураз.

— Находкин остался на лодке.

— Молодец, Иван, правильно сделал, что не взял его с собой.

— Почему? — Кедрачев-Митрофанов поднял брови, даже крылья широкого носа вздернулись.

— Не люблю твою Находку. Так и сверлит тебя, так и въедается.

— Хороший мужик. Но настырный не в меру и прямолинейный. Да все мы не без греха.

— Кушай, дорогой, кушай! — засуетился хозяин, пододвигая гостю тарелки с закуской. — «Переславль» — твой дом, здесь тебе всегда рады.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Две сопки, как два верблюжьих горба. Между ними — седловина. По седловине легла дорога, уходящая в дальнюю бухту. Возле правого горба раскинулась низменность: заболоть, валуны, редкий кустарник. Сюда был пригнан бульдозер. Он долго елозил по низине, ровнял бугры, откатывал камни во впадину, разгребал кучи грунта с гравием, отсыпанные самосвалами.

Так вырос просторный плац — площадка для строевых занятий. На плацу день-деньской слышны зычные голоса старшин, обучающих зеленую матросскую молодь. Перед праздниками, готовясь к параду, сюда выводят экипажи. Площадь колышется черными квадратами и четырехугольниками строев. Над долиной слышны гупанья согласованных шагов, шелест песка и гравия, удары великого множества дружных рук, отрабатывающих ружейные приемы. Воздух тяжелеет от пыли, купоросного запаха ремней, деготного духа сапог.

В свободное время площадь превращается в стадион. Сюда набегают досужие ватаги матросов, гоняют мяч до полного изнеможения.

Отмерив шагами необходимое расстояние, Юрий Баляба установил камни, обозначив таким образом футбольные ворота. Тяжелого в беге Назара Пазуху назначил центральным защитником. Владлен Курчавин сам подался вперед, выбился в форварды. Долгое время не могли подыскать голкипера: кому охота отстаиваться в воротах, когда есть возможность поноситься всласть по просторному полю. Но нашелся и вратарь — низенький, щуплого вида парнишка, приборометрист Юшкаускас. Сам Юрий даже не знал, что за обязанности на него возложены. Он и в обороне, и в нападении, он и в центре поля крутится в роли разыгрывающего полузащитника. Универсал, одним словом.

Договорились — лодка на лодку. Правда, люди строго не считаны: с одной стороны их больше, с другой — меньше. Судей нет — ни главного, ни на линиях. Не нашлось охотников до судейства. А вот мяч попинать каждому охота. Никаких, конечно, «офсайдов», никаких «аутов». Потому что поле не обозначено, штрафные площадки не обмерены. Гони, и все. Догонишь до ворот — лупи по воротам. Пусть себе орут, срывая голоса, пусть просят пасовки, хлопая в ладоши, ты знай свое дело — вперед. И время не учитывается: ни таймов, ни перерывов. К чему они? Набегаешься до того, что язык присыхает к небу, садись тут же на землю, поставь руки подпорками за спиной, вскинь голову повыше, отсапайся как следует — и вновь кидайся в бучу.

Над тундрой тишина, постоянное солнце ходит по сизому небу беззакатно. В полдень оно поднимается чуть выше, белеет в накале, стоит в той стороне, где Снежногорск. В полночь оно трется о верблюжьи горбы. Дальние сопки покрыты желтоватой прозеленью карликовых берез. Кое-где в расщелинах темнеют низко присевшие к земле зонты сосенок. Ближние к бухтам сопки с белыми вкраплениями огромных камней стоят хмуро. Сопки покрыты бурой низкорослые, похожей на мох, лишь кое-где втыкается, словно стебелек бурьяна, карликовое деревце.

Конец июня стоял над тундрой — теплое время. Через месяц, глядишь, пойдут грибы и ягоды. Южные скаты уже пестрели мелким разноцветьем: белым, голубым, желтым, пунцовым. Поднялось худосочное, но бесконечно живучее разнотравье. В затишке, на пригреве, распустилось этакое чудо, на которое смотришь и смотреть хочется. Пустило корни по расщелинам, по мелкому слою грунта, укрепилось ими намертво и живет. Рядом, на полуночной стороне бугра, обдуваемой свежаком, — пусто, разве один лишайник. А здесь, гляди, юг, да и только.

На футбольном поле, защищенном сопками-горбами, тоже свой микроклимат. Некоторые ребята уже скинули с себя фланелевки, в тельняшках гоняли. Юрий Баляба снял брюки, отбросил их пинком в сторону и айда дальше в трусах. На нем тельник с обрезанными рукавами, широки выхваченным воротом. Не тельник, а обыкновенная майка, только полосатая.

Пестро на поле: кто в синей, кто в серой робе; у одного бескозырка с белым чехлом, у другого без чехла — черная, третий вовсе голомозый носится; один смуглый, другой белотелый. Смотришь, как на разнотравье, что на южных склонах. Прижились — уже и Север им не в Север.

Незакатное солнце ввело их в грех. Давным-давно на кораблях сыгран отбой. На плавучих и в береговых казармах все отошли ко сну. Синие ночники вяло посвечивали в кубриках. Дремали у телефонных столиков дневальные. Прилегли на койки поверх одеял рассыльные. Дочитывали последние страницы поскучневших книг дежурные, вытянувшись на обитых дерматином мягких диванах или жестких кушетках.

Возможно, только оперативные дежурные штабов, вахтенные сигнальщики да часовые у сходней не подумывали о сне. А так все живое ко сну клонилось.

Но на площадке — день в разгаре. Сапог тяжело бьет по мячу — и мяч взвивается свечой вверх или врывается пушечным ядром в символические ворота. Гам, ругань, свист, улюлюканье — на всю тундру. Давно потерян счет голам. Да и какие тут голы, если один говорит: «влетел», другой оспаривает: «выше штанги». Один кричит: «Рука!», другой отвечает: «На вот, выкуси!»

Юрий находился в том счастливом состоянии, когда никакие заботы, никакие тревоги не омрачают тебя, когда начисто пропадает усталость, тело делается легким, послушным, прыгучим, словно ты превратился в резинового человечка. Горькая желчь, обжигавшая легкие в начале игры, куда-то исчезла. Дыхание ровное, свободное. Потушив мяч, можешь вести его от ворот до ворот, защищаясь корпусом от налетающих игроков. Иной раз кинешься в обводку, перебросишь через голову соперника, пробьешь ему между ног, а то отпасуешь назад, чтобы уже вон где, впереди, снова получить ответный пас.

Командир соединения капитан первого ранга Алышев задержался допоздна у адмирала в штабе. Но вместо того чтобы ехать в Снежногорск — по такой поре в самый раз находиться дома, он направился в обратную сторону, решил заглянуть в дальнюю бухту, проведать лодки. Никого не собирался тревожить, ни с кем не загадывал встречаться. Просто захотелось проехать вдоль пирсов, может быть, даже не выходя из машины, поглядеть на свои корабли, затем уж домой. Так поступал часто: привычка. Когда, случается, не посмотрит, чувствует, будто оставил что-то недоделанным.

Матросы вышли на поле после вечернего чая, в самое неподотчетное время, и заигрались допоздна. Но никто не хватился, не кинулся искать недостающих в команде людей. А дежурный, видимо, дал отбой без построения на вечернюю поверку. Да мало ли как произошло дело. На площадке забегались, забылись. Никому и в голову не пришло взглянуть на часы. Люди привыкли: раз светит солнце, значит, день на дворе.

«Волга» Алышева затормозила резко, проехалась юзом по песку. Виктор Устинович энергично откинул дверцу, вышел из машины, удивленно уставился на площадку, перекипающую народом. Кроме удивления, похоже, ничего не испытал. На какой-то миг усомнился в своих часах, проследил недоверчиво за красной секундной стрелкой — движется. Приложил руку с часами к уху — идут. Глянул на розовый корж солнца, прилипший к горбу сопки: все правильно, глухое время.

— Старшего ко мне! — и рукой повел, вроде бы что подгребая.

Некоторые опомнились тотчас:

— Салаги, полундра, «дед» чапает!..

Намеревались вильнуть в сторону, скрыться от беды. Но где тут на ровном схоронишься. Иные гнали мяч дальше, не чуя никакой угрозы.

— Кто старший?! — Командир соединения повысил голос.

Площадка оторопела.

— Подойти всем!

Медленно и неохотно продвигались сужающейся гурьбой, переглядывались, выискивая в своих соседях старшего. Каждый считал, что старший не он, и радовался, потому как не ему придется вступать в объяснения. Были среди них люди всяких званий: и старшие матросы, и старшины разных статей. Но фланелевки их вместе с погонами лежали где-то в траве, а растелешенного как опознаешь, кто он? К тому же каждый из них думал примерно так: «Что я буду соваться со своей лычкой или двумя? Наверняка здесь найдутся и такие, у которых целых три лычки, а то и широкий галун поперек погона».

Юрий Баляба стоял ближе всех, заметно выделяясь ростом. К нему и ступил командир соединения.

— Ты заводила?

Алышев назвал его «заводилой» сознательно: командиром или старшиной он его кликнуть не мог — не видел знаков различия. Кроме того, он гнев свой и осуждение постарался высказать данным словом.

Баляба не стал отнекиваться, только оглянулся вокруг. Понял — так и есть, он заваривал кашу: расставлял игроков, отмечал ворота. Значит, ему и расхлебывать.

— С какой лодки?

— Кедрачева-Митрофанова, товарищ капитан первого ранга! — излишне громко отчеканил Юрий, прогоняя оторопь.

— Ага, Кедрачева, Кедрачева… — показалось, с какой-то удовлетворенностью проговорил, растягивая слова, Алышев. У него действительно мелькнула заманчивая мысль: упрекнуть завтра строптивого Кедрача за такой непорядок. Но тут же посчитал желание свое недостойным, мелочным. Разберусь сейчас сам — да и хватит. — Ну и что же вы отрабатываете, какую задачу?..

— Футбол гоняем.

«Подумать только: в такое время, вдали от части… Порядочек на соединении, нечего сказать! — Внутренне подрагивая от возмущения, Алышев старался сдержать себя. Развалистый шрам на лбу все-таки налился густой темнотой, защемил, дурное тепло растеклось по всему лицу. Задергалось веко на левом глазу, перестал на какое-то время видеть. — Недалеко и до беды, дед (сам себя тоже назвал дедом: как же, дома у него внук под столом пешком ходит), наложи стопора, — приказал себе. — Перед тобой молодые ребята, юнцы, за столько времени выдалась славная погодка, светит солнышко. Пусть побегают, попинают мяч. Не часто им выпадает такая удача».

— Зовут-то как?.. Тебя-тебя, не оглядывайся! — спросил уже с доброй улыбкой, успокоенно.

— Баляба.

— Баляба?.. — удивился знакомой фамилии — звучная, разве такую забудешь. — Не запорожец ли?

— Село Новоспасовка…

Алышев почти поверил в чудо. Неужели? Когда Юрий подтвердил, что отца действительно зовут Антоном Охримовичем, Алышев, прикрыв глаза ладонью, вздохнул. «Вот и встретились, Тоша, с тобою таким образом, вот и повидались!» Виктор Устинович уже забыл и про обманчивое солнце, и про футбол, который нарушил распорядок дня. Перед ним стоял (вернее, в его воображении) добрый друг Антон Баляба. Густо нависает карниз бровей над пронзительно синими глазами. Антон хохочет, похлопывает Витьку Алышева по лопаткам, называет «комендантом острова». Постой, постой, где же это было: на Сескаре или на Лавансаари?.. У Алышева едва не сорвалось с языка: «Мы с твоим батькой, знаешь, как корешевали!» Но вовремя сдержался. Переменившимися сразу глазами окинул здоровяка, удостоверился: Антонова порода! Подняв левую руку, согнутую в локте, кивнул на часы:

— А времечка-то сколько, знаете? — обвел всех взглядом. Не дождавшись ответа, постучал ногтем по стеклу плоских часов: — Второй час… — и добавил с нажимом: — ночи!

— Уху-ху!.. — выдохнула удивленно толпа, недоверчиво покосившись на неяркое светило, успевшее отдалиться вправо от горба сопки и зависнуть над долиной, заполненной низким плотным туманом, похожим на воду.

Знобко поеживаясь, матросы топтались на неуютной земле, головы мутились от усталости, от накатившей разом сонливости. Куда и страх пропал. Да был ли он, страх-то? Каждый уловил в лице «деда» и в его голосе перемену, которая особых хлопот не обещала, скорее, сулила прощение.

— Кто же все-таки старший?

— Никак я, товарищ капитан первого ранга! — пробился вперед торпедист старшина второй статьи Калачев, прямой Балябин начальник. Он уже успел надеть фланелевку. На черном погоне поблескивали тусклой желтизной две узенькие лычки.

— Так вот, Калачев, построй своих героев и веди в казарму. Только так тихо, чтобы даже комара не вспугнуть!

— Слушаюсь!

— Из других лодок есть народы?

— Пивоваровцы, товарищ капитан первого ранга!

— То же самое…

Всю дорогу до Снежногорска перед глазами Виктора Устиновича стоял рослый костистый парень в майке-тельняшке. «Баляба… Антонов отпрыск. Ишь ты, соколище какое выпестовано!.. Заметный, занятный морячина. Надо присмотреться к нему поближе». Он почувствовал, что с этой минуты взял на себя какую-то новую заботу и обязанность.

2

Галина Козодоева, что называется, и с ног сбилась, и рук лишилась. Есть от чего: скоро нагрянут гости, а у нее и то не готово, и с этим не управилась. Хоть беги из дому.

Рано утром, торопясь на автобус, уходящий к бухте, Максим сказал:

— Галка, вечером будут гости, надо принять.

— Вчера не мог предупредить! — обиделась жена.

— На ночь?.. Не уснула бы, всполошная.

— Что за праздник хоть, объясни?

— Не велико торжество. «Старшего лейтенанта» дали. Надо как-то отметить.

— Кто будет? — спросила вдогонку.

С лестничной площадки гулко донеслось:

— Свои!..

Галина негодовала: «Поговорили!.. Вот так всегда: взбаламутит, расстроит, толком ничего не скажет, и крутись!»

Взяла сумку песочного цвета на молнии, кинула в нее две сетки: придется обежать все магазины. Благо магазинов чуток поменьше, чем в Архангельске, подумалось в шутку. (Галина родом из Архангельска.) В овощную лавку заскочить, в гастроном да в булочную… А вот как быть с уроками? У нее же сегодня два часа физики в седьмом классе. Придется вначале заглянуть к Зое Константиновне, к завучу, попросить, пусть выручает, раз так сложилось.

Возвращалась домой с такой перегрузкой — удивиться можно, как только руки не повыдергивала. В сетках и капуста, и картошка, и свекла с морковкой, и кирпичины черного, и калачи белого хлеба. Из сумки мосол говяжий выпирает сахарным переломом, сизый хвост трески свежезамороженной.

Прибежала домой — тесто поставила, перебрала банки с грибами и костяникой собственной закупорки. Заглянула в холодильник — в ужасе всплеснула руками: пить-то нечего! Сумку в руки — и в магазины по второму кругу.

Когда поняла по времени, что окончательная запарка получается и ей никак не поспеть к приходу гостей, постучалась к соседке на лестничной площадке, Капитолине.

— Капа, солнышко, век не забуду!

Капитолина легка на сборы: фартук на себя — и к Галиной плите. У самой забот сегодня не так много: дочку отвела в садик, по дому намеревалась кое-что сделать, вот и все. Выходная ведь сегодня (работает в парикмахерской, мастер по мужской стрижке). Только было приготовила пылесос — Галя на пороге. Надо уважить.

Снежногорск не просто город, как иные прочие города, где у каждого индивидуума своя обособленная жизнь, свои, порой непонятные соседям, интересы. Снежногорск — коммуна, единая семья. Здесь все на виду, все открыто, каждый о каждом знает все до мелочей. Дела единые, заботы общие.

— Капа, скоро ли твой вернется? — Галина, худенькая, малого росточка женщина, раскатывает тесто для пельменей, отводит тыльной стороной ладони волосы, выбившиеся из-под замысловато и ярко расписанной косынки, смахивает капельки пота, выступившие на носу. — Когда придет лодка?

Капитолина вздохнула:

— Который месяц жду…

— Ужас!.. — Галина даже руки зачем-то вытерла о передник. — Где же их носит?

— В океане плавають.

Капитолина родом с юго-запада Брянщины, в тех местах русский говор смешан с украинским и белорусским.

— Жуть!.. — вздохнула Галина. — Хотя что удивляться? Мой тоже, бывает, месяцами домой не является. Вот служба, скажи, золотая? Когда жить, если в году больше половины падает на вычеты?

— Со стороны — завидно: жена офицера, денег невпроворот…

Галина подхватила разговор и в том же ироническом духе продолжила:

— За такие суммы можно и солнце купить, и тоску заглушить.

— В соболях ходишь, в духах купаешься…

— Дога на прогулку выводишь…

— Иной раз на луну воешь не хуже собаки. Такая накипь в душе отстаивается, что беда.

— Я сама, считай, северянка, — продолжила ее мысль Галина, — но и то привыкнуть не в силах…

— Да я не про погоду!

— И я не про погоду…

— Сидеть бы в своих Клинцах, стричь вольные бороды. — Капитолина резко повернулась, шагнула к хозяйке. На скулах ее занялись пятна гневного румянца. Она вскинула руки, зажатые в кулаки, словно собиралась нанести кому-то удары. — Не могу больше, силов моих не выстачает.

Хозяйка переполошилась не на шутку, взяла ее за плечи.

— Кап, золотая, не рви себя.

Соседка прижалась к ней с силой, дала волю слезам:

— Бросила бы все — и куда очи глядят! — Спохватившись, выкатила мокрые от слез глазищи. — Как же его бросить? Разве он виноват? Сказнится он без меня. Ей-право, не выдержит. Тем и жива, что понимаю…

— Вот видишь.

Капитолина передернула плечами, словно от внезапной остуды, кровь отхлынула от лица, голова прояснилась.

— Дура баба… В самом деле, порой накатит, накатит такое в пустой квартире, недолго и руки на себя наложить. Только и утешает, что не одна маюсь, всем нам, снежногорянкам, выпала такая завидная доля. Зато уж вернется — не знаю, куда и посадить и что с ним делать. То ли на руках нянчить, то ли с борщом слопать!

Она игриво толкнула в плечо Галину, словно бы передав ей свою внезапно появившуюся веселость, призналась:

— Без мужика я не человек. Видать, в крови какой-то избыток. — Погладила себя по широким бедрам. — Ай правда, что рыжие все такие нетерплячие? — Сняла косынку, встряхнула копной пышных волос, перехватила их заново.

Подруга залюбовалась ее волнистыми волосами.

— Крашена?

— Мамка с тятькой красили!

Вспомнив свою первостепенную заботу, Галина схватилась за голову:

— Светы мои, я не уложена!

Наскоро вымыв руки, они принялись за неотложное дело. Рассыпали по трельяжному столику бигуди и давай в четыре руки накручивать букли. Хозяйка сидела на низком пуфике, соседка наклонялась над нею, стоя сзади. Разговаривали, глядя на свои отражения в зеркале.

— Галь, тебе горячую завивку нельзя.

— Что так?

— Ни в коем разе. Посекутся.

— Кто говорит — наоборот.

— Я-то знаю!

— Шиньон, Кап, не достанешь?

— Тихая моя, насчет шиньона тебе и карты в руки!

— Как это? — подняла голову Галина.

— Не вертись! — бережно подтолкнула в затылок подруга. — Есть кто близкий в Архангельске?

— Как не быть?

— Перекажи, пускай у морячков из загранки попытают. — Капитолина прицокнула языком. — Тебе шиньон пойдет: головка маленькая, аккуратная.

— А тебе?

— На мою тыкву потребен сильно здоровый парик.

— Наговаривай!

— Не видишь, что ли?

— Твой вернется, обязательно привезет что-либо такое…

— Твой много привозит?

— Мой забывчивый…

— Сидят в воде, что сомы. Они, видно, и на берег не вылазят. Не туристы, чай. Иные хлопоты…

Первым на пороге появился Кедрачев-Митрофанов. Передав хозяйке бутылку «Цимлянского игристого» и коробку шоколадных конфет, наклонился к ее щеке, чмокнул, сказал, изображая растерянность:

— Где же остальные?

— Проходите, проходите!..

— Ранний гость… — начал было он.

— Первому — лучший кусок пирога! — перебила его Галина.

— Вообще-то я голоден, откровенно намекаю. Раиска не покормила. Говорит, кто же отправляется на банкет с набитым желудком?

Кедрачев-Митрофанов зарозовелся с мороза. Рассыпанные по переносью веснушки казались крупнее. Припухлые губы разъехались в улыбке.

— Почему без супруги? — принимая шинель от Кедрачева-Митрофанова, удивился Козодоев.

— Сожгут дом!

— Кто?

— Мои архаровцы. Пацаны. Не рискует оставлять одних. Бывает, заведутся — впору вызывать наряд конной милиции.

Максим Козодоев тронул гостя за локоть, подвел к буфету.

— Иван Евгеньевич, целевую!

— Растолкуй, что-то я не понимаю, видно, поглупел с холоду!

Козодоев кивнул в дальний угол комнаты, где светлым квадратом голубел экран телевизора. Зная страстную болезнь своего командира, пояснил:

— Сейчас будут передавать хоккей. «ЦСКА» — «Спартак». За победную шайбу армейцев!

— Погоди-погоди! Я тебя еще не поздравил с повышением звания.

Козодоев собрал морщинки у глаз. Крутой его лоб зарозовел, отсвечивая глянцевито.

— Успеется…

— Добро, коли так! Ну, давай. Три-четыре… — скомандовал Кедрачев-Митрофанов. Дирижируя рюмками, оба в один голос прорепетировали, подражая болельщикам на трибунах: — Шай-бу, шай-бу, шай-бу!..

Не успели они опорожнить рюмки, кося глазом в сторону экрана, как в дом ввалились гости. Пришли офицеры, те, кто свободен от службы. Тут и Толоконников с тяжелой, запунцовевшей от колючего ветра нижней челюстью, и мелкорослый, широкий в талии турбинист Буцаев, и лейтенант-торпедист Окунев, и коренастый крепыш с черной чуприной Находкин, и старпом.

Едва повесив шинель, Виктор Устинович Алышев (он не мог не прийти на торжество: Галина, жена Козодоева, доводилась ему племянницей) заглянул в комнату, где стояли у серванта с откинутой крышкой бара хозяин дома и самый ранний гость — Кедрачев-Митрофанов.

— Ну, молотки, молотки! — похвалил иронически. — За Кедрачом не угнаться, честное слово, проворный до крайности.

— Здравия желаем, товарищ капитан первого ранга! — официально и сдержанно поздоровался Кедрачев-Митрофанов.

— Добрый вечер… — Козодоев запнулся, решая, как обратиться к Алышеву: то ли по-служебному, то ли по-домашнему. Глядя в его добродушное крупное лицо, на куцые седые усики, на искрящиеся добрыми огоньками глаза, почувствовал себя раскрепощенно. — Здравствуйте, Виктор Устинович!

— Здорово, сынок! — Он притянул к себе Максима, обнял его. — Вот и почеломкались, как говаривал один мой старый друг, — вспомнил Антона Балябу, который предлагал в особо торжественных случаях — после долгой разлуки или при тревожном расставании: «Давай, Витек, почеломкаемся на всякий случай». Алышев тут же добавил, глядя Козодоеву в глаза: — Расти большой!..

Кедрачев-Митрофанов напряженно следил за хоккеем, весь нетерпеливо подергивался, то одобрительно вскрикивая: «Хо-го!», то недовольно махая рукой: «Ах!..»

Алышев продолжал с ним разговор в том же ироническом духе. Нельзя сказать, чтобы он недолюбливал командира лодки. Нельзя сказать и того, чтобы сильно его переоценивал. Но было в его отношении нечто необычное, какая-то излишняя возбужденность, переходящая в придирчивость, какое-то недовольство. Это происходило, вероятно, из-за того, что Кедрачев-Митрофанов не признавал опеки, не терпел, когда его, что называется, дергали по мелочам. Человек строптивый, командир слишком самостоятельный и любивший подчеркнуть свою самостоятельность, он не всегда нравился Алышеву. Виктор Устинович, добрый по натуре, вспыльчивый, но отходчивый, ценил тех командиров, которые иногда не гнушались ему поклониться. После действуй по-своему, никто тебе подкрылки не подрежет. Но поклонись иногда, покажи, пускай для виду, что нуждаешься в начальнике, и за это он тебе сотню грехов скостит.

— А знаешь ли ты, хоккеист, кто больше всего болен игрою?

Назревал острый момент у ворот «Спартака», потому Кедрачев-Митрофанов не ответил, а только кивком головы да неопределенно приподнятой рукой показал, что слушает Алышева, хотя и не может в данную минуту отвлечься.

— Старухи-пенсионерки! — заключил Виктор Устинович.

Кедрачев-Митрофанов оглянулся, собрал в гармошку кожу на лбу.

— Новое дело…

— Точно тебе говорю. Факт проверенный.

— Откуда такие сведения?

— Был я недавно в Москве, попал в одну компанию. Сосед по столу, телевизионщик, делился заботами: говорил, стоит не показать какой поединок — оборвут телефоны на студии, засыпят письменными протестами. И всё они, бабы-отставники.

— Почему? — недоуменно развел руками собеседник.

— От покоя, от беззаботности. Нервная система человека просит, чтобы ее возбудили, пощекотали чем-либо… Передача как рюмка водки для иного.

— Возможно. — Кедрачев-Митрофанов только повел плечами, не стал спорить.

Установили раздвижной стол, до пары ему из кухни принесли кухонный. Плотно усаживались, гомоня вразнобой.

— Мать моя, сегодня у нас рыбная кулебяка!

— Позвольте, это хрен или редька?

— Соус анчоус!

— Приготовиться к погружению. Открыть аварийные захлопки! — Это значило: открыть бутылки.

Когда среди шума и гама послышалось требовательное: «Обмыть звездочку!» — Козодоеву налили рюмку водки, опустили в нее три звездочки (он ведь теперь старший лейтенант!), попросили выпить: такой обычай.

Спустя некоторое время Виктор Устинович встал, держа в правой руке переполненную рюмку, в левой зажав накрахмаленную скрипучую, как белый капустный лист, салфетку.

— У английских моряков есть хорошая традиция: первый тост за королеву. Не худо бы перенять умное дело. У нас ведь тоже есть свои королевы, они нисколько не уступают иноземным. — Значительно поглядел на Галину. — За ваше здоровье, королева данного государства! Будь счастлива, Галочка, — добавил по-отцовски.

— Ой, кажется, я опоздала! — Капитолина влетела в комнату так, будто за нею гнались.

— Ваше здоровье, Капа! — загудело застолье.

— Ой, что вы, смеетесь, наверно? — смутилась.

— Точно, точно, пьем за женщин. — Алышев качнул в воздухе рюмкой. — Скоро будешь своего встречать.

— Все жданки прождала…

— Уже близко.

Капитолина обомлела от доброй вести.

Кедрачев-Митрофанов посчитал, что наступила пора и ему сказать слово. Обращаясь скорее не к Козодоеву, а ко всем остальным, заметил:

— Чур только «звездной болезнью» не болеть. Пусть звания растут сами по себе, приходят каждое в свой срок, а то и раньше. Пускай! Но гоняться за ними, добывать их — последнее дело.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Проснувшись, Юрий лежал, не открывая глаз, слушал утренние шорохи, звуки, ловил домашние запахи. На кухне мать стучала загнетками, звенела сковородкой. За окном слышалось шарканье метлы по убитому до цементной твердости двору, доносилось тупое постукивание топора о колоду: дед Охрим старался по хозяйству. Утренний ядреный воздух, врывавшийся в раскрытое окно, едва уловимо был подгорчен сладковатым чадом сгоревшего бензина, смешанного с машинным маслом. Сразу стало понятным, что отец уже успел перекусить, вывести мотоцикл из сарая, уехать в бригаду.

Юрию показалось, что по-дневному сильное солнце уставилось в глаза, греет, слепит их, еще не открытые, ощутимо давит, вызывая кружение в голове и розовую метелицу вокруг. Не размыкая век, он гадал, что бы это такое могло быть? Солнцу не вовремя заглядывать в эти окна — оно заглянет сюда только после полудня. Возможно, Волошка, зеркальцем балуя, наводит зайчика? Но у такого зайчика луч холодный, а тут просто-таки теплом дышит. Юрий услышал осторожное посапывание, открыл глаза. Перед ним стояла его сестренка. Ночная рубашка ее из белого сатина была не по росту велика, доставала до пола, наглухо закрывая ноги. По-маминому изжелта-белые, давно не стриженные волосы едва заметно курчавились. На маленьком личике ярко выделялись глаза. Они крупно темнели, требовательно и любопытно уставившись на Юрия. Руки, сложенные на животе, прижимали к телу тоненькую книжицу.

— Как тебя зовут?

— Полицька.

— Подруги у тебя есть?

— Ага.

— Кто?

— Тетя Клава.

— То мамина товарка! — возразил Юрий. Он знал тетю Клаву — Клавку Перетятько, помнил ее хорошо. Высокая, нескладная, с хрипло-басовитым мужицким голосом. Ее, говорят, даже коровы на ферме боятся. А вот Поля и мама с ней дружат. Чем она их приговорила? — Мамина товаришка! — повторил Юрий.

— И моя! — настаивала на своем Поля.

— А что ты хочешь?

— К тебе.

— Не боишься?

— Вчела боялась, — она пока еще не выговаривала «р», — а сегодня нет.

— Почему?

— Мама сказала: ты наш Юласька.

— Похож?

— Похожий.

Он высвободил руки из-под легкого пикейного одеяла, протянул их к сестренке. Но та отступила на шаг, слегка прищурив крупные круглые глаза, попытала:

— Ты цитать умеешь?

— Умею, — во весь рот улыбнулся Юрий.

— Тогда посунься. — Подошла, передала брату книжку, проворно юркнула под одеяло. — Цитай!.. — Щекотно царапнула холодными пальцами ног его коленки.

— Любишь книжки?

— Ага.

— А кто тебе читает?

— Тетя Клава.

«В самом деле крепко дружат», — подумал Юрий о Полинке и тете Клаве.

— Мамке некогда.

Паня приоткрыла дверь, заглянула в комнату. Глаза ее радостно затуманились.

— Уже пристроилась, говоруха! Не дашь человеку и отдохнуть с дороги.

— Неплавда, — обиделась Поля, — никто его не будил…

— Ма, я сам ее покликал, — оживленно заговорил Юрий, обрадованный появлением матери. От нее пахло теплым подсолнечным маслом, жареным луком. «Наверно, картошки отварила, подливу приготовила, — подумал Юрий, — знает, чем угодить». — Сам, сам!..

— Заступник какой явился!

— А который час?

— Сонечко только на вершок поднялось.

— Так рано?

— Ты думал!

— Никакого гомону, тишина такая… — удивился Юрий.

— Какой тебе гомон нужен?

— Коров выгоняют в череду, бугай голос подает, чередник батогом стреляет.

Паня подошла поближе, присела на краешек кровати, сложила руки под грудью.

— Нема, сынок, череды. Нема коров. Пастухи перевелись.

— Як це так? — непонимающе спросил Юрий, привстал на локте.

— Сдали скотину в колхоз. За плату, конечно. Да ты лежи, лежи… Что тут такого? Сдали, и все. Кормить же нечем. Сено, солома строго идут на фермы, и то не хватает. Знаешь же, счас этого животноводства развелось — страх великий! Овцефермы, свинофермы, птицефермы, телятники, крупный рогатый скот, водоплавающая мелочь… И все механизировано. Поилки, кормушки, доилки, сушилки. Очистка стойла и та механическая. Вот я и говорю: дома держать скот невыгодно; хлопот полон рот, а толку чуть.

— Свое молоко, своя сыворотка!.. — вставил Юрий.

— Дед Охрим сходит на зорьке с бидончиком до ларька… Помнишь, возле бывшей конторы Котовского?.. Вот тебе и вершок, и кисляк.

— Не весело!

— Вроде бы скучновато… Но пораться дома со скотиной надоело. Да и с кормами ж, говорю… Овчинка выделка не стоит. А получилось как? Сперва пришло распоряжение сверху: сдать коров. Ну, тут бабы подняли гвалт: как без своей коровы? Испокон жили с коровой, а тут — расставайся. Растерялись. Кто сдает, кто нет. Да и наверху, видать, твердого мнения не оказалось. Разнобой получился. Новый циркуляр спущен: кто желает, пускай ведет свою скотину обратно до двора. Но охотников тоже мало оказалось. Стали привыкать без коров. В лавке масло купила, и ешь себе спокойно.

— А есть?

— Когда как.

Юрий уже не мог лежать. Перекинул Полинку через себя к стенке, сел, спустил длинные ноги на пол.

— Так дойдет до того, что и петушиного голоса не услышим.

— Возможно, и не услышим.

— Что ж за село будет?

— Со стороны оно, конечно, приятно послушать и певня клич, и коровий мык. А пораться дома с худобой ой как тяжело.

— Скучно так…

— Нам, сынок, скучать некогда. Крутишься в делах и не замечаешь, чи брешут собаки, чи их тоже нема.

— В селе должна быть воля, природа.

— Конечно, сынку. Свобода — она и есть свобода; никто не спорит. Только скажу тебе, если бы мне кто в кухне кран для воды поставил, чтоб я не шлепала до солодкого колодезя в нижний проулок, або если бы еще и газ провел для плиты, — ей-право, в ножки бы тому поклонилась… На нашей Чапаевской улице асфальт положили — не нарадуются люди. А другие улицы раскисают на полгода, стоит такое багно — ноги не вытянешь. Хай ей лихо, такой природе!..

Дед Охрим возле сарая набивал метлу на держак.

— Як спалось, морячок?

— По-домашнему.

— То добре!.. Что ж рано схватился?

— Привычка. В шесть ноль-ноль — подъем. Дальше уже не сон, а томление.

— То так. Помню, бывало, на службе трубу заслышишь, хоп — и уже на ногах.

Дед белый весь, словно выкрашенный. Показалось, за эти два года он особенно постарел. Морщинистая шея заметно истончилась, лопатки выпирали костистым горбом, в пальцах рук — старческое подрагивание. Еще лето стоит на дворе, а он уже успел нарядиться в ватную фуфайку, обул валенки.

— Замерз, дедусю?

— А ты думал! По утрам прижимает. Знаешь, яка роса холодна?

— Август не кончился!

— Цыган чув шо сказал? Пришел Спас — держи рукавицы про запас… Як ты там, на морях? Що за служба?

— Плаваем, дедусю, потихоньку.

— Да нет, мабуть, не дуже потихоньку, бо Антон рассказывает, по глубокому ходите.

— Разно случается.

— Так-так!.. — Охрим Тарасович примерил в руках метлу, перевернул ее помелом вверх, пристукнул держаком об камень. — Казал опять же батько твой, к примеру, на Севере нырнуть в воду и где-нибудь аж на далеком Востоке вынырнут. Случалось?

— Приблизительно… — помялся в нерешительности Юрий.

— А дыхать чем? Вы ж не рыбы — люди, жабров у вас немае.

— Дыхаем воздухом, дедусю, як и все.

— Где ж его, воздуху, столько напасешься?

— Сейчас, на новых лодках, воздуха хватает.

— Як це так?

— Специальные устройства разлагают воду на водород и кислород.

Дед Охрим качнул бело-молочными вислыми усами, восхитился:

— Придумают же, анафемы!

Он понес метлу к колодцу, утопил в бочке с зазеленевшей водой.

— Нехай отмокает, а то сильно ломкая.

Охриму Тарасовичу не понравились Юркины брюки: чересчур заужены, вроде бы не по-флотски.

— Чего це штаны таки тощеньки? Тэ!.. — махнул рукой недовольно. — И на матроса не похожий. Вот батько твой, Антон, носил, то — да! Як Балтийське море. А у тебя не штаны, а дудочки. Таке черт-те что. Як подстреленный. Ты на приказчика больше похожий, чем на матроса.

— Мода такая. — Юрко оскалился крупнозубо, потянулся с хрустом в плечах, погладил грудь, обтянутую тельняшкой, обрезанной на манер майки. — Раньше носили широкие, теперь узкие.

— Через ботинки не налезут. За всяким разом разувайся, — усмехнулся с ехидцей. — В коленках не жмут?

— Хочешь, чтоб я казацкие шаровары носил — в мотне быка можно спрятать, так?

— По крайней мере видно было, что люди не голые ходят. А вам материи не хватает, чи шо?

— В шароварах, дедушко, на лодке незручно: за всякие винты-скобы будешь цепляться, в люк не пролезешь. Казак гулял в просторной степи и штаны себе справлял, как степь, просторные. А на корабле вьюном надо виться, тут чтоб все подобрано, в обтяжку.

— Служить долго собираешься?

— Пока послужу.

— А там на сверхсрочную?

— Видно будет. — Юрий потер крупный подбородок, передохнул, что-то решая. — Думка такая вызревает, чтобы в училище податься… Интересная штука, дедуся, потаенное судно. Заманчивые дела в будущем открываются.

— Потаенное, кажешь?

— Ну да, подводную лодку так в давности называли.

— Добре сказано.

— Представляешь, ни льды, ни штормы, ни морозы, ни снежные заряды — все нипочем. Как волшебный челнок, может сновать по любым широтам, обшаривать все закутки. По-моему, флот в будущем весь уйдет на глубину.

— Балакай!..

— Точно тебе говорю. Атомным лодкам уже сейчас пространство не предел. Все суда — и пассажирские, и грузовые — будут подводными и с атомными двигателями.

— Побачимо!..

— Чего смотреть? — Юрий уже не на шутку распалился. — Мы преступники перед будущими людьми: сжигаем в топках столько угля, столько леса, пускаем по ветру столько нефти, газа! А можно обойтись, оказывается, всего несколькими заряженными ТВЭЛами.

— Темно балакаешь, внучек. Для моей головы це не под силу. Слава богу, я раньше умру, чем вы все под воду полезете! — Охрим Тарасович даже задохнулся от нахлынувшего волнения. — Фух, хай тебе лихо! Наговорил семь бочек арестантов! Ты про что-нибудь путное со мной побалакай — буду слухать. А сказки мне без дела.

— Сказки?.. Могу поклясться!

— Не дуже горячись. Нам и в степу работы хватает: озимую сеять, кукурузу убирать…

— Не обязательно всем уходить под воду. Автоматика может управлять теми судами, — будто оправдывался в чем Юрий, — Знаешь, какие уже есть приборы, какие умные машины?..

— Меня, лагода моя, хватило только на трактор. Дальше, пробачь, не потяну: головы недостает. А вы робить, як знаете: хочете — в воду лезьте, хочете — под землю зарывайтесь. То ко не натворите делов!..

На пороге показалась Параскева Герасимовна.

— Чоловики, бросайте работу, снедать пора!

— Ма, а папаша где? Як же без него?..

— Сказал, на часок. Но у него часок бывает длинный, як у цыгана кнут. Боюсь, до обеда не дождемся.

— Умыться хоть… — Юрий повел вокруг вопрошающим взглядом.

— Сей момент! — оживился Охрим Тарасович. — Подставляй холку, полью холодненькой из колодца. — Он проворно заработал крутилкой. Вытянув ведро воды, поставил его на сруб, качнул, отливая переполненное. — Нагинайся!

Юрий подступился к низкому, долбленному из серого камня корыту, спугнул медлительных, медового цвета, пчел, сидевших на тускло-зеленых лишаях, которые плавали в степлившейся воде корыта-поилки. Сдернув майку-тельник, попросил деда:

— Гайда!

Огнем обожгло лопатки. Покрякивая и отфыркиваясь, закидывал длинные ручищи за спину, старательно потирал ребра, похлопывал себя по груди. Закрывшись поданным матерью полотенцем, с усладой прижимал его ко лбу и щекам, глубоко вдыхая любый до боли полотняно-домашний запах.

Кто-то сильно хлопнул по спине, хрипло пробасил:

— Здорово, полундра!

Сняв с глаз белую пелену рушника, Юрий увидел отца. Вчера ночью на аэродроме, куда отец приехал на мотоцикле встречать Юрия, он не успел разглядеть его как следует. Отец показался прежним. А вот сейчас… Лицо обветрено до землистой темноты, стянуто паутинками морщин. Губы блеклые, в запекшихся трещинах. На висках редкая подбель седины. И по скулам тоже, по мелкой стерне чуть отросшей бороды то там, то сям время обронило седину, похожую на соляные блестки. Посерел батько. Но чуб нависает все так же задорно, молодо. И густые брови смоляно лоснятся.

Антон долго обстукивал, облапывал сына, словно проверяя, цел ли он, здоров ли. По прищуренным, ярко светившимся глазам было видно, как ему дорога́ эта минута, как он любуется своим детищем.

Крякнув, он неожиданно пригнулся, схватив сына за широкий флотский ремень:

— Давай «на пояса»!

Точно так он хватался в прошлом за ремень Семки Беловола, ныне выросшего в генерала, за ремни Йосыпа Сабадыря, Миколы Солонского, Гната Дымаря. А Юрию вспомнился Лазурка, который в момент борьбы норовит стукнуть тебе в нос огненно-кудлатой головой, чтобы ты кровяной юшкой захлебнулся.

Долго возились, сопя, похожие на молодых бычков-забияк, которые, упершись лбами, кружатся по двору, осклизаясь клешнятыми копытами на сухом.

— Хватит вам, сказились, что ли! — Паня ударила Антона полотенцем, которое успела снять с сыновьего плеча. — Вечно ты, батько, выдумываешь.

— Не мешай!.. Держись, потомок, кидаю через себя! — Но не кинул, пожалел. А мог бы кинуть. Понял, силы хватит. Он дернул Юрия на себя, присев, рывком оторвал его от земли. — Теперь ты весь мой, — с трудом, через одышку, заявил отец. — Захочу — на стожок положу, захочу — через загату брошу.

Антон поставил сына на ноги, оттолкнул от себя. По выбеленному от напряжения лицу Юрия словно судорога пробежала. Криво передернув обидчивыми губами, передразнил отца:

— Кину, кину!.. Гляди, пуп развяжется!

Паня всплеснула руками, слыша такую дерзость.

— Рази ж на батьку можно так!..

— А чего он хитрит?.. Честно надо. Лазурка какой выискался!

Антон обнял сына за плечи. Ему по душе Юркина горячность, сам из такого же соленого теста слеплен.

— Силен, салага! Молодец, не сдавайся, если даже на лопатки повален.

Охрим Тарасович закачал головой:

— Ну, перец, чистый перец!.. — Вспомнил: — А вот Лазурка в начальники выбился, чув?

— Як?

— А так! Директором кирпичного завода в Ольгино. Над Красным обрывом завод слепили, заметил, нет?

— Успел отслужить срочную?..

— Уже месяц как дома.

— Лазурка не промах, — то ли одобрил, то ли осудил Антон.

2

Ему захотелось прийти к Терновым не обычным путем — с улицы, через калитку, а появиться со стороны сада, как тогда, в ту далекую, славную пору, когда он был еще подростком. Юрий перелез через глухую земляную загату, огораживающую участок, ступил на едва заметную тропку. Сердце его то замирало, и тогда он ощущал холод в позвоночнике, то частило, нагоняя жару до испарины между лопатками. Остановился, усмиряя свою торопливость, медленно, с нарочитой затяжкой отряхивал брюки от пыли и семенной травной мелочи, которая налипла, когда брал препятствие. Сорвав лопушиный лист свеклы с бордовыми яркими прожилками, снял им голубовато-пыльную зеленцу лебеды с зеркально-хромовых ботинок. Заправив поаккуратнее белую форменку под брюки, разгладил складки под широким ремнем, стараясь подвинуть бляху так, чтобы приходилась как раз по центру. Подергал воротник-гюйс то одной, то другой рукой за кончики, убирая на нем морщины. Обеими руками взялся за бескозырку, посадил ее на голове поудобнее, сбив чуть к правому уху, мотнул головой, прогоняя ленточки за плечи. Пока занимался собой, все внутри поулеглось. Зашагал успокоенно по тропе в сторону хаты, призывно белевшей за стволами деревьев.

Лука Терновой словно знал, откуда следует ожидать гостя, стоял у летней хатыны, поставив ногу на серый каменный каток, глядел в сад. Увидев Юрия, поправил плисовую повязку на пустом глазу, протянул навстречу руку.

— А, вот и потравщик! — обрадованно и вместе с тем смущенно улыбаясь, продолжал шутить. — Теперь я тебя из рук не выпущу! Ты что же это, тятькин сын, наломал веток, обнес яблоньки начисто и скрылся, и немае тебя.

Юрий принял игру. Поднимая руки вверх, залепетал по-пацанячьи:

— Ой, не буду, дядечка, не буду, токо мамке не кажите!

Лука Терновой желал бы обнять этого высоченного хлопца, прижать к себе, не отпуская ни на час. Но желание такое исходило не оттого, что был переполнен добрым чувством к Балябиному отпрыску, к этому щеголевато вырядившемуся матросу, вовсе не оттого. Луку беспокоила судьба его старшей дочери. Отцовским чутьем он понимал, что вот она, ее доля. И если ее упустить, в доме навсегда поселится смута.

Робея, Терновой поздоровался заискивающе:

— Як батько-маты? Чи все живы — не хворы?

— Доброго и вам здоровья!

— Проходьте, проходьте, гостем будете! — Лука, кланяясь, отводил руку в сторону, словно бы указывая путь, по которому необходимо следовать Юрию. — Чи надолго до нас завитали?

— Отпуск, — неопределенно сказал Юрий.

— Так-так… Горячая у вас служба и сильно продолжительная.

— Коротко быть на корабле нет расчету: только освоил механику — и домой, а служить когда? — зачем-то (от волнения, что ли?) начал всерьез объяснять Юрий, оправдывая долгий срок морской воинской обязанности.

Терновой, не вникая в суть слов (голова переполнена совершенно иными помыслами), поддакивал:

— Правда ваша. Истинно верно: токо пришел — уже собирайся до дому. Негоже так, конечно, непорядок…

Юрия тоже не разговор о службе занимал. Он, сдерживая дыхание, бегал глазами по сторонам, приглядывался к окнам, не покажется ли в них смуглое, закутанное платком по самые глаза лицо той, которая, быть может, уже выбросила его из памяти, быть может, давно знается с каким-либо студентом, — Юрию думалось почему-то, что именно со студентом. И нет ему ненавистней сословия, чем студенческое. Прямо классовая ненависть закипала в нем к институтским народам. И он понимал почему. Во-первых, потому, что самому не удалось пойти на учебу, служба загребла. Во-вторых, Нина собиралась туда поступать, но так и не написала, поступила ли. Что было думать Юрию? Ясно, приняли: отличница! А не пишет потому, что какой-то счастливец подвернулся, помешал написать, перехватил руку. Если бы не приход Луки Тернового, батьки Нининого, к Балябам, если бы не материно письмо Юрию об этом, кто знает, решился бы Юрий ступить ногой на данное подворье или нет.

Лука Терновой с претящей угодливостью показывал на входные двери:

— Загляньте до комнаты. Она там. Может статься, побалакаете о чем. Вы ж вместе в школу бегали.

Юрию сделалось не по себе: батько подталкивает парубка к своей дочери. Омерзительное занятие! Его охватило негодование, раздражение. Появилась решимость: бросить все и убежать из этого густого сада, из этих душных низовых зарослей. Юрий переспросил сквозь зубы:

— Кто — она?

— Да Нинка же, кто еще!..

— А может, я не до Нинки торопился? — издевательски-грубо кинул в лицо Терновому.

— До кого ж вы? — растерянно заморгал живым глазом Лука.

Юрий смягчил удар. Натужно усмехнулся, показывая белые, с синеватинкой, крупные зубы.

— До Наны, до матери… до вас! — добавил, заглядывая с прищуром в землисто побледневшее лицо хозяина.

— Я так и говорю! — обрадовался Лука. Краска снова прихлынула к его лицу. — До нас пришли — значит, заходьте!.. — Он взялся за дверную ручку, щелкнул клямкой, но дверь не поддалась. — Вот лихо!.. Нинко, Нин!.. — позвал громко. — Видчины! — постучал в ближнее окно — никого. — Ходимте через сарай! — пригласил, открывая дверь. — Чи, може, заснула трохи?.. Глядите под ноги!.. — предупредил. — Щоб не перечипиться, бо тут темновато.

Они прошли сараем, поднялись по ступенькам, вошли в кухню. Между стеклами окон и темными шалями, которыми окна были занавешены, резко зудели мухи. В кухне пахло перекисшей опарой и сушеными грушами.

— Чи никого нема? — сам себя спросил хозяин. — Нин!.. Идить за мною, — провел Юрия в светлицу или, как говорят в Новоспасовке, в залу. В зале темно, окна закрыты ставнями, занавешены изнутри наглухо чем-то темным.

«Как в жмурки играют!» — недовольно подумал Юрий. Нахлынувшее было волнение куда-то пропало. Спокойное равнодушие овладело им. «Куда меня ведут? Что я тут забыл? Чего набиваюсь?..» Успел повернуть назад, но Лука Терновой поймал его за рукав, подтолкнул вперед, в девичью спальню.

— Нин, а хто до нас пришел!.. Не знаешь? — загадочно пропел отец счастливым голосом. — Встречай гостя! — Он дотронулся до лопаток Юрия, словно убеждаясь, что гость здесь, никуда не подевался, и, ступая на носки, удалился неслышным шагом.

Юрий молча привыкал к темноте. Когда глаза пообвыкли, ясно различил сидящую боком на убранной кровати Нину. Одетая в темное, она все яснее проступала на матовом фоне беленой стены. Тонкая, с опущенными плечами, мертво сложенными на коленях руками, она казалась чужой, незнакомой. Волосы гладко причесаны, коса закинута за спину, голова в наклоне. Юрию показалось, губы ее сжаты до белизны, лежат скорбно-тонкой складкой. Уголки рта пугают необычно темными канавками. Зачем-то снял бескозырку, сдавил ее в кулаке, спросил:

— Что с тобой?

— Ничего…

— Шо ж ты така смутна?

— Не знаю…

Бывает так. Надвигается чугунным заслоном туча. Тяжело закрывает пространство. Посвечивают по небо-краю синие всполохи, глухо вздрагивает земля. Разом налетает шквалистый ветер, хватает за космы тополи-белолистки, гнет их долу, треплет нещадно. Гроза тем часом подходит вплотную. Молнии вилами-тройчатками ширяют напропалую, ударяя в грудасто-синие тугие облака, стегают наотмашь по косогорам, расчахивают напополам стволы старых берестов, охватывают клубовым огнем высокие скирды соломы. Гром лупит кувалдой по железным крышам. Мир вокруг заволочен пылью, поднятой с дороги трухой, выхваченными из закутов перьями, поднятым с огородов палым листом, летучим бурьянным семенем и всякой иной бросовой легкостью. Все вокруг стало на дыбки, неистовствует, кружится, звенит, грохочет, стонет, улюлюкает. Ждешь, хлынет ливень, смоет все живое, унесет в тартарары. Конец света!..

Но проходит неистовство, злая предтеча. Следует тихий росистый дождь. Мир притихает на время, спокойно впитывая в себя отрезвляющую прохладу.

Они сидели друг возле друга на кровати молча. Весь тот хаос, который бушевал в их сердцах, в их сознании столько времени, смирился. Буйная предтеча измотала их, опустошила до сладостного безразличия.

3

За верхним порядком хат бурел просторный выгон — царство коз, телят, подсвинков, индеек. В конце выгона, подступая вплотную к шляху, раскинулось кладбище — малая слобода, в которую уходят на вечное поселение. До недавнего заброшенное, бесприютное, ископыченное крупной и малой скотиной, с разбитыми камнями надгробий, с вывороченными крестами, с осевшими заподлицо могильными холмиками, оно являло собой разор и запустение.

Но председатель артели «Дружба», единого хозяйства для всей слободы, Алексей Кравец созывал правленцев, приглашал на пораду депутатов сельсовета, гневно говорил о попрании памяти народной, о преступном нехозяйском отношении к прошлому села. И решено было восстановить и обозначить каждую могилу, обнести территорию гробков земляным валом, выкосить заросли чертополоха и буркуна, посадить деревья. Он кивал в сторону Ольгино — бывшей немецкой колонии, говорил о тогдашней ухоженности места погребений, о памятниках и надгробиях, о мраморе с золотыми литерами, говорил о бездумном разорении мертвого города, о том, что надгробия из полированного камня каким-то чудом перекочевали к бригадным колодцам и, перевернутые, служат корытами для водопоя. И еще говорил Кравец о том, что пора бы на площадке перед зданием музея имени Полины Осипенко поставить мемориальный памятник: высокие плиты с высеченными на них именами воинов-новоспасовцев, отдавших свою жизнь за свободу и независимость родного государства в борьбе с германским фашизмом. Кто топчет могилы своих дедов и отцов, тот попирает сапогом собственную душу!

Сельский совет, депутаты и активисты подхватили пришедшуюся по сердцу пораду. Много было переговорено с селянами, проведаны все дворы, похоже, ни один из них не забыт. Переписаны поименно павшие герои. К святому занятию подключили и школы: восьмилетку и десятилетку. Отряды юных следопытов разыскали многих потерянных и без вести пропавших. Потревожили военкомат, райисполком.

И вот напротив парка, на возвышенной площадке у здания слободского музея, словно открытые страницы книги славы, встали темные каменные плиты с именами погибших. Одновременно все три слободских кладбища — Покровское, Спасское, Волощанское — приняли божеский вид.

Воскресным утром Балябы всей семьей с Охримом Тарасовичем во главе отправились на Покровские гробки, дабы проведать и помянуть родных и близких. Когда еще удастся собраться так полно. Настригли поздних домашних цветов: тут и густо-бордовые жоржины, и ярко-белые дубки, и желто-горячие ноготки; насобирали бессмертников и ромашек.

Дед Охрим с апостольским посохом шагал впереди, за ним следовали Паня с Антоном, сзади — дети. Разнаряженная Полинка с голубым бантом на голове то и дело тянулась к Юрию, моля плаксиво, просилась на руки:

— На юцьки хоцю, на юцьки!

Мать оглядывалась, бранила ее улыбчиво:

— Бессовестная, заездила брата.

Юрий охотно подхватывал Полечку под мышки, высоко вскидывал, сажал себе на шею, спрашивал:

— Может, почукикать?

— Ага!.. — визжа от восторга, соглашалась сестренка.

Он изображал бег, подпрыгивая почти на месте, чтобы не вырваться вперед, не ломать порядка. Взлетал бант, пузырилось короткое розовое платьице, в такт подпрыжек издавалось девчушкой радостное:

— Хик, хик, хик!..

— У-у, бесстыжая, — любовно укоряла Паня.

— Покинь ее, нехай чукикается. Яке тебе дело? — ворчал Антон.

Волошка сопел запаренно. Дед Охрим семенил резво, отрешенный от сиюминутных забав.

Под развалистым кустом сирени стояла свежевыструганная, вкопанная в землю скамейка. Опершись по-стариковски на костыль, горбился на скамейке Фанас Евтыхович, глядя вниз незрячими глазами на свежий холмик сыновней могилы. Из-под собачьей облезлой шапки выбивались Фанасовы давно не стриженные рудые волосы серого от седины оттенка. На плечах — ватная фуфайка. На ногах — валенки, без валенок Фанасу Евтыховичу ни шагу: простуженные его ноги стягивает судорогой. Брюки на коленях замаслены до зеркального отсвечивания. Еще совсем недавно ходил Фанас Евтыхович молодец молодцом, копал людям колодцы, бассейны. И нет в слободе более желанного гостя, нежели он. И память о нем добрая стоит по дворам: то журавель над колодезем наклоняется, то крутилка вишневая белеет, срубы деревянные, срубы цементные. Много стволов вглубь прорублено, много глины вынуто, много водоносных жил угадано и открыто. Оттого и слава добрая. Но всему приходит свой срок. В последнее время появилась на слободе машина. Она буром вгрызается в почву, сверлит ее до земляной юшки. А там вбивают стоймя трубы, прилаживают насос-махалку и качают. Некоторые скважины дают воду под собственным напором. Конечно, лопате Фанаса Евтыховича с буром не тягаться. Но не это выбило его окончательно из колеи. Надломила его безвременная сыновья кончина. Демидка, сын Фанаса, был гуртовщиком. Постоянно разъезжал на низкорослой вислозадой кобыленке. И день, и ночь — в степи. И в жару, и в стужу — на коне. Вместо седла кинет дерюжку на спину лошадке — и поскакал. Неутомимый и работящий хлопец, цены ему не было. Считай, сызмальства возле скотины терся. И тут такое случилось: у самой фермы, на выезде, кобылка упала на передние ноги. Демид перелетел через нее, ударился головою об дорогу. И не дохнул больше. Всего печальнее селянам, что вот так, при ясном солнце, на ровном месте смерть принял. Ну, был бы где в трудном деле, или грозой бы сразило, или хвороба тяжкая надорвала. А то ведь так спокойно.

С тех пор как похоронил старшего, сидит сторожем на кладбище Фанас Евтыхович. Не просто сидит, но и дело делает. Там земляной вал подправит, там куст жасмина посадит, там траву выкосит, там усохшие сучья уберет с акаций. При себе держит и лопату, и ножовку. На осевшие холмики глины подсыплет, дорожки подровняет, похилившийся крест подправит. Так незаметно вошел в заботу человек, днюет и ночует на гробках. Территория гробков ухоженной стала, не бесприютной. И на правлении колхоза рассудили так: раз человек при деле состоит, раз дело не пустячное взял в руки, значит, и оформить все надо по-серьезному. Зачислили Фанаса Евтыховича смотрителем кладбища, плату соответствующую положили.

Тоска его точила неотступная по сыну. Никак не мог свыкнуться с мыслью, что нет Демида и никакими думами, никакими вздохами его не возвратить. Сидел батько, постанывал сердцем. Бывало, ночи напролет проводил над холмиком. Словно сыч нахохлится и не шелохнется до утра. Дивились люди такой тоске. И даже с божевильной Маро́ю сравнивали Фанаса Евтыховича, с той, что когда-то ходила сквозь всю слободу, присаживалась у каменной бабы, шепталась с нею. А то пальцем помешивала что-то невидимое в ладошке, приговаривая:

— Круть-верть, круть-верть, в черепочке смерть…

Паня обомлела душой, заметив Фанаса Евтыховича, оглянулась на своих детей, приотстав от Антона, пошла с ними, словно изготовилась защитить их от незримой опасности.

— На все доброе, Фанас! — приподнимая картуз, поприветствовал его Охрим Тарасович. — Желаю здоровья!..

— Спасибочки! Взаимно… Токо нема здоровья. Геть усе ушло кудысь.

— Не гоже, Фанас, гневить долю. Ты еще пацан супротив меня, а уже в старики записался. У тебя сынов полон двор. Где твоя гордость?

— Ось тут она, землей присыпана…

— Молодой мужик, ты бы еще делов наделал ого-го сколько!

— Рада бы душа в рай, да грехи не пускают.

Антон перебил их суперечку:

— Фанас, а где тот человек, шо памятники робить?

— Супрунец? — Фанас Евтыхович привстал, оглядываясь вокруг. — Был тут… Вон в том кутку, цемент замешивает.

— Матери Насте да бабе Оляне Саввишне хотим памятники… — Супрунец зробит. Он такой, ловко делает. Сто рублей на полу — и дело готово.

— Не про то речь! — вмешался Охрим Тарасович.

— Як не про то?

— Надо, шоб вид имел по крайней мере. Шоб с портретом и звезда наверху.

— Ось гляньте, его работа. — Фанас Евтыхович, налегая на костыль, повел Охрима Тарасовича и Антона в глубь гробков. Подведя их к высокому цементно-серому обелиску, кивнул: — Его собственноручная. И карточка, гляньте, врезана под стеклом. Наверху крестик. Иным, по желанию, пятиконечную лепит. Кому что.

— Ты шо скажешь, Антон? — попытал Охрим Тарасович.

— Подходяще… Надо поставить. Двести рублей не гроши. — Он перевел взгляд на рядом стоящее надгробие, вытесанное из серого гранита. — Правда, хлопцы советуют в Запорожье податься або в Донецк. Там вот такие заказывают.

— Не нравится мне, — коротко вильнул ладонью Охрим Тарасович. — Громоздко. И не по-нашему глядит.

— Шестьдесят рублей такой камень, — как бы между прочим вставил Антон.

— За морем телушка полушка, да дорог перевоз! Це ж сколько хлопот: ехать туда, заказывать. А гляди, очередь?.. И привезти ж надо, и установить!..

— Правда твоя, — согласился сын. — Супрунец все сделает на месте. И рейки железные под надгробия положит, чтоб не оседали, и портреты вставит, и подкрасит.

Охрим Тарасович продолжил его мысль:

— Чтобы ряду не ломать. Чтоб было по-нашему, по-новоспасовски.

Полинка уже затеяла игру. Прячась за кустом бузины, звала брата:

— Вовк, искай мене, ну искай же мене!..

— Чего, глупая, репетуешь? Хиба можно так верещать? — начала строжить Паня.

— Нехай носится! — вмешался Охрим Тарасович. — Нехай звенит звоночком. Оно и там, — кивнул на могилы, — и тут будет веселее… Антон, пойдем до Супрунця, побалакаемо.

Радостное Полинкино щебетанье среди пирамидок и крестов, шелест зеленой листвы молодых деревьев и прелый дух свежей глины, вывернутой лопатами, буйство мира и безмолвие могилы поразили Антона. Ему стало несвободно. Сердце защемило тоскливо. Руки опустились в изнеможении, и во всем теле появилась вроде бы какая-то надорванность. Память его залихорадило. Ему показалось, что он понимает Фанасово горе, что он и сам не однажды уже терял свое дорогое дитя…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Во дворе, у крайнего окна хаты, возвышается составная, собранная из железных тонких труб мачта. Три оттяжки тонкого троса удерживают мачту от напора ветров. На самом верху размещена горизонтально трубчатая телевизионная антенна. Ниже укреплена рама вертикальной антенны. Она краснеет медной проволокой, намотанной в виде увеличивающихся ромбов, издали похожа на рамку, затканную паутиной. Горизонтальную антенну аисты было приняли за поставленное на шесте колесо. Они опустились на трубки, пулеметно потрещали длинными клювами, принялись лагодить гнездо. Из-за гнезда вышла суперечка между Охримом Тарасовичем и Антоном, который шестом порушил аистово начинание.

— Не будет тебе удачи! — погрозил сыну отец.

— По-твоему, краще от телевизора отказаться?

Антенны подняты чуть ли не в каждом дворе. У одних, как и у Антона, стоят они на оттяжках, у других прикреплены к акации, у третьих пристроены к причелку хаты, а то к дымовой трубе приторочены. У кого двойная, у кого одинарная. Горизонтальные трубки обычной антенны нацелены на Бердянск, на ретранслятор московских передач. Ромбическая, вертикальная, ловит своим решетом волну из Донецка.

После позднего воскресного обеда Юрий с Володькой подались в центр, на танцы. Паня принялась купать Полинку. Охрим Тарасович с Антоном отлаживали телевизор. Старый Баляба стоял в хате у раскрытого окна, глядел на густо рябящий, перебивающийся дрожащими полосами экран. Антон находился на дворе, проворачивал металлическую мачту, держась за приваренные к ней ручки, находя антенне самое выгодное положение, прислушиваясь к замечаниям отца.

— Возьми трошки вправо!

— Так?

— Во-во. Еще чуток!

— Даю!

— Ну, переборщил! Крути обратно!

— Отойди от окна, я сам буду дивиться в зеркало!

Дело в том, что шкаф с зеркальной дверкой, стоявший в противоположном углу, ясно отражал весь экран. И Антон зачастую, вертя антенну, смотрел через окно на дверку шкафа и по зеркалу настраивал.

— Вот невыкопанное лихо! Ну, дивись сам. — Охрим Тарасович отошел от окна, уселся на диван, терпеливо дожидаясь полной отладки.

Иногда они, поругавшись при настройке антенны, вели перебранку на протяжении всей передачи. То лениво перекидывались замечаниями, то схватывались не на шутку.

Сегодня у обоих на уме был Юрий, его непонятная молчаливость, его скрытность. И отец, и дед (Паня тем паче!) хотели знать, сватает он Нину или отложил до другого раза. Но Юрий ходил с завязанным ртом, о Терновых ни слова.

Раздражаясь по пустякам, Охрим Тарасович замечал при появлении Антона:

— Таке черт-те что показывают! Вскрики-выбрыки. Ноют, хрипят, гундосят. Рази так спивають?..

— Дай послухать.

— Шо там слухать? Нечего слухать. Души немае!..

— При чем тут душа?

— Як при чем? Це диво! Чем же тогда, по-твоему, спивать, як не душою? Помнишь, як раньше спивали?.. А знаешь, на гулянках-игрищах як все робится? Берешь в руки гармошку або балалайку, граешь або танцуешь — сам себе добываешь усладу. А теперь ты иждивенец!

— Ну-ну!..

— Тунеядец, вот кто! Ждешь, шо тебе в рот положат. Разляжешься на диване, что кот на теплой лежанке, и просишь, шоб тебе пятки щекотали.

— Будто бы?

— А як же? Безголосые стали. Патлы, бакенбарды, бороды завели, носки-костюмы-сорочки як у попугаев, а души нема… Цяцьками ее не заменишь. Ты думаешь, почему попа уважали, слушались? Потому что слово говорил крупно, весомо, не всуе. И обстановка вокруг такая, что не зашалишь. Пьянствовали меньше, похабщины не слышалось: за грех считали!..

— В церковь зовешь?

— К торжественности. К высокому слогу. Дедов-прадедов помнить, родню и родину почитать. Прошлое уважать, все беды, а также победы не забывать. Ось моя душа. Без нее нету людины.

— Кто же с тобою спорит? Что взъерепенился?

— Телевизор только балует всех.

— Не виноват он. Телевизор добра штука: до мене в хату пожаловал весь белый свет. Я вижу и слышу все, что творится на земле. Меня врасплох не застанешь.

— Каждый сидит в своем закуте, глядит в свой коробок, як индивидуал когда-то.

— Напротив, каждый смотрит одно и то же. Отсюда и в мыслях единство, и забота общая возникает.

Паня вошла в залу, услышала пререкания, заметила добродушно:

— Воюете?

Охрим Тарасович подвинулся, освобождая ей место на диване.

— Угомонилась щебетуха? — спросил о Полинке.

— Кажись, уснула.

2

На облицовке белой «Волги» прикрепили два переплетенных кольца, крашенных под золото. На крышку капота посадили большую куклу, увязав накрепко. Разноцветные ленты протянулись лучами от куклы до ветрового стекла. По крыше машины тоже пущены ленты радугой. К дверцам и окнам привязаны яркие банты, прищемлено за хвостики густое сеево цветов.

В машине пахнет духами и любистком, новой материей и ваксой, щедро потраченной на хромовые ботинки. В букет запахов резко было ворвался табачный дух сигареты, раскуриваемой Лазуркой, который сидит рядом с шофером. Ворвался и тут же улетучился, потому что Нана, сестра невесты, сидевшая на заднем сиденье, за спиной у Лазурки, протянув руку через его плечо, вырвала из-под его носа сигарету, выбросила в окно. И все облегченно вздохнули. А Лазурка Сабадырь — дру́жка жениха Юрия Балябы — даже бровью не повел.

Сзади, плотно прижатые боками Володьки и Нанки, млели жених и невеста. Юрий в своем обычном матросском одеянии: темно-синяя суконка с гюйсом, черного сукна брюки, хромовые ботинки недавней выдачи, бескозырка с белым чехлом. На черных погонах тонкая золотая лычка поперек (старший матрос!) да отпечатанные желтым две буквы, обозначающие название флота: «СФ» — Северный флот. На груди у морячка, понятно, ни орденов, ни медалей. Одна-единственная награда посвечивает белой эмалью — значок «Отличник ВМФ».

Нина справа от Юрия. Она сдавила пальцами его руку, перехватив ее выше локтя, держится крепко, даже рука немеет. При покачивании и встрясках налегает на руку Юрия, ощутимо касаясь бугорком своей груди, от чего у Юрия пьяно холодеет позвоночник. Юрий искоса поглядывает на Нину — даже глазницы побаливают от напряжения. Видит прямой тонкий нос ее, густо напудренный, потому неестественно белый, дрожащие розовые крылья ноздрей. Замечает, что нижняя губа Нины толще, пышней верхней, она чуть оттопырена. Нина облизывает ее раз за разом, и губа от этого блестит. Над верхней губой еле заметный золотистый пушок. В ушах — сережки с бирюзовым камушком. На груди кулон с изображением царицы Тамары — подарок Юрия. Платье у невесты из белого шелкового полотна, легкая фата. На ногах молочного оттенка туфли на высоких каблуках.

И Володька, и Нанка сидят напряженно. Только Лазурка чувствует свою значимость и необходимость. Он то и дело поворачивается назад, подмаргивает Юрию карим навыкате глазом, повторяет совершенно неподходящую к данному случаю фразу:

— Были и мы рысаками!

Юрий улыбается Лазурке поглупевшей от счастья улыбкой, жмурит глаза, будто говоря: «Знаю, знаю. Ты парень не промах!» Мысли уносят его далеко. Он уже видит Нину в Снежногорске. Она хлопочет в квартире на третьем этаже… Именно на третьем, как у Козодоева!.. Юрий приезжает рейсовым автобусом из дальней бухты. Сходит на остановке «Дом офицеров», торопится. В тесной прихожей снимает и подает Нине фуражку лейтенанта с золотым крабом, Нина примеряет ее на себя, встряхнув волосами, спрашивает: «Личит?»

Вместо ответа он хохочет, берет ее на руки, несет, несет куда-то. И уже ни комнат, ни стен, ни дома, ни Снежногорска. Горячий песок под ногами, солнце над самой головой, перекипающее желтыми валами, теплое до неправдоподобия море. Где он, куда занесла его фантазия?..

Следом за первой «Волгой», за так называемой свадебной каретой, идет вторая. Рядом с шофером чинно и строго, понимая всю значимость момента, восседает Охрим Тарасович Баляба. Шутка ли, внук женится! Охриму Тарасовичу памятен день своего возвращения в слободу после дальней эвакуации. Шел и думал, что не увидит ни одной живой души — вокруг только смерть и разорение. Но увидел внука! Потому и упал лбом на край колыбели, потому и зашелся сердцем.

Поворачиваясь назад, тая строгую усмешку в белых, густо нависающих усах, поглядывает то на Антона, то на Паню, как бы успокаивая их: «Все, як у людей!» У него за спиной, рядом с Паней, сидит председатель колхоза Алексей Кравец, спрашивает:

— Охрим Тарасович, а помните, как выдавали Полину Дудник за Степу Говяза?

— Хо-го! Як же не помнить? Такой поезд двигался, что конца-краю не видать. Вся слобода села на колеса!

Антон, заслышав упоминание о Полининой свадьбе, подобрался весь. Ему привиделось, что стоит он вон у того старого тополя, а мимо него скачут бешеные тачанки. Тогда тоской исходил юнец-неровня по утраченной невесте, а теперь вот уже сам сына женит. Радоваться бы следовало, но все равно что-то холодное сосет под сердцем. Отчего бы это?

За второй «Волгой» катится газик защитного цвета с полотняным верхом, за газиком голубой «рафик», заполненный внатруску. И еще две открытые машины, два грузовых «ЗИЛа» с поперечными скамьями. Кузова «ЗИЛов», набитых до отказа, расцветают пестрыми косынками, цветными платками, яркими кофтами, дорогими платьями, короткими девичьими и длинными женскими юбками. Друзья, подруги, однокашники, родня, знакомые, соседи, просто односельчане. Черный баян и белый аккордеон, бубны с бронзовыми звонкими чашечками и трензели… Да, оказывается, трензели тоже пока из моды не вышли. А возможно, выходили да снова вернулись? В наше суматошное, быстроскачущее время может случиться и так: давно позабытое, позаброшенное спешно достается из-под спуда, перетряхивается, перелицовывается и вновь подается за новое. Возьмите хотя бы те же сапожки, на которые сейчас зарятся все девушки, за которыми дни простаивают в очередях. А ведь они, эти сапожки, родом из девятнадцатого века, в них когда-то наши бабушки щеголяли.

На машинах помахивают платочками, повизгивают, посвистывают, как в прошлом, когда еще гоняли на бричках. Даже частушки слышатся похожие:

Гуси серы, гуси серы,

Гуси беловатые.

К нам ребята сами лезут,

А мы виноватые.

— Га-га-га!..

А то совсем ко времени:

Кукуруза — это мясо,

Кукуруза — молоко,

Ешьте, девки, кукурузу,

Чтоб до хлопцев волокло!

На заасфальтированной, обнесенной каменным бордюром дороге, пролегшей через Компанейцеву балку, прислонясь к старой акации, стоят подвыпившие дружки — не разлей-вода тракторист Пэтя и комбайнер Гриша. Пэтя, кивая на свадебный поезд, многозначительно замечает Грише:

— Понял?..

Гриша, показав источенные, рано порыжевшие передние зубы, не задумываясь ответил:

— Понял, чем дед бабу донял!

Пэтя хихикает довольно, хлопает дружка по плечу:

— Складно балакаешь, чертяка!

Село Кенгес проплыло слева кинутым под горку цветным лоскутным одеялом. Паня жадно проводила его глазами. Ей показалось, что видит вблизи свой дом, отца, выкашивающего высокую лебеду у сарая, мать, которая поит теленка синевато-водянистым молочным пойлом, двойняшек братьев Серого и Каляшку, усевшихся на козлы и изображающих всадников. Торопливо и непрошено по щекам ее побежали частые слезы. Зажимая платочек в ладонях, она поспешно поднесла ладони к глазам.

— Вот тебе на́! — удивился Кравец. Подоткнув под ремень выбивающийся правый пустой рукав гимнастерки, принялся журить Паню. — Параскева Герасимовна, радоваться надо, такого подорлика выкохали, — показал глазами на переднюю машину, в которой ехал Юрий, — счастливого денечка дождались — и в слезы!..

— Це от радости. — Паня отняла руки от лица, лицо розовое, в испарине, и гримаса на нем такая, что не разобраться: плачет ли, смеется ли человек?

Охрим Тарасович, хорошо ее понимающий, пришел на выручку:

— В такой урочистый час все вспомнишь, всю жизнь перелистаешь страничка за страничкой. И кажется, як наче вчера все было: и Настя моя живой видится, и Оляна Саввишна, и геройский наш любый товарищ Потап Кузьменко.

Антон думал о том же, но не считал необходимым рассуждать вслух. С горьковатой раздражительностью перебил отца:

— Поминальник устроили!

— А як же!.. Человек памятью наделен не зря.

Свадебный поезд спустился в город у переезда. По улице Свободы выехали в центр, обогнули базарную площадь и по проспекту Труда направились к морю. На Пушкинской была подана команда: «Стоп машины!» Чисто корабельная команда, но и здесь пришлась кстати: машинам на набережную въезд запрещен. Свадьба спешилась, шумной разноперой толпой двинулась к морю. Стонали басы гармоний и баянов, выводя разнобойные мотивы, неистовствовали трензели. С игривыми выкриками «Ох, чук-чук-чук!.. Их-ох-ух-ах!..» ходили по передвигающемуся живому кругу танцоры. Упершись в каменный парапет, цветастое людское море застыло на время, глядя, как по ту сторону стенки играют в камнях зеленые азовские бурунки. Девчата принялись кидать в воду яркие увесистые махры цветов. Лазурка Сабадырь, взобравшись на стенку, вынул из кармана горсть монет, метнул их в море.

— Тю, який богатый!

— Ухарь купец!

— Чудаки, — приосанился Лазурка. — Це ж выкуп морю за нашего морячину Юрку Балябу. Чи вы обычаев не знаете?

— А Нину чем выкупить?

— За невесту заплатим живым товаром! — Лазурка наклонился, подхватил под мышки ближнюю дивчину, подкинул ее вверх, поставил рядом на стенку. — Вот и выкуп! — Взял ее на руки, стал раскачивать, словно намереваясь бросить в море, запел: — И за борт ее бросает в набежавшую волну!..

Девушка испуганно царапнула Лазурку по плечам.

— Ой-ой, шо ты робишь, сумасшедший!

— Кидай, кидай! — заорали хлопцы.

— На вот эту, она помясистей!

Парни подняли на руки дебелую молодицу, пытаясь поставить ее на стенку рядом с Лазурной.

— Перестарки не годятся! — отмахнулся Лазурка.

Оскорбленная замечанием молодица рванулась к нему.

— Ах ты вышкварок недожаренный! Кажи, я стара, га? Стара?

Лазурка дурашливо исказил лицо, попятился, изображая испуг, замахал руками:

— Не-не, бабушко, вы молодая!

— Девчата, а ну давайте его искупаем!

Подхваченного дружными руками Лазурку спустили по ту сторону стенки, поволокли к морю, толкнули в воду. Он плюхнулся со всего размаха, забарахтался, вызвав хохот и улюлюканье.

— Сабадыри — они все комики: шо дед, шо батько Йосып, шо цей, рыжий!

— Веселые хлопцы!

Баянисты откололи часть толпы, повели ее в сквер на проспект Ленина.

— Жених, угощай народ мороженым!

— Мороженого!..

— Жарко!..

— Горько!.. Подсластить!

Нина потискала руку Юрия.

— Правда, Юрась, мороженого.

— Зараз! — Проворно подскочил к лотку, кинул толстой продавщице в белой курточке: — Выгребайте все гамузом!

— Чи свадьба, чи шо? — полюбопытствовала мороженщица.

— Разве не видно?.. Ставьте ящики на лоток. Считайте. Подходи, хлопцы-девчата! — скомандовал.

— А замужним жинкам можно? — шутливый подкинули вопрос.

— В первую голову!

— Как потерпевшим погорелицам за Христа ради!

К жениху подошел Митя Падалка, которого в слободе звали недомерком. Щуплый, низенький, с малыми прищурковатыми глазками, задрав тонкий птичий нос, глядел на Балябу снизу вверх, удивленно спрашивал:

— Юрок, а куда подевались твои чудернацкие усы?

— Касатки пообскубали, — вызвался ответчиком за Юрия Ваня Лымарь.

— Какие касатки?

— Рыбы из холодного моря.

— Я думал, девчата…

— Девчат за Полярным кругом немае, одни чоловики, — продолжал на полном серьезе Ваня.

— А як же они без жинок обходятся? — недоумевал Митя.

— Хто як может!

Когда выбрали все мороженое в ближнем лотке, толпа подалась за Юрием к дальнему.

— Только, чур, одним мороженым не отделаешься!

— Еще бы! Горилку, как говорится, резервируем за собой! Чуешь, Юрко?

— Не глухой!

— То-то!

— Шо пристали к человеку? Разве не видели, все Балябино подворье столами уставлено. Готовится пир на весь мир.

— Кем готовится? Хозяева все тут!

— Соседки орудуют. Там их полный взвод во главе с Клавкой Перетятько. И жарят, и парят, и самогонку гонят.

— На счет самогонки не бреши! Я видел, фабричную водку в лавке закупали. Скажи, Проша?

— Точно. Повну машину привезли.

— Гульнем!..

— Да не все.

— А что, ты рази не хочешь?

— Хочу, да боюсь, стаканов не хватит.

Некоторые уже успели где-то хлебнуть. Ломая порядок, пробивались к жениху, обнимали, тычась посизевшими носами в уголок тельняшки, рябящей в вырези на груди, гундосили:

— Юрка, мил корешок, помнишь, как на Голубиную балку ходили?

— Помню, помню, только мороженым меня не пятни!

— Помнишь, петровские баштаны обносили?

Гости недовольно загомонили:

— Вечер воспоминаний устроили!..

— Тоже ветераны нашлись!

— Отойдите, не мешайте человеку угощать солодким!

Родители невесты отстали от свадебного поезда. Машины было цепочкой спустились с Котовского квартала по крутому проулку в «Румынию», вытянулись строем вдоль усадьбы Терновых, ударили в клаксоны. На гудки вышел хозяин Лука Терновой. Он склонился у окна второй «Волги», попросил:

— Сваточки дорогие: вы, Охрим Тарасович, батька наш ридный, и вы, Антон Охримович, что заместо брата нам теперь, и вы, свахо Параскева Герасимовна… И председатель наш дорогой, товарищ Кравец. Поимейте сочувствие и не гневитесь сильно. Запарка и неувязка получилась. Резервы мои, одним словом, еще не подтянулись. Жинка моя, распродьявол ее забери, укатила с Васей Совыня на его лайбе легковой аж у Мариуполь. Выехали ни свет ни заря, токо на восходе небушко засерело. Обещались единым моментом обернуться, а вот до сих пор нет… Я бы ее и не пустил, так чем взяла, окаянная, говорит, хочу свашеньке, поскоку мы теперь ближайшие родственники, сюпризу преподнести. Что за сюпризу задумала раздобыть, не сказала. Во, говорит, когда скажешь, то уже получается не сюприза, а обыкновенный подарунок. — Лука Терновой почти до пояса влез в окно машины. Он дышал сипло, разгоряченно, заполнив салон сладковато-пряным духом сливовой крепкой перегонки.

Алексей Кравец откачнулся назад, сидел напряженно, терпеливо выслушивая горячее Лукино излияние.

Терновой продолжал:

— Бес ее знает, шо за баба такая непутевая. Сидела-сидела, потом на тебе, полетела! Свадьба — це ж такое дело, что ломать нельзя, а она вон что!..

— Як тут быть? — обеспокоилась Паня.

— Дорогие сваточки, не входите в сомнение. Мы за вами следом. Должны явиться с часу на час. Догоним. Вася прижмет — будем вместе. Он же, сукин кот, летает, як муха!

— Добре летает, дело известное, — усмехнулся в кулак Антон, вспомнив, как Вася однажды «летел» с горы, что под Макортами — греческое село так называется.

— Я то и говорю! — подтвердил разомлевший от сливовой перегонки Лука. — Проворный!

— Догоняйте! — подытожил затянувшийся разговор Охрим Тарасович. — В крайнем случае, правьте на наше подворье, там не разминемся.

— Сказав, як припечатав! — Лука вылез из одного окна, полез в другое, переднее. — Любый наш батько Охрим Тарасович, дай я тебя поцелую!.. — Он успел ткнуться носом в хрящеватое сизо-белое ухо старого Балябы.

— Нема часу, нема часу!.. Трогай!.. — попросил шофера Охрим Тарасович.

Лука еще какое-то время бежал за машиной, держась за ручку дверцы.

Выезжали из города Мелитопольской дорогой: широкое шоссе с односторонним движением, выложенное бетонными плитами. На подъеме, праворуч, — мемориальный памятник в честь погибших в Великую Отечественную войну. В пологой чаше — Вечный огонь. Чуть в стороне поднята каменная плита. Камни, камни!.. В каждом городе, в каждом селе. Как вехи памяти народной, как напоминание о давних днях, о людях, тех, что были рядом, — простых и незаметных, теперь ушедших в легенду. Обелиски, плиты, надолбы — живые свидетели подвига, хранители имен… Они еще теплы теплом ушедших, до них еще больно прикасаться, как до незарубцевавшейся раны. Но пройдет время, может, десятилетия, может, века, сменятся поколения, и когда уже не останется ни одного из тех, кто помнит, кто своими глазами видел страшное лихолетье последней войны, когда молодые народы заживут вокруг своей удивительной и неизвестной для нас жизнью, тогда эти камни, которые кричат нам о боли и крови, поостынут на ветрах времени, посекутся нещадными дождями, на них появятся морщины-трещины от морозов и пекучего солнца, сойдет полировка, пооботрутся острые углы и прямые, как у штыка, линии, поосядут курганы могил, — тогда, может быть, для тех, будущих народов, наши обелиски превратятся в обыкновенных каменных баб. Пусть будет… Но сегодня, теперь, сию минуту, они еще горят пожарами, истекают кровью, гремят орудийными громами, лязгают железом. И Антон, и Кравец, и Охрим Тарасович, и Паня, и десятки других, кто постарше, стоят на горячих плитах у беспокойно ворошащегося малого огня и видят большой огонь, слышат, как подрагивает земля под ногами от тяжелых разрывов.

Юрий глядел на чашу с высокими языками прозрачного пламени, подбитого по краям желтизною, испытывал покой, умиротворение — он слушал тишину. За Юрием — его сверстники. На лицах торжественность. В душе у каждого скрытая жажда чего-то шумного, яркого, внезапного, как выстрел. Покой их томит, тишина угнетает. Потому они так свободно кинулись к кузовам, потому таким ярким всполохом поднялись музыка и гомон.

Машины пересекли Ольгино, на окраине взяли вправо, пошли по узкой асфальтированной дороге к Бердострою. Собственно, никакого Бердостроя уже не существовало, стройка давно закончена, остались широкое Бердохранилище да насосная станция, нагнетающая давление в трубы, но по старинке все зовут это место Бердостроем.

Песенно-цветастый поезд миновал птицеферму, спустился с пригорка к шлагбауму плотины. Милиционер-охранник Йосып Сабадырь, — он покинул сельпо, закончил милицейские курсы, с прошлой осени его назначили сюда, — вышел неторопливо из сторожевой будки.

— Кто такие? — шумнул, облизнув посинело распухшие губы.

— Свои!.. — закричали в десятки глоток.

— Выкуп! Без выкупа — ночевать вам тут до зимних холодов.

Лазурка поставил темную кирзовую сумку Нане на колени, попросил:

— Вручи моему пахану. Там обед — мать передала.

Нана охотно выпрыгнула из машины.

— Дядя Йосып, ось вам гостинчик. Открывайте ворота!

— Для такой крали на полную распашку! — Йосып взял сумку в левую руку, правой отвязал конец троса от стояка, повел за собой шлагбаум на раскрытие.

— Юрко, хай тебе счастит!.. Нина, держи его за холку крепко, а то Балябы, знаешь, норовистые анафемы!.. Поехали.

Когда вторая машина поравнялась с Йосыпом, Антон высунулся из окна.

— Скоро сменишься?

— В восемнадцать ноль-ноль, — по-военному отрапортовал Йосып.

— Жду!

— Беспременно!

— Батьку тоже!

— Ага!

— Может, мимоходом Миколу-лекаря прихватишь?

— Могет быть…

— Гнату Дымарю я переказывал. Обещался подъехать. Всей коммуной соберемся!..

— Гораздо бы!

По самому хребту плотины протянулась булыжная мостовая. Она ограничена бетонными столбиками. Столбики ярко побелены, снизу подбиты черной каемкой. Слева разгулялось широкое озеро спокойной воды, справа, за плотиной, — низкий перепад. Бурлит вода, вырываясь из отводного канала в основное русло Берды. Покачивают сталистой зеленью шипучие камыши. По левому берегу тянутся левады, густо уставленные клубами верб, по правому — открытые огородные участки рабочих Бердостроя.

Машины вышли на бугор, легли курсом на Мариупольское шоссе. Антон еще долго не отрывал взгляда от белого силикатного кирпичного здания насосной станции, от гребешка осокорей, вставших заставой на том берегу озера.

— Кажется, только вчера было, — вспомнил он свою работу на стройке.

Охрим Тарасович после долгого молчания откликнулся:

— Время скачет, як норовистый конь. За хвост его не удержать.

— Куда це мы едем? — спохватилась Паня. — Пора бы до дому. Гости уже, мабуть, сходятся.

Алексей Кравец ее успокоил:

— Должно быть, моряк Егорий захотел на дальние ставки подивиться, объехать всю новоспасовскую землю.

Охрим Тарасович оживленно вмешался:

— Столько насмотрелся наш матрос, не дай бог! Действительно-таки всю землю объехал. Это ж токо подумать: в самом Ледовитом окияне побывал! Когда-то наши казаки Петровскую крепость держали, Фурштат. Из ружей по неприятелю палили. А теперь вон куда кинуло — на край земли! Як токо там люди живут?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

По возвращении в Снежногорск Юрий Баляба получил у баталера новые погоны с двумя поперечными лычками: ему присвоили звание старшины второй статьи. Вскоре демобилизовался и уехал домой насовсем Калачев. И на его место старшиной команды торпедистов был назначен Баляба.

Первым поздравил Юрия Владлен Курчавин. Он подал руку:

— Держи, начальник! Только чур-чура не задаваться и хвост торчмя не ставить!

— Сочиняй, сочиняй…

— А что, я вашего брата, мелкого начальника, знаю. Чуть выбьется — и ну подчиненным салазки заламывать.

В разговор вмешался Назар Пазуха:

— Хочешь сказать: не так паны, як паненята?

— А что?

— Юрко не такой.

— Зажмет вязы промеж колен, узнаешь.

— Будешь нерадивым, зажму, — прищуркой улыбнулся Баляба.

— Во, слыхал! Так мы теряем лучших друзей, — то ли смеялся, то ли говорил всерьез. Поймешь ли Курчавина?

В атлантический поход Юрий Баляба уходил уже старшиной команды. Там впервые он и ощутил явную возможность военной провокации. Американские самолеты пролетали над плавбазой «Лу́га» на бреющем, обдавали лицо горячими тугими ударами воздуха, оглушали ревом двигателей.

Из похода вернулся, завидуя ребятам, которые пошли на лодках с задачей опоясать земную окружность. Он мысленно прикидывал курс, сожалея, что не пересечет пролив Дрейка, не пройдет мимо мыса Горн у самой оконечности Южной Америки. Правда, наверняка тех диковинных земель никто не увидит: лодки весь путь покроют в подводном состоянии, но все же. Одно сознание, что ты находишься так невероятно далеко, в тех местах, о которых знал только из учебника географии, большим теплом греет. И это же на всю жизнь останется такое завидное чувство: «Я там был!» Утешал себя тем, что поход не последний и что, может быть, еще придется увидеть многое за годы службы.

Юрий все время ловил себя на том, что переполнен радостью. Глаза жадно светились, губы то и дело тончились в улыбке. Спохватываясь, пытался хмуриться, ходить со сдвинутыми бровями. Но из этого ничего не получалось. Стоило на время забыться, как брови сами пружинисто раздвигались, зубы оскаливались синеватой ясностью. «Словно копейку нашел!» — укорял себя, испытывая стыдливую неловкость. И еще ловил себя на том, что глядит на мир не только своими глазами. Рядом теперь находилась Нина. Он как бы мыслил за двоих, ощущал за двоих. Думал о том, чтобы его радость была их общей радостью. Он чувствовал Нинину руку у своего локтя. Ощущал сладковато-терпкий запах любистка, слышал суховатый шелест шелкового полотна, из которого сшито ее белое платье. Она так и стояла перед ним в белом, словно бы и не переодевалась после свадьбы. На самом деле он уже на второе утро видел ее в домашней кремовой кофтенке и в будней серой юбке. Нина схватилась рано, кинулась было в сарай задать корму корове, в саж накормить кабана. Но, не обнаружив скота, растерянно развела руками, спрашивая свекруху Паню:

— Як же вы живете?

— Так и живем. К скоту бегаем на ферму, за мясом — в ларек.

— В ларьке не всегда случается.

— Курицу режем.

— Ой-ой!.. — Нине такое не в привычку. У Терновых дома своя ферма. Бегать до ларька не приходится.

Словно бы и не расставался с Ниной. Хотя пришлось расстаться еще до своего отъезда. Перед началом занятий в институте подался с ней на автобусе в Бердянск. Носил ее широкий чемодан из фибры, набитый всяким добром. Сперва зашли в институт. Затем побывали в общежитии — окно ее комнаты как раз напротив центрального входа в парк имени Шмидта. Подумал тогда: «Может, перевестись Нине в Ленинград? Все-таки ближе будет!..»

Нина с ним всегда. Только до свадьбы ему казалось, что она все время от него убегает, хоронится. Теперь же — тулится к нему. Хотя они и не вместе, но все равно она при нем. Он чувствует ее тепло, видит широко раскрытые темные глаза, замечает подрагивание розовых тонких крыльев носа, густой устойчивый румянец на смуглых щеках. Нина все время как бы торопится куда-то, жадно ловит каждый взгляд, каждое движение Юрия.

— Тебе хорошо? — то и дело спрашивает он ее.

— Да! — обеспокоенно соглашается она. И все чего-то ждет, о чем-то думает, в чем-то сомневается.

— Что с тобой?

— Боязно как-то!

— Отчего?

— Не знаю.

— Мы вместе. Что же еще?

— Не верится… Не могу прийти в себя.

— Чего боишься?

— Ты уедешь.

— Снова приеду.

— Дождусь ли?.. Все кажется так непрочно, не насовсем. Лучше бы нам было побраться после твоей службы.

Нинины опасения, Нинина тревога не передались Юрию. Так славно у него на душе, так ровно. И все время приподнятость, переполненность. Такое ощущение, будто находишься на могучем поплавке и он тебя держит на самой поверхности, у всех на виду.

И еще что-то новое, чего он не мог объяснить, пришло к нему. Словно бы что-то открылось, в чем-то прозрел. Он начал ясно ощущать себя, осознавать всего. Ему сдавалось, и внутри себя он видит все до мельчайших подробностей, и вовне все замечает и ощущает. Иногда увлекался самоощущением, самоанализом до головокружения. Сотни раз задавал себе неразрешимый вопрос: почему Я именно Я? Почему вот эти руки, это тело принадлежит мне, а не кому-либо иному? Только я их чувствую, только я ими повелеваю. Меня никогда раньше не было, хотя мир существует миллиарды лет. Меня после смерти никогда больше не будет, хотя миру не будет ни конца ни края. Что за странное сцепление частиц, которое дало мне право почувствовать, что Я есть Я? Материя, учат, вечная категория. Возможно ли такое стечение обстоятельств, что через триллионы триллионов лет мои частицы снова столкнутся между собою и я вновь появлюсь на свет? Да, но тогда, видимо, сначала должны родиться мои отец и мать, только потом — Я. Но чтобы повторились мать Паня и отец Антон, мир должен повторить их родителей, и так до бесконечности… Но ведь триллионы триллионов!.. — уговаривал свое неподатливое сознание, может же случиться такое стечение, возможен же такой вариант! До крайности хотелось верить в чудо. И совершенно не верилось в то, что придется когда-то уходить из жизни. Умом понимал, как все люди, что бессмертных не бывает, но чувством отдалял тот черный срок на такое расстояние, что сам себе казался вечным.

Подобные размышления особенно тревожили его на «Луге», когда судно с ошвартованными по бортам подводными атомоходами стояло в дрейфе и он по ночам располагался на верхней палубе (в кубрик не хотелось спускаться!) под душными звездами Северного тропика. Он не мог заснуть до рассвета, как ни силился, сколько ни потирал левый бок груди, считая в уме до многих сотен. И ему ничего не оставалось, как предаваться размышлениям. Он глядел на звезды, которые мерцали крупно, ярко, призывно. Старался считать их. Но вскоре бросал безнадежную затею. Пытался группировать их по величине и яркости. Прикидывал в воображении, какая получилась бы фигура, если бы, скажем, вон ту группу соединить прямыми линиями. Только теперь он действительно убедился в том, что первыми астрономами были древние пастухи и мореходы. Вот так же они лежали под открытым небом, глядели вверх на звезды. А когда часто и подолгу наблюдаешь предмет, он как бы перед тобой начинает раскрываться.

Тут же мысль возвращалась к его старой основной заботе: каждый осознает сам себя, каждый чувствует только свои боли. И не влезть ему, не побывать в оболочке другого. Пазуха Назар останется Пазухой, Находкин — Находкиным. Они уйдут от Юрия неразгаданными, так же как и он от них. Иногда даже докатывался до мысли, что мир существует таким, каким он, Юрий, его видит и воспринимает. И если, не дай бог, он уйдет из этого мира, вряд ли мир будет существовать. Все превратится в ничто. Все, все: и мудрость лекаря Солонского, выводившего своими целительными мазями Юркины мальчишеские струпья на затылке; и волшебство деда Ковбасы, который вправил ему плечо; и доброта дядьки Ивана — родного брата Полины Осипенко, который иногда подвозил его с поля домой на грузовой машине; и дедушка Охрим, просыпающийся до света, вечно чем-то озабоченный; и бывший председатель Диброва — такой ладный и властный, от которого всегда веяло силой и решительностью; и Фанас Евтыхович — неуклюжий и потешный, в засаленной фуфайке, в валенках, измазанных глиной, открывающий чистую воду; и дядько Василь Совыня́ со своим «Москвичом» — царской каретой, которая несла Юрку на легких крыльях в Андреевку, чтобы спасти ему руку; и Лазурка, с которым бегал к плотине Бердостроя купаться, ловить рыбу; и смешная «Полицька»; и увалень, тяжело сопящий в ходьбе Волошка, с которым так часто затевал потасовки к без которого не мог обойтись ни минуты… Самым широким миром всегда оставалась для него родная слободка. Он чувствовал ее у себя за спиною, чувствовал со всеми ее большими и малыми делами, с ее простором и волей, неторопливым течением времени. Закрыв глаза, мог по памяти представить всю, как заученное наизусть письмо матери, как трещинки на ее руках, как морщинки под глазами, как ее глуховатый голос, спорую походку, ее родные домашние запахи… Хата, край села, каменная баба, половодье солнца, безудержное буйство степи — то зеленой, то желтой, то черной — тоской и болью сдавливали горло. Мир, который так медленно, долго и подробно открывался ему, входил в него, вдруг, в одно мгновение рухнет, рассыплется в прах, уйдет в небытие… После подобных заключений нехорошо посасывало под ложечкой.

2

Был на исходе третий год службы Юрия Балябы. Лодка готовилась в дальнее и длительное плавание. Перед выходом в море решено было побывать в Долине Смерти, или, как ее именовали моряки, в Долине Славы, и на ближней высокой сопке, с которой когда-то простреливалась вся долина, укрепить боевой вымпел. Много вызвалось охотников, но Кедрачев-Митрофанов вместе с Находкиным отобрали четверых: Томбосова Александра — комсорга лодки, Юрия Балябу, Курчавина Владлена и акустика Фишина Павла. Вести их было приказано старшему лейтенанту Максиму Козодоеву.

Они долго ехали на рейсовом автобусе. Достигнув мемориала, сошли. Медленно поднялись на широкую площадку. Обошли плиты с обозначением дат и имен, постояли вблизи пушек. Орудия натуральные, в полной исправности. Можно было подумать, что они только сейчас вышли из боя, если бы не аккуратная подкраска ствола и станины, щита и колес. Резиновые дутые шины орудий нарядно украшены яркими ободками, выведенными цинковыми белилами.

Мемориал служит ориентиром. Отсюда, с высокого места, далеко видно шоссе, убегающее и вправо, и влево. Напротив раскинулась обширная низменность. В отдалении курчавится лесок. Он тянется длинной полоской у подножия сопок. Слева, вдали, виден мост, перекинутый через реку. Река когда-то разделяла войска, была границей и линией фронта. Шоссе тоже разделяло. Из-за него-то как раз и лилась кровь. Каждая сторона старалась завладеть им — единственной коммуникацией в пустынном бездорожном краю. Войска, как при отливе и приливе, то накатывались на магистраль, то откатывались от нее. И те и другие после атаки и отступления оставляли на шоссе множество убитых.

Но это еще не Долина Славы. Она не здесь. Она вон там, на дальних высотах, повитых синей мглою, словно едким пороховым туманом.

Им преградил путь приток реки — неглубокий и неширокий приток, местами буйно заросший остролистым частым растением, похожим на кугу, местами явно блестевший неторопливой водой, стеклянно впаянной в крутые глинистые берега. Матросы наклонили две длинных ольхи, положили их мосточком через поток. Владлен Курчавин сел верхом на один из стволов, медленно передвигаясь, посунулся по стволу на ту сторону, закрепил его там за корневища кустарника. Переходили, балансируя руками. Только Юрий догадался взять посох. Опираясь на него, благополучно добрался до середины потока. Но вдруг нога скользнула, сдирая податливую кору ствола-мостка, човкнулась в воду. Добро, сам удержался на слегах, а то бы искупался непременно. Уже сидя на другом берегу, выжал носок, вылил из тяжелого ялового ботинка мутную водицу.

Старший лейтенант забеспокоился:

— Бегай, бегай, двигайся! Не то завтра же загундосишь.

— Лето на дворе, — отмахнулся Юрий.

— Оно здесь обманчивое: сверху печет, снизу студит. Знаешь, сколько мореманов лихих, вроде тебя, поплатилось?

— Сколько? — Юрий дурашливо ухмылялся, играя широкими костистыми плечами.

— Подастся иной на озеро за рыбой. Зной стоит просто-таки азиатский. Дай, думает, окунусь малость. Вода теплая. Отплывет от берега, там его ледяной стужей ахнет в позвоночник — и пошел рыбок выкармливать.

— Страсти-ужасти! — засмеялся Юрий, однако уже припадая на стынущую ногу.

В редком мелколесье, на взлобке, начали замечать первые признаки давнего боя. Гуще всего посеяно патронных гильз. Понятно, они уже не светят желтизной латуни и даже не зеленеют ржавчиной. Густо-нагусто облепленные темной коростой времени, они выглядят не гильзами, а панцирями древних меловых моллюсков. Кое-где валяются до предела истлевшие подсумки, шинельные хлястики. Сохранились выбеленные дождями длинные деревянные ручки немецких гранат.

Впереди стена сопки, крутая, почти отвесная.

— Скалолазы-умельцы! Кто рискнет взять ее приступом? — шумнул Владлен Курчавин. Схватившись за ветку куста, ловко вскарабкался на кубический камень. Оттуда по выступам поднялся до хорошо сохранившейся огневой точки: скрытый боковой вход в пещеру, светящийся глазок в каменной стене.

Когда подтянулись остальные, они увидели Курчавина, удобно прилегшего у глазка, просунувшего наружу палку наподобие ствола винтовки или пулемета. Под локтями и слева, и справа — залежи истлевших пулеметных лент. К самой стенке отодвинута темная горка гильз.

— Поработал старатель… — тихо, с непривычной хрипотцой в голосе заключил Владлен, кивая на кучи отстрелянных гильз.

Долгим и тяжелым оказался путь к вершине первой сопки. Когда выбрались наверх, не уговариваясь, присели кто на что: на камень, на каску, на металлический патронный ящик. Юрий поставил капсюлем вверх снарядную гильзу, присел на нее.

Закурили.

— Как нога? — кивнул старший лейтенант на дымящийся паром ботинок Юрия.

— Сохнет помаленьку.

— Долго еще нам ползать по-пластунски? — подал голос неразговорчивый Фишин.

Саша Томбосов показал сигаретой вниз за спину:

— Видишь озеро?

— Не слепой.

— За озером сопку различаешь?

— Ясным ясно.

— Что еще видишь?

— У меня глаза не телескоп.

— Корабельную мачту. Подводники установили, понимаешь?

— Хитрости мало, понять можно.

— Лучшая лодка перед дальним походом поднимает на той мачте свой вымпел.

— Туда и завтра не попадем, — выразил опасение акустик.

Козодоев, словно подстегнутый замечанием Фишина, вскочил, отряхивая брюки.

— В ружье! — кинул вроде бы в шутку, но команда прозвучала здесь весьма уместно.

Ржавые покореженные стволы винтовок, мятые автоматы, рубчатые рубашки гранат валялись вразброс. Поваленные колья с прикипевшей к ним колючей проволокой. Огромные мотки проволоки, не успевшей побывать в деле, схваченные густой ржавчиной. На открывшейся вершинной поляне серой гадюкой виляла каменная стена. Она убегала далеко, изламываясь, извиваясь; опоясав укрепленное городище с северной стороны, возвращалась по южному скату, замыкая кольцо.

— Столько работы! — вырвалось у Юрия.

— Война и есть работа, — эхом отозвался Козодоев.

— Как древняя крепость, — вставил Томбосов.

Через пролом в стене они вышли почти к центру укрепления, поднялись на крышу землянки, уложенную плоскими плитами. Перед глазами открылся простор на все стороны: сопка за сопкой, сопка за сопкой. Точно окаменевшие волны вздыбившегося в непогоду моря. Ближние вершины ярко и густо синели, дальние размывались туманом, сливались с небом. В распадах легли густые лиловые тени. Северные, укрытые от солнца скаты устланы заматерелыми, огромными по толщине снежными кучугурами, которые не успевали стаивать за короткое лето.

Фишин и Курчавин уже постарались набить карманы бушлатов всякой металлической палостью. Тут и осколки снарядов, и винтовочные патроны, и гранаты-лимонки. Отяжелились до крайности. Юрий украсил себя пулеметными лентами, как, бывало, матросы в гражданскую войну, — пустил ленты через оба плеча и опоясался ими.

— Мы из Кронштадта! — сказал он, выходя из просторной каменной землянки, красуясь перед Козодоевым.

— Младенец, истинно слово! — заметил Козодоев. — Только бы чем позабавиться.

— Да ну тебя, академик. С тобой со скуки помрешь! — обиделся Юрий.

— Товарищ старший лейтенант, пора на головную вершину. Припаздываем, — обеспокоенно заявил Томбосов.

— Каким путем двинем?

— Чего тут раздумывать? Спустимся к озеру, обогнем его слева и по крутосклону покарабкаемся наверх, — категорично рассудил Юрий.

— Говоришь, не подумавши, — возразил Козодоев. — Там снежные завалы в распадке — увязнешь. Дальше ручей. Как его форсировать? И подниматься круто. Нет, способней обойти. Дадим крюк, зато лобик будет сух — так у нас говорят. Гляди, и спуск пригожий, и подъем пологий.

— Как хотите, а я в такую даль не попрусь! — заявил Баляба. — Бывайте! — Прыгнул вниз с каменной стены, побежал в направлении снежного склона.

— Вот хохол, упрется, что бык, хоть рога ему ломай! — Старший лейтенант хотел было применить власть: окликнуть, вернуть норовистую душу. Но передумал, махнул рукой. — Черт с ним, не утонет же он насовсем в снежных завалах. Пусть нахлебается вволю. Айда, братцы!

Юрий понял, что дал маху, но отступать было поздно. По пояс проваливался в сыром зернистом снегу. Разрывал снег руками, налегал на завалы грудью. Выбравшись из одной западни, тотчас же попадал в другую. Ему удалось-таки изловчиться, и он значительную часть пути преодолел следующим манером: вытянулся во весь рост на непрочном снежном насте, покатился валиком под горку. Уже внизу, стоя перед ручьем, раздумывал над тем, как его форсировать. Ручей не глубок, да широко разлился. Что тут придумать? Не отрабатывать же задний ход. Он заметил на самом стремени крупные камни, по которым можно пересечь часть ручья вперепрыжку. Но как добраться до тех камней? Заметался в бешенстве, решил было выбираться по берегу озера вправо, с тем чтобы выйти на шоссе. Но уперся в отвесную каменную стену, омываемую глубокой водой озера. Понял: путь лежит только через ручей. Отломил от сухого дерева палку толщиной в руку. Подваживал ею камни, носил к ручью, поднимая на уровень груди, норовил толкнуть подальше в разлив ручья. Пройдя по ним немного, возвращался назад, брал на руки первый от берега камень, уносил вперед, кидал в быстрину. И так камень за камнем, вроде бы гусеничные траки, ложился в протоку, давая Юрию возможность перебраться на ту сторону.

Когда взбирался по склону на следующую, заглавную, сопку, чувствовал, что тело лихорадочно ослабло, ноги подламываются. Думал, вот-вот упадет и уже никакая сила не оторвет его от земли.

Саша Томбосов прикрепил вымпел к тонкому стальному тросу.

— В час добрый! — совсем не по-военному сказал Козодоев.

Узкая длинная полоска живой материи, поднятая до самого клотика, ярко запламенела в тусклом поднебесье. Юрий, заметив из-за увала всполох вымпела, подосадовал: «Не стали ждать». Вздохнул обиженно, почувствовал, как подступает к сердцу злость, а с ней и сила.

Он добрался до укреплений весь промокший, измазанный глиной. Опустился у входа в землянку, выложенную из камней, сидел молча.

Фишин с Владленом обнаружили баню. Самую настоящую фронтовую баню с парилкой. Загремели почерневшими от времени алюминиевыми тазами, били в латунный многоведерный бак, звеневший, как колокол. Юрий казался безучастным ко всему. Но в голове его то и дело появлялся неразрешимый вопрос: «Где же они брали воду? Неужели спускались к озеру с ведрами? Безумие. Их же так могли всех перебить!» Он не знал того, что под ближним склоном бурлит крупноструйный родник и вода родника собирается в разложистой каменной кринице. Он все же заметил: и по той же бане, и по просторным помещениям жилых землянок, и по высокой стене укрепления с пулеметными гнездами, и по старому орудию с давно облупившейся покраской, с пробитым щитом, с изогнутым длинным стволом, что люди здесь обосновывались всерьез и надолго. Глядя вдаль на еле заметное при свете дня шоссе, понял и то, как дорога́ была людям высота, ибо, кто владел ею, тот владел всей округой. До этого он недоумевал: за каким дьяволом немцы лезли на верную гибель, штурмуя в лоб обе высоты. Теперь ему стало понятным их отчаяние: пушки, поднятые сюда, почти под облака, не давали им покоя. Вот почему все подступы к вершинам были усеяны длинными деревянными ручками немецких гранат, вот почему здесь так много истлевших немецких ботинок на толстой подошве, вот почему в такой густой перемешке встречаются и наши и немецкие каски, и наши и немецкие подсумки. До его слуха донесся разговор, происходивший между Томбосовым и Козодоевым. Саша спрашивал:

— Товарищ старший лейтенант, зачем Долина Смерти? Я вижу вершину!

— Вершину Славы, хочешь сказать? Значит, Долина Смерти там, внизу.

Юрий понимал, что Козодоев сочиняет, разделяя местности на Вершину и Долину. Все это пространство, сколько охватит глаз, и есть Долина Смерти. Но в то же время соглашался с его своеобразным толкованием.

— Старатели, гляди сюда! — Курчавин показал на валенок, подшитый толстой, прочной, износу нет, полостью.

— Тоже невидаль! — отозвался Фишин. — Солдатская обутка, только и всего.

— Только и всего!.. А это что? — Курчавин слегка пнул ботинком, в валенке сухо застукотели неимоверной белизны кости. — Только и всего…

— Другое дело… — виновато и тихо оправдывался Фишин.

Юрия будто бы сорвало с места. В два маха оказался возле бывшего пулеметного гнезда. Заметил темную лунку, выгрызенную взрывом снаряда. Выше лунки, на ровной каменной площадке, — валенок. У стенки, сложенной из слоистых плит, алюминиево белела фляга. Юрий поднял ее, насквозь пробитую осколком, потрогал рваные края пробоины, заметил надпись, глубоко оцарапанную в алюминий чем-то острым: «Федулов И. С. 1923 год рождения».

— Когда это могло случиться?

— Что? — переспросил, не понимая его, Курчавин.

— Вот это, — Юрий показал на пробоину во фляге.

— Я почем знаю. Не исключено, в сорок третьем. А что?

— Ничего… — отвернулся Юрий. Грея флягу обеими руками, подумал: «А ведь он был моложе меня, прожил всего двадцать…»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Письмо из дома пришло три месяца назад, еще в июне. Сильно изменившимся, неровным почерком Нина сообщала о событии радостном и значительном: у Юрия родился сын, назвали его Андреем. Так решено было заранее по обоюдному согласию молодоженов: если дочка — Нюра, если сын — Андрейко. Нина писала из больницы, еще не оправившись. Получилось не письмо, а коротенькая, косо оторванная записка, стоящая, впрочем, многих дорогих писем.

Что-то новое появилось и в характере, и в облике Юрия за последний год. Вместо суматошной поспешности пришла к нему расчетливая уверенность. Стал он строже и спокойней. Лицо возмужало, потемнело, черты огрубели. Корабль с его бытом, с его интересами занял сознание Юрия целиком. Юрий словно бы слился с кораблем в единое целое, не мыслил себя вне корабля. Ему казалось, он и родился только затем, чтобы попасть на подводный атомоход, найти на нем свое место. Вернее сказать, он об этом так прямо не задумывался и специально себя не настраивал. Вышло все само собою. Процесс был длительным и трудным. Вначале сознание противилось, воля не подчинялась рассудку. Но прошло время — три года срок не малый, — и все образовалось, нашло свои места. Правду говорят: поживется — слюбится. Но и то правда, что противное душе не станет близким, не прирастет к ней, будет отторгнуто как инородное тело.

Корабль и флотская служба с самого начала не были ему чуждыми. Он ведь еще с детства думал о море, настраивался, как говорил отец, «огребать тяжелую, долгую флотскую полундру». И снова видна справедливость другой народной погудки: с кем поведешься, от того и наберешься. Конечно, не по воле отца Юрия зачислили в подводный флот. Не отец выбирал ему службу на новейших атомных лодках. Но не будь именно такого отца, не будь его опыта, кто знает, как бы сложилось у сына вхождение в нелегкий, необычный мир.

Поход отличался от всех прочих. Хотя и то сказать, двух одинаковых походов еще никогда не встречалось. Самое простое плавание все равно чем-то разнится от такого же простого предыдущего. Но тут получено задание уйти под паковые льды, находиться там длительное время, проверяя механизмы, аппаратуру. К походу готовились старательно под наблюдением офицеров различных служб.

Кедрачев-Митрофанов долго не шел на погружение. На недоуменные вопросы замполита Находкина отвечал неохотно и коротко:

— Успеется…

В кильватер лодки шла такая же атомная субмарина под бортовым номером «33». Она была едва различима за белыми высокими бурунами. Вдали, слева по курсу, в сизых сумерках проглядывался силуэт спасателя «Переславля». Шли, соблюдая радиомолчание. Лишь изредка передавали друг другу необходимую информацию светосигнальным фонарем.

На лодке находился Алышев. И это придавало походу особое значение. Каждому было понятно: раз командир соединения с ними, значит, задание получено весьма серьезное. Капитан первого ранга подолгу не задерживался на мостике, не сковывал своим присутствием волю командира. Посмотрев выход из губы, оценив обстановку в открытом океане, тут же спускался вниз, в отведенную ему каюту. Когда лодка находилась в погруженном состоянии и командир ее сидел в центральном отсеке, Алышев также старался меньше показываться ему на глаза. Он если и появлялся в центральном, то ни словом, ни жестом не вмешивался в распоряжения. Сохранял себя, что называется, для выполнения генеральной задачи похода. Иногда только просил:

— Иван Евгеньевич, загляни.

Когда оба заходили в каюту, оставались с глазу на глаз, Алышев, как бы совещаясь, спрашивал:

— Не лучше ли было бы проделать маневр следующим образом? — И спокойно посвящал командира в свои соображения.

Но на лодке, как и вообще на соединении, никто не заблуждался насчет характера «деда». Все знали, что тактичность его держится до поры до времени. А вот слетят стопора — тогда беда. И то еще надо заметить, что «дед» знал, с кем и как себя поставить. С Кедрачом не расшумишься, Кедрач сам любит пошуметь. А есть командиры, которые охотно становятся за спину начальника, ждут указаний по любому поводу, ловят каждый жест. С ними проще, вроде бы хлопот поменьше. Но почему-то нет-нет да и потянет «деда» на лодку к Кедрачу. Иногда он ловит себя на мысли, что успевает у Кедрача кое-чему поучиться, признает за ним талант. Действительно, помнит, бывали случаи, когда думалось: ну, все! Но Кедрачев-Митрофанов в короткие минуты успевал управиться с кораблем, вывести его из опасного положения.

Бо́льшую часть времени, не в течение самой операции, ясно, а на переходах, Алышев проводил за чтением. На этот раз он тоже захватил с собой целую связку книг. И не забыл приказать, чтобы получили побольше кинофильмов. Находкин перед выходом доложил ему:

— Двадцать три киноленты раздобыл, товарищ каперанг.

— Хвалю! Трясти их надо покрепче, береговиков. Они того не понимают, что на глубине без духовной пищи свихнуться можно. Ты как считаешь?

— И то стараюсь. В длительных походах отмечаем дни рождений с именинным пирогом, конкурсы устраиваем, концерты самодеятельности. Некоторые фильмы по многу раз прокручиваем, каждая реплика на память заучена. Случается, зайдешь в отсек, а ребята словами из кино объясняются. Потешно слышать, как об обыденных делах, языком Александра Невского или Богдана Хмельницкого говорят.

Корабли обеспечения рассредоточились следующим образом. Отстав далеко от лодки Кедрачева-Митрофанова, «Переславль» приблизился к берегам конечного острова, лег в дрейф. «Тридцать третья» уклонилась от курса ведущей лодки, пошла в заданный квадрат.

Прежде чем подойти и зависнуть под станцией «СП», лодка Кедрачева-Митрофанова должна побывать в точке физического полюса. После многочасового пути подо льдами с определенной широты перешли на исчисление по квазикоординатам, так как обычные координаты у полюса не действительны.

В отсеках щелкнул динамик транслятора, его ждали давно, но он все-таки прозвучал неожиданно и резко, заставил всех вздрогнуть. Наступила долгая, как показалось, и томительная тишина. Затем послышался шорох и тонкий зуд. Кедрачев-Митрофанов начал речь. Он говорил тихо, спокойно. В густом тембре голоса, усиленного микрофоном, улавливалось металлическое звучание. Слова были необыкновенно приподнятые:

— Товарищи матросы, старшины и офицеры! Мы находимся на самой высокой точке Земли — на полюсе. Поздравляю всех со знаменательным событием!..

Он объявил, что будет говорить командир соединения атомных подводных лодок капитан первого ранга Алышев Виктор Устинович.

Алышев сухо прокашлялся, напряженно гмыкнул, прогоняя стесненность в горле, заговорил о стремлении людей побывать именно здесь, в этом месте планеты. Говорил о трудностях, которые стояли на пути смельчаков, о трагических исходах некоторых начинаний. Вспомнил Леваневского, самолет которого, быть может, до сих пор затерянно дрейфует на одной из льдин в безбрежном пространстве. Назвал Валерия Чкалова и членов его экипажа, они пролетели над этой точкой еще в тридцать четвертом году. Не забыл о Папанине и папанинцах. Сказал о том, что атомоход сравнительно легко достиг полюса и что достижение его становится обычным делом. Подчеркнул, что эта видимая легкость опирается на огромный опыт прошлого и, самое главное, на высокий уровень сегодняшнего развития.

Юрий Баляба, словно сорвавшись с найтовых, задурачился шумно, стукнул Пазуху головой в живот, толкнул Курчавина в спину с такой силой, что тот влип в переборку, едва не расквасив нос. Юрий, сделав стойку, пошел на руках по палубе до стеллажей, там, развернувшись, направился к выходу. И что удивительнее всего, командир группы торпедистов Окунев не шумнул на Балябу, не усмирил его, напротив, присел, сам пропел на высокой ноте:

— Здо́рово же, черти, а?! Как здо́рово!

Пазуха и Курчавин, будто подстегнутые лейтенантом, кинулись к Юрию, сбили его со стойки. Стукнувшись головой о палубу, он растянулся во весь рост и даже ноги раскинул. Назар и Владлен перевернули его на живот, сели на него верхом, месили его плечи и спину тяжелыми, но не злыми кулаками. Окунев снял пилотку, тряся темной густой чуприной, бил себя пилоткой по коленям, приговаривал:

— Надрайте салагу как следует, чтоб видно было, что побывал на полюсе!

Лежа на животе, Юрий и не пытался освободиться от насевших на него торпедистов. Широко открыв рот в улыбке, он бил по палубе кулаками, приговаривая:

— Пуп земли, пуп земли!..

— Мы тебе пупок наломаем! — похвалялся Пазуха.

— Старатель, ты костистый, наподобие клячи, сидеть на тебе неспособно!

— Тогда слазь!

— Еще потолкаюсь!

Окунев пятерней сгреб свою чуприну, придавил ее пилоткой.

— Дробь, дробь! — скомандовал. — Делу время, потехе час. Неравно Кедрач вломится — схлопочем полундры!

Но Юрий, будто не слыша его, продолжал лежать на холодном железном листе палубы. Он уже не видел ни Окунева, ни своих ребят-дружков, ни торпед, ни стеллажей для них, ни стальных стенок-переборок. Все как бы истаяло, улетучилось, и ему открылся мир огромный, манящий и в то же время пугающий необъятностью и необъяснимостью. Он не мог понять: как это он, именно он, Юрко Баляба, — вот его руки с разлапистыми ладонями, вот его длинные мослаковатые ноги, вот все его тело, еще угловатое, — как это он, новоспасовский парень, недавно гонявший с лихой беззаботностью отцовский мотоцикл, знавший плесы речки Берды, знавший щуриные гнезда в норах Голубиной балки, видевший только степь да горячий песок азовского берега, — как оказался здесь, на полюсе Земли?! Сколько должно быть сцеплений случайностей (а может, закономерностей!), чтобы прийти на службу именно в такое время, попасть именно на данную лодку, подружиться не с какими-то там, а именно с этими людьми. Как все получилось? Кто всем управлял? Неужели только слепой случай?.. Ему не верилось, ему казалось, что давно все было запрограммировано — еще тогда, когда он качался в коляске и над ним склонялись дорогие лица матери и прабабушки Оляны, когда щекотала его белая апостольская борода дедушки Охрима, — все уже тогда было предопределено. Словно кто-то могущественный управлял миром, судьбами; словно уже когда-то давно было происходящее и теперь заново повторяется. А в который раз? В десятый или в бесконечно чередующийся?

Его занимал вопрос, что будет дальше, как пойдет его собственная жизнь в будущем: так, как он сам думает распорядиться — военно-морское училище, служба на лодке, управление реактором, или так, как запрограммировано где-то там, в генах Вселенной, в нуклеиновой кислоте космоса? Что ему уготовано? Какие открытия его ожидают? Может быть, ему и не надо стараться, напрягать силы, торопить время, воспитывать сознание. Возможно, без нашего человеческого участия все делается?.. Он отбрасывал подобную мысль, спорил с ней, не мог, не желал соглашаться. Хотелось верить, что он сам, своим умом, своим чувством, своей волей проламывается во времени, сам создает и себя, и свою долю. Ему не хотелось даже на время, предположительно допускать мысль о том, что он является всего-навсего бесконечно малой частицей ядра атома или бесконечно великой массой галактики, путь которых строго очерчен внешними условиями и предопределен раз и навсегда.

Так кто же Я? Найдем ли когда-нибудь ответ? Или разгадка находится где-то в беспредельности?

Сознавал, что так можно докатиться до той черты, где ум за разум заходит. И тут же хватался за новый вопрос: а что такое «ум за разум»? Не значит ли это — перейти грань неведомого, заглянуть за стену небытия, открыть какое-то новое «анти», наподобие антимира, антиматерии? Не познает ли «зашедший» то, что для нас таится за семью печатями? Ведь нормальное состояние — ограниченное состояние, то есть сдерживаемое определенными границами…

Есть люди, которые духовно вызревают рано. То ли оттого, что родились в лихую годину и им довелось испытать полной мерой голод, потери, разруху — и это как бы пробудило их. То ли оттого, что у появившегося на свет в благополучное время какие-то иные причины задели оголенный нерв. То ли просто сама природа наделила их повышенной открытостью и восприимчивостью. Такие люди идут впереди своего возраста. К ним, похоже, относился и Юрий Баляба.

Акустикам было приказано: внимательно слушать горизонт.

Фишин, несущий вахту, весь собрался в комок. От напряжения почудилось, что сердце его колотится где-то аж в ушах. «Стоп, отставить!» — скомандовал сам себе. Выпрямился на сиденье, потрогал рукой динамик, зачем-то расправил шнуры, уходящие к усилителю. Он вытер ладонью испарину на лбу, поднес микрофон к самому рту, чуть ли не целуя его блестящую выпуклую сетку, доложил излишне резко:

— Слышу звуковой сигнал по пеленгу 135 градусов!

Он улавливал звуки, похожие на те, которые издаются корабельными ревунами, только еще тоньше, еще более резко сверлящие ухо: «Тиу… тиу… тиу!..» Затем донеслись тупые удары, словно взрывы. Передавая сообщение в центральный пост, он в то же время щелкнул включателем, переводя сигналы на запись.

Вахтенный офицер доложил Кедрачеву-Митрофанову о поступлении сигналов. Командир подошел к открытой двери рубки акустиков, стал наблюдать за световым экраном. Сигналы подавал «СП».

— Молодцы ребята! — Он не сказал, кому адресует похвалу: то ли своим матросам, Фишину и его напарнику, несущим вахту, то ли тем далеким, невидимым, которые находятся на льдине. Вероятно, она относилась и к тем, и к другим. Кедрачеву-Митрофанову показалось, что он воочию увидел человеческое всесилие, поверил в безграничность возможностей и своих, и своей лодки, и своего экипажа. Ему верилось: стоит захотеть — и лодка, проплавив толщу льда, свободно поднимется на поверхность или, и того больше, легко поднимется в воздух на любую высоту, сможет вроде лунохода преодолеть ледяные торосы, сможет обследовать самые темные глубины океана. Приходит к человеку иногда такая уверенность, и человек становится непередаваемо красивым. Силы его обновляются, воля крепнет, уверенность удваивается. Он может тут же вернуться в реальность, в свое обычное состояние, чувствовать и понимать все по-прежнему, но обновленность останется надолго, она поможет ему в самые критические минуты. — Подходим к цели. Все ли готово? — спросил у старпома.

— Давно на товсь, товарищ командир. И Виктор Устинович уже у радистов.

— Не терпится старику? — ревниво заметил Кедрачев-Митрофанов.

— Видать по всему.

Переспросив, точно ли определились, командир лодки взял управление на себя.

— Стоп турбины! — Поглядывая на стрелку лага, решил: «Пора». — Малый назад! — Повременив немного, добавил: — Стоп! — Погасил ход до нуля, дал команду: — Удифферентовать подводную лодку! — Проверил показания глубины, остался доволен.

Оживленно потирая пухлые ладони, в центральном посту появился Алышев. Казалось, он еще больше пополнел за дни, проведенные на корабле. Темно-синяя рабочая куртка не застегнута, пилотка-вареничек маловатого размера еле удерживалась на голове. Чтобы скрыть свое возбуждение, Алышев сказал Кедрачеву-Митрофанову:

— Командир, я хоть отоспался у тебя на «коробке». А что, спокойная житуха, а?

— Ни вызовов, ни нагоняев, ни оперативных совещаний, — поддержал шутку Кедрачев-Митрофанов:

— Честное слово, благодать… Я уже три книги прочел.

— А на базе?

— Какие там книги! Только успевай поворачиваться. Домой и то не каждый день попадаешь… Гляди, толстеть у тебя начал. Твой кок, шельмец, славно готовит!

Послышался сдержанный смешок офицеров.

— Смеются над стариком, ракшальские дети, — весело подмигнул «дед» командиру лодки, показывая на стоящих вокруг. — Впору гимнастикой заняться. Ты, Кедрачев, делаешь гимнастику?

— Еще бы!

— Какие упражнения любишь?

— Приседания у перископа.

Вокруг взорвался хохот. Все поняли слова командира лодки правильно, так, как и следовало их понимать: мол, делом занимаюсь, веду корабль, а на безделье времени не хватает. Но Алышев не обиделся. Он заметил:

— Ничего, на бережку жирок свой поутрясу.

И этому тоже все поверили, знали, что Алышев не любит распускаться. Каждое утро в темную рань люди видели его спешащим в бассейн с чемоданчиком в руках. Виктор Устинович плавал добрых полчаса, растирался, пробежкой возвращался домой на завтрак.

— Выходим на связь, — доложил лейтенант Геннадий Краснощеков. — Разрешите начинать? — Обратился неопределенно к кому: то ли к Алышеву, то ли к Кедрачеву-Митрофанову.

Алышев кивнул в сторону командира корабля: мол, спрашивай у него. Кедрачев подобрался весь, зачем-то погладил себя по груди, по бокам, выдохнул решительно:

— Добро!

Командир соединения полуспросил-полупригласил Кедрачева-Митрофанова.

— Пойдем к ним?..

Геннадий Краснощеков недавно на лодке. Он закончил училище имени Александра Попова, что в Петродворце, под Ленинградом. Во всем подобранный, строгий. В нем еще сидит курсантский дух, курсантская выправка. Это забавляет старых подводников, давно отвыкших от той официальности, которая господствует в подобных школах. Нет пока в лейтенанте морской изюминки, то есть той легкой небрежинки, с которой приступают к любому, даже самому серьезному делу, нет в нем той независимости, которая отличает опытного корабельного офицера от всех прочих, нет чувства уверенности. Впрочем, все эти недостатки скоро проходят. По истечении некоторого времени старшему начальнику приходится то и дело одергивать молодого петушка за излишнюю самоуверенность, за непозволительную самостоятельность. Происходит, одним словом, дифферент в другую сторону, который тоже приходится выравнивать.

Рядом с лейтенантом — на вертящемся стульчике старшина первой статьи Чичкан. В наушниках он пригнулся к аппарату. Краснощеков то и дело оборачивался назад, вопросительно посматривал на стоящих за спиной командиров.

— Не вертись, ради бога! — заметил Алышев. — Делай свое дело.

Маленький смуглый Чичкан — молдаванин из Тирасполя — прогудел басом удивительно четкого тембра:

— Есть, слышу…

— Что передают? — подался вперед Алышев, опершись на узкое плечо старшины Чичкана.

— Цифры.

— Какие?

— 29… 15… 37…

Кедрачев-Митрофанов приказал Геннадию Краснощекову:

— Подключите динамик.

Тотчас каюта заполнилась мелодичным писком чередующихся коротких и длинных сигналов.

— Что это тебе даст? — Алышев посмотрел на командира корабля.

— Читаю свободно.

Подключили аппаратуру звукоподводной связи. Последовал металлический скрежет, затем вроде бы волна прошипела и улеглась, донесся четкий, спокойный звук обыкновенного человеческого голоса. Ко всему привыкшие подводники восприняли его как чудо.

— «Нерпа», я «Секач», я «Секач»… На связь. Прием!

— Отвечай, — Алышев нетерпеливо подтолкнул старшину. Чичкан начал в низком регистре:

— «Секач», я «Нерпа». На связи. Прием.

В наушниках послышалось:

— У аппарата старший «Секача». Прошу соединить меня с командиром.

Лейтенант Краснощеков подал Кедрачеву-Митрофанову массивную трубку.

— Слушаю вас!

— Здравствуйте! Передайте всем привет.

— Спасибо. Как наверху?

— Темно… И пуржит.

— Зато у нас благодать. — Командир прервался, помолчал какое-то время. Все почему-то стали прислушиваться к шуму вентиляторов, которого раньше никто не замечал.

— Не наведаетесь? — спросили сверху.

— Не велено. Да и окон нет.

— Ну, окошко мы вам прорубим!

— Спасибо. В другой раз.

— Думали, что вы антоновки нам привезли.

— Неужели витамины на исходе?

— Витаминов хватает, но все «оранж» да «оранж» — алжирский, итальянский. Сладко! Антоновки бы кисленькой, чтоб во рту защипало!

— Не прихватили.

— Надолго к нам?

— Повисим немного…

Алышев потянулся обеими руками, взял трубку у командира лодки, изменившимся голосом позвал:

— Борис, ты?.. Алышев говорит!

— Виктор Устинович?

— Он самый.

— Чудеса-а-а!

В самом деле, невероятно: где-то там, наверху, в ином мире, бушует пурга, темень навалилась на льдину. В серой мгле затерянно стоит палаточно-щитовой домишко. В нем люди, отважные души, забубенные головы. Забрались в такую даль, в такую стынь. Безмолвная периферия, чертовы кулички. Кажется, ни на собаках не доскакать, ни самолетом не достичь. И вот гляди ж ты, из глубины, из темноты, из еще более мертвого безмолвия подходит сказочный наутилус, делится новостями, дружеским теплом.

— Чудеса! Были рядом и не повидались.

— Служба, милый мой Бориска. После твоей ледовой вахты надо бы нам встретиться где-нибудь в более теплом краю. Балтику-то помнишь?

— Балтика солью проступает на тельняшке.

— То-то!..

Они в войну служили вместе на одном миноносце. Борис был юнгой.

2

Будяк-чертополох выкинул крупный махор пунцового цветка. На деревянно-прочном стебле — длинные резные листья, усаженные по самой кромке острыми колючками. Стебель утыкан такими же иголками. Непонятно-сурово, дико и отчужденно стоит будяк на сухом крутосклоне. Горячий ветер обламывает об него свои прозрачные крылья, перекати-поле, зацепившись за него, смиряется надолго, ожидая перемены ветра. И птица, и зверь, и скотина обходят его стороной. Но вот, замечаешь, шмель пулькой впивается в его цветок, пахнущий пряной сладостью. Перебирая лапками, обследует потайные закоулочки, берет взяток. И уже кажется, что махор будяка неповторим по красоте и окраске и сам будяк величественно неприступен, хотя и несколько наивен в своей грозной сухости, но тоже прекрасен и неповторим. Начинаешь понимать, что он немыслим без степи, как и степь немыслима без него.

Люди дали ему неласковое имя: чертополох. Но почему-то в дальней дали, в долгой разлуке со степью они тоскуют именно по нему, по этому жесткому чертополоху. И чем больше в нем нескладности и сухости, чем корявей его ствол и безобразней листья, тем острее он возникает в памяти, и руки словно наяву чуют остроту его тонких колючек.

Шипит ветер, клонятся атласно переливающиеся травы, постукивают колотушки на шеях у телят, позванивают латунные тронки на бараньих вязах, свистят гривы лошадей, гудят хрущи и оводы, трескается, высыхая, древний ил по берегам обмелевших речушек, сипло перебраниваются камыши, раскачиваются длиннолистые вербы и лозы, блекнет выгоревший на солнце малоподсиненный плат неба, кугичет кобчик, паря в высокой белесости, пролетают, плача, белые мартыны. Рев и стон у обмелевших колодцев, помахивание тяжелых бычьих хвостов у пересыхающего ставка. Зеленые заеди на каменных и деревянных корытах-поилках. Внезапно накрывшая землю ночь давит горло темной сухостью, пыльной терпкостью и горяче-приторными запахами сожженных трав. Дрожащие капельки звезд не сулят влаги. Они так же сухи и хрустки, как стебли степного побуревшего ползунка. Они так же неуловимы и непостоянны, как ночные кузнечики-цвиркуны. И если закинуть голову вверх, долго всматриваться в их трепещущие огоньки, покажется: это они сверещат, а не сверчки, это они невидимо сигают в стерне, щекотно обжигая икры ног.

К щекам липнет невесомая паутина, под босыми ступнями сухо рассыпается вспаханная земля, в горле приторная прогорклость спаленной на солнцепеке дынной огудины, тыркаются в плечи шерстские шляпки подсолнуха, отяжеленные семенем, раздраженно шипит проступающая в темноте высокорослая кукуруза, черной стеной вырастает лесополоса. Оттуда потягивает грибной прелью, смолистым духом древесных стволов, горьковатым корневым настоем, кисловато-приторным запахом лисьей шерсти…

Уже которую неделю подводная лодка ходит под ледяным панцирем. Уже который день она зависает то в одной точке, то в другой. Замерла, похожая на хищную рыбу, готовую кинуться вперед при виде достойной добычи. Внутри лодки тишина, Алышев, усевшись поудобнее в глубоком мягком кресле, впивается в новую, девятую по счету, книгу. Замполит Находкин выговаривает торпедисту Курчавину за его рыжеватую бородку, отпущенную за время плавания. Курчавин оправдывается, но Находкин отвечает:

— Сбрить, и весь конфликт!

Назар Пазуха страдает оттого, что на лодке не можно покурить. Ко всем бедам подводной жизни прибавлена еще и эта — самая невыносимая. Пазухе снится еженощно, будто бы лодка мягко толкается в причальную стенку, подаются сходни. Он стремглав летит по пирсу к проходной, а там — в душевую. Открывая свой ящик с одеждой, нетерпеливо шарит по карманам, запамятовав, в который из них положил сигареты, в который спички. Сует цигарку в зубы, ломая серники, пытается прикурить. Жадно затягивается раз, другой, третий. Тело немеет, становится невесомым, в голове сладостная пьяность. Добрые токи расходятся по спине и рукам, достигают самых кончиков пальцев…

Юрий Баляба бредит степью, бредит домом. Перед его глазами возникает сестренка. Она стоит у его кровати босая, переминается с ножки на ножку. Ночная рубашонка длинна, достает до пола, распущенные волосы тоже длинны, они мягко и пушисто покрывают плечи, спину. Подкинутая руками Юрия, взлетает «Полицька» чуть ли не до потолка, заикаясь от восторга, просит:

— Еще полетели, еще полетели!..

Юрий пытается представить себе своего Андрейку, но не может, и злится. Зато Нина приходит к нему безо всякого усилия, запросто… Он видит ее в огороде, на морковных грядках, рвущую укроп для борща. Он торопится к ней, обнимает сзади. Она, задыхаясь, требует:

— Пусти, сумасшедший, люди увидят!

— Не хай!..

Он целует ее в затылок, тычется лицом в горячую шею. Русые завитки ее волос щекочут ему щеки. Грудью он ощущает ее упругую спину, по-живому заходившие лопатки, нетерпеливые покатые плечи. Поворачивает ее к себе. Она упирается руками в его грудь, в руках щеточки укропа с успевшими зажелтеть верхушками. Он зубами хватает его из рук Нины, отбрасывает через свое плечо, впивается в Нинины шорхлые губы, до одури пахнущие укропом.

— Шо ты робишь?

— Та ничего!

— Куда ты меня волокешь?

— Не кричи… Вон туда, за кукурузу.

— Хиба тебе ночи мало?

Она обвивается плющом вокруг его тела, легко повисает на нем, подобрав ноги, чтобы не путаться ими в ботве. Лежа на горячей, мягко взрыхленной земле за охровым кукурузным леском, они присматриваются друг к другу, посмеиваются, не понимая того, что предстоит скорая разлука. И зачем печалиться заранее? Еще столько дней впереди, еще столько ночей будет отдано друг другу!

Как хорошо, что человек наделен памятью. Она, кудесница, способна воскрешать все самое для него дорогое.

Кедрачева-Митрофанова угнетает тишина, бездействие. Он неожиданно появляется в кубриках и каютах, бодря людей, тормоша их волю, сознание. Он видит, какой усталостью покрыты лица, какие тени легли под глазами. Ведь столько времени без вольного света, без воздуха, без свободы. Столько дней тоски по ледяной крупе, которая так славно сечет багровые щеки, по сырому ветру, который забирается под шинель, холодя ребра до веселого озноба. Столько дней без кочковатой, каменистой, черствой от мороза почвы, без темного ледяного неба, в котором бледными прозрачными ремнями перевиваются сияния. Огоньки судов у причала, громады каменных казарм по сопкам, чернь воды, белесь берегов, зарево электрического света над Снежногорском — городом городов, столицей столиц!..

Кедрачев-Митрофанов появляется в турбинном отделении, его зоркий глаз замечает тревожную суету и озабоченность командира БЧ-5 Волосова, инженер-капитана третьего ранга. Он улавливает растерянность на лице турбиниста офицера Буцаева, беспрекословную готовность и ожидание в глазах старшин и матросов. Командир боевой части Волосов подается к трапу, в сторону Кедрачева-Митрофанова, подходит вплотную и, перекрывая шум компрессоров и вентиляторов, начинает докладывать:

— Смирно!.. Товарищ командир…

— Вольно, вольно… Что у тебя?

— Если коротко и о главном…

— Коротко.

— Не нравится мне состояние трубопроводов, — неохотно, с трудам выговорил Волосов, — прихватило, правда, слегка, но…

— Вот ведь как, а! — Командир лодки в досаде стукнул себя по боку. — Кажется, все предусмотрели. Но всего не предусмотришь.

— Полюс, Иван Евгеньевич. Он еще и не такой конек может выкинуть. Скоро уходим?

— Осталось немного, — Кедрачев-Митрофанов зачем-то посмотрел на часы. — Надо посоветоваться с Алышевым. Он почему-то удерживает… Докладывай, как пойдут дела. — Командир лодки подал руку Волосову, будто разлучаясь с ним надолго.

— Хорошо, Иван Евгеньевич.

У двери, ведущей в выгородку, где размещены приборы управления реактором, Кедрачев-Митрофанов столкнулся с Юрием.

— Баляба.

— Есть, товарищ командир!

— Прописан здесь?

— Не-ет… — растерянно протянул Юрий.

— Замечаю, больше времени проводишь у реактора, нежели у своих торпед… Козодоев, медом ты, что ли, намазал свой отсек? — Крылья широкого носа вздрогнули, губы разошлись в широкой улыбке.

Юрий осмелел:

— Куда они денутся, мои торпеды? Никто их не украдет.

Кедрачев-Митрофанов только сейчас заметил, что офицеры, несущие вахту у пульта, встали, стоя посматривают то на приборы, то на него, на командира лодки.

— Садитесь. — Ему захотелось сказать этим людям что-то доброе, чем-то их подбодрить. — А знаете ли вы, кто побил рекорд пребывания под паковыми льдами? — начал с вопроса. Посмотрел на сидящих у пульта, на Козодоева, спиной подпиравшего переборку, оглянулся на оставшегося в проходе Балябу. — А ты знаешь?

— Знаю, — с готовностью ответил Баляба.

— Кто? — Командир был вполне уверен, что Баляба говорит не всерьез.

— Наша лодка.

— Откуда тебе известно? — Командир сбил пилотку на затылок, показал широкие белые подковы зубов.

— Рассчитал. — Он принялся рассказывать, когда, какого числа и месяца лодка вышла в море, когда ушла на погружение, где встретила границу паковых льдов, назвал сегодняшнее число, сравнил срок пребывания с прежним рекордом.

— Молодчина! Слышали? — обратился к реакторщикам обрадованный командир, подумав при этом, что пора оповестить о таком рекорде весь личный состав. — Профессор, ей-право! Козодоев, заставь его писать диссертацию: «Атомные лодки и их способность пребывания под паковыми льдами». Подойдет такая тема?

— Вполне. — Зараженный веселостью командира, Козодоев открылся в улыбке, заблестел крупным лбом, туго обтянутым прозрачно-розовой кожицей.

Ребята, несущие вахту, начали пересмеиваться, поглядывая то на Балябу, то на командира корабля. Кедрачев-Митрофанов в том же духе, но пригасив улыбку, заметил:

— Не забудь упомянуть, что при длительном зависании могут заморозиться трубопроводы.

Козодоев повернулся к командиру.

— Бывает?

— Вполне возможно, — уклончиво ответил тот, он пока не хотел об этом распространяться. Мысль его перескочила на Волосова: «Как там у него?»

В группе электриков, у лейтенанта Толоконникова, случилось ЧП — происшествие, которого еще не знала лодка.

После ремонта электрооборудования, опробуя его, матрос Ширин замкнул сеть, спалил предохранители. Старшина группы накинулся на него.

— Корабль вздумал поджечь!

Обозленный неудачей, чувствуя недобрый зуд внутри, электрик попытался взнуздать себя, процедил сквозь зубы тихо:

— Не бойся, тебя не спалю: ты материал не горючий.

— Как разговариваешь со старшим! — вскипел старшина, подступаясь к Ширину.

— Пошел ты… — Ширин подался к трапу.

— Стой, стой, тебе говорят!

Появившийся сверху Толоконников пробасил, тяжело двигая нижней массивной челюстью:

— Что за аврал?

— Матрос Ширин пререкается! Спалил проводку, грубит и не выполняет приказаний! — Старшина зачастил, докладывая невпопад, стараясь вспомнить, какие еще грехи водятся за Шириным.

И возник «пожар». Кедрачев-Митрофанов посовещался с Толоконниковым с глазу на глаз, приказал пока оставить матроса в покое, пообещал по прибытии в базу наказать его своей властью. Он понимал, что люди, утомленные длительным плаванием, становятся весьма раздражительными, к ним нужен подход особый.

Огонь вроде бы погашен, чего еще? Но головешки тлели, чадили. В отсеках шли пересуды. Народ разделился: кто осуждал Ширина, кто старшину. Юрий же мысленно налетел на Толоконникова. Он давно сказал про него: «Сам себя раз в году любит». Заявил так, конечно, не лейтенанту, а дружкам своим, Пазухе и Курчавину. Но сейчас бы не удержался высказать и самому. Ощутил, откуда-то появилась решимость и злость на Толоконникова. Припомнилось, как грузили на лодку ящики с воблой. В ящиках — белые жестяные банки, в опаянных банках — сушеная рыба. Юрий пожелал к случаю:

— Пивка бы пару ящиков!

Толоконников придрался, просто-таки пристал с ножом к горлу:

— Откуда у вас подобные настроения?

— Обыкновенный треп, товарищ лейтенант, — неловко оправдывался Юрий.

Но Толоконников раздул дело, пожаловался командиру БЧ-3, доложил Находкину. Юрий еще тогда недобро подумал о нем: «Навуходоносор!» Он назвал лейтенанта именем нововавилонского царя иносказательно, употребив слово скорее по звучанию, нежели по смыслу. С тех пор на авральных работах, на погрузке оружия, на любых занятиях старался держаться подальше, моля господа, чтобы не кинул к Толоконникову под начало.

Юрий и не пытался разобраться, кто прав, кто виноват: Ширин ли, Толоконников? Он восстал против последнего. И доведись ему столкнуться с лейтенантом, отпустил бы все стопора, пошел бы на крайности. В этом тоже сказывалась измотанность походом. Окунев — командир группы торпедистов — уж на что тихий человек, но и он подчас бесил Юрия. О Пазухе с Курчавиным и говорить нечего. С ними не церемонился, крыл их как только мог при любой малой незадаче. Друзья тоже не молчали, то ли в шутку, то ли взаправду предостерегали наедине:

— Хохол, не лютуй, намнем вязы. А не то в душ поволокем, забортной окатим, а она знаешь какая? Любого остудит!..

С ними, с торпедистами, конечно, проще: свои, близкие люди. На них сердца не держишь, погневался часок и отошел. А вот Толоконников въелся в сознание поглубже.

Но и он отошел далеко на задний план перед случившимся сегодня.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

«Бедна событиями наша подводная жизнь…» — Виктор Устинович Алышев, написав фразу, уже хотел было захлопнуть свой дневник — толстую тетрадь в ледериновом темно-вишневом переплете, но почему-то не захлопнул, задержался. Он долго сидел, прислушиваясь к вибрации корпуса лодки, к толчкам винта, к песчано-осыпному шороху за обшивкой корпуса. Он искренне верил в то, что написал. Действительно, какие же события потрясли жизнь корабля за время похода? Ну, побывали на полюсе. Это же так просто! Современному атомоходу не стоит труда побывать в любом месте. Да, дело новое, необычное вначале. Но потом оно показалось весьма доступным. И связь с дрейфующей станцией… Каждый на своем месте, у своего прибора, у своей машины… Виктор Устинович вздохнул протяжно, дописал фразу: «Господи, скучища-то какая!»

Посторонний человек мог удивиться записи. Но дневник пишется не для посторонних. Привыкшему к постоянному напряженному действию долгое зависание, глубокое безмолвие, длительный переход приносят убаюкивающее утомление.

Неподалеку от него, находясь в своей каюте, Кедрачев-Митрофанов размышлял о том, что начинает по-настоящему уважать Виктора Устиновича. Чувство пришло неожиданно, стало расти, укрепляться. С чего бы? Что за причина?

То переломное утро вряд ли когда уйдет из памяти.

В предпоследний выход Кедрачев-Митрофанов что-то не рассчитал, не хватило выдержки или воли, а то, может быть, обстоятельства сложились неблагополучно — лодка непременно должна была стукнуться о кормы стоящих борт о борт двух атомоходов. И все потому, что Кедрачев-Митрофанов не хотел походить на остальных командиров, старался показать отличное от других умение. Все другие, отдав швартовы, пятились задним ходом, далеко уходя на глубокую воду, и только там давали «малый вперед», легко разворачивались посреди бухты, направлялись к бонным воротам свободно. Кедрач же несколько лихачил. От пирса шел вперед, давая чуточку «лево руля», описывал «Митрофановскую кривую», довольно опасную, как считали многие командиры, или экономную, как считал сам Кедрач. Она-то его и подвела.

Известно, что лодка покидает стоянку и идет до открытой воды малым ходом и не под мощными турбинами, а под электромоторами. Турбины понесут ее в океане, а здесь необходимо двигаться расчетливо и осторожно.

Алышев стоял рядом на мостике. Видел, понимал, что Кедрач не вытянет на сей раз свою кривую, вмажется в кормы. Но был удивительно спокоен и сдержан. Когда же уловил в лице командира лодки некоторую растерянность и сознание бессилия, сознание своей недозволенной опрометчивости, когда понял, что Кедрач сожалеет о неминуемом и готов отдать все, только бы избежать столкновения и всех страшных последствий, которые придут за этим, только тогда, когда Алышев уже понял, что не насилует волю командира, не лишает его инициативы и самостоятельности, а просто дружески выручает, — он, придвинувшись к его плечу, слегка повернул к нему голову, почти шепнул на ухо, чтобы ни одна живая душа не услышала.

— Иван Евгеньевич, ты не учел силу бокового ветра. Моторами не вытянешь, включай турбины, раз такой крайний случай.

Лодка прошла, едва не задев соседей.

Кедрачев-Митрофанов был благодарен Алышеву за подсказку. А пуще всего за то, что никогда после ни словом о ней не напомнил. Все уверены, что к этой крайней мере прибег он сам. Иначе он не был бы в их глазах — в глазах командиров соседних лодок, в глазах своего экипажа — настоящим Кедрачом, да еще и Митрофановым.

Ему вдруг захотелось войти к Виктору Устиновичу в каюту, сесть напротив в кресло, положить руки на подлокотники, расслабиться, поглядеть в лицо, пускай даже молча.

Но случай не позволил.

Утро для Юрия Балябы выдалось необычным. Чувствовал себя каким-то заведенным, чем-то взбудораженным, говорил о таких вещах и такими словами, которыми матросы между собой в будничной обстановке не говорят. Сразу же после завтрака завел беседу, начал придираться к Назару Пазухе и Владлену Курчавину, пытал их вопросами:

— Для чего живем?.. Чтобы воблу смаковать да в базовый клуб бегать? Где цель, какая она?

— Разжигай, разжигай нас, а мы на тебя полюбуемся! — Владька Курчавин присел на краешек стеллажа. — Пазуха, садись, не торчи коломенской верстой, послушаем философа Спинозу! — Почему назвал такое имя — сам не знает. Слышал когда-то, запомнилось, понравилось звучностью. — Учи, давай, Спиноза-заноза!

— Боюсь, поздно… — Юрий даже отвернулся, сделал вид, что его заинтересовало что-то другое, к разговору не относящееся, но продолжал о том же: — Трава, море, ветер… Любуешься ими?

— Пускай шумят, мне-то что?

— Если они тебя не радуют, значит, ты не живешь, а спишь.

Курчавин, ухмыляясь, потер подбородок, ища, что бы еще ввернуть такое, чем бы таким пуще раззадорить Балябу, который, знает Владька, в возбуждении может наговорить то ли много интересного (где только начитался всего!), то ли кучу несуразностей — это когда он уже теряет над собой всякий контроль.

— А че… Я тоже помню, как трава пахнет. Бывало, возятся пацаны на лужку, борются, кувыркаются — и ты в этой каше. Лежишь, подмятый кем-то, или кого сам на лопатки повалил. А потревоженная трава благоухает — спасу нет!

— Или скошенная пшеница — сухая, аж трещит, — подхватил уже иным, не сердитым, а мечтательным тоном Юрий. — И зной до звона в голове…

— Затянули молитву, — высказал Пазуха свое неудовольствие.

Юрий завелся. Резко повернувшись к Курчавину, ловя его взгляд, выпалил:

— Ты мог бы войти в реактор? — Вопрос вроде бы глупый, не правомочный (при чем тут реактор?!), но для Юрия значительный. По сути, весь разговор Юрий вел именно к нему. Часто сам себя спрашивал: «Мог бы?..» Это для него означало — пойти на крайнюю меру. Ведь каждому ясно: войти в реактор — значит получить критическую дозу облучения. Каждый должен понимать его как вопрос жизни или смерти. Условно, конечно, символично. Никто в реактор тебя не пустит, да и нечего там делать. Но Юрий взял именно этот пример. Для него «войти в реактор» — высшая мера причастности к общему делу, высшая мера честности перед самим собой. — Вошел бы?..

— Что я там забыл? — Улыбка Владлена получилась натянутой, видно, и его вопрос начал задевать за живое.

— Допустим, потребовалось…

— К чему эти допуски?.. — Владька всерьез принялся доказывать, почему не потребуется, напрягая память, выкладывал все, чему его учили за годы службы.

— Предположим, предположим! — настаивал Юрий. — Войдешь?

— Че я, чокнутый?

— А ты? — Юрий уставился на Пазуху.

Тот отделался шуткой. Скрестил руки, поднес их к подбородку, желая изобразить череп и под ним две скрещенные кости.

— Не чипай!..

Юрий покачал головой, заключил разочарованно:

— Отслужу, отбарабаню положенное, а там — дай бог ноги! Так?.. — Говорил на полном серьезе, осуждающе, но где-то в глубине сознания надеялся, что его друзья не такие. Если бы посчитал их такими, они бы не были его друзьями.

Вопрос «вошел бы или не вошел?» в последнее время занимал его все чаще. Однажды привиделось в забытьи, что случилась неполадка в реакторе. Он не знает какая, но случилась. Создалась угроза и судну, и людям. Командир кликнул добровольцев. Первым, и по совести и по чести, должен идти старший лейтенант Козодоев. А вот кто с ним? Смельчаков не оказалось. Так думалось Юрию, так хотелось, чтобы никто не смог отважиться. И тут вперед выступил он, Баляба Юрий. Командир лодки отстранил его вначале: куда, мол, торпедист суется, что ему там делать, что он там сможет? Но заступился Максим Козодоев. Он сказал, что верит Балябе, готов на него положиться, готов с ним идти. Юрий часто слышал от отца слова, которые звучали, как высшая похвала: «С этим бы я пошел в разведку!» Сейчас Козодоев сказал почти то же самое — и командир переменил решение:

— Пойдешь, сынок, — даже сынком назвал, как и хотелось Юрию. — Одевайся.

Юрий мигом натянул, даже без посторонней помощи, защитный костюм.

Позже ему виделось, как лежат они с Максимом Фатеевичем Козодоевым в московской лечебнице (только в московской, нигде больше), и уже на «ты» со старшим лейтенантом, уже по имени, а то и просто по отчеству друг друга величают: беда сблизила, перед смертью все равны, что старшина, что офицер — она званий не различает, чинов не спрашивает! Койки их стоят рядом, между койками белая тумбочка с телефоном! Телефон — единственное средство, связывающее их с миром. Во всем остальном — полная изоляция, как в лодке, которая ушла на глубину. Совсем недавно звонил «дед», Виктор Устинович Алышев, говорил:

— Сыночки, не падайте духом, держитесь! Вы же герои, такое сотворили, такое сотворили!.. Никто до вас не отважился на подобное. Скоро выйдет Указ о вашем награждении, родные мои…

Хороший он человек — «дед». И говорил трогательно. Хотелось, чтобы он продолжал и продолжал.

Юрий, разогревая сам себя, переполняясь жалостью и состраданием, уже взаправду поверил, что все так и происходит: не сон, не грезы, не вымысел, а самая настоящая реальность.

Ему виделось, как мимо его постели пробегает Нина. Чем-то озабочена, постоянно куда-то торопится — только шелестит ее домашняя свободная юбка и любистком пахнет. Нина часто мнет в ладонях привялые листики любистка. Запах въелся в поры ее рук, да и вся она пропахла им. Юрий старается поймать Нину, задержать ее, но она какая-то бестелесная, будто ветер. Пробегает мимо, дышит учащенно, гупает босыми пятками по полу. Или где-то возится за стеной, гремит конфорками плиты, стучит рубелем и каталкой: белье раскатывает. Вроде бы и не стирала, а катает?.. И вот она все-таки подошла, прислонилась щекой к его лицу. Затем порывисто сняла кофточку, расстегнула лифчик, высвободила продолговатые, очень белые и очень тугие груди с крупными сосками, похожими на плод шелковицы, попросила, задыхаясь:

— Целуй…

Он вспомнил: так было в первую ночь после свадьбы. Целовал их, целовал, мял губами, пока губы совсем не онемели.

Нина упала на него, затряслась в рыданиях. Он знал, почему она плачет: ей жаль его, ей не хочется с ним расставаться. У нее такое чувство, будто видит его в последний раз. Она снова произнесла свои давние горькие слова, сказанные по иному поводу, но весьма подходящие и к сегодняшней разлуке:

— Я так хотела быть счастливой.

Сегодня он ей ничего не ответил, не стал утешать ложью. Правда, про себя подумал: «Может быть, когда-то и встретимся». Где, когда — не уточнял, не доискивался до ответа. Он начал размышлять о безграничности времени, о возможности повторений. Он уже где-то об этом слышал, а может быть, читал?..

Нина отстранилась, окинула его недобрым взглядом, искривила губы незнакомо.

— Зачем ты пошел туда?

— Пошел… — только и мог ответить.

— Обо мне ты не вспомнил?

— Нет, — честно признался.

— Об Андрейке забыл! — почти закричала она.

— Я его не видел, не знал. И сейчас не знаю.

— Это сын твой, кровинка твоя, огонечек твой малый!

У Юрия поплыли оранжевые круги перед глазами. Почувствовал, ресницы опалило жестоким светом. В кутерьме искр различил мать, отца, деда Охрима. Все трое склонились над люлькой-колыской, а в люльке вместо Андрейки — тонкая свечка и высокое пламечко-лепесток над ней. Он вздохнул спокойно, подумав: «Не дадут погаснуть».

И вдруг все в нем запротестовало. Как бы очнувшись, как бы придя в себя, вскрикнул, не открывая рта:

— Я жить хочу, жить хочу! Я еще не видел сына!.. Козодоев, зачем я пошел с тобою?

И Козодоев ответил:

— Ты не мог не пойти.

— Почему?

— Таким родился.

Он поверил Максиму, и пришло успокоение. Уже другим тоном, с иным чувством начал спокойно беседовать с другом:

— Максим, а зачем нам столько лодок?

— Чтобы жить спокойно.

— Такая неимоверная трата?

— Без них, возможно, понесли бы бо́льшую трату.

— А правда, если бы не было войн, человечество развивалось бы медленнее?

— Не пойму тебя.

— Ты же сам говорил: опасность гибели подстегивала мысль, люди изобрели оружие, открывая при этом законы природы, законы общества. Кровь, боль, слезы рождали великих поэтов, мыслителей. Ты говорил?..

— Петь можно не только о слезах, но и о радости. Состязаться можно не только на войне, но и в завоевании, скажем, Антарктиды, космоса, морских глубин.

Юрий почему-то перевел разговор на другое:

— Максим, а мы можем повторяться? — спросил с надеждой в голосе.

— Не знаю. Вряд ли.

— Но ведь триллионы триллионов лет!.. Пускай в иных туманностях, на иных планетах…

— Мудрено…

— А ведь ты говорил, можно кинуть лучевую дорожку к какой-либо звезде и по той дорожке передать себя туда.

— Человеческие возможности безграничны.

— Почему же тогда нас с тобой не могут спасти?..

— Нетерпеливый ты. Все тебе враз вынь да положь.

2

Самым заметным из пришедших на лодку «новичков» считался Николай Крестопадов. Его и еще двоих торпедистов дали под начало Юрия Балябы — старшины первой статьи: не так давно он пришил третью лычку на погон. Николай служил на лодке, как говорится, без году неделя, но салагой его никто не называл, как-то не шло ему такое прозвище. Иной, случается, всю службу остается салагой, а Николай нет. То ли так себя сумел поставить, то ли еще чем взял? Широк в плечах, мускулист. Туловище огромное, головка маленькая, а шеи совсем нет: затылок плеч касается, подбородок груди. Николай боксер, чемпион города Абакана по боксу. В декабре намечались общефлотские соревнования. Все в один голос твердили: победа за Крестопадовым. Некоторые именовали Николая «крабом». Он и в самом деле со спины похож на краба: круглый весь, куцеватые кривые ноги, клешнятые, низко свисающие руки… Похоже, вся разгадка крестопадовских успехов крылась именно в его руках: непомерно длинных, жестких. Такими рычагами можно наносить заметные удары. Могучая стать Крестопадова, холодный, вроде бы даже уничижительный взгляд маленьких заплывших глаз, которые буравчиками сверлят каждого, — все это держало команду торпедистов как бы на расстоянии от него. Даже Назар Пазуха при нем как-то смущался, даже Владлен Курчавин не осмеливался похлопать его по покатому массивному плечу и сказать ему, как всем остальным, свое панибратское — «старатель». «Крабом» Крестопадова нигде не называли во всеуслышание.

Юрию Балябе новый торпедист тоже показался каким-то «неудобным». Ни робости, ни преклонения перед ним и перед его заслугами в спорте он не испытывал, но все-таки в его присутствии чувствовал себя несвободно. «Масса» — так он окрестил Крестопадова — угнетала его. Ловил себя на мысли, что всегда хочет отправить Крестопадова при распределении работ куда-нибудь в дальний закоулок отсека.

Послышалась привычная по утрам команда, передаваемая по трансляции:

— По местам стоять…

Дальше шло распоряжение: начать осмотр и проворачивание оружия и технических средств. Самая обыкновенная будничная работа на корабле. Каждый знал, где у него какие недоделки, и старался их устранить. Каждый привык придирчиво оглядывать свое место, опробовать подъемники, подтягивать крепления, проворачивать барашки, протирать приборы, крышки, убеждаться в надежности противопожарных средств.

Юрий вспомнил, что в их отсеке давно не драили латунную пластину системы пожаротушения. Обыкновенная пластинка с надписью, укрепленная под обыкновенным выключателем, похожим на тот, которым свет вырубают. Система поставлена на случай пожара, когда уже никакими средствами с огнем не совладать, включают ее, отсек заполняют специальным составом, опасность в момент снимается. Совершенно простое устройство, но весьма мудрое и необходимое. Пластина потускнела, ее требовалось почистить пастой — только и делов, как говорится.

Юрий послал Николая Крестопадова. Тот вперевалку, нехотя направился к трапу, простучал неспешно вниз по металлическим ступеням. Взял тряпку, зачерпнул из баночки пасту, принялся тереть пластину. Когда уже вся она сияла, сам залюбовался ею. Работа увлекла. Ему показалось, что вокруг пластины, у ее срезов, в тех местах, где она соприкасается с металлом стенки, набилось достаточно какой-то нечистоты. Он решил снять пластину с места и аврально все почистить, протереть, проверить. Открыл переносной ящик с инструментами, достал отвертку, отвинтил шурупы, на которые посажена пластина. Когда заново привинчивал, видимо, приналег на отвертку сильнее необходимого, она сорвалась с канавки, скользнула по латуни, оставив заметную царапину, сбила с места, провернула выключатель. Николай вгорячах и не разобрался что к чему, чертыхнулся в голос, стал прижимать второй шуруп. Через какое-то время заметил смещение выключателя, отклонение его от необходимой черты, попытался поставить на место. Но выключатель почему-то оказался неисправным, свободно проворачивался на оси: возможно, удар отвертки был настолько сильным, что сорвал его с крепления, может, виною была какая-то другая причина. Крестопадов знал, чем грозит открытый клапан прибора, и от сознания беды не собрался с волей, а пришел в растерянность, его охватила одуряющая беспомощность, когда самые простые решения не приходят на ум.

Юрий почувствовал, как что-то стесняет дыхание, сушит горло. Вначале подумалось, нахлынуло временное недомогание, так — ни с того ни с сего, как бывает в лодке при длительном плавании. Но тут же спохватился, заметив по лицам своих торпедистов, что происходит что-то неладное. Первая защита от всех бед в задраенном отсеке — подключиться к аппаратам ИДА, к дыхательным аппаратам. Он приказал надеть маски. Матросы, чуя опасность, с особой проворностью кинулись к стеллажам, где были расположены аппараты, быстро и старательно натянули на себя маски. Юрий доложил по переговорному устройству в центральный пост о случившемся. По лодке объявили аварийную тревогу.

— Пазуха, гляди тут!.. — глухо, уже через маску, уст пел кинуть на ходу Юрий и опрометью подался вниз. Что-то ему подсказывало: разгадка там, у противопожарной системы.

Николай Кристопадов лежал на спине, левую руку откинул в сторону, правую держал у горла, словно пытаясь устранить то, что мешало дышать. Серое одутловатое лицо казалось мертвым, его уродовал болезненный оскал плотно сжатых крупных темно-желтых зубов. Юрий сорвал с себя маску, умело натянул ее на Крестопадова, пальцами разжал пошире его полуоткрытый рот, всунул загубник дыхательной трубки — такой же загубник, как у аквалангистов, — нажимая на кнопку байпаса, увеличил подачу кислорода.

Когда Крестопадов шевельнул рукой, потянулся, Юрий радостно подумал: живой! Тут же рассчитал, что надо делать в дорогие, малые, скупо ему отпущенные случаем секунды. Первым делом выхватил из раскрытого инструментального ящика пассатижи-плоскогубцы, ручки которых обмотаны темно-бордовой изоляционной лентой, закусил ими ось выключателя, провернул ее до необходимого положения.

Оставалось последнее: дотянуться до полочек, где находились маски со шлангами и баллонами, в которых заключена так необходимая дыхательная смесь. Он уже почти дотянулся, но не взял — не хватило сил. Ему показалось, по всему его телу прошел теплый облегчающий разряд. Через какое-то время пригрезилось, что стоит он у сталеплавильной печи, — видел печь, стоял возле нее, когда ездил в Мариуполь, на завод Ильича с экскурсией, — и всего его, с ног до головы, осыпает колючими искрами бурно вытекающего металла. И еще ему вспомнилось, как он брал в погребе скобяной лавки бензин для отцовского мотоцикла. Продавец сказал ему, что насос не работает, не подает сюда, в лавку, бензин из подвала. Юрий на всякий случай взялся за ручку насоса, погонял туда-сюда — действительно неисправный. Решил лезть в погреб и нацедить из цистерны в ведро. Продавец опять же предупредил: там столько испарений, что дышать нечем, — как бы не было беды!

— Не бойтесь! — только и сказал. Подхватив ведро, подался во двор, спустился в подвал. Он рассчитывал так: вдохнуть на воле, выдохнуть, когда выскочит снова на свободу. Но не донес выдоха. Кран цедил слабо, пришлось задержаться, довелось и выдохнуть и вдохнуть. Тотчас же голову охватила какая-то мелкая нудная звень, перед глазами замельтешили огненные мотыльки, много-много их, просто кутерьма. Долго потом солодило во рту и в гортани.

И теперь — мотыльки, мотыльки. И еще яркие листья буйного листопада, и какие-то блики, словно солнечное отражение в лужах, колючие блики. Ох как колют глаза, ох как колют тело!.. Все видимое покачнулось в одну, в другую сторону, начало медленно поворачиваться, поворачиваться, набирать ход, быстрее, быстрее — закружилось до холодного ветра на губах.

В следующий миг пришло ощущение, что мир остановился, замерев неожиданно резко. Он только для того и вращался, чтобы Юрий набрал инерцию. И когда набрал, движение прекратилось, и Юрий, словно выброшенный центробежной силой, стал удаляться, удаляться — плавно, медленно не чувствуя ни скорости, ни расстояния. Он двигался вверх и чуть вбок по ходу лодки, не ощущая среды, не сознавая, где находится: в воде ли, в воздухе, или уже в межзвездном вакууме? Только желанная невесомость и пьянящее чувство освобождения. То и дело спрашивал себя: почему мне так хорошо, за что мне так хорошо?.. Внизу, слева, ясно различимо покоилась подводная лодка, словно стеклянный, очень прозрачный пустотелый челнок. Посередине лодки, занимая почти всю ее длину и ширину, лежал он сам — это он остро сознавал, — Юрий Баляба. Лежал на левом боку, лицом вниз, положив голову на левую подвернутую руку, правую, словно доставая что-то, выкинул вперед, даже пальцы вытянулись напряженно. Ноги несколько поджаты: одна выше, другая ниже — словно едет человек на велосипеде. Странно как, недоумевал Юрий, я вижу сам себя, сам себя вижу!

Еще долго он, летящий в пространстве, замечал себя лежащим на палубе. Но потом перестал замечать.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

В Северном аэропорту Антона Балябу встретила машина Алышева. Матрос-шофер, открыв дверцу, пригласил садиться. Антон очистил снег с подшитых кожей бурок, попеременно стукнув нога об ногу, поплотней запахнул демисезонное пальто, надвинул поглубже на голову шапку из рудого каракуля, опустился на переднее сиденье. Заскрипел черствый снег, вминаемый колесами машины, заработали «дворники», очищая ветровое стекло от наседавших белых мух.

Полуденные потемки, снежная кутерьма, странно гнутые березы на склонах, нарочито выкаченные на равнинные места огромные валуны, ажурные опоры линии электропередачи, шагающие бог весть куда.

Метелица разом исчезает, словно падает пелена с глаз и видится далеко, ясно. Из-за белых невысоких сопок чернильно встает небо. Горизонт очерчен с предельной чистотой.

Антону вспомнились слова сына. Когда прилетел в отпуск, рассказывал:

— Дальневосточные сопки высокие, островерхие, а наши, Снежногорские, вроде бы осевшие, покатые. Сразу видно, Снежногорская земля старше.

Антона тогда удивило слово «наши». Подумал: вот и привык Юраська к Северу, вот и обжился, коли считает его своим. А как, бывало, тосковал, как томился поначалу службы.

«Нету Юраськи, нету у меня сына…»

Ножевым уколом входит в него страшная мысль, парализует тело. Руки лежат на коленях отнявшимися палками, голова обессиленно падает на грудь.

«Нету сыночка…»

Он пытается воскресить его в памяти. Тянется широкими жесткими ладонями к вертлявой головенке, к худому тельцу, обтянутому вылинявшей майкой, пытается погладить или хотя бы просто притронуться. Но Юрко ускользает из рук.

— Куда же ты, сынку?

— Трошки побегаю!

— Постой, что-то скажу!

— После!

— Канхвет дам!

— Положи в мою сумку с тетрадками!..

Не удержать его, ничем не приманить: убегает все дальше, убегает…

Все, что видит Антон, связывается теперь с памятью о сыне. Когда садился в самолет, подумалось: «Юраська любил летать». Когда сидел в Москве, во Внуковском аэровокзале, вспоминал слова сына, сказанные им об этом же вокзале: «Такой великий, что заблудиться можно». И дневная полярная темнота была знакома Антону тоже со слов сына, и бесчисленные озера, разбросанные среди увалистых сопок, и рыбы, и грибы, и ягоды, которыми богата тундра. Как легко и глубоко вошло все в сына, как жадно впитал он в себя этот край. Антону показалось, что сам он тоже знает эту землю давно, что он любит ее, что она вошла в него прочно, навсегда.

Всхолмленная пустыня. Кое-где щеточка темного леска. Отвесная каменная стена с причудливыми рисунками-трещинами. Малая речушка с непривычно голыми берегами. Глубокая ложбина со вспаханным полем, кучки навоза расставлены по полю крохотными сопками. «Неужели и тут сеют? А Юраська об этом не писал».

На старом деревянном мосту машина замедлила ход. Поскрипывал настил, едва заметно вздрогнули перила.

«Когда-то и он здесь проезжал. Вглядывался в блеклую воду реки, замечал развешанные для просушки сети. А вон и деревенька. Малое, всего в несколько тесовых домишек, поселение. Знать, не такая уж тут пустыня. Конечно, не полуденная степь, где из одной слободы видать другую, но все-таки…»

И снова каменные ущелья, глубокие провалы. Изредка, расплывчатые в замети, огни встречных машин.

«Может, они оттуда, из его города Снежногорска?..»

Над миром, над непроглядным небом, где-то в далекой высоте, шмелиный зуд реактивного самолета, еле уловимый, еле угадываемый. Обычным ухом его не поймать, но до предела обостренным…

Когда очнулся, увидел уличные фонари дневного света, белопанельные дома с окнами-сотами, плотно залитыми теплым желтым огнем. Понял: «Юркин город».

Машина поворачивала то влево, то вправо, объезжала разрытые канавы. Остановилась у пятиэтажного, светлой окраски, дома. Шофер проводил Антона на четвертый этаж, нажал кнопку звонка. Щелкнул запор. Дверь распахнулась широко. На пороге стоял невысокого роста, тучный пожилой мужчина. Антон почти не узнал Виктора.

— Заходи.

Он шагнул в прихожую, не зная, что ему делать, куда ступить дальше. Виктор Устинович сказал шоферу:

— Молодец. Спасибо тебе. Утром позвоню в гараж.

— Есть. — Матрос-шофер застучал по ступенькам вниз.

Алышев повернулся к Антону:

— Раздевайся.

Протянул руки, чтобы взять пальто. Но застывший на месте Антон, казалось, и не думал раздеваться. Он тоже вытянул руки вперед, нащупал ими округлые, покатые плечи друга. Они обнялись крепко, до хруста в костях. Вздохнули надсадно. Чуть отстранясь, поглядели друг на друга, еще не веря, что встретились. Упав головами друг другу на плечи, стояли неподвижно, рыдали шумно, исступленно.

Жена Виктора Устиновича выглянула в прихожую, обомлела от увиденного. Внук тоже высунулся из двери комнаты, крикнул:

— Дедуня, куда ты задевал ножницы?

Бабушка втолкнула внука в комнату, бережно прикрыла дверь.

Опустив руки, стояли какое-то время, разглядывая один другого, не узнавая.

— Снимай пальто. — Приняв его от Балябы, как бы взвешивая на руках, заметил: — Не по сезону.

— Кабы знать, что у вас тут зима.

— Чуни свои тоже снимай, — указал глазами на бурки, — пусть ноги отойдут.

Антон, покряхтывая почти по-стариковски, пятка об носок снял обувь, размотал портянки, остался в одних белых шерстяных носках домашней вязки. Намеревался было так и шагнуть в комнату.

— Стоп-стоп! — Виктор Устинович покопался в обувном ящичке, что под вешалкой, нашел разношенные великоразмерные тапочки. — Вступи… Шапку-то, шапку подай сюда. — Потянулся к Антоновой голове. Взяв шапку, встряхнув ее, погладил, любуясь каракулем необычного, золотистого оттенка, поцокал языком. — Ракшальские дети! — одобрил.

Было видно, что и тот и другой медлили, растягивали раздевание, рады любой задержке. Им обоим хотелось задержаться подольше в прихожей, подольше перебрасываться обыденными словами, спокойными, умиротворяющими своей малой значимостью. Они как бы обжили этот первый плацдарм — прихожую, привыкли к ней и боялись ступить туда, дальше, в гостиную, где должен был состояться главный разговор. Обоих охватило чувство робости, ледяно сжалось сердце. Им показалось, что именно там, в гостиной, они увидят самое страшное: гроб с телом Юрия.

Они присели у стола. Справа возвышался сервант красного дерева, густо заставленный хрустальными рюмками и фарфоровыми, мало бывающими в деле чашками. Слева — диван-кровать. У дальней стены черное пианино. К низкому потолку, напоминающему невысокие потолки сельских хат, на короткой ножке-трубочке золотистого свечения прикреплена пятирожковая люстра, рожки разной окраски. Можно догадаться, что включенная на полную силу люстра дает обилие света, заливает гостиную веселым уютом. Но сейчас включены всего два рожка, потому во всем вокруг чувствуется притушенность, тихая настороженность.

Виктор Устинович, сцепив полные пальцы, положил руки на стол, застланный цветной, бумажного полотна, скатертью. Взгляд его опущен, лицо немотно выжидающее. Антон держал ладони на коленях, скользил безучастными глазами по предметам, не понимая, зачем он оказался здесь.

— Хорошо бы чаю с дороги, — предложил хозяин.

— Спасибо. Не треба, — устало выдохнул гость.

— Может, по рюмке?..

— Посидим трохи, — просяще ответил Антон.

Хозяин понимал, что молчать дальше нельзя, надо начинать разговор, и начинать должен он. Устало расцепив пальцы, поднес руку к горлу, разминая кадык, старался прогнать из горла загустевший холод. Словно подставляя голову под удар, сказал еле слышно:

— Не уберег…

Антон непонимающе поглядел на Алышева. Виктор Устинович продолжал спокойней:

— Моя вина…

— Я ни в чем тебя не обвиняю.

— Не доглядел.

— Служба есть служба.

— Он не должен был отдавать свою маску, — старался объяснить Алышев. — Никогда о себе не думает… — добавил недовольно, словно о живом.

Превозмогая боль, понимая, что если бы Юрий был чуточку спокойнее, не загорался доразу, не откликался на все так непосредственно, если бы хоть немного жил рассудком, умел усмирять порывы, то он, Антон, не сидел бы здесь, не вел бы этот невыносимо тяжкий разговор. Он понимал, что ничего уже не изменить, не поправить. Понимал, что Юрий и не мог быть другим, он неспособен ждать, пока кто-то за него сделает дело, поможет человеку. Понимал, что такие в скрутную минуту не раздумывают. Но сознание горько щемила мысль: «Если бы, если бы… Ну зачем он так, зачем?!» А вслух получилось иное:

— Его воля, его право…

Столько холодной отстраненности уловил Алышев в словах друга, что даже вздрогнул, впился взглядом в лицо Антона, подумал: «Каменный!..» Его поразило то, что человек, потерявший сына, так уравновешенно заключает: «Его воля, его право…» Глаза Виктора Устиновича обеспокоенно забегали — не тронулся ли?

Словно освобождаясь от необычного гнета, Антон вздохнул, откинулся на спинку стула, попросил, превозмогая обморочную усталость:

— Расскажи, как все вышло.

Виктор Устинович начал рассказывать, припоминая подробности. Антон слушал, видел все, что происходило, понятно, по-своему, на свой лад, но веря, что все именно так и было. Ловил себя на мысли, что ему то и дело не терпится остановить сына, попридержать за руку, но сын вырывается, убегает, крича разгневанно: «Я должен помочь, пусти меня!..» Антону припомнилось, как боролся с сыном «на пояса», когда тот прилетал в отпуск, и раздраженный выкрик Юрия: «Ишь, хватается!.. А то я тебя хвачу!» «Волчонок, истый волчонок!» — подумал тогда, любуясь его горячностью. Занятый наплывом памяти, на какое-то время перестал слышать Алышева. Спохватившись, переспросил:

— А тот, другой?

— Отходили… И за твоего боролись долго, делали все, что могли… — Виктор Устинович безнадежно развел руками.

Только сейчас Антон увидел Виктора по-настоящему. Седой ежик коротко стриженных волос, квадратик белых усов. Полное, пожалуй, даже отечное лицо розовато-серого цвета. Бордовая домашняя куртка чистой шерсти с шалевым, светлой окраски, воротником, с витыми венгерскими поперечниками-застежками. Чужой, незнакомый человек. Разве вот только пугавший когда-то Антона развалистый шрам на лбу оставался близким и знакомым.

— Положено спрашивать родителей: где хоронить?.. Ты как?

— Заберу с собою, — решительно заявил Антон.

— Подумай.

— Что ж тут думать?

— По-воински… Как подобает герою. Корабли отсалютуют. Памятник поставим. Ведь он не одного спас. Многих. Всю команду прикрыл собою. О других подумал, о себе не успел. Такое многого стоит, такое вряд ли когда забудется…

— До дому надо. Вернуться в свой край.

— Здесь ему не чужбина.

— Стылая земля.

— Юра сказал бы по-иному… — Произнеся его имя, Алышев, мотнул головой, стал раскаиваться истово, словно в недопустимом грехе: — Сколько раз хотел поговорить с ним, признаться, что мы с тобой друзья. И не признался. Все откладывал, да и не успел.

— Может, и к лучшему.

— Ты считаешь?

— Это бы его стесняло.

— И я так мыслил.

2

Гроб с телом покойного был выставлен для прощания на втором этаже Дома офицеров, в просторном зале, который служил и фойе, и зимним садом (в кадках пальмы, лимоны и другие нездешние растения), и танцевальным, и банкетным залом. Передняя, фасадная, стена сплошь стеклянная. Светлыми шелковистыми складками ниспадает полотно гардин, как бы смягчая ледяную жестокость стекла, утепляя его синюю холодность. Посередине зала на массивном столе, наглухо прикрытом кумачовой скатертью, — гроб. У стола со всех сторон прислонены венки с лентами в золотых письменах.

Антон Баляба стоял рядом, глядел, не мигая, на непохожее, почужевшее, такое отстраненное лицо сына.

По четырем углам стола — матросы с карабинами, часто меняющийся караул. Из невидимых, тщательно упрятанных под драпировку динамиков печальным потоком лилась тихая музыка. У колонн и стен — знамена: алые с золотистой бахромой и бело-голубые корабельные флаги. К верхам их древков прикреплены траурные муаровые ленты. На левых рукавах многих находящихся в зале видны червонные с чернотой повязки. Вокруг стола, огибая подковой и стол, и высокий гроб, двигался живой человеческий поток в черном морском (на сей раз, можно считать, в траурном) одеянии: шинели, бушлаты, офицерские плащи, бескозырки с печально повисающими черными и черно-рудыми гвардейскими ленточками, фуражки с позолотой. Теплым течением омывало гроб-корабль. И казалось, он плывет, покачиваясь, плывет куда-то медленным, вечно неостановимым ходом. Подумалось: «Увозить его отсюда — словно резать по живому».

Когда Антон поднимал напряженно-усталый взгляд, отрывая его от лица сына, ища, на чем бы забыться глазу, он неизменно натыкался на щель между занавесями, прикрывающими застекленную фасадную стену. И в эту щель видел каменную сопку, а над нею — на фоне синего до темноты неба — обелиск и матроса в полушубке, несущего вахту вечной памяти. И это отвлекало Антона. Он вспоминал такие же обелиски, разбросанные по Балтийскому родному побережью, скорбел по ребятам-морякам, погибшим в те неимоверно давние и такие близкие, словно вчера все было, дни последней войны, вспоминал своего дорогого по тем дням человека — командира и друга Богорая, мичмана Коноплю, как бы восставшего из мертвых, командира эскадренного миноносца «С» Лотохина, своих корешей-братанов Бахмута, Бестужева, Бултышкина, Азатьяна и того же Виктора Алышева, вспоминал многих, с кем ходил в шхеры, топил транспорты, высаживался десантом на косу Фриш-Нерунг и остров Борнхольм, — и ему становилось легче. Его сегодняшняя боль сливалась с той, давней, такой же праведной болью и растворялась в ней. Он подумал о том, что горе одного человека никогда не должно быть горем только одного. Он верил, что его горе является горем всех. Он глядел на темную фигурку часового, впечатанную в небо, и не знал, что когда-то и Юрий, сын его, подолгу засматривался на матроса с винтовкой, несущего вахту у памятника, поднявшегося на вершине сопки каменной бабой, но мысли у него были иные, и чувства испытывал, не похожие на отцовские. Антон жил вместе с теми, кто теперь погребен в подобных могилах, он знал их, ходил с ними в атаки, они для него до сих пор живы, он беседует с ними, ссорится или дружески обнимается, грубо по-матросски похлопывая по лопаткам, а Юрий видел их каменно-тяжелыми, всех на одно лицо, он преклонялся перед ними, испытывая в душе торжественно-тревожащий холодок.

Переводя взгляд на гроб сына, Антон окончательно утверждался в мысли, что не сможет увезти его отсюда, не сможет вырвать Юрия из ряда, — Юрий должен быть захоронен здесь, в этой земле.

На второй день после похорон, после поминок с кануном и стаканом русской горькой, как и полагается по заведенному исстари обычаю, Антон засобирался домой.

— Пожил бы еще, зачем так торопиться? — удерживал его Виктор Устинович.

— Час показывает: пора.

— Может, лодку посмотришь?

— Лодку?.. — удивился Антон. Он почему-то решил, что лодка после такого случая должна быть разрезана, переплавлена или затоплена в дальнем глухом месте. Она ведь причинила столько боли!.. — Жива-здорова?

— Жива-здорова.

— Хотелось бы…

Алышев поднял телефонную трубку.

— Соедините с Кедрачевым-Митрофановым. Попрошу поживее!.. Командир на корабле?.. Кто? Находкин? Передайте Находкину, сейчас прибуду. Да-да, пускай встречает! — Повернувшись к Антону, пояснил: — Замполит.

Они подъехали к проходной. Командир соединения подумал было: «И зачем я буду мучить человека: мыть в душе, напяливать на него робу. Пускай идет так, в своем, ничего ведь не случится. — Но тут же отверг подступившее сомнение: — Нет уж, раз надо, значит, надо. Он матрос, поймет».

На пропускном пункте Антону показалось, будто он уловил частичку тепла, когда-то оставленного здесь его сыном. Антон спускался по отвесному трапу, пролазил в круглые вертикальные и горизонтальные люки, перешагивал высокие и низкие комингсы-пороги, брался руками за отполированные скользкие поручни и ограждения, дотрагивался до мягкой искусственной кожи диванов и кресел, до холодно блестящего пластика дверей и стенок жилых помещений, и тепло, уловленное недавно, было всегда с ним.

Ходили по лодке втроем: Алышев, Находкин и Баляба-старший, заглядывая во все отсеки, каюты. Матросы, офицеры, старшины — все, кто им встречался, вытягивались, поворачиваясь к ним лицом, следили во все глаза за ними, и в первую голову за Балябой, за отцом того Балябы, которого все хорошо знали и которого вряд ли когда забудут.

В торпедном отсеке их тоже встретили, стоя навытяжку, как и в иных отсеках. Оглядевшись, Баляба спросил тихим почужевшим голосом:

— Тут?

— Ниже, — обомлевая душой от боязни за Антона, щадя его, оберегая от лишней траты, коротко уточнил Виктор Устинович.

Находкин, остановив Балябу, показал ему на лейтенанта. Тот подхватил протянутую Антоном руку.

— Окунев.

— Баляба.

Они заметно долго разглядывали друг друга, словно пытаясь разгадать что-то. Антон подал руку Пазухе, Курчавину и еще двоим торпедистам, «салажатам» из пополнения (Николая Крестопадова не было на лодке, он еще лежал в госпитале), подумав при этом, что если бы не повидался с ними, в нем бы поселилось постоянное чувство томящего сожаления. На какую-то малую долю времени в сознание закралась горькая зависть-обида: они живы, их отцы не ведают той угнетающей тоски, которая поселилась в нем. Холодное, липкое подрагивание забралось в самую середину груди, сковало, стеснило, истребляя тот малый комочек тепла, который был прихвачен при входе на лодку.

— Окунев! — позвал Виктор Устинович.

— Есть, товарищ капитан первого ранга!

— Табличку сделали?

— Пока не готова.

— Поторопитесь!

— Есть.

Алышев показал Антону на крышку левого торпедного аппарата:

— Юрия!

— Этот?

— Он самый… Пластинку латунную прикрепим: «Торпедный аппарат Юрия Балябы». Навсегда… Как в войну бывало. Помнишь?

— Помню, — почти равнодушно ответил Антон. Внутри у него горячо всплеснулась, разлилась, обжигая все тело, непоправимая обида. Он вскрикнул немо и с таким напряжением, что едва не помутилось все в голове: «Какие пластины, какие надгробия?! Зачем они ему, зачем они мне?.. Его нету, нет моего Юраськи и никогда больше не будет! Чем вы мне можете пособить? Чем утешить?»

Отуманенный скорбью, он пока не мог понять, что не для него все делают, не для него — для себя. И что сын его, Юрий Баляба, старшина первой статьи, торпедист атомного подводного судна, принадлежит теперь не ему, а им. И память о нем — их право, их обязанность, их традиция.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Смутная тишина придавила подворье Балябы. До недавнего гомонливый, перекипающий детским и смехом и ревом, суетливый своим многолюдьем, он словно застыл на холоде. Белый от завзятой седины, похожий на апостола, Охрим Тарасович не маячил у всех на глазах, не совался по делу и без дела в любое семейное начинание, не покрикивал на расшалившихся Волошку и Полечку («Ах вы, шахаи!»), не наклонялся над ползающим по земле Андрейкой («И где тая мати запропастилась?»), не снимал у него пузырь под носом, не выковыривал заскорузлым черным пальцем из малого ребячьего роточка камушки, голубиные перышки да чечевично-скользкие пуговицы. Не носилась суетливая, оказавшаяся на редкость проворной невестка Нина, оставившая с рождением Андрейки институт и по молчаливому попустительству свекрови Пани прибравшая окончательно весь дом к рукам. Не мелькали ее темные от загара туго налитые икры ног, не летали над бельевой веревкой, над колодезным срубом, над деревянной лядой, ведущей в погреб, ее безустанные руки. Сидела она днями у кровати свекрови Параскевы Герасимовны.

Словно в параличе, у Пани отказали руки-ноги. Онемела она, смотрела на все безучастными глазами, окаменела в горе. Не уронив ни единой слезинки, слегла, холодея телом, вроде бы как отходить собираясь.

У Нины все получилось по-иному. По приходе похоронной билась в падучей, кричала по-дурному, рвала на себе волосы — утихла. Серая лицом, молчаливая, все-таки держалась на ногах и весь дом держала. Временами забегала сестра Нана, мать наведывалась, батько Лука заглядывал. Понимали, в таком горе подмога двору необходима. С отъездом Антона Лука Терновой повсяк час на участке Балябы управлялся. Выкопал старые корни груш, попилил их, поколол на дрова, нарубил хворосту. В ощербатевших рядах сада поставил новые саженцы. Поправил жестяные желоба под стрехой, что для стока воды предназначены, почистил курятник, вырубил дикую сирень, которая, разрастаясь от забора, стойко напирала на огород.

Старый Баляба начал приходить в себя раньше других. Усевшись на перевернутой корзине-сапетке, поставил ящик с инструментом в ногах, вытесывал стамеской колышки-зубья для грабель. Взяв грабли на колени, выбивал-выковыривал сломленный зубок, вместо него ставил новый.

Юрко, о котором он оттосковал столько ночей, которого похоронил по-своему, мысленно распрощавшись навеки, не уходил у него из головы, не оставлял старого. То голос его прозвучит где-то рядом, то шаги послышатся. То привидится деду, что Юрко затеял возню с младшим братаном, и дед готов хватать свою палку-костыль, бежать к месту потасовки, чтобы усмирить неслухов.

Порой подкатывало знойное удушье, Охрим Тарасович оттягивал ворот рубахи, сипло свистя, хватал воздух пустозубым ртом. По сухим его щекам обильным граем плясали слезы, застревали в белых с желтым подбоем усах. Он всхрапывал в неизбывной своей тоске, покачивал обездоленной головой. Когда приступ утихал, старик сморкался трубно, утирал руку о валенок, застегивал верхнюю петельку ватной фуфайки, скинутую с пуговицы при удушье, поправлял на голове темный цигейковый треух.

Горе — оно никогда не бывает одиноким, обязательно влечет за собою другое. Одно горе — тяжесть, два горя — непосильная мука. Пригибала старика к земле Панина каменная немота. Не рехнулась бы умом, не наложила бы на себя руки. «Не приведи господь», — молил суеверно Охрим Тарасович. Однажды, зайдя в светлую комнату, где стояла Панина кровать, увидел картину, приведшую его в крайнее уныние. Паня сидела на постели. Пальцы правой руки сложила щепотью, словно для крестного знамения, прижала их с силой к груди, впиваясь глазами в дальний затемненный угол.

— Шо с тобою, ясочко? — спросил, мертвея.

— Тату, у нас там висит икона чи нема?

— Нема ничего. То тебе так ввыжается. Ложись, ложись, ясочко, на свое лижко. Ось я тебе ноги прикрою.

— А мне показалось, икона…

— Яка там икона? Не выдумывай!

— Мамкина святая богоматерь с дитятком.

— Пусто, хоть запали.

Охрим Тарасович после долго шептался с Ниной, просил:

— Гляди за ней.

Кинув портфель на кушетку, что стояла в передней комнате, Володька поспешил к деду под навес сарая.

— Дедушко!

— Га!

— Шо ты робишь?

— Зубы вставляю.

— Кому?

— Чи не бачишь? Граблям.

Неслышно подошедшая Полечка попросила:

— И мне зроби грабельки.

— Беспременно зробимо.

— Папашка приедет, пойдем с ним сено косить, — пояснила.

— Добре, добре! Тикай отсюда, чтоб я ненароком не задел тебя.

Володька долго и упорно царапал гвоздем стену сарая, сопел, решая, говорить или не говорить. Таки решился:

— Дедушко!

— Чего тебе?

— Хлопцы кажут, як закончим десяту группу, разом запишемся в Северный флот.

— Я им не судья.

— А пионерска дружина в школе стала именем нашего Юрки. Решили так на общем сборе.

— То добра память. Спасибо детям. — Охрим Тарасович перестал тесать, какое-то время незряче приглядывался к зубку. — Добра память, — повторил.

— Я тоже пойду… — выдавил Володька через силу.

— Хай ему лихо, детка, тому морю. Сидай с батьком на трактор — верное дело. На земле тебе и теплота, и опора надежная. А там все шатко-валко.

— Мени служить скоро приспеет, а вы на трактор пихаете! — обиженно прогудел внук.

— На танке можно, на орудиях, не то ступай в пехоту — самое занятие. А на воду — не одобряю.

— Ага, а хлопцы ж решили идти всем гамузом!

— Я им, детка, не судья.

— И я хо́чу!

— На службу не завтра, года через два с гаком. Так?

— Так.

— Сам померекуешь. С батьком Антоном посоветуешься. Матерь не забудь спытать. Мое слово ты знаешь. Я сказал. И будет об этом.

Смутный день повисает над подворьем.

Охрим Тарасович покачивает тяжелой головою, повторяет про себя слышанные в давности слова: «Переживать детей — тяжело, а внуков — грешно».

2

Вернувшись в Бердянск, Антон не стал дожидаться новоспасовского автобуса, сел на новопетровский. Все вокруг выглядело изменившимся, малознакомым: и автобусная станция — высокое сооружение из стекла и бетона, похожее на спортзал, и улицы города, придавленного низкой сумрачной облачностью, то и дело роняющей мелкую дождевую пыльцу, и домишки пригородного поселка «8 Марта», одноэтажные, с шлакозасыпными стенами, крашенными то голубым, то желтым, с шиферными крышами сталистого оттенка, с садами и виноградниками, тесно прижатыми к самому дому, с зелеными штакетинами заборчиков, выстроившихся по единому ранжиру вдоль мостовой, и верхняя дорога, ведущая мимо приземистых строений совхоза, и угадывающееся внизу, справа, под горой, море, над которым плотной подушкой лег туман, и серпантин горной дороги, и голая, обезлистевшая, посеревшая Старая Петровка — все выглядело малознакомо. Антону сдавалось, что видит он все во сне, когда и угадываешь и не угадываешь, и веришь и не веришь в то, что открывается перед глазами. Он понимал, что с Юркиной смертью ушло его прежнее ощущение и восприятие окружающего мира, наступило иное время, принесшее иные картины, иные оттенки. Между тем, что было до смерти сына, и тем, что есть после, легла грань — острая, ножевая, жестоко ранящая.

Он сошел с автобуса на повороте, как раз на краю Старой Петровки. Автобус ушел вправо, в сторону Новой Петровки, бывшей крепости Святого Петра, или еще она называлась Фурштатом, в котором стояли казаки, обороняя край от турок и англо-французов. Автобус ушел вправо, Балябина дорога легла в противоположную сторону. Раскисший грейдер уплывал из-под ног, качал по-пьяному, липко цеплялся за бурки. Отсыревшее пальто заметной тяжестью давило на плечи, шапка горячила голову, стягивая ее немыслимо тугим обручем. У ближней лесополосы он выломал палку-посох, пошел, опираясь на нее, по-стариковски горбясь. Временами останавливался, очищал о посох налипшую на обувь крутую черноземную замесь, переводил дух, шагал дальше. На ум приходили цепкие, настойчивые слова стихов, которые он учил еще в школе и которые открыл как бы заново в Снежногорске, находясь в доме Алышева:

Туман яром котится,

Краще жить нам хочется…

Алышев подал ему тетрадный листочек — мелко исписанный, помятый.

— Это я записал под диктовку Юрия. Позвал его к себе в каюту, попросил повторить. Сильно пришлись по душе.

Алышев рассказал, как во время последнего плавания собрались в кают-компании — набилось народу до отказа, запрудили весь коридорный проход. Собрались на самодеятельный концерт. Над головами сидящих у передней переборки покачивалась, подвешенная к потолку, хлорвиниловая елочка в новогоднем уборе, не снимали ее до сих пор — пусть красуется. В торец стола поставлено кресло — для выступающего. Юрия тоже уговорили. Он взял гитару, опустился в кресло и запел:

Туман яром котится,

Краще жить нам хочется…

Антон только теперь вспомнил: это же стихи Ивана Франко. Ну да. Вот как их записал на листик Виктор Алышев:

А на гори край села

Стоит кузня немала.

А в тий кузни коваль клепле,

А в коваля сердце тепле.

А вин клепле та й спива,

Всих до кузни призива:

— Ходить, люди, с хат и с поля,

Тут куеться краща доля,

Ходить, люди, до рану,

Выбивайтесь с туману…

Почему именно эти слова выбрал Юрий? Что ему пришло на ум? Какое отношение Иван Франко имеет к морю, к подводной лодке, к матросам? Старый, давний поэт. И вдруг где-то подо льдами, на глубине, в атомном корабле… Мало ли всяких более подходящих к случаю песен?

Антон не мог понять и тогда, когда Алышев рассказывал ему о походе, он не понимал и сейчас, почему:

Туман яром котится,

Краще жить нам хочется…

Что это — тоска по дому, по степи или по какой-то новой будущей жизни? Или, может быть, в той далекой океанской глубине хочется чего-то простого, реального, земного? Хочется чего-то заученного с детства, со школы, как дважды два — четыре.

Антон понял, песня вошла в него навсегда, потому что она последняя Юркина песня.

Он остановился, чтобы в который раз освободить ноги от налипшего груза, но не освободился, застыл немо, пораженный до ужаса простой мыслью: «Сам прошел войну от доски до доски, столько раз стоял под пулями, под снарядами, под бомбами — и ничего. А сыну выпало служить в мире — и нету сына, нет Юраськи. Как же с этим можно согласиться?..»

Оказалось, он уже стоит на раздорожье: если повернуть влево — дойдешь до хутора, бывшего когда-то коммунским. В предвечерних сумерках темнеет зубчатая стена пирамидальных тополей, иначе — рай-дерева. Но Антону прямо, он миновал раздорожье, хотя что-то его и удерживает, возвращает назад, заставляет думать о хуторе. Ему явственно слышится Юраськин еще детский голосок, выпытывающий дотошно о том, чего Антон и сам толком не знает.

— Папашо, а мы поедем на хутор?

— Как же, сынок!

— И коммуна там снова будет?

— Должна быть, сынок.

— А скоро опять вернется коммуна?

— Не скажу когда, но надо верить.

В таком ли дословном порядке происходил разговор, Антон уже не может поручиться. Он про себя мысленно много раз к нему возвращался, думал о нем, передумывал и так именно запечатлел его в своей памяти.

А вот и слобода. Вот его огород, в глубине двора его хата. Он прошел пеши верст шесть, но сделать последние шаги ему оказалось не под силу. Устало, по-стариковски опираясь на посох, опустился у каменной бабы, сел, прислонясь к ней левым боком, сидел, как когда-то сидели старцы-лирники. Туманная рвань облаков ушла к востоку. Чернильно-густой синевой проглянуло небо. Ближе к западу оно еще хранило скупые отсветы солнца, потому казалось похожим на скудное молочное пойво. Антону, оглохшему от горя и усталости, слобода чудилась тоже оглохшей. Ни овечьего блеянья, ни лошадиного ржания, ни бреху собачьего он не улавливал. Прямые дымки, уходившие в небо белыми топольками, предвещали погоду. Костровые подпалы редких облачков показывали на мороз.

Он мысленно прикипел глазами к багровым отсветам и вздрогнул от внезапных орудийных ударов. Он ловил их, удары, всем своим существом. Они больно толкали в грудь. Вздрагивала и качалась земля под ногами. Он искал опоры, но не находил ее, пока не подошел к нему Виктор Алышев, не взял под руку, не притиснул к себе его локоть, просипев сдавленно:

— Крепись, матрос…

Трещали несогласованно автоматы, словно при неожиданной атаке, бухали в небо жестокие карабины. Налетающий ветровой сквозняк буйно лепетал в кумачовых полотнах, поднятых на флагштоках, которые были поставлены густым частоколом. Посередине частокола самая высокая мачта, и на ней длинным узким полотном трепыхался вымпел. Когда вырос холм зеленоватой глины с гравием, на него сверху надели металлическое надгробие с приваренной медной дощечкой, на которой выгравировано имя захороненного, звание и даты жизни — короткие до горькой печали даты. Рядом поставлена серая каменная глыба с отполированной лицевой стороною, на ней золотистыми литерами врезаны слова о совершенном подвиге, о славе и вечной памяти. Толпы народу, четкие четырехугольники строев, голосистая медь оркестра — все это расположено на широкой площадке, справа от шоссе, ведущего вон туда, на возвышенность, к бетонному мосту, минуя который, минуя низкорослую рощу, попадаешь в Снежногорск…

Сбив шапку на затылок, Антон обеими руками утирал лицо, пытаясь прогнать наваждение. Он снял шапку, зачем-то встряхнул ее, погладил свободной рукой. Вечерние отсветы падали на его лицо, высвечивали густые, четко врезанные морщины. Белый пламень седины, охвативший в недавнем прошлом виски, теперь перекинулся и на чуб, выбелил его ярко, отчего запавшие темные глаза показались упрятанными в глазницы еще глубже, стали еще старше. Только тяжелый карниз бровей оставался нетронуто черным. Он делал лицо каменно застывшим, неподвижным.

Антону подумалось о том, что умершие не уходят насовсем, не оставляют тебя, они живут в тебе, ты видишь их, разговариваешь с ними повсечасно, случается, даже споришь. И мать Настя, и баба Оляна, и Потап Кузьменко, и Богорай, и Полька Дудничка, которая затем стала Полиной Осипенко. Теперь сын… Эта рана будет кровоточить всегда, не даст забыться…

С новой силой, с новым ожесточением вошла в него боль, парализуя волю и разум. Обожженный мозг являл на свет давно забытую картину. Антон не хотел вспоминать о ней, изгонял из сознания, но вот она снова всплывала, словно мстя ему за допущенную когда-то жестокость. Он видит Юрку, который вызывающе ухмыляется, дразнит отца, заставляя младшего брата Володьку подсовывать грецкие орехи в притвор двери. Сам нажимает на дверь, орех под натиском стреляет звучно, лопается, что приносит визгливую радость обоим. Мать и отец предупредили старшего:

— Перестань баловать!

Юрка продолжал свое.

— Ничего…

— Ревом кончится!

— Пустяки…

Не рассчитав нажима, Юрка налег на дверь. Орех хрустнул сухо, Волошка взвыл истошно: палец его был расплющен в притворе. Взбешенный случившимся, вскочил Антон, схватил широкий флотский ремень, кинулся за старшим. Тот забился в угол, не видя пощады. От отчаяния перед неминуемой расплатой подобрался весь, сжал кулаки, сдавил брови у переносья, так что поперечная канавинка разрезала лоб, просипел в страхе:

— Только тронь!

И пошел на отца. Антона это еще пуще подстегнуло. Не помня себя, поймал сына за руку, крутнул на месте, давай стегать его жестоким образом.

— Бей, бей, раз ты такой! — с отчаянным визгом заявлял сын.

Уши Антону сверлит этот казнящий возглас. Антон закрывает лицо руками, выговаривает в голос:

— Зачем я его так, зачем?.. Век себе не прощу!

И вдруг ощутил, будто тело его обжег кнут отца Охрима, который тогда, в день отъезда на хутор в коммуну, стеганул им вызывающе равнодушную каменную бабу. Опоясав жесткой змеей, кнут, показалось, охватил вместе с бабой и его, Антона, опек тело до рези в глазах.

Услышал, как чавкают чьи-то шаги по раскисшей дороге, увидел женщину, всю в белом. Ему показалось, это она, божевильная Марьяна, Мара, возвращается в слободу из своего каждодневного таинственного странствования. Белое наваждение удалилось, заметил: повернуло вправо, вошло в калитку его дома, переступило порог. Вместе с расползающимися по лопаткам успокоительно теплыми мурашками пришла догадка: «Клавка Перетятько…»

Часто случалось, что Клавка, возвращаясь с фермы, заглядывала к Пане. А теперь и подавно.

«Только почему она даже халата не сняла? — мелькнуло в голове. — А что там, дома? Как Паня, как дети, как Андрейка?»

Новая тревога подняла его с земли. Медленно зашагал на непрочных ногах, словно освобождаясь от глубокого забытья.

1972—1974, 1980 гг.

Примечания

1

Термин взят из «Истории городов и сел УССР». Киев, 1970, стр. 116.

Content

Потаенное судно

КАМЕННАЯ БАБА

Доля первая РАЙСКОЕ ЯБЛОКО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Доля вторая СЛЕД ТОРПЕДЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ПОТАЕННОЕ СУДНО

Доля первая СЛОБОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Доля вторая ПАКОВЫЙ ЛЕД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Примечания