Мы — военные

МЫ — ВОЕННЫЕ

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КУДА ВЕДЕШЬ, ТРОПИНКА УЗКАЯ?

Автобус шел до станции Долгово. На остановках никто не выходил, и новых пассажиров не было. Молоденькая кондукторша, румяная толстушка, отчаянно боролась со сном. Но непослушные веки сами собой опускались, и она бессильно покачивалась на своем кожаном возвышении.

Тамаре казалось странным и удивительным — как можно дремать, если за стеклами автобуса весна! Впереди у Тамары — новая жизнь, и от ожидания неведомого замирает сердце. Хотела озорно подтолкнуть Алексея, чтобы тот посмотрел, как смешно клонится голова у сонной кондукторши, но раздумала. Жене офицера неудобно вести себя, как девчонке. К тому же Тамара продолжала сердиться на Алексея, а может быть, делала вид, что еще сердится за это нелепое назначение. В самом деле, разве не обидно? Другие служат в городах, а ему, видите ли, не нашлось там местечка. Конечно, таких тихонь только и посылают к чертям на кулички!..

— Кто просил Сосенки? — с трудом открыв глаза, меланхолично пробормотала кондукторша. — Следующая остановка.

Виновато улыбнувшись, Алексей взглянул на жену: «Это к нам относится, Тома. Ну не сердись, пожалуйста». Он чувствовал себя так, словно обещал ей златые горы, но обманул. Если хорошенько разобраться, он действительно порядочная свинья. Заставил девушку отказаться от работы, бросить родных, уехать из большого города…

И главное, что даст он Тамаре взамен того светлого мира, который открывался перед ней по окончании института? Ничего. Радиотехническая рота, где предстояло ему служить, располагалась где-то в глуши. Говорят, даже приличного села поблизости нет — какой-то поселок под названием Сосенки. Офицера служба обязывает там жить, а ей, молодой женщине, какая радость в этих Сосенках?

Вчера в гостинице, когда он пришел с назначением, Тамара обеспокоенно спросила:

— А мне где работать? Я ведь педагог, Алешенька, понимаешь, пе-да-гог! Неужели не могли оставить тебя где-нибудь в городе? И я устроилась бы…

— Значит, не могли! — ответил он. — Я военный человек и обязан служить там, где мне приказывают. Ты об этом, по-моему, знала.

Наклонив голову, Тамара прошептала еле слышно:

— Да, знала…

Ей тогда хотелось одного: уж скорей бы добраться до места — будь что будет!

Начальник политотдела подполковник Воронин пообещал Алексею рано утром дать машину, с тем чтобы до места, как он выразился, «доставить вместе с семьей и скарбом».

К штабу полка Алексей с Тамарой пришли из гостиницы на рассвете — обещанной машины еще не было. Усевшись на чемоданах, терпеливо ждали. Было слышно, как на железнодорожной станции пыхтел маневровый паровоз. Потом на соседней улице зашуршала метла — вышел самый заботливый дворник.

Первые лучи солнца тронули сначала трубу на здании штаба, затем постепенно, плитку за плиткой, ощупали черепичную крышу, робко озарили верхнюю часть стены. А машины все не было…

Зашел к дежурному по штабу. Тот сердито заявил:

— Не будет машины.

— Почему?

— Потому что командир полка отменил этот рейс.

— Но подполковник Воронин обещал машину! У меня вещи на вокзале в камере хранения…

— Не будет машины, — повторил капитан. Закурив, он толкнул пальцем форточку, выпустил в нее дым. Заметив молодую женщину, опершуюся на ограду палисадника, спросил:

— Жена?

— Да.

— Что же мне с вами делать? — уже не сердито, а озабоченно заговорил капитан. — Конечно, подполковник Воронин машину вам устроил бы, но его вчера вечером в штаб округа вызвали. Попробуйте сами поговорить с командиром полка.

Но командир полка был, видимо, очень занят. Торопливо поднимаясь по каменным ступенькам в здание штаба, он на ходу бросил обратившемуся к нему Званцеву:

— Узнайте у моего заместителя: если будет машину посылать в Долгово за тесом, пусть и вас прикажет захватить.

Заместителя командира полка на месте не оказалось, и никакой машины, как выяснилось, никто в Долгово посылать не собирался. Начальник штаба подполковник Рощупкин, к которому зашел Алексей, внимательно выслушал молодого офицера, задумчиво почесал седеющие височки.

— Знаете что? Езжайте на автобусе, он через два часа отправляется с центральной площади. Я позвоню в роту, вас встретят на автобусной остановке. А за вещами потом приедете. Майор Лыков даст машину или мы тут что-нибудь сообразим. Все будет хорошо.

После разговора с подполковником Рощупкиным на душе у Алексея повеселело. Взглянув на всю историю с машиной с комической стороны, он смешно рассказывал заждавшейся Тамаре о том, как переменил тон дежурный по штабу, узревший ее у изгороди. Молодые супруги от души посмеялись, и жизнь показалась им светлой и солнечной, как сегодняшнее утро. А редкие облачка на небе — что ж, пусть себе плывут…

— Вот такие дела, Тома, — сказал Алексей и вдруг нахмурился. — Поеду я пока один, осмотрюсь, а тебе денька два придется пожить в гостинице. Может, и верно, там квартиры нет.

— Не останусь! — решительно заявила Тамара. — Понимаешь, не ос-та-нусь! Я тоже с тобой на автобусе поеду. Теперь мне нельзя от тебя отставать. Хоть в чистом поле, но вместе.

Верхняя губа Тамары, над которой темнел нежный пушок, дрогнула на миг, обнажился один, росший наискосок и слегка выступавший зуб. Алексею он казался самым милым, и он в шутку называл его «из ряда вон выходящим».

— Ладно, Томка, едем вместе! Только сначала зайдем в столовую.

— Ой, я тоже проголодалась!

…И вот остановка Сосенки. Никто, кроме рослого офицера и его спутницы, здесь не вышел. Автобус, как бы отдуваясь, с шумом выбросил струю отработанного газа и поплыл дальше по голубоватому, сверкающему, как река, шоссе.

Званцевы огляделись. Вокруг ни души. Только жаворонок заливался над ними весело и беззаботно. Очевидно, подполковник Рощупкин забыл позвонить в роту, потому что никто прибывших не встречал.

— Тут и дороги в сторону не видно, — сказала Тамара, — вон лишь тропиночка…

— Проезжая дорога, наверное, подальше, а это пешеходная.

Алексей снова почувствовал себя виноватым. Вот куда он завез жену — и путей дальше нет. Взялся за ручку чемодана, стоявшего у его ног.

— Ждать нечего, Тома, пойдем потихоньку.

Тамара молча подняла с земли второй чемодан — поменьше. Карие, всегда веселые глаза ее стали озабоченными. Куда все-таки, к каким радостям и печалям ведет тропинка, на которую они с Алексеем ступили?

А тропинка сначала змейкой извивалась по лугу с ярко-желтыми островками цветущего лютика. Прошлогодние стебли конского щавеля — сухие, побуревшие до черноты — вешками торчали из травы. Рядом с ними из земли пробивались молодые сочные стебельки.

— Не устала, Томка? — оглянулся Алексей, шагавший впереди. Белые зубы его сверкнули на солнце.

— Нет, не устала, — отозвалась Тамара, хотя ей очень хотелось на минутку остановиться.

— Отдохнем, может?

— Хорошо, давай отдохнем. Тебе тяжело…

— Мне тяжело? Да я, хочешь знать, могу и тебя понести заодно.

— Не донесешь.

— А вот смотри.

Свободной рукой он схватил под мышку Тамару вместе с ее чемоданом и продолжал шагать так же размеренно и твердо. Она болтала ногами, вырывалась, но сильная рука не выпускала ее.

— Пусти же, — смеясь, взмолилась она, — ты мне ребра поломаешь, медведь!..

Он осторожно поставил жену на землю.

— Теперь веришь, что донесу?

— Верю… У, дурной, платье помял.

— Посидим?

— Нет, пойдем вон до тех березок.

Молодые березы тесной стайкой толпились на пригорке. Листья на них только распустились и были еще маленькие и глянцевитые, словно покрытые с одной стороны лаком. Тени они почти не давали. Казалось, что на рощу накинута реденькая маскировочная сетка, которую солнечный свет пронизывал насквозь. В траве возле белых стволов улыбались фиалки. Алексей собрал букетик. В его больших руках цветы выглядели особенно нежными. Несколько цветочков он неумело прикрепил брошкой к платью жены.

— Спасибо, Алеша, — сказала Тамара, сняв с него фуражку и шевеля его русые, слегка вьющиеся волосы. — Но где же все-таки твои Сосенки?

— Должны быть близко, за тем лесочком.

Сосновый лес, до которого Званцевы добрались после отдыха, раскинулся на песчаных холмах. Деревья здесь росли далеко друг от друга. Они были невысокие, очень корявые и почти совсем не имели стволов. Лапчатые сучья у них начинались от самой земли. А вокруг сосен ни кустиков, ни веселой травки, ни цветов — только голый зыбучий песок. Лишь кое-где на песке сухими пучками торчала жесткая осока.

Идти становилось все труднее. С безоблачного неба жарко припекало солнце, ноги вязли в песке. Белые туфли Тамары запылились. «Нашла, в чем путешествовать!» — ругала она себя.

С одного из холмов, лысого и самого высокого, Алексей увидел антенну работающего радиолокатора. Казалось, что на бугре, за верхушками сосен, огромная птица медленно и тяжело машет черными полупрозрачными крыльями и не может подняться.

Со вздохом облегчения Алексей поставил на землю чемодан. Потом снял фуражку, обнял жену за плечи.

— Смотри, Тома, работает! Вот туда нам и надо.

В его возгласе было столько неподдельной радости, юношеского восторга, что Тамаре уже не хотелось на него сердиться. Достав из рукава платья платок, провела им по влажному лбу Алексея.

— Ну что ж, — сказала она, — пойдем быстрее. На месте отдохнем.

ТОЛЯ-КОЛЯ

Едва они снова взялись за чемоданы, как услышали звонкий и радостный возглас:

— Товарищ старший лейтенант!

Наперерез им бежали двое солдат — невысокие, кряжистые, удивительно похожие один на другого. Оба они, как по команде, одновременно перешли на шаг, одновременно остановились и приложили к пилоткам руки.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился к офицеру один из них, — разрешите узнать, вы, случаем, не новый замполит?

— Я, случаем, новый замполит. А вы, случаем, не из роты майора Лыкова?

— Так точно! Майор и послал вас встретить.

— Как ваша фамилия?

— Рядовой Анатолий Ветохин.

— А ваша? — спросил старший лейтенант у, другого солдата.

— Рядовой Николай Ветохин.

— Братья, что ли?

— Близнецы, товарищ старший лейтенант, — ответил Анатолий, который, как видно, был побойчее. Он покосился на брата и доверительно добавил: — Нас в роте так и зовут: Толя-Коля… А майор машину посылал к автобусной остановке. Только вы, товарищ старший лейтенант, немного ошиблись, сошли у Больших Сосенок. Вам бы еще один пролет проехать, до Малых Сосенок. Оттуда автомобильная дорога прямо к колхозу и к роте…

Близнецы понравились Тамаре. Ей подумалось, что и другие люди, среди которых придется жить, наверное, такие же славные.

— Женщин в гарнизоне много? — спросила она.

— Женщин? — переспросил Анатолий Ветохин. — Как же, есть.

— Кто же они такие?

— Ну, перво-наперво, лапушка-касаточка…

— Кто, кто?

По неодобрительному взгляду брата, брошенному исподлобья, Толя сообразил, что проговорился. Однако выкручиваться не стал, а честно признался:

— Солдаты между собой, извините, называют так Марию Ивановну, жену майора.

— Почему же они так называют ее?

Толя взглянул на брата, усмехнулся:

— Сами потом узнаете…

— Чем же вы занимаетесь тут?

Она имела в виду досуг воинов маленького гарнизона, затерянного среди песчаных холмов и редколесья. Близнецы поняли ее по-своему, решив, что она интересуется их служебными делами. Анатолий промолчал, считая, что брат на такой вопрос ответит лучше.

— Служим… — неопределенно отозвался Николай.

Поняв свою оплошность, Тамара вспыхнула. Она отвернулась, делая вид, что поправляет на груди фиалки, прижатые серебряными лапками паука с янтарным брюшком. Когда же она снова взглянула на солдат, они легко поднимали, чемоданы на плечи. И никак теперь нельзя было определить, который же из них Толя и который Коля.

Солдаты направились не прямо на радиолокатор, а немного в сторону, где, очевидно, находился вход в расположение роты. Песок порой был таким зыбучим, что идти становилось невозможно. Алексей с Тамарой обходили эти места сторонкой, а солдаты шли напрямик, «форсируя» труднопроходимые «зоны». Спины у братьев Ветохиных были широкие, как литые. Рабочие гимнастерки, выгоревшие добела еще в прошлом году, плотно облегали их, не собираясь складками. «Спортом, должно быть, занимаются», — с удовлетворением отметил Званцев.

Вскоре показались деревянные домики, крытые квадратными листами шифера. В крайнем небольшом здании, как видно, и размещалась канцелярия роты. Позади него стояло длинное двухэтажное строение. Тамара догадалась, что это солдатская казарма. Неподалеку виднелись другие помещения, по всей вероятности подсобные. От небольшого кирпичного зданьица кубической формы тянулись провода к казарме, к канцелярии и куда-то в гору, где виднелась антенна локатора. Кирпичное зданьице, по-видимому, было электростанцией.

А немного левее, в глубине леса — не соснового, а смешанного, — неясно вырисовывалось еще несколько аккуратных домиков с желтыми тесовыми крылечками. Возле одного из них пошевеливалось на веревке белье. Было ясно, что в этих домиках живут офицеры со своими семьями. «Вот тебе и дача». Тамара только теперь почувствовала, как устала.

— Прибыли, товарищ старший лейтенант! — ободряюще сказал один из Ветохиных. Он толкнул ногой калитку в заборе и посторонился, пропуская вперед офицера и его жену.

МАЙОР ПУГАЕТ ТРУДНОСТЯМИ

Командира роты Тамара представляла почему-то громоздким человеком с черными усами. Он оказался совсем не таким. В канцелярии роты Званцевых встретил невысокий, сухощавый офицер со светло-каштановой шевелюрой и глубокими залысинами. Правда, усы у майора Лыкова имелись — под большим горбатым носом торчал жесткий рыжий пучок.

— Что же это вы, други милые, — глуховатым баском заговорил майор, — лазаете по пескам, а я машину гоняю туда-сюда… Вот тоже мне туристы-путешественники! Майор журил прибывших без улыбки, как будто по-настоящему, но светлые глаза его смотрели весело и пытливо. На бледном, как видно, плохо поддающемся загару лице майора было написано: «А ну, посмотрим, какого замполита мне бог послал».

Проверив документы Алексея, майор Лыков еще раз быстрым, оценивающим взглядом окинул «туристов». Обратил внимание на покрытые густой пылью модные туфли Тамары. И вдруг, хитро подмигнув Алексею, наклонился к Тамаре, сидевшей у аляповатого письменного стола, похожего на высокий сундук:

— Скажите, Тамара Павловна, откровенно: вы небось своего маленько пилили? Не сумел, мол, такой-сякой, остаться в городе, согласился ехать в какую-то дыру… Было такое дело, а?

— Было, — засмеялась Тамара, — не буду отрицать.

— Вот видите! Все вы, женщины, одинаковы… Но чур, договор: поскольку прибыли, шума не поднимать! Предупреждаю заранее, что у нас тут нет ни театра музкомедии, ни косметического кабинета, ни ателье мод, ни универмага…

— Хорошего же вы мнения обо мне, товарищ майор! — в шутку рассердилась Тамара.

Словно не расслышав ее слов, майор продолжал перечислять неудобства жизни в крошечном военном городке — и скучно здесь, в особенности молодежи, и квартиры не ахти какие, и песок во время еды на зубах хрустит…

Жизнь в Малых Сосенках командир роты обрисовал в самых мрачных красках. Алексею было ясно, что он испытывает не столько Тамару, сколько его самого. Он понял, что о главных трудностях — трудностях, связанных со службой, командир роты хотя и не упоминает в присутствии женщины, но подразумевает их.

— Напрасно вы, товарищ майор, пугаете мою жену, — сказал Алексей, — она не робкого десятка. Член партии она.

— Член партии? — живо переспросил майор. — Это несколько меняет положение вещей. Надеюсь, что вы, Тамара Павловна, возглавите тут нашу женскую команду, а?

— Вы переоцениваете мои способности, — запротестовала Тамара.

— Значит, робеете?

— Конечно робею. Вы таких страстей наговорили, что я, должно быть, сразу отсюда сбегу.

— Сбежала одна… Приехала, хвостом повертела и сбежала. Ну что ж, насильно не держим. Только я не пугаю, Тамара Павловна. Все это, как говорится, объективная реальность. — Майор снова озорно подмигнул Алексею. — Впрочем, я зря агитирую — муженек у вас политработник и провал, очевидно, соответствующую разъяснительную работу. Провел, старший лейтенант?

— Женщинам трудно разъяснять, — сказал Алексей.

Он взял со стола удостоверение личности, которое предъявлял майору вместе с предписанием, положил его в карман гимнастерки. Неторопливо застегнув карман, разгладил ладонью завернувшийся уголок клапана. В его несколько медлительных движениях чувствовалась спокойная уверенность, привычка делать все основательно, не с кондачка. Это понравилось майору.

— Вы, други милые, не верьте всему, что я наговорил. У нас не так уж плохо. Вот обживетесь — сами увидите. На Курилах люди живут и вполне довольны — край-то один, советский… А тут, можно сказать, дача. Колхоз рядом, до узловой станции рукой подать. И народ у нас хороший.

— Если народ хороший, работать легче, — заметил Алексей.

Майор Лыков нервно прихлопнул крышку чернильницы, шумно вздохнул.

— Не все, старший лейтенант, хорошие, в том-то и дело, что не все!..

— Трудные солдаты есть?

— Что солдаты!.. Офицеры есть трудные. Ты к нему и с той стороны, и с другой — и никак, скажи на милость, не подойдешь. Познакомитесь и с такими…

Прищурясь, майор некоторое время задумчиво смотрел в одну точку. И вдруг встрепенулся:

— Ну ладно, други мои, соловья баснями не кормят. О делах служебных, старший лейтенант, мы подробно будем толковать потом. А сейчас вам надо с дороги отдохнуть, затем потихоньку устраиваться. У вас что же: все богатство в этих двух чемоданах?

— Нет, кое-что осталось в Солнечном, камере хранения, — ответил Алексей, потирая на широком лбу красную полоску — след от фуражки.

— Ничего, вещички ваши из Солнечного мы доставим. По доверенности или сами завтра съездите — посмотрим. Идемте, провожу вас до вашего гнезда.

В коридоре канцелярии командир роты задержался, распахнул дверь рядом со своим кабинетом.

— А это, товарищ заместитель, ваша служебная резиденция.

В комнатке, отведенной под кабинет заместителя командира роты по политчасти, стоял простенький канцелярский стол, три стула с гнутыми спинками и книжный шкаф. Стекла шкафа были вытерты влажной тряпкой — разводы так и остались на них.

Командир роты перехватил добродушную усмешку старшего лейтенанта.

— Рядовой Анисимов старался, наш письмоносец. Намалевал тут тряпкой на стекле вензелей… Ну ладно, с кабинетом потом. Сначала к домашнему гнезду попрошу.

СОСЕДКИ

«Гнездо» состояло из двух маленьких комнат. Потолок в них был свежевыбелен, а стены окрашены в веселый фисташковый цвет с простеньким накатцем. Гладко выструганные доски пола невольно привлекали взгляд своей восковой желтизной. Пахло известью, мелом, сосновой смолой и почему-то свежим сеном. После ремонта квартиры пол был чисто вымыт — нигде ни пятнышка. Более того, кто-то позаботился о меблировке комнат. Правда, мебель была неказистая, разностильная, а табуретки, как видно, самодельные, довольно грубоватой работы.

— Глянь-ка, Алеша, — сказала Тамара, — и вешалка есть и полочка для посуды!

Еще более удивилась она, заглянув в другую комнату. Там кроме этажерки для книг, маленького столика с коричневой пластмассовой чернильницей на нем и платяного шкафа стоили две солдатские койки, прикрытые серыми грубошерстными одеялами. Теперь Тамара догадалась, откуда исходил запах сена: им были набиты матрацы.

— Товарищ майор, — обратилась она к Лыкову, очень довольному произведенным эффектом. — Вы говорили, что квартира плохая, а она замечательная. Понимаете, за-ме-ча-тель-на-я! Нам даже неудобно на все готовенькое…

Майор потрогал усы.

— Сделали, как умели.

— Но скажите, кто это постарался для нас?

— Все понемногу. И солдаты в свободное время, и ваши соседки… Ну хорошо, осматривайтесь тут, а я пошел. У меня сейчас инструктаж сержантского состава.

После его ухода Алексей прошелся по квартире, взволнованно кашлянул.

— Да-а, — протянул он, — майор-то, а? Пугал нас разными разностями, а между тем… Ну ничего, за нами не пропадет.

Тамара промолчала. Она подумала, что за Алексеем, конечно, не пропадет. А за ней? Чем она будет здесь полезна? Поломались все планы… Когда и где удастся ей применить знания, полученные в институте? Ну что ж…

Размышления Тамары прервал высокий женский голос:

— Сосе-е-душки прибыли! Здравствуйте, мои лапушки! Радость-то какая!..

Маленькая полная женщина в белом с синей каемкой переднике, со светло-золотистыми косами, уложенными на голове короной, вкатилась в комнату и наполнила ее восторженными восклицаниями. Не довольствуясь рукопожатием, она поднялась на цыпочки и расцеловала Тамару.

— Касаточка ты моя сизокрылая! Прилетела… Ведь мне тут посудачить и то не с кем. Соседки какие-то необщительные… Радость-то какая, мои хорошие! Теперь заживем!..

Так произошло первое знакомство Званцевых с супругой командира роты Марией Ивановной.

По ее настоянию старший лейтенант Званцев в тот же день съездил в Солнечное за вещами. «Лапушки мои, зачем же тянуть? Устраиваться надо сразу!» Подписывая путевку, майор Лыков покрутил головой:

— Достанется нам с вами, если полковник Черноусов узнает об этом рейсе! Ну ничего, катай!

Расчет Алексея на то, чтобы на пути в Солнечное и обратно побеседовать с шофером, разузнать от него кое-что о роте, о состоянии дисциплины в ней, не оправдался. Шофер грузовой машины рядовой Магомеджанов оказался на редкость молчаливым человеком. От него невозможно было ничего добиться. Не меняя выражения круглого лица, он произносил одну из трех твердо заученных фраз: «Так точно», «Никак нет», «Не могу знать». Последняя фраза была у него самая излюбленная.

Тамара за время отсутствия Алексея успела перезнакомиться и с остальным «гражданским населением» военного гарнизона. Прежде всего состоялось знакомство со светло-рыженькой, похожей на отца Светланкой Лыковой. Вбежав в квартиру новоселов, которая отделялась от квартиры командира роты коридором, Светланка сбивчиво залепетала, сдерживая слезы:

— Мамочка, она сама покатилась, честное слово, сама!.. Я взяла вот столечко, а банка покатилась — и на пол… Не ругайся, мамочка!..

Тамара не поняла, о чем идет речь, но для Марии Ивановны все было ясно.

— Милые мои, банку с вареньем разбила! — всплеснула она руками. — Носит тебя нелегкая по полкам да по шкафам!..

Мать поспешила на место «аварии», а Светланка осталась. Она сейчас же забыла о происшествии и заинтересовалась никелированными замками на чемодане.

Девочка быстро подружилась с новой тетей. Она сообщила, что скоро приедет на каникулы ее сестра Ирина, привезет куклу, которая умеет разговаривать.

— Вы умеете в куклы играть? — спросила она.

— Умею.

— А вы веселая?

— Кажется, веселая, — засмеялась Тамара, — конечно, веселая!

— Ой, как хорошо! Мы с вами будем водиться. А то с тетей Олей неинтересно водиться.

— Почему?

— Она скучная…

— Отчего же она скучная?

— Отчего? Жизни ей нету, вот отчего.

— Ну, это неправда. Кто же ей жизни не дает?

— Дядя Коля не дает. Так мама говорит.

Пришла познакомиться и тетя Оля, или Ольга Максимовна, жена старшины сверхсрочной службы Пахоменко. Ей можно было дать и тридцать лет и все сорок. Бочком, словно крадучись, переступила она порог, виновато улыбнулась.

— Неудобно мешать людям, но я набралась нахальства… Известно, женское любопытство. Дай, думаю, зайду к новой соседке. Вы уж меня извините…

— Ну что за церемонии! — остановила ее Тамара. — Нас, женщин, так немного тут… Надо жить дружнее — лучше будет.

— Правда, истинная правда.

Гостья присела на краешек табуретки. По впалой щеке ее вдруг скатилась неожиданная слезинка.

— Жить надо по-соседски, по-человечески…

— А чего же вы плачете?

— Не обращайте внимания, это просто женская слабость. Дома-то я редко плачу. Так иной раз вспомнишь про Володю — сын у меня, учится в суворовском…

— Это же очень хорошо, что в суворовском учится!

— Так-то оно так, да ведь известное дело — материнское сердце… На меня и Николай Иванович иной раз прикрикнет. Чего, мол, зря сырость разводишь? Ну ничего, все будет по-хорошему.

— Скучно тут? — спросила Тамара.

Ольга Максимовна оценивающим взглядом окинула стройную фигуру соседки.

— Кто его знает… Вам-то, может, и скучно покажется, а я привыкла. То по дому хлопочешь, огородик вот себе завела, то на базар съездишь в Долгово — восемь километров тут до станции Долгово…

Голос у Ольги Максимовны был мелодичный, певучий, но очень уж ровный, без всяких интонаций. Говорила она так, будто сучила бесконечную пряжу. Казалось, что все она пережила, передумала, и теперь ничто не может ее взволновать, вывести из равновесия.

Мария Ивановна была ей прямой противоположностью. Та ни о чем не умела говорить спокойно. Из состояния гнева и возмущения она могла без всякого труда немедленно переключиться на веселый лад. Только что сердито отчитывала дочь за разбитую банку, но, снова заглянув в квартиру Званцевых, заговорила с радостным удивлением:

— Вот мы и перезнакомились! Скоро за земляникой вместе пойдем… Ух, какая это красота! Мы теперь, касаточки, пожалуй, и Маргошу Фомину поднимем.

— Что за Маргоша?

— Есть такая, сама увидишь. Мы с тобой сейчас к ней нагрянем. Ольга Максимовна, идемте с нами.

— Извините, я домой побегу, — встрепенулась та. — Неровен час, Николай Иванович явится, а меня дома нет…

В квартире у Фоминых было неуютно и грязно. На столе стояли немытые тарелки, лежали ложки и вилки, валялись объедки. На неподметенном полу стоял большой эмалированный таз с помоями.

Хозяйка квартиры в цветастом халате лежала на кушетке. Это была еще совсем молодая, дебелая женщина с двойным подбородком. При появлении гостей она лениво спустила с кушетки толстую ногу, пошарила ею по полу и, не нащупав шлепанца, снова подобрала ее.

Незаметно подмигнув Тамаре, Мария Ивановна участливо спросила:

— Маргарита Ефимовна, лапушка моя, ты не захворала, случаем?

— Ох, больна, — томным голосом произнесла Маргарита Ефимовна, и уголки ее губ печально опустились. Она приподняла с подушки голову и подперла ее рукой.

— Что же у тебя болит, касаточка?

— Все болит… И поясница ноет, и в груди какое-то теснение, и голова раскалывается…

Кислый вид хозяйки, которая явно выдумывала себе болезни, хаос в квартире, запах плесени и давно приготовленной, испортившейся пищи — все это произвело на Тамару гнетущее впечатление. Хотелось поскорее выйти на улицу, полной грудью вдохнуть пьянящий весенний воздух. Не выдержав, сказала:

— А вы встаньте, раскройте окна, сделайте в квартире уборку — и вам полегчает. Поверьте мне, по-лег-ча-ет!

Напрасно Тамара ожидала, что Маргоша вспыхнет, поднимется с кушетки, начнет ругаться. Какое, мол, вы имеете право меня учить, кто вы такая и так далее. Ничего этого не произошло. В ответ Маргоша лишь сладко зевнула.

— Не горячитесь, милочка, — сказала она, продолжая зевать и прихлопывая ладонью по рту, — и вы такой же станете…

— Нет, не стану!

— Ста-анете!

— Почему вы так полагаете?

— Потому, что тут вся жизнь — дремота и хвороба. Можно б и в комнате убрать и самой приодеться… А зачем? Для кого? Вот раньше, когда мы с Леней в Риге жили…

— Что ж тогда было?

— О-о! — Маргоша приподнялась, живой блеск появился в ее глазах. — Тогда было совсем другое дело. Ведь я тогда…

Не закончив, она всхлипнула.

— Живыми похоронили в песках… За что?

Оживившаяся было при воспоминании о Риге, Маргоша снова завяла. Равнодушно скользнула взглядом по комнате, еле заметно шевельнула рукой.

— А пусть себе!.. Жена офицера — не прислуга. Если он не может содержать домашнюю работницу, пусть сам убирает…

Неизвестно, чем закончился бы этот разговор, но тут к соседнему домику, в котором поселились Званцевы, подкатил грузовик: Алексей привез из Солнечного вещи. Негромко урча, машина стояла у крыльца, и шофер Магомеджанов открывал розовый от солнечного заката задний борт. Вокруг машины, подпрыгивая на одной ноге, скакала Светланка.

Извинившись перед Маргошей за резкую откровенность, Тамара, а за нею и Мария Ивановна вышли на улицу.

— Что, расшевелила? — прищелкнула языком Мария Ивановна. — Нет, лапушка, нашу Риту-Маргариту ничем не прошибешь.

НЕ ТО ГОРЮЧЕЕ

На домашние дела командир роты предоставил старшему лейтенанту Званцеву двое суток. Однако Алексей решительно не знал, зачем ему такая уйма времени. Еще в день приезда были вскрыты ящики с разным домашним скарбом, распотрошены узлы. Мария Ивановна помогала Тамаре раскладывать по полкам посуду, развешивать на окнах занавески, расстилать скатерти и салфеточки. Из своей квартиры она притащила новоселам молодой фикус и пестрый половичок, уверяя, что без этих вещей никакого уюта быть не может. Своей инициативой и бурной энергией Мария Ивановна оттесняла Алексея. Ему оставалось лишь быть на «подхвате» у женщин: там шкаф передвинет, там гвоздик в стенку забьет, щепочку подложит под ножку стола, чтобы не качался.

С утра Алексей разбирал и расставлял на этажерке привезенные с собой книги. Но книг было не так уж много, и вскоре работа была закончена. Чем же теперь заняться?

Подумав, Званцев направился в расположение роты. День, не в пример вчерашнему, выдался унылый и серый. Небо лениво сеяло холодный и скучный дождик. Прибалтика!..

По зыбкому и узкому, в две тесинки, деревянному тротуарчику, проложенному по самому краю двора, Алексей зашагал было к ротной канцелярии. Там он надеялся застать командира роты. Но неожиданно услышал знакомый глуховатый голос и остановился, прислушиваясь. Голос доносился из сарая с надписью на воротах: «База ГСМ».

— Отставить такую работу! — не очень громко, но с явным раздражением говорил майор Лыков. — Вот тоже мне деляги-работяги! Учишь, учишь — и никакого толку… Откуда приказано брать горючее?

— Из крайней бочки, — отозвался чей-то густой, неторопливый бас.

— А крайних, сами видите, две. В одной горючее отстаивается целый месяц, а другая только что поставлена. Есть разница?

— Так точно, есть. Мне лейтенант сказал, однако: «Бери из крайней».

— Опять двадцать пять, за рыбу деньги!.. Своя-то голова есть на плечах?

В сарае, пропитанном острым запахом бензина, на деревянных подкладках в ряд лежали металлические бочки с горючим. В горловинку одной из них был просунут резиновый шланг от ручного насоса. Второй рукав шланга тянулся от насоса к небольшой бочке, лежащей в стороне. Перед этой, по-видимому, пустой бочкой стояли майор Лыков и здоровенный солдат с закатанными по локоть рукавами рабочей замасленной гимнастерки. Растерянно-виноватая улыбка блуждала на его круглом, как репа, и по-детски наивном лице.

Едва Алексей показался в воротах, как майор Лыков обратился к нему, словно продолжая давно начатый спор:

— А вы, товарищ старший лейтенант, говорите… С нашим народом тут воспаление печени получить можно. Тысячу раз напоминал: берите для дизеля самое чистое горючее, которое хорошо отстоялось. Так нет же! Вот и попробуй им политграмоту читать… Прекратите, Дорожкин, работу и выровняйте бочки, чтобы по шнурочку лежали.

— Слушаюсь!

Солдат явно обрадовался, что наконец-то кончились разговоры и начинается дело. Он, как сказочный гигант, принялся играючи ворочать тяжелые бочки с горючим, на глазок прикидывая, чтобы лежали они на стеллажах действительно по шнурочку. Майор глянул в сторону Званцева, усмехнулся:

— Пойдем, замполит, главных виновников исповедовать.

Когда они вышли из сарая, Лыков еще раз усмехнулся:

— Видал, какой богатырь? Гору свернет.

— Свернет, — согласился Алексей. — Но предварительно ему надо разъяснить, как и для чего ее свернуть.

— Это верно, ему не разъяснили толком. — Майор нервно потеребил рыжий кустик под носом. — Вот мы и спросим сейчас у лейтенанта Крупени — есть у нас такой техник по электрооборудованию, — почему не разъяснил? Он ответственный за горючее, а у него, понимаешь, голова не болит. Передоверил все дело старшему дизелисту Дзюбе. А Дзюба тоже завей горе веревочкой. Собрались, в общем, два сапога — пара.

Они молча поднялись по крутой, с редкими ступенями лестнице на песчаный бугор. На гребне бугра стояли боевые машины, врытые в землю и прикрытые маскировочными сетками. Задняя дверца одной из них была раскрыта настежь. Внутри машины, у дизеля, окрашенного в голубовато-стальной цвет, копались двое в черных комбинезонах. Оба с буйными, волнистыми чубами. Разница состояла лишь в том, что у одного чуб имел цвет воронова крыла, а у другого — цвет пеньки. Кто же из них Крупеня?

Не замечая подходивших к машине майора и старшего лейтенанта, дизелисты беззлобно переругивались между собой. Увидев командира роты и большого, рябоватого старшего лейтенанта, белобрысый проворно встал, вытянулся в струнку, лихо щелкнув каблуком о каблук.

— Товарищ майор!..

— Ладно, ладно, — отмахнулся Лыков, — рапортовать вы умеете. А знаете ли вы, други милые, какое горючее готовит вам Дорожкин для заправки дизеля?

— Обыкновенное…

— Самое грязное — вот какое! А вы тут забились в машину и ни черта не видите. Тоже мне мастера-специалисты!..

Светлый чуб метнулся в сторону черного.

— Дзюба, разве ты не показывал Дорожкину, откуда брать горючее?

— Я считал, что вы сами показали, товарищ лейтенант.

— Как же ты мог считать, если я на склад не заглядывал сегодня?

Майор нервно провел большим пальцем под туго затянутым ремнем, сгоняя назад складки на гимнастерке.

— Безобразие! Никакой ответственности… Неужели командир роты должен за каждой мелочью сам смотреть? Фигаро здесь, Фигаро там… А вы зачем поставлены?

Лейтенант выпрыгнул из машины. Вытирая паклей руки, вкрадчиво, но довольно развязно обратился к майору:

— Прошу прощения, товарищ майор: маленькое недоразумение вышло… Разрешите, я сейчас лично наведу порядок на складе?

Ростом Крупеня оказался не очень высок. Точеный подбородок, мягкая линия губ. Майор смерил его взглядом и, помолчав, произнес недовольно:

— Наводите.

Крупеня встрепенулся и деловым тоном приказал Дзюбе:

— Вы тут, ефрейтор, заканчивайте смену фильтров. Да поживее, нечего копаться. А я сейчас разберусь там…

По крутой лестнице Крупеню словно вихрем снесло. Не мигая, майор смотрел ему вслед. Негромко, но так, чтобы все-таки слышал Дзюба, заметил:

— Тоже мне Аполлон Бельведерский!..

Вместе со Званцевым майор забрался в машину и начал придирчиво осматривать дизель. Коллектор и токосъемные кольца, по его мнению, были прочищены недостаточно тщательно.

— Что это такое, ефрейтор? Что это такое, я вас спрашиваю? Токосъемные кольца у вас позеленеют, а вы будете мне посмеиваться да с офицером панибратничать. Безобразие!

Смуглый, похожий на цыгана, ефрейтор Дзюба терпеливо выслушивал замечания майора. Время от времени он косил шельмоватым глазом на старшего лейтенанта: «Смотрите, кольца совсем чистые, а майор зря придирается». При этом ироническая усмешка пряталась где-то в уголках его губ. «Продувная бестия», — подумал Алексей.

Должно быть, Дзюба заметил, как у старшего лейтенанта чуть-чуть дрогнули всклокоченные кустики бровей. Восприняв это как знак сочувствия, он сказал убежденно и горячо, надеясь, что авось и командир роты с ним согласится:

— Чистые кольца, товарищ майор, честное слово чистые! Только вчера прочищал и коллектор и кольца…

Отступив на шаг к порогу, майор Лыков с нескрываемым удивлением воззрился на ефрейтора. Еле сдерживая себя, он заговорил зловещим полушепотом:

— Послушайте, вы… Откуда у вас такая наглость? И кто вас научил так разговаривать со старшими? Чтобы… к четырнадцати ноль-ноль дизель был в полном порядке. Лично проверю. Ясно?

— Ясно, товарищ майор! — весело отозвался Дзюба.

Выходя из машины, майор задержался на ступеньке.

— И вот что, ефрейтор Дзюба, передайте старшине Пахоменко, что за халатное отношение к боевой технике и за пререкания вы получили от меня два наряда вне очереди. Ясно?

— Ясно, товарищ майор! — еще веселее, точно принимая награду, отозвался Дзюба. В темном проеме двери насмешливо поблескивали его белые зубы.

Командир роты, словно выполнив трудную работу, отошел в сторону, снял фуражку и провел ладонью по высокому лбу.

— Вы думаете, такого обормота нарядами проймешь? — сказал он, отдуваясь. — Ни черта его не проймешь нарядами. Ничего, замполит, поживешь — сам узнаешь, какая тут у нас самодеятельность… К операторам не заглянем?

— Как хотите. Мне так или иначе надо с хозяйством знакомиться.

— Хозяйство как хозяйство, только вот народ разболтался. А своей гауптвахты не положено…

Алексей невольно обратил внимание на то, что командир роты чрезмерно уповает на гауптвахту и прочие наказания. Надо бы выложить майору Лыкову свое мнение на этот счет, но удобно ли службу начинать с возражений старшему?

Не решив еще, удобно это или неудобно, он сказал:

— Я думаю, товарищ майор, что на таком горючем зачихает наша машина.

— Не понимаю?..

— Взыскание, наказание, гауптвахта — это же все-таки не главные меры воспитания. Только этим не воспламенишь солдатскую душу.

— А как воспламенить?

— Есть же в нашем распоряжении и другое, так сказать, горючее.

— Вот что, старший лейтенант. — Злые желваки задергались на щеках майора. — Вы мне политграмоту не читайте. Я побольше вашего послужил и опыта имею побольше. Горючее не то… Вот тоже нашелся мне эксперт-специалист!

— Извините, но выходит, что вы…

Лыков перебил его:

— Выходит, старший лейтенант, что я буду пользоваться своими командирскими правами, а вы действуйте по своей линии. Применяйте то, чему вас учили. Иначе…

Не закончив мысли, майор ускорил шаг.

КЛЮЧИКИ, КОТОРЫЕ ТРУДНО ПОДОБРАТЬ

От машины с дизелем тянулся толстый черный кабель. Уложен он был на невысоких деревянных подставочках, врытых в землю. Майор Лыков перешагнул через кабель, Алексей последовал за ним. Они шли по упруго прогибающейся тесовой дорожке, такой же, какие уложены на «нижнем» дворе роты.

Продолжал моросить нудный дождик, и дали, которые в хорошую погоду, должно быть, открываются с этого высокого холма, затянуты сейчас серой пеленой, сотканной из водяной пыли. Алексею казалось, что за нею навсегда исчезает широкая дорога, о которой с волнением мечталось в училище. Нет этой дороги. Есть лишь мокрый, поскрипывающий под ногами настил в две тесинки, а впереди — спина майора Лыкова с острыми лопатками, скучная сетка дождя — и ничего больше.

С сожалением вспомнил Алексей о том времени, когда был командиром взвода связи. Все тогда было просто и понятно: сам выполняй приказание старшего начальника, от подчиненных требуй выполнения твоего приказания. А теперь ты политработник. Тамара произнесла бы внушительно, по складам: «По-лит-ра-бот-ник».

Из машины, в которой была смонтирована аппаратура радиолокатора, выглянула голова в пилотке. Затем на пороге показался среднего роста сержант, худощавый и узколицый. Поджидая офицеров, он расправил складки на гимнастерке, провел рукой по вороту: все ли пуговицы застегнуты.

— Товарищ майор, — без излишней лихости приложил он руку к пилотке, — смена радиотехнического отделения занята профилактическим ремонтом станции. Докладывает старший оператор Савицкий.

— Хорошо… А где лейтенант Захарчук?

— У выносного индикатора, товарищ майор.

— Та-ак… А кто с вами здесь?

— Рядовой Николай Ветохин…

Майор заглянул в машину.

— Ага, Коля без Толи… Ничего, ничего, продолжайте работу. А с вами, комсомольский секретарь, — обратился он к Савицкому, — есть серьезный разговор. Впрочем, Ветохин тоже ведь член бюро. Ветохин, давайте сюда!

Солдат вылез из машины. Попутно, на правах старого знакомого, улыбнулся старшему лейтенанту и шагнул к командиру роты:

— Я вас слушаю, товарищ майор.

— Вот что, вожаки молодежные, у меня к вам большая претензия. Заявляю об этом в присутствии заместителя по политической части, чтобы и он был в курсе дела.

Носком сапога майор далеко отбросил камешек, лежавший под ногой. Тот, подпрыгивая, покатился сначала вдоль настила, потом по песку. Проследив, где остановился камешек, майор продолжал:

— Вы что же это, други милые, не принимаете никаких мер к нарушителям дисциплины? Нейтралитет держите? Командир, мол, злюка — пусть наказывает, а мы добренькие. Так, что ли?

— Никак нет, товарищ майор.

— А почему нарушителей не вызываете на бюро?

— Вы насчет Дзюбы, товарищ майор? — догадался Савицкий.

— Хотя бы и насчет Дзюбы. Вчера он со старшиной Пахоменко спорил, сегодня со мной вступил в пререкания. Что это такое, спрашивается? С лейтенантом Крупеней держит себя, будто собутыльник в пивнушке, к боевой технике наплевательски относится. Безобразие! Я сейчас отпустил ему порцию, но и вы по комсомольской линии тоже… действуйте. Сегодня же вызовите и всыпьте!

Сержант Савицкий озабоченно поморщил лоб.

— Мы уже несколько раз вызывали его на бюро. Выговоров навешали порядочно. Придется теперь строгий закатить.

— Правильно, влепите строгий! Не поможет и это — выгнать из комсомола! Подумаешь, принципы-капризы… Я-де непробиваемый. Ничего, собьем гонор!

Алексей не выдержал и заметил насмешливо:

— У него, наверное, иммунитет выработался к взысканиям. Вы, сержант, побеседовали бы с ним запросто, без всякого бюро.

— Гм, а то с ним не беседовали! — фыркнул майор. — Язык заболел с ним беседовать.

— Это верно, — подтвердил Савицкий, — беседовали с ним тысячу раз.

— Вот, вот… А Васька слушает да ест.

Еще раз напомнив, чтобы сегодня же обсудили поведение Дзюбы, майор Лыков сказал:

— Вот так и действуйте. Заодно и Марченко взгрейте как следует. На девчонках помешался, а за машиной не следит… Ну что ж, товарищ старший лейтенант, двинулись дальше?

Званцев взглянул на членов комсомольского бюро. У Савицкого все еще вздрагивали тонкие ноздри. Он негодовал на Дзюбу, на Марченко — на всех нарушителей дисциплины. Ветохин стоял, понурив голову, и словно прислушивался к чему-то. Как видно, Колю не очень вдохновляло указание командира еще раз взгреть Дзюбу и Марченко на заседании бюро.

— Разрешите мне остаться, товарищ майор, — сказал Званцев, — мы еще тут побеседуем.

Командир роты обрадовался:

— Вот и прекрасно! Познакомьтесь поближе, а я пойду. Мне надо с Крупеней тихо-мирно поговорить.

По сарказму, с которым Лыков произнес последние слова, Званцев понял, что беседа с техником по электрооборудованию будет далеко не мирной.

Когда майор удалился, старший лейтенант спросил:

— Значит, вы уже обсуждали поведение…

— Дзюбы и Марченко? — подсказал Савицкий.

— Да.

— Обсуждали не раз, товарищ старший лейтенант.

— И что же?

— Сказать по совести, как об стену горох.

— И еще об стену горохом будете лупить?

Савицкий и Ветохин не сразу ответили. Некоторое время они сосредоточенно рассматривали свои сапоги.

— Признаться по совести, — сказал Коля Ветохин, — не хочется заниматься этим делом, потому что пользы никакой. Знаете, товарищ старший лейтенант, как ведет себя Дзюба на бюро? Мы его ругаем, совестим, убеждаем, а он потянется эдак, зевнет: «Закругляйтесь, ребята, и выносите свое справедливое решение». Вот и поговори! Пустая комедия получается…

Савицкий рубанул ребром ладони по воздуху:

— А взгреть придется, иначе нельзя!

— Зачем же взгревать, если заранее знаете, что пользы от этого не будет? — спросил Званцев.

— Зачем?.. — переспросил Савицкий. Он замялся, словно прикидывая, выкладывать или не выкладывать всю правду? Старший лейтенант не торопил с ответом. И твердые складки у его губ, и даже крупные рябинки, разбросанные по лицу, — все в облике нового замполита понравилось секретарю комсомольской организации. «Прямой человек, — определил он, — с ним надо откровенно».

— Нельзя иначе, — признался он. — Если не вынесем на бюро или на собрании своего решения, сами будем виноваты. Скажут, не помогаете командиру укреплять дисциплину, миритесь с недостатками.

Старший лейтенант рассмеялся:

— Ого! Такие молодые и уже перестраховщики. А вы не поинтересовались, почему Дзюба не поддается воздействию?

— Прошлое у него такое, товарищ старший лейтенант… Рос без семьи, у какой-то двоюродной тетки, несколько приводов имел. Вот и попробуйте с ним…

— Так что же нам делать?

— Не знаю, — чистосердечно признался Савицкий.

— Может, Ветохин знает?

Солдат потрогал свой облупившийся нос, как будто на нем он мог нащупать правильный ответ.

— Ключик подобрать бы к нему… А у нас не получается.

— Так уж не получается!.. Правда, ключики дело сложное, но если все вместе возьмемся, — глядь, и подберем. Должны подобрать, иначе грош нам цена. Как вы думаете, подберем?

— Надо бы, — улыбка на добродушном лице Коли Ветохина расплылась теперь чуть ли не до ушей. — Что же мы за механики, если не сумеем подобрать ключик?

Пожав одним плечом, Савицкий проговорил сконфуженно:

— Насчет ключиков мы как-то не очень задумывались. Все больше взгревали да пропесочивали…

У собеседников Алексея постепенно исчезла настороженность по отношению к нему, новому заместителю командира роты, беседа становилась откровенной.

— А много в роте недисциплинированных солдат? — спросил Званцев.

— В том-то и дело, что раз-два и обчелся! — с обидой в голосе воскликнул Савицкий. Он загнул на левой руке один палец, затем второй. Третий остался полусогнутым. — Кроме Дзюбы бывают срывы у рядового Марченко — они друзья с Дзюбой; иногда еще один-двое отличатся в обратную сторону — но это нарушения мелкие, о них и говорить не стоит.

— Вот это уж совсем неправильно! — решительно возразил старший лейтенант. — В воинской дисциплине мелочей нет. За маленькими проступками, говорят, всегда следуют большие. Верно?

— Оно, конечно, верно… — как-то нехотя согласился Савицкий.

— А если верно, то почему же у членов комсомольского бюро создалось такое ошибочное мнение?

— Видите ли, товарищ старший лейтенант, — задумался Савицкий, — мы, конечно, не оправдываем тех, кто ведет себя плохо. Но иной раз так случается, что… Так случается, что сама наша обстановка сбивает солдат с правильного пути.

— То есть как это сбивает?

— Да так… Скучно иной раз солдату, заняться нечем, ну и учудит что-нибудь.

Слушая Савицкого и Ветохина, Алексей убеждался, что солдаты и в самом деле не знают, чем заняться на досуге. Ну, раз в неделю сержант Калашников, по совместительству исполняющий обязанности киномеханика, «прокрутит» старый фильм; ну, любители домино «забьют» вечером «козла»; ну, изредка поскрипит кто-нибудь на расстроенной гармошке… Вот, собственно, и все развлечения. В роте даже не найти хорошей книжки, чтобы почитать в свободное время.

Как о счастливых и безвозвратно минувших временах, сержант. Савицкий рассказал о том, как в прошлом году работал небольшой, но дружный коллектив художественной самодеятельности. Уволился в запас его руководитель старший сержант Басенко — и дело замерло.

Летом прошлого года солдаты играли в волейбол, устраивали состязания по легкой атлетике. Было интересно и весело.

— Кто же был главным закоперщиком в этом деле? — спросил Званцев.

Николай Ветохин кивнул на сержанта:

— Он был главный.

— А как в этом году с летним спортом?

— Можно считать, не начинали, — признался Савицкий.

— Почему же?

— Да вот все некогда — с нарушителями дисциплины боремся.

— Да-а… Вы сами говорите, когда солдату скучно, он может что-нибудь учудить. Значит, надо сделать так, чтобы солдаты не скучали. Не так ли?

— Так то оно так, но…

— Но что же?

Сержант Савицкий взглянул на Николая Ветохина, сказал со вздохом:

— Эх, товарищ старший лейтенант, толчок нужен нам хороший!..

— Так вот что, ребята, — сказал Званцев, — при первой встрече ругаться не положено, давайте договоримся тихо-мирно. Посидите сегодня вечерком, помозгуйте, какими интересными делами занять солдатский досуг, скажем, на ближайшую неделю. А завтра утром вместе обсудим ваш планчик. Договорились?

— Договорились, товарищ старший лейтенант! — расправил плечи Савицкий.

ПЕЙЗАЖИ ГУРЕВИЧА

Спустившись по лесенке на нижний двор, Алексей Званцев задумался. Куда теперь — в канцелярию роты, где, очевидно, можно застать майора Лыкова, в солдатскую казарму или на квартиру? Разговор с комсомольцами развеял неожиданную хандру. Дождик, который продолжал моросить, показался теперь не таким уж скучным. И воздух так приятно припахивал дымком…

Направляясь в столовую, Званцев по пути оглядывал двор радиотехнической роты, плац, постройки. «Моя рота, мой городок», — с гордостью подумал он.

В дальнем углу двора Алексей заметил одинокую фигурку солдата, сидевшего под навесом. Чем он занимается?

Солдат писал картину. Перед ним на самодельном мольберте стоял небольшой подрамник с натянутым на него холстом. На левой ладони солдата лежала палитра, вырезанная из фанеры. На другой фанерке были разложены тюбики с красками и кисточки.

Художник сидел на низкой раскладной скамеечке спиной к старшему лейтенанту. Он так углубился в работу, что не заметил, как офицер подошел к нему и остановился позади.

На картине был изображен угол казармы с мокрой крышей, серое однотонное небо, корявая сосна на склоне песчаного холма. Дожди и ветер сделали под деревом подкоп, но сосна не сдавалась. Слегка повалившись набок, она продолжала жить и цепко держалась за почву перекрученными корнями. Пониже, у самой казармы, стояло несколько березок с молодыми листочками.

Офицер отметил, что художник подобрал для своего наброска мягкие краски. Особенно поразила Алексея искусная передача мелкой измороси, которую и дождем-то нельзя назвать. Влажный песок — это понятно; мокрый шифер кровли — тоже понятно. Но как сумел солдат изобразить на полотне воздух, насыщенный влагой?

Пейзаж был серенький, но никто не мог бы назвать его грустным. Картина дышала весной, радостным ожиданием солнца, которое должно вот-вот пробиться сквозь тучи.

— Живописью увлекаетесь? — осторожно кашлянув, спросил Званцев.

Солдат вздрогнул и проворно вскочил на ноги. Он оказался совсем маленького роста. Глаза у него были черные, навыкате.

— Так точно, товарищ старший лейтенант! Мое любимое занятие. По должности я планшетист, работал в ночной смене. Товарищи еще спят, а я… тоже вот отдыхаю.

— У вас получается совсем неплохо, — похвалил Алексей. — Вы что же, учились живописи?

— Окончил художественный техникум.

— Удивительно, как вас в полковой клуб не забрали!

— Не знают, потому и не забрали. Я просил майора Лыкова, чтобы он не сообщал обо мне старшему начальству.

— Но почему же?

— Там для души ничего не сделаешь. Заставят писать лозунги разные…

— Лозунги тоже нужны.

— Я понимаю, товарищ старший лейтенант…

— Для оформления своего ротного клуба ничего не писали?

— Как же, писал! Для клуба картины писал, для столовой. Приходилось и копировать, но больше старался с натуры.

— А ну-ка идемте в клуб, покажите свои произведения.

Солдатский клуб помещался под одной крышей с казармой. Он приятно удивил Званцева: для личного состава одной роты такой клуб — просто роскошь! Правда, зрительный зал с рядами простых скамеек узковат, но и солдат не так уж много. Зато фойе клуба довольно просторное. Здесь-то и находилась большая часть полотен рядового Гуревича.

К каждой картине Гуревич давал пояснения. Робость солдата перед незнакомым офицером (он сразу догадался, что это новый замполит) прошла, но держался он пока настороженно.

— На этой картине, товарищ старший лейтенант, показаны планшетисты за работой. Обратите внимание: тот, что в наушниках и с карандашом в руке, соединяет точки двух координат воздушной цели. А вот эту картину я назвал «Радостная весть». Видите, солдат читает письмо, а лицо у него такое довольное…

— Как фамилия этого солдата с письмом?

— Разве это имеет значение?.. Марченко его фамилия, шофером на газике работает.

— Марченко? Это не тот ли, который на вокзале в Долгово скандал учинил?

— Да, тот самый… А что, разве я плохо сделал, что нарисовал его?

Узкая белая рука рядового Гуревича нервно теребила клапан на кармане гимнастерки.

— Что нарисовали вы рядового Марченко, беды нет, — успокоил его Званцев, — но лучше б написать портрет дисциплинированного солдата. У вас Доска отличников есть?

— Есть в комнате политпросветработы.

Комната политпросветработы находилась тут же, в клубе. Стенды и витрины в ней, давным-давно не обновлявшиеся, поблекли, потеряли привлекательность.

— Плохо у нас с наглядной агитацией, товарищ Гуревич. А вот и Доска отличников… Э-э, да она тоже, как видно, не обновлялась со времен царя Гороха!

— Да, — сконфуженно произнес Гуревич, — давно не обновлялась. Многие из тех, кто тут заснят, в запас уволились.

— И в мирном труде давно успели отличиться…

Широко расставив ноги, старший лейтенант стоял перед Доской отличников.

— Нарисованные портреты, пожалуй, лучше фотоснимков, — сказал он.

Гуревич сразу понял намерение офицера и оживился.

— А чем будем исполнять портреты — акварелью, тушью или карандашом?

Званцев рассмеялся.

— Давайте на первый раз карандашом — побыстрее получится.

— Разрешите узнать: сколько портретов?

— Ну, это зависит от того, сколько отличников у нас окажется. Вы сейчас заканчивайте свой пейзаж, а я тем временем посоветуюсь с командиром роты, кого нам поместить на Доску отличников. Договорились?

— Договорились.

— А потом, если войдем с вами во вкус, начнем заново оформлять стенды и фотовитрины.

Лицо рядового Гуревича выразило легкое замешательство.

— Значит, все заново? А как же с пейзажами, товарищ старший лейтенант?

— Обещаю предоставлять вам время и для пейзажей.

«ГУД БАЙ!» — СКАЗАЛ КРУПЕНЯ

Техник по экранам лейтенант Гарусов и техник по электрооборудованию лейтенант Крупеня жили по-холостяцки в одной квартире. Вторую квартиру в том же доме, отделенную коридором, занимал старшина сверхсрочной службы Пахоменко. По утрам, когда молодые офицеры уходили на службу, Ольга Максимовна производила у них в квартире уборку — вытирала пыль, подметала пол, поливала цветы на подоконниках, застилала постель на койке Крупени.

Федя Гарусов убирал свою койку сам. Застилал он ее с безупречной аккуратностью, взбитую подушку клал углом вверх — так же, как у солдат в казарме. Даже полотенце свертывал конвертиком — по-солдатски. Крупеня подшучивал:

— Пригласить старшину, чтобы проверил заправочку?

— Не надо, лучше тем временем свою койку заправь.

— Я пока не помешался на аккуратности. Ольга Максимовна наведет порядок.

— Ты просто скот, Анатолий! Она не обязана убирать за нами.

— За тобой, конечно… А мне, как земляку, должна уважение оказывать.

Крупеня небрежно бросал на пол окурок, чтобы подразнить товарища. Он знал, что Гарусов возмутится. Сидел и ждал этого, покачивая ногой.

— Зачем ты это сделал, Анатолий? — спросил Гарусов очень тихим, осипшим голосом. Он болел ангиной, шея у него была завязана платком.

Крупеня притворился непонимающим:

— Что такое?

— Подними окурок.

— Все равно Ольга Максимовна подметать будет.

— Подними окурок, — не повышая голоса, повторил Гарусов.

— Что ты меня учишь, как ребенка! Думаешь, если парторг, то можешь командовать?

— Не командую, а говорю тебе как товарищ: подними окурок и положи в пепельницу.

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. Крупеня не выдержал и наклонился, чтобы поднять окурок.

— Прицепился, классный надзиратель!..

Алексей зашел к офицерам-холостякам поздно вечером. Гарусов, держась рукой за горло, ходил по комнате и вслух заучивал английские слова. Крупеня, без гимнастерки, но в брюках и сапогах, полулежал на койке, свесив на пол ноги. При появлении заместителя командира по политчасти он встал, потянулся.

— Решили в наш монастырь заглянуть, товарищ старший лейтенант?

— На монахов, положим, вы не очень похожи, — сказал Алексей.

— Скоро буду похож, вот отец игумен воспитает. В посте и молитве себя и меня держит.

— Поправь постель, — нахмурился «отец игумен». И, обращаясь к Званцеву, сказал так, будто извинялся и за себя и за товарища: — Болтает человек неизвестно что… С ним по-товарищески, по-хорошему, а он обижается.

— Чего мне обижаться, — буркнул Крупеня, приглаживая постель, — у меня своя голова на плечах. Ты делай по-своему, а я — по-своему.

— Ветерок в твоей голове. А я отвечаю за твою голову.

— По партийной линии?

— По любой.

По тону разговора, по намекам, понятным лишь им двоим, Алексей догадался, что молодые офицеры повздорили. Осторожно попробовал легонькое креслице, обитое зеленым плюшем, — прочно ли оно. Отодвинул его в сторонку, чтобы не падал свет настольной лампы, сел. Кресло жалобно заскрипело, звякнула пружина внутри него.

— Ненадежная у вас мебель… — заметил Алексей.

— Это не мебель, а пережиток прошлого, — ответил Крупеня.

— Никак мы не избавимся от пережитков… Так вот объясните мне, товарищи, в чем вы тут не сошлись мнениями?

Крупеня кивнул на Гарусова: «Пусть парторг объяснит». Тот сорвал с отрывного календаря листок, заложил им страницу учебника английского языка, положил книжку на стол.

— Вопрос у нас принципиальный, товарищ старший лейтенант. Я считаю, что лейтенант Крупеня ведет себя неправильно. После получки он кутит, гуляет…

— Не имеешь права, Федор, делать мне замечания! — вскипел вдруг Крупеня. — Я взрослый человек!

— Подожди, Анатолий, не перебивай. Взрослый, взрослый… А какой пример подаешь ты солдатам? Они же знают о твоих похождениях.

Крупеня отмахнулся:

— Подумаешь, дело великое: знают!.. Я офицер и имею право сам располагать своим свободным временем.

— Это верно, — вставил Алексей, — своему времени мы хозяева.

— Ну вот! — подхватил Крупеня. — К примеру, сейчас, на сон грядущий, сяду на собственный мотоцикл и совершу небольшую прогулку. Что в этом предосудительного, старший лейтенант?

— В этом ничего предосудительного нет.

— А вот он, мой дядька Савельич, точит меня за это. До вашего прихода у нас тут крупный разговор на эту тему произошел.

— Не морочь, Анатолий, голову старшему лейтенанту, — сказал Гарусов. Лицо парторга, вначале показавшееся Алексею застенчивым, было теперь упрямым и злым. — Знаем твои прогулки!

— На что намекаешь? Разве по пути не могу я заехать к приятелю, а? — На красивых губах Крупени появилась нахальная усмешка. — Как вы считаете, старший лейтенант?

— Конечно можете.

— В юбке его приятель! — бросил Гарусов, зажимая рукой горло и мучительно морщась.

Крупеня обиженно скривил губы.

— Ну это уж слишком!.. Подумаешь, блюститель нравственности!

Он порывисто надел гимнастерку и перед зеркалом начал застегивать пуговицы. Гарусов подошел к нему, положил ему на плечо руку.

— Не дури, Анатолий.

— Отстань!

— Не дури, говорю.

Не будь в комнате заместителя командира по политчасти, Анатолий, возможно, и послушался бы товарища. Лениво стянул бы с себя гимнастерку, бросил бы ее на стул: «Ну шут с тобой, давай зубрить твой английский!» Но присутствие Званцева словно подстегнуло Крупеню. Он злорадно ухмыльнулся, взглянув на Гарусова. Потом картинно козырнул:

— Итак, гуд бай!

После ухода Крупени офицеры некоторое время молчали. Они слышали, как скрипнула дверь сарая, как чихал и не хотел заводиться мотор мотоцикла. Наконец он затрещал отчаянно, разрывая вечернюю тишину. Треск мотоцикла постепенно удалялся — Крупеня выехал со двора.

Подперев рукой подбородок, Гарусов сидел у стола. Он смотрел в синий квадрат незанавешенного окна, прислушивался к замирающим звукам. Не меняя позы, сказал тихо:

— Вот этой музыкой вся рота извещается о том, что лейтенант Крупеня отправился на ночевку в Долгово. К буфетчице Кармен. Возвратится к утру. Ну и… соответствующие разговоры вокруг этого. Нехорошо!

— Хорошего, конечно, мало, — рассеянно подтвердил Алексей. — Вы парторгом давно?

Успокаиваясь или делая вид, что успокаивается, Гарусов присел к столу напротив старшего лейтенанта.

— Всего несколько месяцев. В том и беда моя, что опыта партийной работы не имею. Как слепой, на ощупь, к людям подходишь.

— Майор Лыков помогает?

— Помогает, но…

— Что «но»?

— Любит он порой с плеча рубануть, О Крупене, к примеру, ставил вопрос перед командиром полка, чтобы отчислить его из роты. А куда отчислять? Кто за нас будет его исправлять?

Гарусов и Званцев долго еще беседовали о жизни в роте, о людях, за которых они в ответе, обо всем, что волновало обоих. Когда Алексей распрощался с парторгом и вышел из дома, было близко к полуночи. Луна, не торопясь, выкатилась в просвет между тучами, недовольным взглядом окинула притихший военный городок и снова полезла в тучу. «Что, не понравилось? — мысленно обратился к ней Алексей. — А как же мне отдуваться? Ну, ничего, как-нибудь выдержим».

Луна еще раз выглянула из-за тучи — осторожно, одним краешком. Тусклый отблеск ее отразился в окнах офицерских домиков, рассыпался по траве и листьям деревьев. Изо всех предметов, освещенных луной, выделялись тесовые крылечки. Они, казалось, были сооружены из призрачного лунного света.

На крыльце своего дома Алексей издали заметил фигуру в светлом, слившуюся с перилами. По необъяснимым признакам сразу узнал Тамару.

ПОЧЕМУ НЕ ПОБРИЛСЯ ФОМИН

— Вот и не знаю, замполит, в какую группу пойти вам на политзанятия… — Майор Лыков, щурясь, почесал за ухом. И вдруг решительно взмахнул рукой: — Ладно, валяйте к лейтенанту Фомину! Чтобы все впечатления под один колер. С пропагандой отличников плохо, со спортом плохо, с досугом плохо, пусть и с политподготовкой будет плохо. Одно к одному! Ловкач какой приехал! Неделю не прожил в роте, а раскопал все недостатки… Раскопать-то и дурак сумеет, а вот попробуй их устранить. Тоже мне инспектор-ревизор!

Званцев стоял перед майором, большой и неподвижный, как скала. Упрямо наклонив голову, он терпеливо ждал, когда командир выскажется. Он понимал состояние Лыкова, но не раскаивался в том, что вчера при откровенном разговоре с майором высказал свои первые впечатления о роте.

— Товарищ майор, — сдерживая обиду, заговорил он, — я приехал сюда не на один день, не для инспекции. Я приехал сюда на постоянную работу, помогать вам. Упрекать вас не намеревался — на это у меня и права нет. Мне хотелось, как говорится, уяснить вместе с вами обстановку, чтобы совместными усилиями устранять то, что мешает нам. Ведь это же, товарищ майор, наше общее дело!..

От сдержанного волнения у Алексея на лбу выступил пот. Лыков тоже устало полез в карман за платком. Платок у него был красиво отделан мережкой заботливыми руками Марьи Ивановны, аккуратно свернут и надушен «Шипром». Неторопливо развернув его, майор Лыков вытер им вспотевшие залысинки и шею.

— Извини, замполит, погорячился я… Дергают тебя, дергают, дня не бывает без этого — вот и выходишь из равновесия… Вчера опять из штаба звонили! Кто, говорят, вам разрешил расходовать горючее на кинопередвижку? Далось им это горючее… А дело у нас, известно, общее. Недостатки, конечно, есть, уйма недостатков. Будем их вместе изживать, своими силами, без особого шума. Сор из избы выносить, полагаю, не станем.

— И скрывать недостатки нам, пожалуй, нет смысла. Ведь мы с вами коммунисты.

Майор, словно прицеливаясь, одним глазом взглянул на своего заместителя.

— Несговорчивый ты человек, замполит. И главное, к любой мелочи обязательно партийную подкладку… Вот тоже мне марксист-ортодокс! Я пораньше твоего в партию вступал, понимаю, что к чему. И вообще… В какую группу пойдешь на политзанятия — к Фомину или к Захарчуку?

— Пойду к Фомину.

— Хорошо. Я у Захарчука посижу.

Лейтенант Фомин проводил политзанятия в своем взводе, с радиотелеграфистами. Группа собиралась в учебный класс на втором этаже казармы. На стенах класса висели схемы радиостанций и таблицы с формулами. На каждом столе было прикреплено по два телеграфных ключа. Головки их блестели, отполированные руками солдат.

Шумно, с оживленными разговорами и смехом, солдаты не входили, а влетали из коридора в класс. При виде нового замполита, который, заложив руки за спину, рассматривал схемы радиостанций, затихали и рассаживались по своим местам.

Один из солдат задержался возле старшего лейтенанта. По-видимому, его заинтересовало, почему так внимательно рассматривает замполит схему передатчика. У солдата были по-детски припухлые губы, чересчур оттопыренные тонкие уши и забавный хохолок на затылке.

— Как, по-вашему, — повернулся к солдату старший лейтенант, — правильно сделан чертеж схемы?

— Правильно, товарищ старший лейтенант, я сам чертил.

— Как ваша фамилия?

— Рядовой Клюшкин.

— А вы уверены, что правильно? По-моему, в схеме допущена ошибка.

Солдаты подходили ближе, окружая офицера.

— Кто может указать на ошибку в схеме? — весело спросил Званцев.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — Клюшкин смущенно потеребил мочку своего уха. — Ошибочка, действительно, допущена. Только сейчас заметил.

— Хорошо, что заметили. Теперь остается исправить ошибку.

Дневальный прокричал: «Приступить к занятиям!» Солдаты начали занимать свои места за столами. В класс вошел руководитель политзанятий. Это был среднего роста офицер, хмурый и какой-то помятый. Щеки его и подбородок покрывала золотистая, как стерня, щетина.

— Ко мне на занятия, товарищ старший лейтенант? — спросил Фомин. — Очень приятно…

Но видно было, что ему не так уж это приятно. Прижимая под мышкой тетрадь в черной дерматиновой обложке, Фомин пытался застегнуть воротник гимнастерки. Однако это ему не удавалось, потому что на том месте, где должна быть пуговица, торчали лишь кончики белых ниток. Воротник упрямо выворачивался, обнажая неровно подшитый, помятый и засаленный подворотничок.

— У вас рассказ сегодня? — спросил Званцев, чтобы замять неловкость.

Фомин зачем-то потрогал под мышкой тетрадь.

— Да, вот… Можно начинать?

— Начинайте.

Фомин раскрыл тетрадь и начал рассказывать о боевых традициях Советской Армии. Званцев пристроился за самым задним столом и слушал. Ему не понравилась манера лейтенанта держаться на занятиях. Казалось, он делал все возможное для того, чтобы не видеть своих слушателей — закатывал глаза к потолку, глядел то в окно, то в тетрадь. Говорил он так громко, будто выступал не в маленьком классе, а на плацу перед выстроившейся дивизией.

Кто-то из солдат украдкой читал книжку — замусоленную, без обложки, кто-то писал письмо. Руководителя занятий все это как будто совершенно не касалось. Он делал свое дело. Три шага вправо, три шага влево, а на полпути взгляд в раскрытую тетрадь.

К концу первого часа Фомину пришлось заглядывать в тетрадь все чаще. Однако записи в ней, как видно, не вдохновляли его, и он начинал повторять уже сказанное.

В перерыв, когда солдаты вышли из класса, Фомин, насупясь, долго и ожесточенно мял тугую папироску. Бумага на ней порвалась, табак наполовину высыпался, а он все давил ее в пальцах и угрюмо поглядывал на замполита, листавшего его скудный, наспех составленный конспект. Он ждал оценки и конспекта и самого рассказа, но старший лейтенант не спешил. Тогда, не выдержав, Фомин спросил с напускной грубоватостью:

— Ну что, товарищ старший лейтенант, брак работа?

— Вы о своем рассказе?

— И о рассказе и вообще… Некогда готовиться к занятиям, текучка проклятая заедает!..

Званцев, перелистав тетрадь, оставил ее раскрытой на той странице, на которой был прерван рассказ.

— Мы с вами побеседуем после. Сейчас у нас времени нет.

Как и предполагал Алексей, говорить лейтенанту Фомину после перерыва было почти нечего. Он еще минут пятнадцать тянул волынку, затем захлопнул тетрадь. Большим пальцем с сожалением провел по ее краю.

— У кого есть вопросы?

Вопросов у слушателей тоже не было. Лейтенант тоскливо взглянул на замполита.

— У меня к вам вопрос, товарищи, — негромко сказал Званцев. — Кто из вас знает о подвиге рядового Безуглова?

Солдаты молчали, переглядываясь. Нет, никто не слышал ни о Безуглове, ни о его подвиге.

— Если не слышали, я вам немного расскажу…

Да, какой же все-таки молодец подполковник Воронин: как будто предвидел, что простой боевой эпизод, подобных которому на фронте были тысячи, так пригодится молодому политработнику. Положил перед ним раскрытую подшивку фронтовой газеты и сказал: «Прочитайте статейку, отмеченную красной птичкой, — солдат, о котором написано, служил в нашем полку».

И вот теперь подвиг рядового Безуглова встает перед слушателями группы во всей своей простоте и величии. На первый взгляд воин как будто не совершил ничего особенного. Под минометным и пулеметным огнем исправлял телефонную линию, был трижды ранен, но, верный военной присяге, продолжал выполнять боевой приказ. Срастить последний обрыв солдат не мог — осколком мины ему оторвало кисть правой руки. Тогда он, теряя сознание, зажал концы провода зубами.

— Погиб?! — неожиданно для самого себя воскликнул Клюшкин.

— Нет, не погиб, остался жив. Известно, что из госпиталя он вышел без руки. Товарищи некоторое время поддерживали с ним переписку, а потом она прекратилась.

Кто-то из солдат многозначительно протянул:

— Да-а!.. Небось и в нашем полку служили такие герои.

— Рядовой Безуглов, — сказал Алексей, — служил именно в нашем полку. Выходит, мы с вами его прямые наследники.

— Разыскать бы его!..

— Что ж, попробуем сделать это.

Дневальный прокричал: «Рота, сделать перерыв!» — а солдаты не расходились. Это были уже не занятия. Это была хорошая беседа, захватившая всех. Очень уж хотелось найти бывшего фронтовика Безуглова, снова установить переписку с ним.

Когда наконец класс опустел, лейтенант Фомин недовольно отодвинул тетрадь со своими конспектами.

— Ругать будете, товарищ старший лейтенант?

Твердые складочки еще резче обозначились у рта замполита.

— Ругать я вас не собираюсь, а только хочу уточнить, в чем недостатки ваши.

— В чем же?

— Прежде всего в том, что погасили в своем сердце живой огонек. Как можно взволновать слушателей, если вы сами совершенно равнодушны? Именно поэтому вы пришли на занятия небритым, в гимнастерке с оторванными пуговицами и грязном подворотничке.

— Но разве это имеет значение? Здесь никому это не нужно — такая глушь!..

— Это имеет значение. Огромное значение. Вы знаете, что фронтовики перед боем брились и подшивали свежие подворотнички? Перед самым боем, в блиндажах, а то и прямо в окопах! На нас, лейтенант, солдаты смотрят, пример с нас берут. Неужели это вам неясно? Делали вы замечание кому-либо за небрежный внешний вид?

— Как-то не приходилось… У нас старшина Пахоменко за этим делом следит.

— Да вы и не можете сделать солдату такого замечания, морального права не имеете.

Лейтенант Фомин провел ладонью по своей жесткой щетине, схватился за ворот с оторванной пуговицей.

— Виноват… А как все-таки ваше мнение о занятиях?

— Хорошо, садитесь, поговорим о сегодняшних политзанятиях.

ГЛАВНЫЕ РЫЧАГИ

После первого знакомства с ротой у Алексея Званцева создалось такое ощущение, словно его подвели к очень сложной машине, которую он изучил лишь по чертежам. Подвели и сказали: «Управляй!» А у машины тысячи рычагов, кнопок, переключателей, ни к одному из которых он в жизни не прикасался руками. И должен он, Званцев, управлять этой машиной с видом бывалого механика…

Лишь дома, шагая по комнате, стискивал ладонями виски и с напускным отчаянием говорил:

— Томка, я погибаю! Безвозвратно погибаю!

— А разве кто погибал возвратно?

— Тебе смешки, а мне каково? Столько дел, что не знаю, за что браться. Растерялся я, Томка…

Лыков пока не давал никаких указаний своему заместителю по политчасти. После того как Званцев высказался о недостатках в роте, он замкнулся, присматриваясь: а ну-ка, на что сам-то способен?

Как-то тихим вечером братья Ветохины прикрепляли красную светящуюся звезду над входом в клуб. Маленький гарнизон окутывали прозрачные сумерки. В воздухе гудели майские жуки. Званцев наблюдал за работой солдат. Подошел командир роты.

— Такая иллюминация, будто праздник.

— Это хорошо, что на праздник похоже.

— А я разве сказал, что плохо?

Постояли, любуясь кумачовой звездой, внутри которой горели две электрические лампочки. Помолчали. Дотронувшись до локтя старшего лейтенанта, майор сказал:

— Зайдем ко мне в кабинет.

В кабинете командира роты горела настольная лампа. Как видно, майор поджидал замполита, а не дождавшись, сам отправился за ним.

— Мне бы хотелось, Кузьмич, кое о чем потолковать с тобой, — заговорил майор и протянул Званцеву раскрытую пачку «Казбека».

Лыков впервые назвал замполита теплым словом «Кузьмич». Поборов неудобство, и Алексей назвал командира роты по имени-отчеству:

— Я вас слушаю, Яков Миронович.

Сначала майор повел речь о том, что вот-де упоминал ты о подвиге рядового Безуглова, а таких героев в полку было немало. Где-то в штабе есть послужной список героев полка с описанием подвигов каждого. Вот бы раскопать! Там и портреты героев. Не мешало бы заняться ими нашему Гуревичу. Тогда и пропаганда боевых традиций была бы куда предметнее…

Затем разговор зашел о панибратских отношениях между лейтенантом Крупеней и ефрейтором Дзюбой.

— На мотоцикле выезжали — Крупеня за рулем, а тот на багажнике, — хмурясь, говорил майор. — Механизировали это дело… Я им теперь сделаю парадный выезд! Пусть сидят в роте, если не умеют себя вести. Донжуаны!.. А ты, Кузьмич, потолкуй с тем и с другим. Сам-то я только накричу. Крупене скажи, что, если он не хочет из армии пробкой вылететь, пусть на первый план службу ставит, а не свои развлечения. Ну, тебя учить не надо, сам знаешь.

Званцев с удивлением смотрел на командира роты: что-то новое заметил он в отношении майора к людям, к их воспитанию. Лыков засмеялся:

— Удивляешься? Вот, мол, непостоянный человек. Раскрою тебе карты: кое в чем я действительно был не прав, заблуждался, как говорится. А в основном-то на дискуссию тебя вызывал: насколько ты крепко на своих позициях стоишь.

— Экзамен мне устраивали? — привстал Званцев.

— Вроде того. Ты уж извини, пожалуйста.

— Ну и как — выдержал я экзамен?

— В основном выдержал, а по некоторым статьям завалился.

— Интересно!.. Что же это за статьи?

— Да ты сиди, сиди. Об этих статьях я и хочу тебе сказать сейчас. — Майор молча повертел пепельницу, как бы собираясь с мыслями. — Вот ты берешься и за одно дело и за другое, за пятое и за десятое, а за главное, на мой взгляд, пока не взялся…

— За что именно?

— Не спеши вперед батьки в пекло, скажу! В душу человека ты пока не заглянул, замполит. Ты вот разговаривал с моим тезкой, с Гуревичем, поручение ему дал… А знаешь ли ты, что у него этой весной отцу трамваем обе ноги отхватило? Нет, не знаешь. Или взять, к примеру, лейтенанта Захарчука. Ну-ка вспомни, что ты о нем говорил?..

Мнение об этом офицере у Званцева сложилось очень хорошее: опытный специалист, умный, веселый человек. Впервые с лейтенантом Захарчуком Алексей познакомился у полосы препятствий, где тот занимался с экипажем своей радиолокационной станции. «Вяло, Васин, вяло! — кричал он солдату, который по-пластунски полз под колючей проволокой. — Смотри, как это делается». И он показал, как это делается! Взяв из рук солдата карабин, он проворной ящерицей прополз под проволокой, бегом пробежал по буму, преодолел ров, забор, барьеры. Где надо, Захарчук ловко колол штыком макеты, бросал болванки гранат.

— На десять секунд быстрее, чем полагается по норме! — с восхищением заметил сержант Савицкий, стоявший с хронометром в руке.

К замполиту Захарчук подошел запыхавшийся, возбужденный. Он был выше среднего роста, но тонкий, как прутик. Темная прядка волос прилипла к его вспотевшему лбу. Остановившись перед Званцевым, он отряхнул гимнастерку, улыбнулся:

— Учимся, товарищ старший лейтенант!

Потом Алексей встречал Захарчука у радиолокатора, в классе, в клубе — и всюду смуглый, чернявый офицер был весел и подвижен. Он, казалось, излучал радостную энергию.

— Значит, очень веселый человек? — переспросил майор Лыков.

— Да, у меня создалось такое впечатление…

— Так вот этот веселый человек сохнет по молодой жене, которая отказалась поехать в Малые Сосенки. В Риге, мерзавка, осталась… А Захарчук сохнет и веселостью маскируется, чтобы кто тоску его не заметил. Ты знал об этом, замполит?

— Насчет жены слышал, но не вникал, — произнес Званцев.

— Вот то-то, что не вникал… А как твое мнение о старшине роты Пахоменко?

— Мне кажется, добрый старшина.

— Старшина он, действительно, добрый, согласен с тобой. А как в семье? Тоже добрый?

— Не знаю. Жена у него какая-то забитая…

— Заметил, что забитая, и не поинтересовался почему? Тоже мне сердцевед-воспитатель!.. Не выдержал ты, Кузьмич, экзамена по этой статье. Не обижаешься за откровенность? Вот и хорошо, что не обижаешься…

Из кабинета командира роты Званцев вышел со смешанным чувством недовольства собой и удовлетворения разговором с Лыковым. А майор-то, оказывается, не так уж прост, как сначала казалось. Считал его недалеким ершистым мужичонкой — и вот приятный сюрприз. Да, сложна машина с кнопками и рычагами!..

НА РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ

В первые дни жизни в Малых Сосенках все помыслы Тамары Званцевой были направлены на благоустройство домашнего «гнезда». По совету хлопотливой Марьи Ивановны она украшала квартиру безделушками, вшивала в наволочки кружева, женщины вместе мозговали, где достать к драпировке подходящую по цвету малиновую бахрому.

Созданием удобств и уюта для мужа ограничивался, по существу, круг интересов и забот Тамары. Вовремя приготовить вкусный обед, накрахмалить подворотнички, ласковой улыбкой проводить и встретить мужа — в этом, казалось ей, и состоит теперь ее призвание, ее счастье.

— Ты у меня, как официантка, — сказал как-то Алексей, увидя на Тамаре белый фартук.

— Не официантка, а домашняя хозяйка, — возразила она. И с расстановкой повторила: — Хо-зяй-ка!

Полную консультацию по кулинарным и иным домашним вопросам молодая хозяйка получала от Марьи Ивановны, Та давала ей исчерпывающие советы, как, например, приготовить заливного судака, состряпать рассольник с почками или напечь настоящих русских блинов.

Днем Алексей забегал домой редко, только пообедать. Ел он с аппетитом, что-то говорил о боевых традициях, об оформлении клуба, о ефрейторе Дзюбе, к которому никак не подберешь ключей.

Тамара подкладывала мужу лучшие кусочки, нежно смотрела на его крупные руки, на лицо и, думая о том, что же теперь приготовить на ужин, почти не вникала в смысл его слов.

Однажды перед ужином, вымывшись по пояс и вытираясь мохнатым полотенцем, Алексей рассказывал жене о событиях в роте. Он был доволен и тем, что солдат Шмелев, отстававший в учебе, получил на политзанятиях первую отличную оценку, и тем, что хирургам все-таки удалось спасти одну ногу отцу рядового Гуревича. Солдат сам сказал об этом заместителю по политчасти, прибежав к нему с распечатанным письмом. «Отец выписался из больницы! — Радость, тревога, надежда слышались в голосе Гуревича. — Он у меня часовой мастер — протез ему не помешает, правда?»

Особенно доволен был Алексей своим последним разговором с ефрейтором Дзюбой. «Я знаю, какого вы мнения обо мне, товарищ старший лейтенант, — хмуро сказал Дзюба. — Разгильдяй, мол, сорвиголова, пропащий человек… А ведь мне… Эх, товарищ старший лейтенант, мне бы сделать что-нибудь такое… Скучно без настоящего дела. Ну, отдежурил смену у дизеля, а что дальше?..»

Разъяснив ефрейтору, что смену тоже можно отстоять по-разному, Алексей спросил:

— У вас со старшим братом Вениамином характеры одинаковые?

— Ну конечно! — обрадовался Дзюба. — Мы вместе с ним в детском доме… В общем, люди говорят, что оба неспокойные.

— Вот видите, а про Вениамина в газете пишут: лучший тракторист, рационализатор. А вы разве не смогли бы стать рационализатором?

И хотя предложение заместителя по политчасти было весьма туманное и неопределенное, Дзюба ухватился за него. Словно застеснявшись вдруг своей шевелюры и забирая ее под пилотку, сказал: «Это мысль, товарищ старший лейтенант, это мысль».

Рассказывая жене о беседе с ефрейтором Дзюбой, Алексей потирал руки:

— Приятно все-таки, черт возьми, видеть, как человек начинает меняться к лучшему!

Думая совсем о другом, Тамара сказала рассеянно:

— Конечно, приятно… А молоко прокисло, вот беда!..

— Совсем не беда: кислое поедим!.. Он башковитый, что-нибудь придумает. Это будет очень хорошо. Правда, Тома?

— Что ж хорошего в том, что прокисло? — удивленно приподняла брови Тамара. Алексей рассмеялся:

— Тома, ты не замечаешь, что мы с тобой разговариваем на разных языках?

— На разных языках? — переспросила она.

Недоумение, а затем испуг отразились в ее больших глазах. «На разных языках!»

В эту ночь она долго не могла заснуть. Лежала на жесткой солдатской койке, заменявшей пока кровать, слушала похрапывание Алексея, спавшего на другой койке, и с жалостью думала о себе, о своей неудавшейся, как ей казалось, жизни. Вспоминались картинки из прошлого, не имевшие как будто никакой логической связи ни между собой, ни с ужаснувшим ее открытием, что они с Алексеем разговаривают на разных языках.

…Зимний вечер. Мать с отцом ушли в кино. Маленькая Томка сидит у бабушки на коленях перед настольной лампой, прикрытой поверх абажура газетой. Они руками шелушат жареные тыквенные семечки, а плоские, продолговатые ядрышки складывают в алюминиевую ложку с отломанной ручкой. В воображении Томки поломанная ложка очень удачно исполняет роль сковородки, а каждое ядрышко заменяет котлетку.

Очень вкусные, ароматные котлеты! Томка могла бы собрать их в горсть и отправить в рот, но этого сделать нельзя: куклы ушли в кино, а по возвращении их надо накормить ужином.

Бабушка помогает Томке «жарить котлеты». Морщинистыми непослушными пальцами она лущит очередное семечко и смотрит на него сквозь очки, вытянув перед собой руку. Чудачка бабушка: как будто издали виднее! Томка, наоборот, подносит семечко к самому носу и жадно вдыхает его запах.

— Может, Тома, довольно? Глянь, сколько нажарили…

— Еще, бабушка: куклы придут из кино голодные.

— Ишь ты, заботливая какая!.. — ласково ворчит бабушка. — Оно, конечно, приятно другим добро делать, а что бабку замучила — наплевать…

Томка обиженно сопит: мучить бабушку совсем не входит в ее намерения. Она вообще никого и никогда не будет мучить…

Однако ж мучила!

…Ночь в пионерском лагере. Все девочки в комнате спят, только Тамаре не спится. За окном неподвижно стоят лохматые ели. Раздвинув еловые лапы, в окно заглядывает любопытная луна. Тамара прислушивается: под окном слышатся осторожные шаги. Вот хрустнула сухая веточка…

Может быть, вор крадется? Но Тамара ничуть не робеет: она знает, кто это.

Человек за окном некоторое время нерешительно топчется на месте. Затем на подоконник мягко шлепается огромный букет цветов.

Тамара на цыпочках подбегает к окну и быстро высовывается из него. Лунный свет на миг освещает белобрысого мальчишку, метнувшегося в тень.

У кого из ребят пионерского отряда волосы светлее, чем у Коли Рябцева?

В средине букета короткая записка: «Тамаре Орловцевой. От К.».

Наутро ребята строем идут в столовую. Коля Рябцев шагает в одном ряду с Тамарой. Он переполнен счастьем и не смеет на нее взглянуть: в руках у Тамары его букет.

— Откуда у тебя цветы, Орловцева? — строго спрашивает вожатая.

Тамара выдерживает паузу, чтобы привлечь внимание всех пионеров, и громко отвечает:

— Цветы? Наверное, из санатория «Текстильщик». Один мальчик там всю клумбу опустошил.

— Какой мальчик?

— Не знаю, какой-то К.

— Зачем же вы принимаете краденые цветы?

— Мы не принимаем. Он их к нам в комнату в окно бросил.

— Однако ж ты, Орловцева, несешь цветы?

— Я их захватила, чтобы выбросить. Вот смотрите!

Ловко размахнувшись, Тамара бросает букет под колеса проходившего по улице грузовика. Бедный Коля бледнеет, плотнее сжимает губы и шагает неестественно твердо.

К Коле — лучшему певцу и волейболисту отряда — Тамара тоже была неравнодушна. Зачем же она так жестоко с ним поступила? Да разве она знала зачем!..

А настоящая любовь пришла значительно позже. Косвенной виновницей тому была… гололедица.

Говорят, что любовь с первого взгляда — глупость и чепуха, но, вспоминая этот первый взгляд, Тамара полагает, что именно тогда и полюбился ей высокий, белокурый лейтенант с ласково-насмешливым взглядом. Сильной рукой подхватил он за локоть девушку, которая поскользнулась и чуть не упала. Щека ее нечаянно прикоснулась к шершавой поверхности его шинели.

— Ой, спасибо! — сказала Тамара.

— Пожалуйста. Вас что же, земля не держит?

— Скользко…

— Что же мне с вами делать? Вас нельзя бросать одну. Вы на льду держитесь, как…

— Как корова, хотите сказать?

— Ну, на корову вы не похожи, — засмеялся он, — скорее, на козу. Вам в педагогический?

— Да…

— Придется позаботиться о вашей безопасности, тем более что нам по пути.

Сначала, действительно, было скользко. Потом они шли по тротуару, густо посыпанному песком, но лейтенант продолжал бережно поддерживать Тамару под локоток. Она тоже почему-то не замечала, что боты ее уже не скользят. Было очень хорошо с этим рослым военным. Тамару немного смешило его неумение приспособиться к ее мелким шажкам: видно, мало опыта в провожании девушек…

После Тамара узнала, что Алексею Званцеву в тот раз было совсем не по пути. Направляясь к военно-политическому училищу, он сделал солидный круг, чтобы довести спутницу до парадного подъезда педагогического института…

Ну ничего, она ради него в жизни не такой крюк сделала! И она никогда не пожалела бы об этом, если б не угроза разучиться понимать друг друга, едва научившись этому.

На следующее утро Алексей поднялся в отличном расположении духа. Собираясь на службу, он шутил, смеялся и, кажется, совсем забыл обидные слова, сказанные жене накануне. Но Тамара не забыла о них. «На разных языках…» Неужели Алексей не понимает страшного смысла этих слов?

— Ты почему, Томка, кислая? — спросил он.

— Так просто… Что-то голова разболелась.

Она в это утро ничего не сказала ему о своей тревоге. Надо обдумать происшедшее, собраться с мыслями. И вообще о таких серьезных вещах на ходу не говорят…

ТАМАРА ВЗБУНТОВАЛАСЬ

Проводив мужа, Тамара пошла к Марье Ивановне. Та раскатывала тесто для лапши и встретила соседку, как всегда, восторженно.

Тамаре казалось, что ее «открытие» ужаснет и Марью Ивановну, однако этого не случилось. Спокойно выслушав соседку, Марья Ивановна со смехом развела руками, выпачканными в муке:

— И-и, лапушка ты моя, да разве можно этим так расстраиваться? Вот нашла себе заботу! Он сказал не подумавши, а ты и разволновалась! У них, лапушка, свое дело, у нас с тобой свое.

— Вот это и страшно, Марья Ивановна, что у них свое, а у нас свое. Как жить с человеком если нет общих интересов с ним? И вообще я чувствую себя словно под стеклянным колпаком. От всего мира отрезана… Сначала занялась квартирой, уютом и как будто забылась, а теперь… Нет, не могу я так жить!

— Ну, начала философию разводить! Философия, она, касаточка, до добра не доводит. Не думай ни о чем и спокойно делай свое дело, лучше будет.

Словно показывая, в чем именно состоит это свое дело, Марья Ивановна снова принялась энергично раскатывать лапшу. Она ударяла по тесту ладонью, немного поворачивала на клеенчатой скатерти, присыпанной мукой, утончавшуюся лепешку и прокатывала по ней скалкой.

Некоторое время Тамара наблюдала за ее движениями, думая о своем.

— Нет, не могу я так! — убежденно заявила она.

Тонкая в талии, большеглазая, в желтой косынке, из-под которой выбивались иссиня-черные завитушки, она похожа была на рассерженную осу, готовую ужалить добрейшую Марью Ивановну. Та даже отступила на шаг со своей скалкой.

— Да что ты взъярилась, милая? Чего тебе надо-то, я никак не пойму… Домашнее хозяйство, лапушка, оно испокон веков было и останется. А другим делом тут у нас не займешься. Может, нам с тобой, лапушка, солдат обучать? Ать-два, ать-два?

Тамара невольно улыбнулась, а верхняя губа ее, над которой темнел нежный бархатистый пушок, нервно вздрагивала.

— А все-таки я своему феодалу устрою концерт, — сдержанно пообещала она. — Я покажу ему, на каком языке надо разговаривать с женой!

К исполнению этого обещания она приступила в тот же день, когда «феодал» пришел обедать. Она внутренне подготовила себя к чему-то, похожему на семейную драму, но драмы не получилось. Большими, ласковыми ладонями Алексей прикоснулся к щекам Тамары, нежно притянул к себе ее лицо.

— Зачем же ты скандалишь, Томка?

— Не хочу, пусти меня, — слабо сопротивлялась она, — понимаешь, не хо-чу!

— Чего ты не хочешь, бунтарка моя кареглазая?

— Прислугой не хочу быть — вот чего!

Словно ударили по рукам Алексея. Они сразу ослабли, отпустили Тамару. Заложив руки за спину, он, задумавшись, подошел к распахнутому настежь окну. Вот оно, начинается то, чего он так боялся! Что возразить жене? Ведь она права…

За окном сквозь зелень хвои и молодой листвы была видна казарма, правее, на бугре, топорщила крылья антенна радиолокатора. Там, за окном, напряженная жизнь, люди, с которыми его кровно связывает служба. А что остается Тамаре? Керогаз и корыто?

— Что же делать, Тома?

— Не знаю, Алеша… Я хочу работать, чем-то быть полезной не только лично тебе, но… Ты меня понимаешь?

— Понимаю. Но в школах сейчас кончается учебный год. Надо ждать осени.

— Было бы чего ждать! Знаешь что, Алеша, хорошо бы устроиться учительницей здесь, в соседнем колхозе.

— Но ты хотела в среднюю школу…

— Пойду и в семилетку, даже лучше для практики. А через год-два, глядишь, она будет средней. Сейчас там старая учительница, говорят, оставляет работу.

— Вот и прекрасно! Поезжай в районо, выясни. Тебе все равно в Долгово надо, — возможно, учетная карточка в райкоме получена.

— Поеду! Только ты, Алеша, проводи меня. Тебе тоже не мешает познакомиться с районным начальством.

— Хорошо, поедем! Доложу майору и поедем.

Лыков не возражал, чтобы Званцев поехал к «районному начальству», но предупредил:

— Будут намекать насчет помощи колхозу — на удочку не поддавайся, держись! У нас воинское подразделение, а не биржа труда.

В РАЙОННЫЙ ЦЕНТР!..

— Секретарь райкома у себя?

Девушка, к которой обратился Алексей, мастерила из серой оберточной бумаги большой конверт. Оттопырив испачканные клеем пальцы, она взглянула на офицера и его спутницу так, словно давно дожидалась их.

— Да, да, у себя. Заходите, пожалуйста.

При первом взгляде Званцевым показалось, что кабинет секретаря райкома партии пуст: за письменным столом торчала спинка пустого кресла. Потом лишь они заметили, что два человека разговаривают на потертом кожаном диванчике. Одному из них, толстому здоровяку с бритой головой, очевидно, перевалило за сорок. Одет он был в серый, хорошо сшитый костюм.

Второй собеседник, быстроглазый, порывистый, выглядел значительно моложе. Широко открытый воротник его кремовой тенниски с застежкой-молнией обнажал крепкую загорелую шею спортсмена. «Толстяк, по всей видимости, и есть секретарь райкома Комлев, — прикинула Тамара, — а этот атлет смахивает на комсомольского активиста».

Здороваясь с вошедшими, молодой переводил пытливый изучающий взгляд с одного на другого.

— Званцева? Тамара Павловна, если не ошибаюсь? Очень хорошо. Только что прибыла ваша учетная карточка. Званцев? Ага, понятно… Надежный у вас телохранитель, Тамара Павловна. Ну, садитесь, садитесь.

Молодой, приглашавший к дивану, и оказался секретарем Долговского райкома партии Комлевым. Как видно, у него выработалась привычка разговаривать с посетителями не за письменным столом, а на этом потертом диванчике. Бритоголовому, который начал было прощаться, он сказал все с тем же шутливым добродушием:

— Митрофан Кириллович, обожди. Это же твои близкие соседи.

Узнав, что старший лейтенант недавно прибыл к майору Лыкову заместителем по политчасти, а молодая женщина — его жена, Митрофан Кириллович недовольно проворчал:

— Вот оно что! Живем рядом, а знакомиться в райком партии едем… Не могли в колхоз заглянуть.

— Некогда было, — сказал Алексей, — военная служба, она…

— Не объясняйте, не надо, — перебил толстяк, — сам от рядового до капитана дослужился — знаю. У меня и сейчас офицерские погоны сохранились. По два стволика на каждом… Сегодня Глинский — председатель правления в колхозе «Новосел», а завтра, если потребуется, Глинский — снова командир батареи в артполку.

Разговор о военной службе был, как видно, любимым коньком Митрофана Кирилловича Глинского. Секретарь райкома остановил его:

— Давайте, Митрофан Кириллович, как следует действовать сегодня на своем фронте.

— Действуем, Иван Александрович.

— Не всегда точно в цель бьем… А Званцеву прикрепим к вашей колхозной парторганизации. Так сказать, для оперативной связи с воинским подразделением. У вас какая специальность, Тамара Павловна?

— Преподаватель русского языка и литературы, — ответила Тамара. — Я окончила педагогический институт.

— Работать собираетесь?

— Очень хотела бы…

— Тамара Павловна, к нам! — обрадовался председатель колхоза. — У нас Любовь Владимировна собирается на отдых, совсем старенькая. Вот на ее место. На партийном учете у нас и работать у нас — лучшего желать нечего.

Секретарь райкома повернулся к Алексею:

— Видите, товарищ Званцев, как удачно все складывается! Далеко от вас жену не заберем. Не возражаете, Тамара Павловна, в школу в Малые Сосенки? Вижу, что не возражаете. В таком случае позвоним сейчас в районо.

Заведующая районным отделом народного образования подтвердила: да, с учительницей Любовью Владимировной Панченковой был такой разговор. Однако официального заявления с просьбой освободить от работы по возрасту и состоянию здоровья от нее не поступало.

— Ничего, — сказала Тамара, — буду помогать местной школе так, на добровольных началах. Как-нибудь зайду в школу, познакомлюсь с учительницей.

— Так и порешим на первых порах.

В Долгово Званцевы ехали на автобусе, а на обратном пути их захватил в свою «Победу» Митрофан Кириллович.

По дороге Алексей вспомнил наказ майора «не поддаваться на удочку» и неожиданно для себя спросил:

— Как у вас с рабочей силой, Митрофан Кириллович?

— Туговато, брат, очень туговато.

— А что, если мы воскресник устроим? Солдатам вроде развлечения, а колхозу помощь.

Глинский, сидевший рядом с шофером, не оглядываясь, поднял ладонь:

— Ни-ни! Благодарствую, но злоупотреблять добрым соседством не намерен. У вас свои задачи, свои обязанности, время у солдат рассчитано до минуты… Так, по крайней мере, мне майор Лыков разъяснял. Да я и сам отлично понимаю… Однако, если придется невмоготу — прибегу, сниму картуз.

У околицы колхозного поселка шофер притормозил. Алексей с Тамарой вылезали уже из машины, но Митрофан Кириллович остановил их:

— Чего вам пешком шагать? Артюхин, подбрось соседей до самых ихних локаторов!

— Что вы! — запротестовала Тамара. — Каких-нибудь пятьсот метров…

— Ну смотрите. А может, до Любови Владимировны подбросить? Потом до дома, а?

Очень уж хотелось председателю колхоза «подбросить» соседей до самого дома. Тамара вопросительно взглянула на Алексея:

— Поедем, Алеша, сейчас к Любови Владимировне. Познакомимся, поговорим.

— Ну поедем, что с тобой делать?

КОЛЛЕГИ

Любовь Владимировна Панченкова жила во флигельке, прижавшемся к кирпичному зданию школы. Это была сухонькая старушка в старомодном пенсне на шнурочке. К белой блузке ее была приколота колодочка ордена Ленина. Приветливо встретила гостей, засуетилась, освобождая стулья, занятые стопками книг. Двигалась она как-то мягко и не по возрасту проворно.

Потом она села напротив Тамары, склонила голову к плечу, словно хотела спрятать ее под крыло. Руки ее, маленькие, с пергаментно-желтой кожей, сквозь которую просвечивали синие жилки, вяло опустились.

— Устала, — грустно произнесла она. — На пенсию давно бы пора, да никак не могу решиться. Уходить из школы — значит уходить из жизни… Как я останусь без ребятишек? Не могу я без них!..

Она замолкла, потеряв как будто нить своей мысли. Рассеянно сняла пенсне. «Какая она все-таки ветхая», — подумала Тамара.

Тут старая учительница словно очнулась. Надела пенсне и заговорила о том, какое это благородное дело — учить детей, открывать перед их пытливым взором новые, неведомые им миры. Тамару она считала искушенной в школьной работе, поэтому обращалась к Алексею.

— Интересно как с ребятишками! Такие они любознательные — просто невероятно. И то расскажи им, и другое объясни… Вот технику, ух, как обожают технику. На днях маленькую экскурсию совершали… Я им о строении цветка, про хоботок бабочки, о происхождении облаков. Слушают внимательно, а сами, поросята, на ваши антенны поглядывают: «Любовь Владимировна, на каких волнах локатор работает?» А я и сама не знаю, на каких волнах он работает… Об атомном реакторе допытываются — все им надо знать. Как устроен комбайн или экскаватор, это им давно известно. Меня просвещают… Вы своими детками не обзавелись?

— Нет, — сказал Алексей, — не успели.

— Всего третий месяц, как поженились, — уточнила Тамара.

— Ну, дай бог вам счастья.

Тамаре хотелось спросить у Любови Владимировны о ее семье, детях, если они были, но постеснялась. Старушка сама сообщила об этом:

— Своих-то я пережила. Не рада тому, но пережила всех пятерых… Последний сын — тоже офицером был — не пришел с войны. А внуков много — в разных концах России живут. Пишут, к себе зовут. Пока с Глафирой Сергеевной живу — тоже учительница. Она мне вроде родной дочки, Глашенька-то. Вот она, легка на помине.

В комнату вошла маленькая чернявая девушка. Широкие скулы и узкие, косо поставленные глаза делали ее похожей на монголку.

— Любовь Владимировна!.. — с порога звонко заговорила девушка. Она увидела гостей и осеклась, смущенная. Вежливо поклонилась: — Здравствуйте…

— Это наши соседи, Глаша, — отрекомендовала Званцевых Любовь Владимировна, — из воинской части, что за бугром. Тамаре Павловне я вот думаю уступить свое место через годик.

— Вы тоже учительница? — живо спросила Глафира Сергеевна.

— Да…

— А я на втором курсе заочного!..

Глафира Сергеевна понравилась Тамаре и своим звонким, как у иволги, голосом, и детской непосредственностью, и лицом монгольского типа. Было видно, что Глафира Сергеевна искренне хотела помочь соседке устроиться на работу, перебирала в памяти, в каких школах района могут быть вакантные места, сожалела, что это все-таки далеко от Малых Сосенок.

— Самое лучшее было бы в Долговскую среднюю школу, — сказала она, — там и заработать можно больше…

— Не надо мне никакого заработка! — отмахнулась Тамара. — Оклада мужа нам с лихвой хватает на двоих. Мне бы только не забыть, чему училась.

Глафира Сергеевна некоторое время молчала, что-то соображая. И вдруг вскочила, обрадованная неожиданной мыслью:

— В таком случае знаете что? Готовьте нашу колхозную молодежь к сдаче экстерном за десятилетку! Среди парней и девушек найдется десятка полтора желающих.

— Хорошая идея, — поддержал Алексей. — Кое-кто из солдат присоединился бы к этому кружку.

Предложение Глафиры Сергеевны понравилось Тамаре, хотя сразу она и не призналась в этом.

Выйдя из гостеприимного флигелька, Званцевы с изумлением увидели, что серая «Победа» Митрофана Кирилловича все еще стоит возле школы. Шофер Артюхин при их появлении предупредительно распахнул дверцу машины. На их протесты («Зачем, это! Пешком дойдем!») сказал с достоинством, явно гордясь тем, что не забыл армейские порядки:

— Я рядовой запаса, товарищ старший лейтенант, и, знаю, как выполнять приказы. Председатель колхоза распорядился: «Подожди, Артюхин, тут наших соседей, а затем подбрось их к парадному». Так и будет.

— Ну пусть так и будет, — согласился Алексей, — садись, Тома.

Поездка в Долгово, знакомство с секретарем райкома партии и председателем соседнего колхоза, со старой и молодой учительницами — все это развеяло плохое настроение Тамары. Ничего, что в Малых Сосенках нет пока свободной должности учительницы. Почему бы, в самом деле, не послушаться доброго совета Глаши? Самое главное, как-то применить свои знания, быть полезной людям.

А как сказал секретарь райкома партии Митрофану Кирилловичу: «Коммунистку Званцеву прикрепим к вашей колхозной парторганизации… Для оперативной связи с воинским подразделением»? Здорово!.. Только что она знает о подразделении, в котором служит ее муж? Ровным счетом ничего.

— Алеша, подбери мне какое-нибудь поручение в роте, — попросила Тамара.

— Жадная ты у меня, Томка! За все сразу берешься…

— Жалко?

— Тебя жалко, чудачка.

Разговор происходил утром на второй день после поездки в Долгово. Алексей брился. В зеркало он увидел, как Тамара состроила гримасу, передразнивая его.

— «Чудачка»!.. За свой домашний комфорт дрожишь. Не бойся, без обеда не останешься, в рваных носках не будешь ходить.

— Ты злюка, Томка!.. Хорошо, подберу тебе поручение. Вот Захарчук привезет книги из Солнечного — заставлю тебя вместе с Клюшкиным ротную библиотеку комплектовать, книжки выдавать солдатам. Не откажешься?

ЦЕНТРАЛЬНАЯ-ФУНДАМЕНТАЛЬНАЯ

Командировочное предписание лейтенанту Захарчуку было выписано до Риги. Официально Григорий Захарчук ехал в Ригу на окружную базу за культпросветимуществом, а неофициально — за капризной женой, которая жила у своей сестры и ни за что не хотела ехать в Малые Сосенки. Кроме того, Захарчук должен был принять в Солнечном литературу, выделенную для роты из полковой библиотеки. Старший лейтенант Званцев так и договорился по телефону с подполковником Ворониным: тем временем, пока рядовой Клюшкин будет упаковывать книги, сам Захарчук успеет съездить в Ригу.

Книг, вернувшись, они привезли много — полный кузов полуторки. Рядовой Клюшкин, которому майор Лыков поручил заведование библиотекой, хвастался товарищам:

— Начальником библиотеки меня назначил командир. Смотрите, какой богатый фонд выделили в мое распоряжение!

— Не хвались, начальник, — говорил ему лейтенант Захарчук, — посмотрим, как ты развернешься со своим фондом.

Помогая разгружать машину, он шутил и смеялся. Все видели, что он в прекрасном расположении духа. И только командир роты да его заместитель замечали, что где-то в глубине его глаз затаилась невысказанная печаль.

— Где же ваша Нина? — улучив момент, спросил майор Лыков.

Захарчук умоляюще взглянул на командира:

— Не спрашивайте, товарищ майор. На аркане не потянешь за собой… Ничего, поживем пока на холостяцком положении…

Тамара с нетерпением ждала приезда Захарчука и Клюшкина. Ей хотелось и поскорее увидеться с таинственной Ниной Васильевной, загостившейся у сестры, и посмотреть, что за литературу привезут. Шутка ли: полный грузовик!

Однако торжественный момент прибытия Захарчука и Клюшкина Тамара прозевала: надо же было ей как раз в это время уйти в колхоз!

Когда она возвращалась из поселка, ее встретил Алексей.

— Прибыли наши гонцы.

— Нина приехала?

— Нет, не уговорил ее Григорий.

— Ну и шут с ней! Только вот Захарчука жаль… А книги привезли?

— Привезли и уже сложили. Там наш библиотекарь, виноват, начальник библиотеки разбирает их.

— Идем посмотрим.

Под ротную библиотеку Лыков отвел довольно просторную комнату в солдатском клубе. Когда Тамара вместе с Алексеем зашла туда, там царил беспорядок. Посредине комнаты стояли два пустых книжных шкафа с раскрытыми дверками, к стенам были прислонены изрешеченные пулями мишенные щиты, старые декорации, изображавшие веселый пейзаж с ультрамариновой рекой, ядовито-зеленой травкой, широколапчатыми листьями кленов и обязательным пнем на переднем плане. На столе, на полу, на подоконниках — всюду лежали книги.

На одном из подоконников боком сидел русоголовый солдат. Не в меру оттопыренные уши его розовато просвечивали на солнце. За раскрытым окном была волейбольная площадка, с которой слышались веселые голоса и гулкие удары по мячу.

Солдат держал во рту свисток. Не замечая вошедшего в комнату офицера, он протяжно просигналил. Не довольствуясь этим, крикнул:

— Сетка! Не понимаете, что ли? Сетка, говорю, была!

Тут судья и увидел заместителя командира роты, стоявшего рядом. Соскочив с подоконника, он вытянулся в струнку и отрапортовал:

— Товарищ старший лейтенант, рядовой Клюшкин занят приведением в порядок библиотечного фонда.

— Вижу, вижу… — усмехнулся Алексей.

— Немного отвлекся, виноват.

— Я считал вас, Клюшкин, более серьезным человеком. Книги валяются на полу, а вы посвистываете… А мы-то с командиром надеялись!.. Отличник учебы, мол, старательный, дисциплинированный солдат. Если вам трудно — не стесняйтесь, скажите. Подберем другого.

За самую больную струнку задел солдата замполит: Клюшкин часто хвастался, что ему любое дело нипочем. Что скажут теперь товарищи? Не справился с ротной библиотекой. Солдат несколько секунд беззвучно шевелил губами.

— Товарищ старший лейтенант, — наконец выдавил он, — да я что… Да разве я трудностей боюсь? Если надо, в лепешку разобьюсь, а сделаю!..

А с волейбольной площадки доносились возмущенные голоса:

— Что спрятался, Клюшкин?

— Заснул там, что ли?

— Суди, Клюшкин!

Солдат рванулся к окну:

— Чего орете? У меня свое дело, разве не знаете? Лови свисток, Марченко!

Узнав, что жена замполита намерена помочь ему организовать библиотеку, Клюшкин обрадовался, но не признался в этом. Сказал безразлично:

— Пусть помогает.

Оставшись с Тамарой наедине, он сдержанно отвечал на ее вопросы, морщил лоб. Было видно, что его что-то тревожило. Наконец решился и прямо спросил:

— Тамара Павловна, может быть, старший лейтенант все-таки не доверяет мне?

— Почему же вы так полагаете?

— Да вот вас сюда привел…

— Что вы! — успокоила его Тамара. — Старшему лейтенанту хочется, чтобы библиотека скорее начала работать. Вот он и попросил меня помочь.

— Это другое дело! — Клюшкин с веселым ожесточением взъерошил короткую прическу, дозволенную солдату срочной службы. — Мы с вами одним махом дело провернем!

Однако выяснилось, что «начальник библиотеки» имел очень смутное представление о том, как же «провертывать» дело. Чтобы не ударить лицом в грязь, он предложил:

— С библиотечным фондом, Тамара Павловна, мы поступим так: книжки в хороших переплетах будем ставить на верхние полки, под стекло, чтобы на виду. А разное барахло, растрепанные, запихаем куда-нибудь вниз. Правильно?

— По-моему, не совсем так, — сказала Тамара.

— А как?

— Весь этот фонд, думается мне, надо рассортировать по содержанию. Отдельно разложим политическую литературу, отдельно техническую, художественную. А то, видите, как все перемешано.

Книги, действительно, были сложены в стопки без всякого порядка. Между томиками Лермонтова и Чехова алел «Устав гарнизонной и караульной служб», рядом с «Молодой гвардией» виднелся корешок «Военной топографии»; в середине книги с надписью на обложке: «Краткий курс физики» почему-то замаскировался «Василий Теркин»…

— После этого, — продолжала Тамара, — мы с вами по каждому разделу составим алфавитный список, пронумеруем книги. Согласны?

— Не возражаю…

Солдат тоскливо покосился на окно, на волейбольную площадку, где пронзительный, срывающийся тенор азартно доказывал, что был аут, а глуховатый басок упрямо отрицал это. Клюшкина неудержимо тянуло на площадку.

«Начальником библиотечного фонда» Клюшкину быть не пришлось: на второй день его вызвали в Светлоград на сборы радиотелеграфистов. «Как гора с плеч», — чистосердечно признался он Тамаре.

Командир роты вместе с Алексеем зашел в библиотеку, где книги еще лежали в беспорядке, почесал в затылке.

— Кому ж нам, Кузьмич, поручить это дело?

— Мне! — сказала Тамара, круто повернувшись от книжного шкафа.

— Вам? — переспросил майор Лыков. — Да знаете ли вы, сколько с этими книгами возни?

— Знаю.

— Совсем от дома отобьетесь и про мужа забудете…

Тамара укоризненно покачала головой:

— Про мужа забудете… Эх вы, феодалы несчастные!

Майор рассмеялся.

— Слыхал формулировочку? — подтолкнул он плечом замполита.

— Слыхал еще дома.

— И благословил на общественное поприще?

— Благословил.

— Ну и пеняй на себя. Вот тоже мне деятели-активисты! А потом ко мне придешь с жалобой: дома кавардак, на сухомятке надоело сидеть…

— Обещаю, Яков Миронович, не жаловаться, — серьезно сказал Алексей.

— Все вы обещаете… А как будешь спрашивать, если в библиотеке окажется беспорядок?

— Спрошу самым строгим образом.

— Знаю я, как с жены спрашивать! Губки-зубки покажет тебе — и разомлел мой замполит…

Командир роты продолжал шутливо ворчать, но было видно, что желание Тамары заведовать библиотекой пришлось ему по душе. Что ж, совсем неплохо, если не придется на это дело отрывать от учебы и службы солдата. Правда, замполиту забот прибавится: и ужин надо иногда самому разогреть, если жена задержится, и подворотничок подшить, и китель почистить. Ну, ничего, пусть на себя пеняет. Вот ему, майору Лыкову, опасаться нечего. Марья Ивановна не заскучает по общественной деятельности. Денно и нощно печется она об удобствах Якова Мироновича. Ангел-хранитель, а не жена!..

А Тамара принялась за дело горячо. Прежде всего, она попросила вынести из комнаты, предназначенной для библиотеки, посторонние вещи. Старшина роты Пахоменко сердито взъерошил свои пышные пшеничные усы, выпучил глаза: «Что-о? Баба в роте командует?!» Однако сделал все, как нужно: мишенные щиты приказал солдатам отнести в гараж, декорации — за кулисы клубной сцены, а поломанные вешалки распорядился починить и поставить в казарме.

Стараясь уколоть бойкую замполитшу, старшина щелкнул перед ней каблуками, приложил ладонь к фуражке:

— Разрешите узнать, какие еще будут приказания?

Тамара сделала вид, что принимает козыряние старшины как должное. Ответила невозмутимо:

— Пока все. Если что потребуется, я вас позову.

Пахоменко растерянно хмыкнул, еще раз щелкнул каблуками и, повернувшись по всем правилам Строевого устава кругом, вышел.

Сняв с углов паутину, Тамара обмела щеткой стены комнаты, после этого начала мыть полы. Солдаты видели, как тоненькая чернявая женщина с подоткнутым подолом юбки выносила из клуба на помойку грязную воду и выжимала тряпку. «Наша замполитша», — говорили они одобрительно.

Старшина роты не дождался, когда его позовет Тамара. Пришел сам. Вытер ноги о тряпку, разостланную у порога вместо половичка, оглядел комнату, книги, прикрытые старыми газетами, сказал:

— Напрасно вы, Тамара Павловна, сами занялись уборкой. Можно было бы солдат выделить.

— Зачем же солдат? — так же просто сказала Тамара. — Пол и я мыть умею. Вы мне в другом помогите. В двух шкафах книги не поместятся, как быть?

— Не беспокойтесь, я сейчас договорюсь с командиром роты.

Минут через десять явились двое солдат. Один из них, застенчивый богатырь, тащил доски; второй, горбоносый, держал в руках лучковую пилу, топор и рубанок. Он был на голову ниже товарища.

— В ваше распоряжение, — развязно сказал крючконосый, — прибыла бригада краснодеревщиков в составе рядового Марченко — это я — и моего помощника рядового Дорожкина. Где прикажете книжные полки мастерить?

Фамилия разбитного «краснодеревщика» показалась Тамаре знакомой. Марченко, Марченко… Кажется, Алеша что-то говорил о нем…

Сделав несколько полок для книг (топорно, правда), мастера заодно соорудили барьерчик, которым комната перегораживалась на две половины — собственно библиотеку и маленький читальный зал.

Несколько дней, с рассвета до поздней ночи, Тамара сортировала книги, подклеивала оторвавшиеся корешки и страницы, заводила учет «библиотечного фонда». Работа ее затруднялась тем, что одновременно приходилось и выдавать книги, записывая фамилии читателей, за отсутствием специальных карточек, в тетрадь.

Часто до самой полуночи помогал ей Алексей. На квартиру они возвращались вместе, ухитряясь идти рядом по узенькому дощатому настилу. «Тротуары» были проложены по военному городку во всех направлениях — чтобы ноги не вязли в песке.

В этот поздний час лишь в нескольких окнах казармы виден был неяркий свет «дежурных» электрических лампочек. Но не весь маленький гарнизон был погружен в сон. Ровно гудел на бугре дизель, вращалась антенна, освещенная бледным светом луны. Значит, на неусыпном посту бодрствовали дежурные смены операторов, дизелистов, планшетистов, радиотелеграфистов. Невидимым и чутким лучом локатора воины прощупывали усеянное крупными звездами небо, зорко оберегая родную землю от воздушных шпионов.

Тамаре было очень приятно сознавать, что и они с Алексеем не спят, как часовые, как солдаты, которые несут службу у сложной боевой техники.

БЛАГОДАТНЫЙ ДОЖДЬ

В том месте, где с шоссе сворачивала проселочная дорога на Малые Сосенки, подполковник Воронин вылез из своего видавшего виды газика. Шоферу он сказал:

— Вот вам, Дробышев, деньги, поезжайте в Долгово и купите там в универмаге хорошую куклу. Надо подарить одной принцессе. Как справитесь с делом, приезжайте в хозяйство майора, Лыкова. Я туда пешочком дойду.

Дробышев несказанно обрадовался предстоящей встрече с Надей Смолкиной, работавшей в долговском универмаге в отделе детских игрушек. Он не сомневался в том, что начальник политотдела намеренно посылает его повидаться с любимой девушкой. Ведь куклу можно было купить и в Солнечном.

— Слушаюсь поехать в Долгово и привезти из универмага куклу, — сказал Дробышев. — С закрывающимися глазами?

— Ну конечно! Выберите получше. Посоветуйтесь там с продавщицей.

Не успел подполковник Воронин отойти от шоссе и сотни шагов, как неизвестно откуда налетел веселый и спорый дождик. Светило солнце, ярко блестела мокрая трава, а он с веселым шумом лил из тучки размером с рукавицу.

И вдруг мгновенно все стихло. Только мутные ручейки, пока не впитала их в себя песчаная почва, торопливо и бойко бежали по дорожной колее…

Хотя и намок подполковник, однако настроение от этого у него не испортилось. Шагал по мокрой песчаной тропинке, тянувшейся вдоль дороги, и повторял пришедшие на память строчки стихотворения, заученного в детстве:

— Золото, золото падает с неба! —

Дети кричат и бегут за дождем…

Но вот и «хозяйство» майора Лыкова. Дневальный рядовой Василий Шмелев даже растерялся: так неожиданно предстал перед ним начальник политотдела. На парашюте он, что ли, спустился? Солдат набрал полные легкие воздуха, чтобы как можно громче скомандовать: «Ро-ота, сми-ирно-о!» Однако подполковник сказал: «Отставить».

— Дневальный за дежурного рядовой Шмелев, — представился солдат, словно сожалея, что не удалось как следует продемонстрировать свои голосовые данные.

— Очень хорошо, — сказал подполковник, отряхивая мокрую фуражку. — Майор Лыков у себя?

Голос у него был очень тихий, какой-то домашний. Вот так же отец Васи Шмелева, возвратившись с поля, спрашивал: «Мать в избе?» Солдат ответил, что майора в кабинете нет.

— А старший лейтенант Званцев?

— Тоже нет, товарищ подполковник.

— Где же они?

— В клубе. Новую Доску отличников вешают. Разрешите сбегать за ними?

— Нет, не надо, я сам их разыщу в клубе, только вот мокрый плащ у меня возьмите.

В комнате, где на видном месте укрепляли Доску отличников боевой и политической подготовки, было людно. Все с любопытством смотрели на портреты передовых воинов роты, помещенные на доске в красивых рамочках под стеклом. Рамки были покрашены так, словно их обвивали муаровые ленты ордена Славы.

Рядовой Гуревич оказался не только тонким пейзажистом, но и способным портретистом. Как живые, смотрели с доски узколицый, с тонкими чертами лица сержант Савицкий, лобастый, угрюмый ефрейтор Калашников, добродушные близнецы Ветохины. И сами герои находились тут же, среди товарищей. Они были и смущены и приятно удивлены сюрпризом. Ну и хитрец этот Гуревич! Утверждал, что делает зарисовки ради забавы…

Подполковника Воронина, который остановился за спинами солдат, сначала никто не заметил. Доску отличников еще не успели окончательно прикрепить к стене и теперь обсуждали, опустить ее немного или, наоборот, поднять выше.

— Выше нельзя, — вмешался Воронин, — подписи к портретам будет трудно читать.

Солдаты оглянулись на голос, узнали начальника политотдела. И сразу перед ним раздвинулась живая стена.

— А вот мы сейчас посмотрим, похожи ли портреты на свои оригиналы, — сказал Воронин. — Командир роты, ну-ка давайте сюда ваших отличников. Вот они какие!.. Ну что ж, сходство есть. А художник где? Вы и есть Гуревич? Так… Портреты у вас получились неплохие, но у меня есть одно существенное замечание.

Гуревич даже рот приоткрыл, весь превратившись во внимание.

— Я вас слушаю, товарищ подполковник.

— Мало портретов — вот какое у меня замечание.

Огромные глаза Гуревича метнулись в сторону майора Лыкова и старшего лейтенанта Званцева.

— Туговато у нас пока с отличниками, — признался Алексей, — только начинаем обзаводиться ими.

— На стороне? — пошутил подполковник.

— Нет, за счет внутренних ресурсов.

— Мы с замполитом тут как-то беседовали, — вступил в разговор командир роты, — и пришли к выводу, что каждый из этих орлов, — он кивнул на солдат, которые вежливо стояли поодаль, — может стать отличником.

Воронину понравилась та интонация, с которой майор Лыков произнес «мы с замполитом».

— И я в этом уверен, — серьезно сказал он. — Но для этого надо… Что надо для этого, братья-отличники?

Николай и Анатолий Ветохины, к которым обратился подполковник Воронин, одновременно одернули гимнастерки.

— Для этого, — сказал Толя, — надо всегда помнить, что ты присягу давал. И быть верным присяге, с фронтовиков пример брать. Так, товарищ подполковник, я рассуждаю. — Толя помолчал и добавил: — Оба с братом мы так рассуждаем.

— Правильно рассуждаете, — похвалил подполковник. — Именно так и надо соблюдать присягу, как соблюдали ее герои-фронтовики. А ну-ка, где у вас стенд о боевых традициях?

Такой стенд в комнате политпросветработы имелся, но был он очень невзрачный: красная ломаная линия боевого пути части на фоне силуэтной карты, портреты Александра Матросова и Юрия Смирнова, вырезанные из какого-то журнала, несколько цитат, напоминающих, в чем состоят боевые традиции, — вот и все.

— Да, тут по-прежнему не густо… Насчет пропаганды боевых традиций нам с вами надо потолковать, товарищ старший лейтенант.

Званцев вздохнул.

— Я понимаю, товарищ подполковник… Планы у нас хорошие, а дела пока нет.

ДЗЮБА ИЩЕТ ЗВОНКОЕ ДЕЛО

Воронин не спешил с отъездом из роты. Рядовой Дробышев, хотя и основательно консультировался с Надей Смолкиной по вопросу покупки куклы с закрывающимися глазами, все же успел давным-давно приехать. Теперь, поджидая подполковника Воронина, он с самым серьезным видом объяснял Светланке устройство мотора.

А Воронин не спешил уезжать. Наметанным глазом присматривался к тому, что происходит в «хозяйстве» Лыкова, расспрашивал солдат об их службе, учебе, житье-бытье. Как будто все здесь и так же, как месяц-два назад, и не так же. Будто свежим ветерком повеяло над маленьким дальним гарнизоном!

Побывав у операторов и дизелистов, подполковник уже начал по крутой лестнице спускаться с бугра, когда увидел солдата, который карабкался по песчаному скату. Из рук солдата упругой змейкой разворачивалась рулетка.

— Кто там лазает? — спросил Воронин.

Алексей, спускавшийся первым, промолчал, а Лыков, следовавший за подполковником, неопределенно хмыкнул:

— Так, рационализатор один…

— Странным тоном вы о своих рационализаторах говорите!.. — Воронин задержался на верхних ступеньках лестницы. — Словно не рады, что они у вас есть.

— Порадуемся, когда будут результаты.

— Узнаю вас, майор. Вот что: вы оба идите в канцелярию, я сейчас…

С деревянных ступенек он спрыгнул в сторону и, с трудом удерживаясь на зыбучем склоне, бочком-бочком направился к солдату. К его удивлению, это оказался злостный нарушитель дисциплины ефрейтор Дзюба. Воронину не раз приходилось иметь с ним дело.

Ефрейтор кинулся навстречу подполковнику. Подав ему руку, помог взобраться на крошечную каменистую площадку, выступавшую из песка.

— Зачем вы, товарищ подполковник! Я мог бы подняться к вам на бугор…

— Почему же? Если надо, и я могу к вам спуститься. Что вы тут измеряете?

— Да вот… Вам майор со старшим лейтенантом ничего не говорили?

— Нет.

— Решили мы тут, товарищ подполковник, трубопровод от склада горючего прямо к дизелям проложить. А то ведь знаете, как мы бочки катаем снизу вверх? Зизифов труд.

— Сизифов, — поправил Воронин.

— Виноват, точно: сизифов. Как вы смотрите на наше мероприятие?

Капелька пота, щекоча, сползала по смуглой щеке Дзюбы, влажная прядка черных волос назойливо лезла в глаз. Но Дзюба ничего не чувствовал, с напряженным вниманием ожидая, что скажет начальник политотдела. Похвалит или не похвалит за «мероприятие»?

— Не знаю, — сказал Воронин, — в это дело надо вникнуть.

— Я расскажу вам, расскажу! У меня с собой и черновик чертежика… Где же он?.. Вот, смотрите: трубопровод пойдет сначала по краю нижнего двора, потом повернет налево, наверх…

Пришлось-таки Лыкову и Званцеву подождать подполковника. Глянут из канцелярии в окно: все стоят Воронин и Дзюба на каменном выступе, разговаривают.

Наконец Воронин пришел. Снял фуражку, присел к столу.

— А рационализация, товарищ майор, дельная, — сказал он. — Молодец Дзюба!.. — И спросил наивно: — Это не тот Дзюба, которого вы просили отчислить из роты?

— Тот самый…

— Вы и сейчас настаиваете на его отчислении?

— Можно подождать маленько. — Длинные сухие пальцы командира роты пробежали по краю стола. — Поглядим, что из него получится.

— Надеетесь, исправится?

— Вроде есть крен в эту сторону.

— Что же с ним произошло?

— Вот старший лейтенант лучше знает, — Лыков кивнул на Званцева. — Пусть он расскажет.

— Все началось, на мой взгляд, с газеты, которая пришла в роту с Алтая, — помолчав, заговорил Званцев.

И он рассказал, какую буйную радость переживал Дзюба, получив газету, в которой на целые три колонки был помещен портрет черномазого, белозубого тракториста. Потрясая газетой, Дзюба бегал по казарме:

— Это же Венька, мой старший брательник! Послушайте, что пишут о нем: «Опыт комсомольца-новатора Вениамина Дзюбы должен стать достоянием всех трактористов». Слыхали? Вот так Венька!

Восторг Дзюбы охладил Анатолий Ветохин. Разглядывая портрет «брательника», он спросил:

— Гордишься братом?

— А почему же нет? Таким героем можно гордиться.

— Говорят, гуси гордились, что их предки Рим спасли.

— Это к чему ты? — опешил Дзюба.

— Так, к слову пришлось…

— Ты что же — меня с гусем сравниваешь?

— А чем ты не гусь? Гусь, да еще лапчатый. На славе брата хочешь авторитет заработать. Нет, ты свою славу завоюй.

— На всю армию первый нарушитель дисциплины. Чем не слава? — заметил хмурый и молчаливый ефрейтор Калашников.

— Да вы что навалились? — Дзюба бегал глазами, искал поддержки. Тут в казарму вошел Званцев.

— Что за шум, а драки нет?

Узнав, в чем дело, он взял из рук Дзюбы газету, вслух прочитал статью о передовом трактористе.

— Ну что ж, брат у вас, Дзюба, очень хороший. Таким можно гордиться. А на товарищей не обижайтесь, они правы.

— Я понимаю…

Плечи у ефрейтора Дзюбы опустились, и весь он как-то завял и потускнел. Рассеянно свернув газету, сунул ее в карман.

Казалось бы, что этот случай должен был послужить для заместителя по политчасти подходящим поводом к тому, чтобы вызвать Дзюбу к себе в кабинет и побеседовать с ним, как говорится, по душам. Бери, мол, пример с брата, выполняй свой долг так же честно и добросовестно. Однако никаких нравоучений ефрейтору Званцев на этот раз не стал читать. Чутье подсказало ему, что критика со стороны товарищей заставит Дзюбу задуматься. Возможно, он сам придет к замполиту со своими тревожными мыслями.

Так оно и случилось. Как-то вечером, когда Званцев перелистывал свежий номер «Пропагандиста и агитатора Советской Армии», Дзюба предстал пред ним. Как бы не замечая лихорадочного блеска в его цыганских глазах и продолжая листать журнал, старший лейтенант предложил Дзюбе сесть. Тот некоторое время молча наблюдал за страницами журнала, шуршащими под пальцами офицера, и вдруг заговорил горячо и сбивчиво. Он понимает, какое мнение сложилось о нем, ефрейторе Дзюбе. Но ведь трудно, ой, как трудно перебороть свою натуру! Иной раз и сам не заметишь, как очутишься в самоволке, накуролесишь… Взяться бы за какое-нибудь звонкое дело, чтобы всего тебя захватило…

В тот раз и посоветовал ему старший лейтенант Званцев заняться рационализацией.

Несколько дней Дзюба тихонько насвистывал грустные мотивы и все прицеливался глазом то к дизелю, то к автомашине, то к заправочной будке: нельзя ли что-нибудь переделать, усовершенствовать? Как назло, ничего путного в голову не приходило. Рядовой Марченко, решивший, что ефрейтор тоскует по увольнительной из военного городка, похлопал его по плечу:

— Не огорчайся, Виктор, мы еще погуляем.

— Я не огорчаюсь, у меня другое…

— Что же?

Дзюба рассказал о своем разговоре с замполитом, о своих тщетных потугах что-то изобрести, рационализировать. Марченко рассмеялся:

— Чудак ты!.. Все изобретатели лысые. И ты хочешь полысеть?

Дзюба невольно подумал тогда: эх, выкинуть бы все эти мысли из головы да махнуть вместе с Марченко в соседний поселок! Так бы и погас хороший огонек в его сердце, если б не старший лейтенант Званцев.

Однажды, когда дизелисты при помощи ворота и металлических тросов поднимали на бугор к заправочной будке тяжелую бочку с горючим, Званцев, шутя и как бы между прочим, обронил:

— Эх, тяжелая это работа — из болота тащить бегемота!..

— Нелегкая, товарищ старший лейтенант, — отозвался Дзюба.

— И песок, хочешь не хочешь, возле пробки в щели набивается, а потом и в горючее попадает.

— Не без этого…

— На тысячи километров у нас нефть по трубам гонят, а мы тут как древние египтяне.

Дзюба даже рот раскрыл, пораженный мыслью, внезапно пришедшей ему в голову.

— Товарищ старший лейтенант! — заволновался он. — А что, если и нам проложить трубу от склада до заправочной, а?

— Это идея, — поддержал его замполит, — может быть, вы и чертежик набросаете?

— Будет сделано!

Расположение трубопровода, насоса к нему, а также новое размещение бочек и отстойников в складе можно б начертить простым карандашом, в обыкновенной тетрадке в клеточку. Но Дзюбе хотелось сделать так, как делают настоящие чертежники. У рядового Гуревича раздобыл лист плотной бумаги, тушь, рейсфедер и принялся священнодействовать.

— И вот теперь наш Дзюба вошел в роль рационализатора, — заканчивая свой рассказ, сообщил Званцев. — Он еще кое-что придумал. Вы, товарищ подполковник, видели плетеные щитки перед входом в машины? Простое приспособление, а не позволяет песчаным вихрям залетать в машину, на боевую технику. Масло из дренажных отверстий в складе раньше вытекало на землю, а теперь, благодаря его предложению, оно не пропадает. Но самое главное — поведение Дзюбы стало меняться. Правда, и сейчас бывают срывы, но реже, значительно реже. Вот командир роты скажет.

— Что верно, то верно, — подтвердил майор. — Устойчивее стал человек. Ему бы начальника построже. А Крупеня что? Сам вей-ветерок…

— Вот о Крупене я и хотел поговорить с вами. — Подполковник поднялся, прошелся по комнате. — Почему же вы обошли его, непосредственного начальника Дзюбы? Выходит, ему не надо ломать голову ни о деле, за которое отвечает, ни о воспитании подчиненных. Командир роты с политработником все за него сделают… А что же ему остается? Вскочить на мотоцикл — и айда за приключениями. Не пойдет так дело. Нет, не пойдет! Без воспитания молодых офицеров — а они у вас все молодые — трудно добиться настоящих и твердых успехов. Вот вы, товарищ Званцев, сообщали как-то, что лейтенант Фомин плохо провел политзанятие. А в чем причина? В корень зла, как говорится, заглянули? Опустился, говорите, Фомин. А почему? Вот так-то!.. Душу человека надо знать — это нам, политработникам, по службе положено. Можете вы, старший лейтенант, сказать, что знаете ее?

— Плохо пока знаю, — потупился Званцев.

— А надо бы уже знать. Обязательно надо! Вот вы создали библиотеку. Это, действительно, достижение! В роте своя библиотека. Очень похвально, что жена офицера занялась этим делом. А кто из офицеров стал постоянным читателем библиотеки? Что прочитал?

— Помилуйте, товарищ подполковник, — взмолился Званцев, — только что организовали библиотеку…

— Нет, не помилую! Вы хотите, чтобы год прошел, а тогда хватиться: «Ах, не читают!» Этого вы хотите?

Допоздна затянулась беседа в кабинете командира роты. На прощание Воронин сказал:

— А с пропагандой боевых традиций не откладывайте дела в долгий ящик. У нас есть и формуляр боевого пути части, и описание подвигов наших героев, и альбом с их портретами. Завтра же надо заняться. Кто приедет в Солнечное?

— Придется заместителю, — сказал майор Лыков, — это его хлеб.

— Хорошо, пусть приезжает Званцев. Только нам, политработникам, не приходится хлеб делить. Ведь надо же договориться насчет насоса и других материалов для вашего трубопровода. Чей это хлеб? Ну ладно, мне кажется, пора до дома, до хаты.

Лыков и Званцев вышли проводить подполковника. Солнце давно уже закатилось за бугор. По самому краю песчаного холма небо еще неярко рдело, словно остывая. Выше оно приобретало зеленоватый оттенок. Еще выше все краски заката уже таяли, и над ними плыла и мерцала первая звезда. Она была ясная и чистая, как будто вымытая сегодняшним кратковременным, но дружным дождем.

Машина стояла неподалеку, но шофера поблизости не было видно. Воронин хотел было сигналом вызвать его, но так и замер с протянутой рукой: на заднем сиденье из-под плаща Воронина торчали светло-рыжие волосенки.

— Это же моя Светланка! — удивился Лыков. — Вот тоже мне птичка-синичка! Нашла себе гнездо… Разбудить придется.

Подполковник остановил его:

— Зачем будить? Мы сейчас ее так осторожненько поднимем, что она и не проснется.

Но Светланка замоталась в плащ плотно, словно куколка шелкопряда. Развернуть ее, не разбудив, было невозможно. Тогда подполковник осторожно поднял ее вместе с плащом и передал отцу.

— Несите домой свою конфетку вместе с оберткой.

— А как же плащ?

— Завтра Званцев захватит.

— Но вам холодно будет без плаща.

— В июне-то?

Тут майор обнаружил, что из плаща торчит еще одна рыжая головенка.

— А это что такое?

— Совсем забыл про куклу, — засмеялся подполковник, — хорошо, что Дробышев отдал. Это мы с ним купили в подарок вашей Светланке.

Садясь в машину, Воронин спросил у прибежавшего из казармы шофера:

— Ужинал, Дробышев?

— Накормили — во! — провел тот ребром ладони по горлу.

— Ну поехали.

В ШТАБЕ ПОЛКА

Разговор с командиром полка о послужном списке героев был трудный. Полковник Черноусов соглашался, что пропаганда боевых традиций — дело нужное и важное, но рукопись, которой очень дорожил, так и не разрешил выносить за пределы штаба.

— Кому нужно, — сказал он, — пусть пользуется в секретной части.

В коридоре, выйдя вместе с Ворониным из кабинета полковника, Алексей шумно, с облегчением вздохнул. Начальник политотдела сделал вид, что не понял его вздоха.

— Командир полка, пожалуй, прав, — сказал Воронин, — рукопись ценная — надо беречь… Знаете что? Давайте перепечатаем ее на машинке! Если вы подиктуете нашей Софье Матвеевне, то дня за два будет готово. Зато возьмете себе экземпляр, как говорится, насовсем.

Алексею не хотелось задерживаться в Светлограде. Его тянуло домой — в свою роту. Об этом он и сказал подполковнику Воронину.

— Ничего, — добродушно усмехнулся тот, — потерпите… А что нам делать с фотоальбомом? Его на машинке не перепечатаешь. Ладно! Под свою ответственность доверю его вам на время. У вас там и фотографы свои есть и художники — что надо, переснимут, скопируют. Пойдемте с машинисткой договариваться. Неплохо бы отстукать три экземпляра.

Машинистка штаба оказалась немолодой, очень серьезной женщиной. Муж ее, подполковник Рощупкин, работал начальником штаба полка. Выслушав просьбу, она задумалась.

— Я понимаю, что это очень важное дело, сама на фронте была. Но очень уж штабной писанины много. Подносят и подносят бумаги…

— Отказываетесь? — укоризненно покачал головой Воронин.

— Нет, не отказываюсь. Давайте сделаем так: сколько сможем, будем печатать между своими бумагами, а кроме того, попросим разрешения работать вечерами.

Вечернюю работу машинистке командир полка разрешил, но не в машинописном бюро, которое помещалось на втором этаже, а внизу, в комнате дежурного по полку.

Под диктовку Званцева проворные пальцы Софьи Матвеевны быстро отбивали строчку за строчкой.

Некоторые боевые эпизоды были описаны в книге сухо и очень скупо. В таких случаях на помощь приходили подшивки фронтовой газеты. Воронин, внимательно следивший за перепечаткой, сам находил нужный экземпляр газеты. Клал на табуретку подшивку и, показывая на статью или очерк, обведенные цветным карандашом, говорил:

— Вот это включите. Обязательно включите!

Работа была выполнена больше чем наполовину, когда у Софьи Матвеевны случилось несчастье — заболел ребенок. После обеденного перерыва она прибежала из дому запыхавшаяся, растерянная. Молча сменила ленту, заложила новые листы копировальной бумаги. И только тут взглянула на старшего лейтенанта, подсевшего к ней диктовать. По ее тревожному взгляду Алексей догадался, что у машинистки что-то неблагополучно.

— Вы не заболели, Софья Матвеевна? — участливо спросил он.

— Нет, ничего…

— У вас случилась какая-нибудь неприятность?

— Сережка слег, — сказала Софья Матвеевна, нервно комкая платочек. — Лежит весь в огне… Врача вызывали, признал тяжелую форму гриппа.

— Так вы скажите своему начальству и идите домой!

— Ничего… Начальство само сидит у постели малыша… За Сережкой мой Борис Федорович присмотрит не хуже меня. Давайте работать.

Потом произошла непредвиденная задержка — испортилась машинка. Софья Матвеевна кусала губы: «Ну скажите на милость, как не ладится!..»

Едва починили машинку, как поступило приказание от командира полка срочно печатать аттестации на присвоение некоторым штабным офицерам очередного воинского звания. Как будто с этим делом нельзя было подождать день-два! Чуть-чуть сутулясь, Алексей шагал по коридору штаба. Но что он мог сделать?

На четвертый день Званцев пришел в штаб пораньше, как и договаривался с Софьей Матвеевной. Решено было в этот день к вечеру обязательно закончить перепечатку истории части. Машинистка была уже на месте. К удивлению Алексея, она протянула ему пухлую папку, завязанную тесемочками.

— Возьмите, товарищ Званцев, работа закончена.

— Когда же вы успели?

— Успела…

По ее еще более осунувшемуся лицу, по темным кругам под глазами Алексей все понял.

— Всю ночь работали?

Она утвердительно кивнула головой.

— Понимаете, как получилось: прихожу вчера вечером домой, а Сережке лучше, глазенки веселенькие… И так радостно мне стало, что сказать не могу. Говорю Борису: «Знаешь что, пойду-ка я с радости заканчивать работу для великана… Простите, это вас мы прозвали так. Зачем, говорю, ему еще целый день томиться?» Мой, конечно, не стал отговаривать. «Иди, говорит, и не беспокойся за нас с Сережкой». Вот так…

— Но ведь и формуляр и незаконченную рукопись мы вчера сдали в секретную часть?

— Это ничего. Сходила на квартиру к начальнику секретной части. Правда, еле уговорила выдать без записки начальника штаба. А записку я забыла взять у Бориса Федоровича…

В Солнечном старшему лейтенанту Званцеву все-таки пришлось задержаться еще на сутки. Секретарь партийной комиссии, пропагандист полка, начальник полкового клуба — все просили зайти, у каждого к нему было дело. «Вот накинулись, — хмурился Алексей. — А не лучше ли самим прогуляться в отдаленную роту?»

Потом он получил на кинобазе два фильма. Но как их доставить в Малые Сосенки? Обычно для этой цели в Солнечное снаряжался киномеханик Калашников с двумя солдатами. Они брали с собой мешки и везли ленты в автобусе или на попутной машине. Несколько раз за ними на своем мотоцикле ездил Крупеня. А как поступить сейчас? Неужели вызывать кого-то на помощь из роты?

На счастье, из полка направлялась машина в Долгово за фанерой, но шофер категорически отказался куда-либо заезжать без разрешения начальника штаба. Алексей обратился за помощью к подполковнику Рощупкину. Тот вызвал шофера, приказал погрузить в машину все, что скажет старший лейтенант Званцев, и завезти в роту майора Лыкова.

Алексей намеревался заехать только на кинобазу, но Рощупкин сказал:

— Заодно заезжайте на склад к старшине Мухину и забирайте насос и трубы. Соединительные муфты тоже, пожалуй, потребуются? Люди для погрузки нужны? Нет? Ну, смотрите… Могу позвонить командиру хозяйственного взвода.

Алексей подумал: вот это предупредительность! О соединительных муфтах не было и речи, а начальник штаба сам позаботился о них. Может быть, подполковник Рощупкин так чуток и внимателен только к нему, Алексею Званцеву? Но почему? Не Софья ли Матвеевна составила протекцию? Расхвалила небось замполита из Малых Сосенок? Даже неудобно.

Однако шофер, засовывая в боковой карман путевой лист, сказал, словно угадывая мысли офицера:

— Начальник штаба у нас золотой человек… Ты подумал только о чем-нибудь, а он уже знает. Правда, когда провинишься, крепко спрашивает, на своем опыте знаю. Сто потов с тебя сойдет, пока стоишь перед ним. Но, прямо скажу, зря не наказывает. Потому и любят его.

Покончив со всеми делами, Алексей почувствовал облегчение. Теперь домой, скорее домой!

А в Малых Сосенках его уже поджидали.

ЖИВЫЕ НИТИ

С одобрения подполковника Воронина в роте проводился фестиваль фильмов о подвигах советских воинов в Великой Отечественной войне. Алексей взял за правило после каждого киносеанса немного поговорить со зрителями о содержании картины. К такому разговору тоже надо было готовиться. Для того чтобы выступить с десятиминутной беседой по кинофильму «Звезда», пришлось еще раз перечитать повесть Казакевича, просмотреть рецензии на этот фильм — Алексей педантично собирал и хранил рецензии на книги и кинофильмы.

Солдатам понравились эти краткие беседы. Как только в зале вспыхнет свет, они уже поджидают, что на белом фоне туго натянутого экрана появится рослый офицер. Так было и сегодня. Алексей остановился на краю сцены. Немного помолчав, спросил:

— Кто читал повесть Казакевича «Звезда», поднимите руки. Так… выходит, почти все читали. Хорошо. И фильм посмотрели. Так давайте, товарищи, ответим теперь на один вопрос. Во имя чего лейтенант Травкин и его боевые друзья бесстрашно шли на подвиг и на смерть?

Десятки внимательных глаз смотрели на Алексея. Видно было, что солдаты всем сердцем переживали то, что прошло перед ними на экране. Может быть, не один из них воображал себя в опасной разведке рядом с лейтенантом Травкиным. Что ж, каждый из них в душе Травкин, каждый готов в трудный час без раздумий повторить путь героев фильма.

Алексей запросто разговаривал с сидящими в зале и чувствовал, как живые, незримые нити все крепче связывают его с этими славными пареньками в военных гимнастерках.

После беседы Алексей поднялся в кинобудку предупредить Калашникова, чтобы тот поторопился перемотать ленту — фильм должны посмотреть солдаты, которые сейчас находились в наряде и на дежурстве. Однако заботливый киномеханик уже готовился ко второму сеансу.

Ефрейтор Калашников с первого взгляда мог показаться нелюдимым человеком. Большелобый, с толстыми, как будто немного вывернутыми губами, он хмуро смотрел на белый свет, улыбался очень редко и скупо. Старший лейтенант обратил на него внимание еще в то время, когда знакомился с личным составом роты. «С этим придется хлебнуть горя», — подумал он тогда.

Однако первое впечатление оказалось ошибочным. В дальнейшем замполит убедился, что при всей своей угрюмости Калашников умен, общителен и активен. Хмурится, а дело делает. Учится отлично, службу несет образцово, комсомольские поручения выполняет точно и аккуратно. До призыва в армию Кузьма Калашников работал киномехаником Дома культуры в большом селе. И здесь, в радиотехнической роте, будучи примерным оператором, он охотно взялся по совместительству «крутить» кинофильм в ротном клубе. Немногие минуты досуга ефрейтор Калашников отдавал своему любимому увлечению — фотографии.

— Не устал, механик? — спросил Званцев.

Калашников неторопливо повернулся на голос офицера.

— А чего уставать? Не вручную кручу, а электричеством… У меня, товарищ старший лейтенант, к вам вопросик есть. Можно?

— Слушаю вас.

— Там Гуревич портреты героев рисует, — это, конечно, хорошо. Но в альбоме не только портреты. В нем и групповые снимки и жанровые.

— А что вы предлагаете?

— Предлагаю переснять их. Хороший альбом оформить можно. Я снимки сделаю, Гуревич разные рисунки, заставки, а?

— Это замечательное предложение! А фотоматериалы у вас есть?

— Есть немного, брат в посылке прислал.

— Хорошо, пользуйтесь пока своими. Я у капитана Пышкина раздобуду, отдам.

— Что вы, товарищ старший лейтенант! — еще более нахмурился Калашников. — Какие могут быть счеты… Значит, сделаем альбом?

— Обязательно сделаем. Пойду посмотрю, что у Гуревича получается.

Дела у Гуревича шли неважно — очень уж мешали любопытные. Один заглядывает через плечо, второй тянет к себе альбом, чтобы полистать его, третий нечаянно толкнет под локоть… Разве это обстановка для живописи? Нет, не шло вдохновение к молодому художнику.

— Знаете что? — сказал ему Званцев. — Забирайтесь в мой кабинет и закрывайтесь на ключ — никто не помешает.

Он проводил его до кабинета, убрал со стола все лишнее, чтобы художнику удобнее было работать.

— А «Звезду» я все-таки посмотрел, — сказал Гуревич.

— Понравилась?

— Очень…

Солдат взглянул на офицера восторженно и вместе с тем виновато. Где взять Яше Гуревичу слова, чтобы объяснить то, что взволновало его? А ведь он, ничем не приметный рядовой Гуревич, тоже видел себя с полевой радиостанцией за плечами, тоже отправлялся в тыл врага, в разведку.

— Вы что-то хотели мне сказать? — спросил Алексей.

— Нет, ничего… — вздохнул солдат.

— Значит, мне показалось. А знаете, портрет рядового Безуглова вам удался. Видно, что простой, скромный паренек — именно такими и были настоящие герои.

Пальцы солдата, выдавливавшие из тюбика краску, на мгновение замерли неподвижно. Что это — неужели замполит прочитал его мысли?

После ухода старшего лейтенанта Гуревич внимательно присмотрелся к портрету прославленного воина-фронтовика. Удивительное дело: Безуглов чем-то неуловимо похож был на него, Гуревича. Такой же прямоносый, худенький и, должно быть, тоже немного робкий и застенчивый. Однако ж — герой!..

Работа над портретами фронтовиков, за которую Гуревич взялся не очень охотно, постепенно увлекла его, заинтересовала. Ему казалось, что он общается с живыми героями и от этого общения сам становится мужественнее, смелее и лучше.

Такое же чувство испытывал и Алексей, когда у себя на квартире готовился к лекции о героях полка. Он еще и еще раз перелистывал страницы истории части, и во всей своей суровой простоте вставали перед ним фронтовые будни, возникали образы скромных людей, пронесших несокрушимую бодрость духа сквозь все испытания — до светлого часа победы.

На страницы рукописи падал мягкий свет настольной лампы, прикрытой зеленым абажуром, а старший лейтенант отчетливо видел сырую землянку, коптящее пламя фитиля, вставленного в сплющенное горлышко гильзы снаряда, заскорузлые пальцы солдат, проверяющих перед боем оружие. Ему представлялся политработник, который под огнем врага, согнувшись, пробирается по траншее, и мокрая глина чавкает у него под сапогами. Из окопа в окоп перебегает он, и всюду ждут его появления. От него, фронтового политработника, тянутся к старшему лейтенанту Званцеву живые нити преемственности.

Как построить лекцию о героях? Над этим Алексею пришлось задуматься. Боевых эпизодов было очень много, и все интересные, поучительные. Что опустить и что оставить? Алексею хотелось на примерах убедить слушателей в том, что поступки героев всегда соответствовали духу Военной присяги, которую фронтовики свято выполняли. Но разве все это выскажешь за какой-нибудь час?

Поздно вечером на квартиру к Званцевым зашел Лыков. Алексей сидел над конспектом предстоящей лекции, Тамара перечитывала «Когда крепости не сдаются» и тоже делала выписки для себя. Яков Миронович удивленно остановился у порога.

— Кто сказал, что в наше время нет семейной идиллии? Тоже мне болтает народ!.. Вот она, идиллия — муж и жена культурно проводят досуг, работают, как говорится, над собой… Почему после отбоя не ложитесь спать, активисты?

Алексей пожаловался, что его беспокоит предстоящая лекция. И то хочется сказать, и другое. Яков Миронович молча перевернул несколько страниц истории части, отпечатанной на машинке.

— Козьма Прутков утверждает, — сказал он, — что нельзя объять необъятное. Зачем тебе сразу обо всем говорить? Ты не мудрствуй лукаво, а расскажи для начала… ну хотя бы о героях, которых Гуревич перерисовывает.

— А потом?

— А потом можно еще несколько лекций и бесед провести. И нельзя все хапать себе. Тоже монополист-захватчик! Мне поручи что-нибудь, Захарчуку, Пахоменко, Савицкому. Что Воронин говорил, помнишь? Надо актив привлекать, на практической работе людей воспитывать? А ты все сам и сам… Безобразие!

— Тома! — взмолился Алексей. — Меня командир избивает, помоги!

Тамара, прислушиваясь к разговору, отодвинула книгу.

— Помочь избивать тебя? С удовольствием! Предлагала я свои услуги побеседовать с солдатами о новинках советской литературы? Предлагала. А ты что? Промычал, что дело это хорошее, что поможешь организовать такую беседу, и позабыл. Как же тебя не избивать?

Алексей встал и поднял руки, чуть не доставая ими до потолка:

— Сдаюсь…

ДОБРОЕ ЗЕРНО

Возле гаража стоял газик с открытым капотом. Из-под газика торчали ноги в яловых сапогах — носками вверх. На голенища сапог были спущены замасленные штанины комбинезона.

Несколько минут сержант Савицкий наблюдал за ногами — они не шевелились. Впрочем, нет, шевельнулись! Левая нога, лежавшая под правой, теперь легла сверху. Савицкий направился к газику. Услышав шаги, человек под машиной заворочался, громыхнул о железо ключом.

— Ну-ка, Марченко, вылезь на минутку, — попросил Савицкий.

Водитель медленно и неуклюже выбрался из-под машины. Виновато и не очень дружелюбно посмотрел на секретаря комсомольской организации.

— Что случилось, товарищ сержант? — спросил Марченко, не отряхивая комбинезона.

— Ничего особенного. Я только хотел напомнить, что через час в клубе состоится лекция о героях нашего полка. Не забыл?

— Лекция, лекция!.. А кто за меня, товарищ сержант, машину будет приводить в порядок? Майор с меня спросит, а не с кого-нибудь…

— Что за неисправности в машине?

— Всякие: коробка скоростей барахлит, масло из картера подтекает, рулевое управление не в порядке — мало ли какие.

— А искра в баллон не уходит?

Вопрос был задан совершенно серьезным тоном, и только в глазах сержанта играли веселые искорки. Поняв, что он уличен во лжи, Марченко сбавил тон:

— Я, товарищ сержант, для примера сказал, какие могут быть неисправности. Первое дело, чтобы профилактику соблюдать. Вот я и осматриваю машину. Что в этом плохого?

— Плохого ничего в этом нет. Наоборот, очень хорошо, что так заботишься о технике. Давай-ка быстренько поставь на яму. Нечего лежать под машиной. Вместе приведем в порядок твой газик и пойдем на лекцию.

— Зачем же вам беспокоиться, товарищ сержант! Я сам…

— Ничего, вместе мы быстрее справимся.

Секретарь спутал все карты рядового Марченко. План у того был остроумен и прост — до начала лекции покопаться в моторе, полежать с разводным ключом под машиной, а как только личный состав соберется в клубе, махнуть незаметно в соседний поселок на гулянку — совсем близко, за бугром. А теперь как? Не пойдет же с тобой в самоволку сержант Савицкий!

Из поселка доносились частушки. Высокий, очень звонкий голос словно звал Семена Марченко. Прислушиваясь к этому голосу, солдат смахнул наконец мусор, приставший к одежде. Насмешливо скривил губы и кивнул в сторону поселка:

— Слышите, товарищ сержант? От страданья, от морганья заложило грудь-дыханье… На манер кряквы, что селезня подманивает.

— А он, глупый, летит прямо на ружье охотника, — добавил Савицкий.

— Бывает и так… Напрасно вы, товарищ сержант, беспокоитесь, я до лекции один управлюсь с машиной.

— Нет, давай все-таки вместе.

Газик оказался почти исправным, как и предполагал сержант. Марченко сделал вид, что страшно удивлен: «Ишь ты, и с карбюратором порядок…» Внимательно осмотрев машину, Савицкий сказал:

— Грязная твоя техника, Марченко, — вот в чем ее главный дефект. Давай устроим ей санобработку.

После того как газик был вымыт, вычищен и поставлен в гараж, Савицкий и Марченко направились к умывальнику, затем к хозяйственному уголку — чистить пуговицы и подшивать свежие подворотнички. Перед зеркалом Марченко подмигнул сам себе:

— Теперь бы до девчат в самый раз.

— На лекцию тоже в самый раз, — отозвался Савицкий.

Марченко вздохнул и вдруг с хитрым прищуром шмыгнул носом:

— Можно и на лекцию… Вы, товарищ сержант, где-нибудь в святцах отмечаете, когда и что сделано по комсомольской линии?

— Веду, конечно, учет.

— Значит, запишите: такого-то числа рядовой Марченко собирался удрать в самоволку. Проступок предупредил.

— А скажи, Семен, по-честному: стыдно тебе хотя бы чуть-чуть?

— По-честному? Стыдновато, конечно. Только ведь стыд не дым, глаза не выедает… Замнем этот вопрос для ясности.

— Ну что ж, давай замнем.

Лекция старшего лейтенанта Званцева заинтересовала рядового Марченко тем, что была не совсем обычна. Она читалась в затемненном зале, по ходу ее на экране появлялся портрет того или иного воина, отличившегося в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Старший лейтенант, как бы знакомя собравшихся с героем, рассказывал о его славных делах.

Вот на экране совсем молоденький солдат. Он смотрит в зал, сдержанно улыбаясь, и, кажется, хочет сказать: «Что ж, давайте, товарищи, познакомимся. Только видите: ничего особенного, «героического» во мне нет. Такой же, как и вы…»

Старший лейтенант объясняет:

— Перед вами, товарищи, радиотелеграфист рядовой Постников. Это он в боях на подступах к вражеской крепости Кенигсберг пробрался в тыл врага и корректировал огонь наших батарей. В трудную минуту, окруженный фашистами, Постников вызвал огонь на себя. Он погиб, но обеспечил успех в наступлении всей дивизии. На днях, когда здесь демонстрировался кинофильм «Звезда», я упоминал о подвиге рядового Постникова. Теперь вы видите портрет героя…

Один за другим на экране возникали образы героев-фронтовиков — сержанта Бугрима, который одним из первых с катушкой кабеля в руках форсировал Неман; рядового Безуглова, лейтенанта Соловьева и других воинов, показавших пример того, как надо выполнять приказ командира. За высокие образцы мужества, героизма и боевого мастерства многим из них присвоено звание Героя Советского Союза.

Марченко тихо сидел рядом с Савицким. Рассказ старшего лейтенанта о героях части, их портреты, которые Калашников проецировал на полотно экрана с фронтового альбома, — все это было интересно и ново. Семен Марченко подумывал, что случись война — и он сумел бы отличиться. А сейчас о каких подвигах можно говорить? Только в книжках они да в кино, подвиги-то.

Вспомнилось, как недавно ездил в Солнечное и по пути «подкалымил» пятерку, как потом похвалялся этим в кругу товарищей. Тогда ему казалось, что ребята смотрят на него, как на героя, осуждая лишь из зависти. Сейчас вспоминать обо всем этом было почему-то неприятно: нашел чем хвастаться!.. Толкнул слегка Савицкого и сказал грубовато:

— Товарищ сержант, а про шоферов ничего не сказано. Должно быть, они и на фронте крутили баранку налево — в том и геройство их… Как считаете?

Савицкий поднес к лицу Марченко поднятый палец:

— Тс-с, слушай!

И в эту же минуту, словно отвечая за сержанта на вопрос Марченко, старший лейтенант заговорил о подвиге водителя Навотного. Семен смотрел на фронтовика, а тот с экрана смотрел на него, и казалось, что не старший лейтенант Званцев, а сам Навотный рассказывает об одном из тысяч случаев, происшедших на фронтовых дорогах. Почти зримо видел Марченко, как было дело.

Рядовой Навотный вел машину, в кузове которой была оборудована радиотехническая станция. Неожиданно в небе показался вражеский бомбардировщик. Шоссе пролегало по открытой равнине — ни рощицы, ни кустарника, ни оврага. Что делать?

Времени на размышления не оставалось. Самолет уже заходил для пикирования. Навотный остался в кабине, за рулем. Распахнув дверцу, он внимательно следил за стервятником. В тот момент, когда бомбардировщик кидался в пике, шофер давал полный газ или резко тормозил машину. Сброшенные с самолета бомбы рвались или позади машины или впереди нее.

Заход за заходом делал воздушный разбойник. Было ясно, что фашистский пилот решил во что бы то ни стало разбомбить неуловимую машину. Однако выдержка, мужество и мастерство бесстрашного советского паренька оказались сильнее ярости врага. Рядовой Юрий Навотный не покинул кабины — своего боевого поста. Рискуя жизнью, он спас машину, спас радиотехническую станцию.

По окончании лекции Марченко вышел из клуба вместе с Савицким. Из поселка теперь доносились не частушки, а вальс «Амурские волны», который кто-то не очень умело играл на баяне.

— До парка не пройдемся, товарищ сержант? — предложил Марченко.

— С удовольствием.

«Парком культуры и отдыха» солдаты шутя называли дальний угол двора за гаражом и складом горючего. Там помимо трех косматых разлапистых елей и нескольких кривых сосенок стояли тоненькая и стройная береза с ажурными, словно кружево, веточками, вечно трепещущая осина и клен — рослый и статный красавец. Между деревьями солдаты разбили две клумбы. Возле них врыли в землю скамейки. Сюда, в укромный уголок, солдаты приходили прочитать письмецо от любимой, погрустить, помечтать…

Савицкий и Марченко дошли до «парка» молча. Молча присели на скамеечку, закурили.

— Скамеечки мы с тобой вместе делали, — вспомнил Савицкий. — Отслужим, уйдем в запас, а память останется…

Марченко глубоко затянулся папиросой. Выпуская через нос струйки дыма, отозвался с сожалением:

— Что это за память! Разве такую память по себе люди оставляли?

— Завидуешь Навотному?

— Нет, просто… Впрочем, вру — завидую! Не зря жил человек, на мелочи не разменивался.

— А я, Семен, так считаю, если человек хорош в малых делах, он и в больших будет хорош. Разве не так? Откуда у меня возьмется сила воли для подвига в бою, если не хватает ее для того, чтобы удержать себя от проступка в мирное время?

— Опять в мой огород камешки? — положив локти на колени и не поднимая головы, спросил Марченко. — Не надо, товарищ сержант.

— Хорошо, не буду.

Секретарь комсомольской организации видел, что на душе у Марченко неспокойно. Но почему? Потому ли, что действительно задумался о своем месте в жизни или просто-напросто жалеет, что не попал на гулянку в поселке? Видно, мало заронить в душу человеку доброе зерно. Для того чтобы это зерно проросло, требуется терпеливый труд, постоянная забота и внимание.

— Послушай, Семен, — обратился Савицкий к солдату, — ты, говорят, до призыва хорошо играл в городки. Правда это?

— А как же, разряд имею.

— А что, если я тебе предложу организовать городошную команду? В порядке комсомольского поручения, а?

— Площадки у нас нет…

— Построить можно.

Марченко продолжал сидеть полузакрыв лицо руками. При последних словах Савицкого он оживился:

— Как вас понимать, товарищ сержант?

— Очень просто. Как сказал, так и понимай.

— Нет, вы скажите откровенно: на самом деле вы заинтересовались городками или так, к слову? Что вас больше интересует: городки или моя персона?

— Если говорить откровенно, то и другое.

— Ох и хитрющий вы, товарищ сержант… — Марченко вдруг встал со скамейки. Широкий, раздвоенный подбородок его воинственно задрался кверху. — Ладно! Будут у нас в роте городки. Если сказал Семен Марченко, — значит, будут!

Они долго сидели, обсуждая, кого в первую очередь вовлечь в городошную команду, где лучше оборудовать площадку, из какого дерева делать биты, чем их оковывать. Этот разговор продолжался и по пути из «парка». У самой казармы Марченко покрутил головой и засмеялся своим мыслям, все время вертевшимся в голове:

— Чудное дело… Рядовой Марченко, первый нарушитель, становится активистом… Только вы смотрите за мной, товарищ сержант, могу опять свихнуться.

— Самому надо смотреть за собой, Семен. Это главное.

Алексей обрадовался, когда Марченко обратился к нему за советом, где и как лучше построить городошную площадку. Вместе ходили по двору, намечали, в каком месте лягут квадраты, где будет кон и полукон. «А ведь здорово получается, если в точку попадет это самое доброе зерно, — думал Алексей. — Зачем теперь солдату бегать в самоволку, если он делом занят? Молодец Савицкий!…»

Дня через два Семен Марченко, «заболевший» городками, вдруг исчез. Обыскали казарму, облазили всю территорию роты — нет Семена. Заглянули в гараж, где он любил вздремнуть часок — другой, закрывшись в машине, — нет. Газик его стоит, а водителя и след простыл.

Когда время близилось к ужину, Семена привели в военный городок двое парней из «Новосела». Парни были сильно под хмельком, а Марченко и вовсе лыка не вязал. Он что-то бессвязно бубнил, сквернословил и все вырывался из рук провожающих.

— Пустите, ну!.. Я… Знаете, кто я? Какое мое слово, а? Слово — олово, вот!.. Сказал: городки… Значит… Пустите, говорю, ну!..

Семена подвели к калитке, толкнули во двор военного городка. Тут он и растянулся на песке. Пока подбежавшие товарищи поднимали его, подошел майор Лыков. С брезгливой гримасой остановился в отдалении. Распорядился:

— В овощехранилище его, мерзавца! Запереть на замок, пусть очухается. Разговор с ним будет потом. Спортсмен-городошник!..

Увидел замполита, поманил его пальцем.

— Иди-ка сюда, комиссар! Ты мне солдата Марченко вчера расхваливал? Расхваливал. Заверял, что он теперь ангел с крылышками? Заверял. Погляди на своего ангела, полюбуйся на его пьяную морду. Безобразие!

История очередного падения Семена Марченко выглядела так. В поисках материала для городошных бит облюбовал Семен длинный шест, припасенный старшиной для других надобностей. Уже приспособился его пилить, как наскочил старшина Пахоменко.

— Ты что же это делаешь? — крикнул он.

— Да вот хотел на биты пустить…

— Я тебе пущу!

Выслушав нотацию старшины, бросил Семен шест туда, где он лежал. С горя вышел за ворота. И тут неподалеку знакомые новоселовские ребята. Рассказал им о своей заботе: не из чего мастерить городошные биты. А те ему:

— У нас такого материала хоть завались. Колья для плетней лежат — ошкуренные, сухие. Тут тебе и дуб, и береза, и что угодно. Пойдем, поглядишь.

Глянул Семен по сторонам — поблизости никого нет. А много ли надо времени, чтобы сходить в колхоз? Туда десять минут, оттуда десять. Никто и не узнает, что отлучался.

— Пошли!

Материал для бит оказался просто золотым. Ребята сами пообещали отобранные палки притащить в военный городок, когда стемнеет. Главное, чтобы не заметил ни председатель артели Глинский, ни одноногий Хмельной из ревизионной комиссии.

— Ну, а магарыч твой, — потребовали они.

— На магарыч я дам, — согласился Марченко, — только меня в это дело не втягивайте. Строго у нас.

— Это ты брось! Пить мы тебя не заставим, а пригубить обязан.

Так «пригубил» Марченко, что не помнил, как его довели до военного городка. Очнулся в полутемном овощехранилище, на деревянном решетчатом настиле. Никак не мог сообразить: какая нечистая сила занесла его сюда?

Происшествие с рядовым Марченко сильно расстроило Алексея. Ходил неразговорчивый, сумрачный — думал. Что же это получается, в самом-то деле? Чуть ли не клялся солдат, что покончит со «старой лавочкой», будет вести себя как полагается. И вот пожалуйста — самовольная отлучка, пьянка. Как же верить человеку? Как держать его в рамках? Не спускать глаз? Так ведь нельзя же превращаться в няньку. К тому же в роте не один Марченко. Будешь следить за одним, другой накуролесит…

Временами Алексей начинал отчаиваться. Ему казалось: чем больше стараний с его стороны, тем хуже результаты. Как сухой песок в горсти: чем сильнее его сжимаешь, тем больше он просачивается сквозь пальцы.

— Алеша, неужели ты из-за каждого солдата всегда будешь так переживать? — спросила Тамара.

Он упрямо наклонил над столом лобастую голову. Надул щеки и медленно выпустил изо рта воздух.

— Буду, Тома, буду!

ОНИ ВСЕ РАЗНЫЕ

Чем ближе знакомилась Тамара с читателями библиотеки, тем больше убеждалась, насколько различны характеры и вкусы солдат, их интересы и запросы. Ей теперь казалось странным, как она, педагог по образованию, могла считать всех солдат похожими друг на друга. Форма на них, действительно, одинаковая — обесцвеченные солнцем гимнастерки, пилотки с алыми звездочками, ремни с медными бляхами. Но какие же они разные, эти солдаты! Как, например, не отличить добродушного и, словно ребенок, наивного Дорожкина от продувной бестии Шмелева? Как спутаешь нагловатого, самоуверенного, всегда ухмыляющегося Дзюбу с невозмутимым, суровым на вид Калашниковым?

Даже близнецы Ветохины, в конце концов, оказались не так уж схожи. Толя был более общительный. Он любил побалагурить, порассуждать о новостях, услышанных по радио, о последнем футбольном матче между «Спартаком» и «Динамо», о способностях рядового Клюшкина, который скоро должен возвратиться со сборов радистов, о матче между нашими и американскими шахматистами — мало ли о чем можно потолковать, опершись о барьерчик!

Из художественной литературы Толя предпочитал классиков, особенно интересуясь драматическими произведениями. Он всегда находился под впечатлением прочитанного. Одну и ту же пьесу он мог штудировать несколько раз. Часто, положив книгу на стол, начинал «представлять». Вот он величественным движением не надевает, а, словно корону, возлагает себе на голову пилотку с потемневшими от пота краями и трагически произносит: «О, тяжела ты, шапка Мономаха!» А как-то приложил вместе с книжкой ладони к груди и низко поклонился Тамаре:

— Как я счастлив, сударыня, что имею в своем роде удовольствие вас видеть.

Сначала Тамара рассердилась. Не слишком ли много позволяет себе Толя Ветохин? Но, сообразив, что он изображает Хлестакова, рассмеялась.

— Нам еще более приятно видеть такую особу, — томно сказала она.

«Особа» уставилась на библиотекаршу с таким видом, словно та произнесла страшное заклинание.

— Тамара Павловна! Да как же это вы помните?

— А вы?

— Так я только что прочитал. И то запомнил, может, всего две-три фразы.

В тот же день вся рота знала о том, что жена замполита наизусть знает «Ревизора».

Коля Ветохин в отличие от брата был скромнее, сдержаннее и очень любил лирические стихи.

— Ну как, понравился вам Щипачев? — спрашивает Тамара.

Солдат почему-то краснеет, гладит обложку маленького томика и отвечает шепотом:

— Очень! Такие стихи душевные!..

Сначала Тамара и отличала Толю от Коли только по их поведению да по читательским карточкам. Затем, присмотревшись, стала различать их и по внешности: у Толи и подбородок чуть-чуть поострее, и губы потоньше.

Обычно Ветохины приходили в библиотеку вместе. Но однажды между ними пробежала черная кошка — начали избегать друг друга. На расспросы Тамары оба мялись. «Ничего особенного, просто так…» Что за странности? Алексей, у которого она спросила об этом, многозначительно усмехнулся:

— Ничего, помирятся…

Оказалось, Толя дулся на брата. Чем же смирный Коля обидел его? Тем, что покритиковал на комсомольском собрании. Во-первых, он бичевал его за самоуспокоенность и зазнайство. Поместили портрет человека на Доску отличников, а он спустя какую-нибудь неделю отхватил тройку по специальной подготовке. Куда это годится?

С трибуны Коля в упор смотрел на Толю, ерзавшего на месте, и говорил, краснея и запинаясь от волнения:

— Разве так поступают комсомольцы? Эх ты!..

После собрания Коля подошел к брату, но Толя демонстративно отвернулся от него.

Как и при каких обстоятельствах произошло их примирение, какую роль в этом событии сыграли товарищи по службе, командиры, и в частности заместитель по политчасти, — все это Тамаре было неведомо. Так или иначе, примирение состоялось. Алексей первым обнаружил это из окна своей квартиры. Он пальцем поманил к себе жену и, кивая куда-то в сторону кустов шиповника, сказал:

— Смотри, Тома, они снова вместе.

— Кто?

— Ты смотри, смотри!

Толя и Коля, положив руки на плечи один другому, направлялись в ротный «парк», чтобы посидеть на скамейке. Алексей, очень довольный, потер руки:

— Восстановлены дипломатические отношения.

Дня через два после этого братья Ветохины явились в библиотеку — опять вместе. Белобровые, обветренные лица излучали счастье и смущение. Особенно неловко чувствовал себя Коля. Не смея взглянуть в лицо библиотекарши, он конфузливо перебирал страницы томика стихов Симонова. Толя по-прежнему был шутливо-фамильярен, однако за его развязностью без труда угадывалось то же смущение. Он пытался разыграть роль Бобчинского, а брата представить Добчинским, пробормотал слова своего героя о небольшой нашлепке сверх носа и вдруг осекся, махнул рукой. Лег грудью на барьер и сказал доверительно:

— Мне бы, Тамара Павловна, дать такую нашлепку, чтобы век помнил. Подумаешь, самолюбие!.. А Колька, он прав… Только вот маме хотел жаловаться — это зря. Как-нибудь сами разберемся.

— Ничего, — тихо отозвался Коля, не отрывая взгляда от книжки, — пусть и мама знает о твоем поведении…

— Ты что, собираешься писать?

— Собираюсь. Если еще хотя бы одно замечание получишь — напишу.

— Ну и пиши! Задаешься, что член бюро? Ты в стихах сочини кляузу. Поэт…

Тамара видела, что мир между братьями снова висит на волоске. В шутку пригрозила:

— Видно, придется мне самой написать Екатерине Михайловне о том, какие вы задиристые петухи.

— Откуда вы знаете ее имя-отчество? — удивился Толя.

— Знаю…

— Может, и адрес знаете?

— Конечно знаю! Курская область, Тимский район, колхоз «Заря коммунизма».

— Ого!

Выбрав по книге, братья поспешили из библиотеки. Им не терпелось сообщить сослуживцам о новом примере замечательной памяти Тамары Павловны. Еще бы — знает домашние адреса всех солдат да как звать родителей. Сильна!

Память у Тамары Павловны, действительно, была хорошая, но всех домашних адресов солдат она, конечно, не знала. Адрес Екатерины Михайловны Ветохиной она запомнила механически, помогая ротному почтальону, рядовому Анисимову, разбирать письма. (Он делал это в библиотеке, где никто не мешал.)

Едва захлопнулась дверь за Толей-Колей, как в библиотеку пожаловал ефрейтор Дзюба, тот самый Дзюба, которому море по колено. И внешность его соответствовала репутации отпетого сорвиголовы: буйный чуб, вежливо-ироническая усмешечка на губах.

При первом посещении библиотеки Дзюба долго перекладывал книжки на прилавке. Бросая бесцеремонный взгляд на библиотекаршу, обронил небрежно:

— Пресная у вас литература…

— А что бы вы хотели почитать? — спросила Тамара.

— «Декамерон» Джованни Боккаччо.

— Такой книги у нас нет.

— Жаль, жаль… Придется довольствоваться Мопассаном.

За последнее время разбитной Дзюба начал интересоваться технической литературой. Вот и сегодня, выбрав чтиво попикантнее, спросил:

— А что у вас, Тамара Павловна, имеется насчет ГСМ?

— А что это такое: гэ-сэ-эм? — притворилась удивленной Тамара.

Вопиющая техническая неграмотность библиотекарши вызвала у ефрейтора снисходительную усмешку.

— Это означает, — любезно объяснил он, — горючие и смазочные материалы.

Литературы по ГСМ в библиотеке оказалось не густо, но все, что имело хотя бы отдаленное отношение к бензину, керосину и машинному маслу, ефрейтор Дзюба просил записать на его карточку.

Потом еще, группами и в одиночку, приходили солдаты в библиотеку. Рядовой Дорожкин просил что-нибудь «про путешествия на другие планеты», рядовому Шмелеву вынь да положь книжку о шпионах и диверсантах, а ефрейтора Калашникова интересовал курс аналитической химии. Однако удовлетворить все запросы оказалось невозможным: ротная библиотека была все же бедновата. Пополнять, обязательно надо пополнять! Ну разве это терпимо, чтобы в солдатской библиотеке не имелось таких книг, как «Мать» Горького, «Поднятая целина» Шолохова, «Железный поток» Серафимовича? Никак нельзя с этим мириться! Надо ехать в Солнечное, в Ригу, облазить книжные магазины, но добыть необходимую литературу. Правда, и Алексей, и Яков Миронович заявляют, что никто не оплатит счетов, что вообще, мол, в роте библиотека не положена.

Ну и пусть не оплачивают! А книг она все-таки купит!

ЗАХАРЧУК ШУТИТ…

Как всегда, Тамара задержалась в библиотеке. Расставила по полкам книги, принесенные солдатами, подшила свежие газеты, дополнила список литературы, которую обязательно надо приобрести. Рассеянно скатывая в трубочку список, подошла к окну. Волейбольная площадка была пуста. Почему никого не видно? Вспомнила: сегодня общеротное собрание, которое решено провести не в клубе, а в «парке», на открытом воздухе. Ждать Алексея или не ждать?

Откуда-то из-за холма налетел порывистый ветерок. Он прошелестел в листве молодых березок, посаженных у казармы, качнул провисшую волейбольную сетку и, покружившись, неожиданно стих. Мусор, осевший на площадке, так и остался лежать в виде спирали.

«И меня, — подумала Тамара, — закрутило вихрем и выбросило в этих песчаных дюнах… Вот уже скоро два месяца в Малых Сосенках. Два месяца! И за все это время ни разу не съездила в город, ни разу не была на море, до которого, говорят, каких-нибудь семь-восемь километров. Осела!..»

Из парка послышался гул голосов: закончилось собрание. На дорожке показались солдаты. Одни из них спешили в казарму, чтобы до вечерней поверки написать письмо родным или почитать интересную книгу, другие направлялись к спортивным снарядам, чтобы поразмяться на перекладине или брусьях, попестовать чугунный скат из-под вагонетки, заменяющий штангу.

В канцелярию прошли Лыков и Званцев. Они о чем-то разговаривали вполголоса. «Если Алеша посмотрит в мою сторону, — загадала Тамара, — значит, все будет хорошо и грустить нет никаких оснований». Увлеченный разговором с командиром роты, Алексей не оглядывался. Неужели так и не посмотрит?

Только шагнув на первую ступеньку, Алексей оглянулся. В темпом квадрате окна библиотеки белели блузка и лицо Тамары. Алексей поднял руку, что означало: «Я скоро!»

Оживленные голоса солдат, которые слышались теперь по всему городку, веселая лампочка, вспыхнувшая над входом в канцелярию, широкая ладонь Алексея, поднятая над головой, — как, собственно, немного надо, чтобы развеять грустные мысли! И вечер уже не казался Тамаре таким унылым, как десять минут назад, и в тучке, подпаленной снизу багровым отсветом заката, не было ничего трагического. Просто симпатичная тучка, похожая на палевую косынку, невесть как зацепившуюся за вершину сосны…

— Добрый вечер, Тамара Павловна!

Человек так неожиданно появился перед окном, что Тамара невольно отшатнулась. А человек положил на подоконник руки и уперся в них подбородком. На худом, очень темном, словно прокопченном, лице необыкновенно белыми казались его зубы.

— Я напугал вас?

— Честно говоря, да. Возникли, как…

— …как леший? Извините, пожалуйста, не имел намерения вас пугать. О чем задумались?

— О разном, товарищ Захарчук…

— Погрустили немного?

— Да вы, смотрю я, мысли умеете читать! — удивилась Тамара. — А сами никогда не грустите?

— Говорят, мне это не положено.

— Что не положено? Голову вешать?

— Мне грустить, Тамара Павловна, нечего. Живу как у Христа за пазухой.

— Так уж за пазухой!

— А что мне еще надо? Марья Ивановна приходит убирать квартиру, Ольга Максимовна стирает белье, повар Желудев для меня готовит пищу, вы подбираете мне литературу — все обо мне заботятся! Подполковник Воронин — и тот на днях объявил благодарность, не знаю, за что. Не жизнь, а масленица!

Посмеиваясь, лейтенант Захарчук перечислял блага, которыми он пользуется, и хвалил свою «беззаботную» жизнь. Он явно иронизировал сам над собой, напрашиваясь на откровенный разговор. Тамара поняла это и сказала:

— Я вас понимаю, Григорий Семенович. Но скажите, чем мне помочь вам?

— Спасибо, Тамара Павловна, добрая вы душа! Ничем вы мне не поможете… Нешто снова пригласите в нахлебники! Все равно откажусь.

Недели две назад Тамара пригласила Захарчука в «нахлебники». Утром, когда она качала тугой насос колонки, Захарчук вышел из своей квартиры, которая находилась в соседнем домике, подошел, поздоровался, предложил помочь. Качая воду, он наклонился. На худой спине его сквозь гимнастерку можно было пересчитать все позвонки.

— Вы на службу? — спросила Тамара, снимая наполненное ведро.

— Да, на службу, но предварительно забегу в «ресторан» товарища Желудева.

— Хорошо готовит?

— Замечательно: пенится и шипит, на зубах скрипит… А в общем, есть можно.

— Все шутите… Хотите у нас столоваться? Мне все равно готовить — что на двоих, что на троих.

— Что вы, Тамара Павловна! Спасибо, но вы мне не угодите: я страшно привередливый человек. Мне только Желудев и может приготовить по вкусу.

Так и отшутился.

И вот теперь, вытянув шею, стоит он перед окном библиотеки. Не решаясь сказать что-то очень важное, он испытующе смотрит на Тамару:

— А вдруг поможете? Чем черт не шутит!..

— Хотите, поеду в Ригу и привезу оттуда вашу Нину?

— Тамара Павловна!.. — Захарчук оглядывается по сторонам и переходит на шепот, горячий и взволнованный: — Тамара Павловна, сотворите чудо! Не могу от вас скрывать, и сами вы это видите: сохну я по ней, по мерзавке! Сказать стыдно: боевой офицер, а с женой не сладит… Но что делать? Не осуждайте, Тамара Павловна, помогите!

Залпом выпалив всю эту тираду, Захарчук замирает, с тоской и надеждой уставившись на Тамару. Чернявая голова его, как на плахе, лежит на подоконнике — хочешь руби, хочешь милуй. Тамара тоже некоторое время молчит. Ей и жалко Захарчука, и досадно, что он такой недотепа, и боязно, что взяла на себя столь необычную миссию.

— Попробуем, Григорий Семенович, — говорит она, — поеду в Ригу за книгами и заодно… Вы мне адресок ее дайте.

Захарчук поймал руку Тамары и на мгновение поднес ее к губам. Потом круто повернулся и направился к парку — напрямик по песку. На полпуыти он остановился, подумал и пошел не в парк, а на голоса солдат, доносившиеся из-за белого здания электростанции: там оборудовалась городошная площадка.

Проводив Захарчука взглядом, Тамара неторопливо закрыла створки окна.

НЕОБЫЧНАЯ МИССИЯ

Поездка Тамары в Ригу превратилась, по шутливому замечанию Алексея, в историческое событие. Заказы, заказы на покупки!.. Приняв их от соседок, отправилась к солдатам — их просьбы тоже надо выслушать.

Одетая в серый дорожный костюм, Тамара сидела вместе с солдатами в летней курилке, перед врытой в землю бочкой с водой, и в ученическую тетрадь записывала все, без чего нельзя возвращаться из Риги. Лезвия к безопасной бритве — совсем пустяковая вещь, но ведь нет же их в местных магазинах. Обязательно надо закупить на всю роту, причем желательно марки «Нева».

Глядя на загорелые доверчивые лица солдат, Тамара представляла себя пионервожатой, как семь лет назад, а вокруг ребята ее отряда. Чем не пионер солдат Дорожкин, который застенчиво жмется позади, почти на голову возвышаясь над товарищами? Из-за деликатности он даже закурить в присутствии Тамары не решается.

— А вам что привезти, товарищ Дорожкин?

— Мне? — Солдат смущенно опускает глаза. — Не знаю, Тамара Павловна. Штангу бы, однако, настоящую…

Дружный хохот прерывает его слова.

— Привезите ему эту штучку, Тамара Павловна, что вам стоит, — с напускной серьезностью говорит Дзюба. — В ней всего-то каких-нибудь два центнера.

Дорожкин совсем растерялся, но тут его выручил дневальный, прокричавший: «Приступить к занятиям!» Пожелав Тамаре счастливого возвращения, солдаты начали расходиться.

До Солнечного Тамара доехала на открытом газике вместе с Лыковым, которого вызывали в штаб полка.

Бедная Марья Ивановна, провожая их, с ног сбилась: надо еще и еще раз дать Тамаре миллион наказов и советов (ведь совсем девчонка!), надо снарядить в путь-дорогу своего Яшеньку. Она совала ему в чемодан пирожки и бутерброды, носовые платки и подворотнички, разные щеточки и коробочки. Яков Миронович фыркал и сердито топорщил усики:

— На Северный полюс меня отправляешь, что ли? Вот тоже мне горе-забота!..

— Ничего, касатик, ничего, лапушка, — приговаривала Марья Ивановна, продолжая свое дело. — Едешь на день, бери запас на неделю. Милые мои, да как же иначе-то?

Яков Миронович распахнул дверь и через коридор крикнул в квартиру Званцевых:

— Тамара Павловна, торопитесь! Идемте, пока не погибли от внимания.

В то время когда газик выезжал со двора, Захарчук проводил в классе занятия по специальной подготовке. Выписывая на доске формулы и расчеты, он слышал, как машина с надрывом шла по песку, как рядовой Марченко переключил скорость и газанул, выбравшись на твердую дорогу. Сотворит чудо Тамара Павловна или не сотворит?

Продолжая говорить о токах высокой частоты, Захарчук как бы невзначай, чтобы ни о чем не догадались солдаты, выглянул в окно. Машина удалялась, подпрыгивая на выпирающих из земли корнях сосен. Майор Лыков сидел рядом с водителем. Тамара — позади них. Словно почувствовав на себе пристальный взгляд лейтенанта, она оглянулась. И невольно подумалось Захарчуку: «Без всякого чуда приедет Нинок!»

На перроне перед отходом поезда Лыков предупредил Тамару:

— Так вы смотрите мне, агитаторша… Как бы та свиристелка сама не сагитировала вас. Тогда пропащее дело: последние женщины от нас разбегутся. Останемся мы на правах запорожцев…

— Не беспокойтесь, Яков Миронович, — сказала Тамара.

— Смотрите!

Поезд приходил в Ригу утром, в десять с минутами. Тамара стояла у окна вагона, и перед нею, за мелькающим каркасом железнодорожного моста, расстилалась спокойная гладь Даугавы. Маленький речной буксир с непомерно широкой трубой деловито толкал перед собой длинную баржу, груженную камнем. Навстречу ему шел речной трамвай — красивый и светлый. От буксира и от трамвая по зеркальной поверхности реки до самых берегов расходились широкие, плавные волны.

Во время своего первого посещения Риги Тамара провела в ней всего один день. Привокзальная площадь, бульвар Райниса, улица и парк имени Кирова, улица Ленина — все это мелькнуло перед ней, словно кадры кинофильма. Хороша столица Советской Латвии! «А в каком городе нам с Алешей придется жить?» — размышляла она, с завистью глядя на рижан.

В городе! У вас, уважаемая Тамара Павловна, обывательские замашки. А не хотите ли в Малые Сосенки?

Поезд замедлил ход. Мимо проплыли застекленные павильоны центрального рынка, похожие на ангары, мелькнул мостик через канал, открылась людная привокзальная площадь.

Принимай, Рига, гостя из провинции!

Против ожидания Тамара очень быстро и легко нашла дом на Школьной улице, в котором жила жена лейтенанта Захарчука. По лестнице вместе с ней поднималась невысокая блондинка лет тридцати с коричневой сумкой. Из сумки торчали длинные перья лука, пучки редиски. Между зеленью виднелось мясо, завернутое в промокшую, расползшуюся газету.

Женщина обратила внимание на незнакомку, которая присматривалась к номерам квартир.

— Вам какой номер нужен, гражданочка?

— Седьмой.

— Седьмой? — переспросила женщина. — А кого в седьмом?

— Нину Васильевну Захарчук.

— Видите, как хорошо, что мы встретились: я сестра ее, Серафима Васильевна. Вы, случаем, не оттуда, где Гриша служит?

— Да, оттуда.

— Вот здесь мы и живем… Заходите, пожалуйста. Жаль, что самой Нинки нету. Ну ничего, явится, не пропадет. Все бегает, никак не набегается…

В тоне, каким Серафима Васильевна говорила о сестре, явно сквозили и насмешливое снисхождение и легкое раздражение. Так обычно отзываются о ребятишках-проказниках, которых и надо бы наказать, да жалко.

— Она где же сейчас, ваша Нина? — осторожно спросила Тамара. — На работе, наверное?

— На какой там работе! Днем на стадионе да на водной станции пропадает, а вечером в театрах. Зря Гриша деньги присылает ей, честное слово, зря. Небось без денег скорей бы успокоилась. Избаловали мы ее, ох как избаловали!

Серафима Васильевна включила электрический чайник, приготовила салат и яичницу-глазунью, чтобы накормить гостью. Работа, спорившаяся в ее руках, не мешала ей рассказывать о своей семье, о Нине.

Нина была самой младшей из пяти сестер. Отец и мать, когда были живы, ни в чем не отказывали ей. Наряжали, как куклу, баловали. После их смерти двенадцатилетняя Нинок осталась на попечении старшей сестры, Симы, которая к тому времени была замужем. Нинок до самого замужества продолжала пользоваться правами ребенка. Освобожденная от всех домашних работ, она училась кое-как. Хорошо умела она лишь наряжаться.

— Если бы ее не баловали, — с сожалением говорила Серафима Васильевна, — из нее могло бы что-нибудь дельное получиться. Легкомысленная она — вот беда.

В квартире сестры Нине была отведена отдельная комната. За порядком в ней Нина, как видно, не очень следила: постель небрежно прикрыта белым пикейным одеялом, там и сям валяются вещи, которым не положено валяться на виду: капроновые чулки со спустившейся петелькой, носовой платок, резинки…

Остановившись у гостеприимной Серафимы Васильевны, Тамара не стала терять времени на ожидание Нины, у нее ведь столько дел… Прежде всего она притащила новый чемодан, набитый чем-то очень тяжелым.

— Кирпичи тут у вас, что ли? — шутя спросила Серафима Васильевна.

— Книги! — гордо ответила Тамара.

Потом ходила по другим магазинам, заглядывала в заветную тетрадку и ставила «птички» в бесчисленном перечне заказов.

Нина возвратилась домой поздно вечером, когда Серафима Васильевна и муж ее Иван Петрович, чаевничая, беседовали с Тамарой о том, как остепенить ветрогонку, как приучить ее к семейной жизни. Тамара с интересом взглянула на нее. Вот она какая, Нинок! Маленький вздернутый носик, капризные губки, небесной голубизны глаза, длинные крашеные ресницы — все это в сочетании с ярким одеянием напоминало куклу.

С гостьей Нина поздоровалась довольно развязно. Догадавшись, зачем Тамара пожаловала, первой начала разговор:

— Как там поживает мой Захарчук?

— Ничего, живет и здравствует.

— Небось за мной прислал? Пусть не надеется, не поеду я в ту дыру! Что мне там делать в ваших несчастных Сосенках? Умереть можно!..

Иван Петрович, молча сидевший за столом, медленно поднял голову и тяжелым взглядом остановился на Нине.

— Другие живут, не умирают. Что ты за принцесса?

— Замуж вышла, а с мужем не живет, возле сестры отирается, — вставила Серафима Васильевна. — Людей стыдно…

— Стесняю вас, да? — взвизгнула Нинок. — Стесняю? Завтра же к Ленке Моховой перееду, чтобы не называли меня приживалкой! И это сестра родная? Господи, да что же это за жизнь проклятая — голову негде приклонить!

Она с разбегу, словно в Даугаву, нырнула головой в подушку и зарыдала. Однако рыдания ее продолжались не более минуты. Неожиданно она притихла, потом с примятой подушки сквозь светлые кудряшки глянули мокрые, но озорно блестевшие глаза.

— Он что же, мой-то, один в квартире живет?

— Один, — коротко ответила Тамара.

Ее начинало раздражать и поведение Нины, и ее пухленькое смазливое личико, выражение которого менялось поминутно — то настороженно-лукавое, то грустное, то беззаботно-веселое, то плаксивое. Вскочив с постели, она вдруг запела, как ни в чем не бывало:

— Ой не ходи, Грицю…

Мелкими шажками подбежала к Тамаре, обвила тонкими, цепкими руками ее шею и зашептала на ухо:

— Не сердитесь на меня, я сумасшедшая!.. Поручила бы вам и Григория за меня расцеловать, да боюсь: вы такая красивая…

— Сами расцелуете. Вот поедете со мной и расцелуете.

— Нет, я туда не поеду. — Нина снова надула губки. — Пусть переводится в Ригу или по крайней мере в Солнечное — тогда будем жить вместе.

Набравшись терпения, Тамара разъясняла ей, словно ребенку:

— Вы же знаете, что ваш Григорий находится на военной службе. Понимаете: на во-ен-ной служ-бе! Куда его назначили, там он и должен служить. А вы даже проведать его не хотите…

— Проведать? — задумалась Нина. — Проведать-то не мешало бы. Вы думаете, я не живой человек? Сима, уезжаю! Только не насовсем, комнату мою не трогать! Поживу в Малых Сосенках — и обратно.

На второй день закупки у Тамары пошли значительно быстрее, потому что активное участие в них приняла Нина. К удивлению Тамары, она оказалась толковым и требовательным товароведом. Только очень уж подолгу толкалась у прилавков, заставляя продавцов выкладывать перед ней одно, другое, третье.

От душной тесноты магазинов и городского шума, от капризов и причуд спутницы у Тамары разболелась голова. И такими желанными представились ей теперь Малые Сосенки, где ждут не дождутся ее возвращения.

Перед самым отъездом из Риги, когда чемоданы с покупками Тамары и с личными вещами Нины стояли на полу, в квартиру ворвалась какая-то остроносая девица. Всплеснула руками и с порога запищала, ужасаясь:

— Нинка, ты куда же это? Неужели к своему? Уговорили все-таки? Тряпка ты после этого — вот ты кто! Я бы ни в жизнь не поехала. Присохнешь там!

Заколебавшаяся Нина стала уверять, что никто ее не уговаривал, что едет она всего на несколько деньков.

— Странно ты рассуждаешь, Ленка!.. Имею я право повидаться с мужем или не имею?

Но девица и слушать не хотела. Взмахивала рукой и выкрикивала истерически, словно кликуша:

— Присохнешь, присохнешь! Дура, дура! Присохнешь и засохнешь!

Совсем растерялась Нина. Может, и на самом деле не стоит ехать? Если уважаемый товарищ Захарчук хочет повидаться с женой, пусть сам приезжает в Ригу. Тут и обновки купил бы жене…

Конфликт разрешился самым неожиданным образом. Иван Петрович, молча наблюдавший всю эту сцену, подошел к Ленке и вежливенько повернул ее за плечи к двери.

— Чтобы ноги твоей тут не было!

По этому случаю Нина еще раз закатила истерику.

У Тамары стучало в висках: скорее бы, скорее отсюда! Только в вагоне, когда поезд тронулся, она почувствовала, что с плеч ее свалилась стопудовая тяжесть. «Домой, домой!» — выстукивали колеса вагона. «Домо-о-ой!» — прокричал паровоз.

В Солнечном, оставив Нину с вещами на вокзале, Тамара отправилась в штаб полка. Она хотела позвонить в роту, чтобы встречали у автобусной остановки. Возле здания штаба, у знакомой зеленой ограды, стояла новенькая машина с большим крытым кузовом, выкрашенная в защитный цвет. Как видно, это была боевая машина, скорее всего, радиостанция. Из нее навстречу Тамаре выпрыгнул солдат.

— Здравствуйте, Тамара Павловна!

— Клюшкин! — словно родному брату, обрадовалась Тамара. — Что вы здесь делаете?

— На сборах радистов был.

— Извините, я совсем забыла… Ну и как, повысили свою квалификацию?

— На второй класс сдал, — солидным баском ответил Клюшкин.

Он изо всех сил старался казаться серьезным, но это ему плохо удавалось. Радость так и плескалась из его сияющих глаз. Шутка ли: радист второго класса!

— Ну поздравляю, поздравляю. А в роту когда?

— Сегодня, вместе с лейтенантом Захарчуком.

— Разве он здесь?

— Здесь. Приезжал получать вот это, — Клюшкин кивнул на машину, умолчав, что означает «вот это».

В дверях штаба показался лейтенант Захарчук. Торопливо запихивая в карман гимнастерки какие-то бумажки, он шел к Тамаре, не отрывая от нее тревожного, вопрошающего взгляда. Руку стиснул ей молча, боясь задать вопрос, который казался ему роковым.

— Привезла, не волнуйтесь, — успокоила его Тамара.

— Верно?!

— Верно. Сидит на вокзале возле вещей.

— Тамара Павловна! Славная вы кудесница!.. И как вы подоспели вовремя. Вместе поедем! Магомеджанов, заводите машину!

При встрече с женой Захарчук даже растерялся, не зная, как себя вести в присутствии солдат. Неловко обнял Нину, чмокнул в затылок.

Зато Нина не сдерживала своих чувств: так и повисла у Григория на шее, болтая от восторга ногами. А между поцелуями выкрикивала на все Солнечное:

— Гринька! Соскучилась я. Вот ведь сердце женское… Не хотела ехать, а приехала… Это вот она, сагитировала! Миленький ты мой!.. Какой же ты колючий!

Уложили вещи в машину, уселись сами, усадив Тамару в кабину водителя. Поехали.

Когда с шоссе свернули к Малым Сосенкам, Тамаре как-то не верилось, что прожила она здесь всего пол-лета. Казалось, что с детства знает она эти места, с детства живет здесь.

Между соснами показалась знакомая антенна радиолокатора, замелькали светлые пятна шиферных кровель. А вот и потемневшая за лето решетчатая ограда. По лестнице от боевых машин спускаются два солдата. Не Толя с Колей? У водоразборной колонки стоит женщина в белой кофточке с короткими рукавами. Конечно Марья Ивановна.

— Здравствуйте, Малые Сосенки!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«ОГРЕХИ» АЛЕКСЕЯ ЗВАНЦЕВА

В семье Званцевых любили труд. Кузьма Парамонович, который чуть ли не со дня организации колхоза руководил первой полеводческой бригадой, считал лень самым большим пороком человека. Честный труд на колхозном поле приносил бригадиру почет и уважение. В праздничные дни, когда Кузьма Парамонович надевал бостоновый костюм, он при своем высоком росте и дородности выглядел очень представительным. На груди бригадира рядом с боевыми орденами и медалями, полученными за мужество и отвагу в сражениях с врагом, красовался орден Трудового Красного Знамени и золотая медаль участника первой Всесоюзной сельскохозяйственной выставки.

Два брата и сестра Алексея тоже были в колхозе не последними людьми. Иван, окончивший курсы зоотехников, ведал овцеводческой фермой; Людмила — звеньевая огородной бригады — на весь район прославилась выращиванием тугой белокочанной капусты и крупных, налитых помидоров. А комбайнера Андрея Званцева знали далеко за пределами края. На фронте знатный комбайнер стал танкистом, возвратился домой — тоже вся грудь в орденах.

Кузьма Парамонович отвоевался в 1943 году. Из госпиталя приехал домой весною без правой ступни. Прихрамывая, пришел в правление: «Ставь, председатель, на боевой пост!» Кузьму Парамоновича снова поставили бригадиром, но дали недельку на домашние дела.

— Возьми-ка, служивый, коня, — сказал председатель колхоза, — да вспаши свой приусадебный участок, чтобы потом не отрываться. Сам справишься?

— Справлюсь.

Ходить на протезе за плугом оказалось не так-то легко. Сытый конь, помахивая гривой, шел спорым шагом, вконец измотав Кузьму Парамоновича. Алеша, который, солидно перекинув через плечо вожжи, управлял лошадью, попросил:

— Бать, дай-ка я один попробую. А ты отдохни.

— Огрехов, поди, наделаешь! Видишь, плужок однолемешный, неустойчивый…

— Не наделаю!

Конечно, на колхозном поле отец не доверил бы ему такое ответственное дело. Но на своем приусадебном — пусть поучится.

Пахота показалась Алеше совсем нетрудным делом. Придерживай ручки плуга да смотри, как отвал лемеха перевертывает черный маслянистый пласт.

Неожиданно плуг дернуло и повело в сторону. Отбеленный лемех выскочил на поверхность и, словно на цыпочках, едва царапая землю, пошел далеко от борозды. Едва удалось с большим трудом направить плуг, как его снова резко рвануло из борозды. А лошадь, почуяв облегчение, прибавила шагу.

До конца загона плуг тащился на боку. Но вот Алеша начал поворачивать лошадь. Он тянул к себе одну вожжу, а другая, о которой он забыл, запуталась у лошади в ногах…

После долгих трудов вспотевшему Алеше удалось распутать вожжи и поставить плуг на борозду. Ручки плуга он держал теперь твердо, но тут случилась еще напасть: гнедая соблазнилась зеленым лопушком, потянулась за ним. Плуг снова выскочил из борозды.

— Тпру! — остановил лошадь измученный Алеша.

С папироской во рту Кузьма Парамонович не спеша ковылял к сыну. Он хитровато щурился, и добрые морщинки бороздили его крупное лицо.

— Наделал все-таки огрехов?

— Не знаю, батя, как это получилось, — начал было оправдываться Алеша, — сначала все было хорошо, и вдруг…

Отец перебил:

— Обожди, не тараторь. Не знает он, как получилось… Ишь ты: бросил вожжи и плуг одним мизинчиком придерживает!.. Еще бы руки за спину заложить.

Каблуком сапога отец вдавил в землю окурок и, подумав, добавил:

— Запомни, Алеха: хочешь работать без огрехов, вожжей не отпускай и плуг держи крепче. Оно и в любом деле так.

…Часто потом вспоминал Алексей этот добрый совет отца. Вспоминал и в то время, когда учился в десятилетке, и в военном училище, и будучи уже офицером. Было и досадно и обидно на самого себя, когда «огрехи» все-таки получались.

Как-то во время вечерней поверки, когда старшина Пахоменко зычно скомандовал: «Рота, равняйсь!» — Алексей заметил человека, который, покачиваясь, шел из-за казармы. Как видно, он перелез через забор. Званцев двинулся ему наперерез и узнал Крупеню. На нем не было фуражки, всклокоченные пряди кудрей падали на лоб.

— Товарищ Крупеня!

— А, товарищ старший лейтенант!.. — пробормотал тот, не останавливаясь.

— Стойте!

— Извините, спешу… Майор Лыков приказал сегодня на поверке присутствовать.

— Стойте, говорю вам!

Крупеня остановился, поднял руку, чтобы козырнуть. Не обнаружив на голове фуражки, начал неловко оглядываться по сторонам.

— Немедленно отправляйтесь на квартиру, — приказал Званцев. — Разговаривать будем завтра, когда проспитесь.

— Слушаюсь! Эх, товарищ старший лейтенант, один раз живем!..

«Один раз живем». Как не вязались эти слова с теми клятвенными обещаниями, которые давал Крупеня на недавнем партийном собрании!

Собрание немногочисленной партийной организации происходило в кабинете командира роты. За столом майора Лыкова сидел президиум: лейтенант Гарусов, с серьезностью, которая так не шла к его мальчишескому лицу, и старшина Пахоменко. Коммунисты разместились у стола тесным полукругом. Только лейтенант Крупеня пристроился в сторонке.

— Товарищи, — начал Гарусов и болезненно сморщился. — Мы собрались, чтобы обсудить персональное дело кандидата в члены КПСС Анатолия Крупени. Чего тут много разъяснять? Существо дела все вы знаете… Своим поведением Крупеня позорит звание коммуниста, звание советского офицера. Я лично считаю…

Тут секретарь партийной организации не выдержал официального тона. Всей пятерней скребнул по стриженой, как у солдата, голове, отодвинул блокнот с тезисами своей «обвинительной речи». Обращаясь прямо к Крупене, заговорил так, будто они с ним были вдвоем в комнате:

— Послушай, Анатолий… Как же это так! Мы ведь с тобой товарищи по службе… Не опускай голову, смотри мне в глаза! Почему… Ну почему ты идешь по кривой дорожке? Ведь ты же становишься чужим среди нас! Это страшно, Анатолий! Неужели ты этого не понимаешь? Что для тебя рота — семья, дом родной? Где там! Нахлебник ты — вот кто! Ну, скажи мне честно, по-партийному: не стыдно? Невеста шлет тебе такие хорошие письма, а ты? С какой-то пьяной потаскушкой… Военные свои знания не хочешь повышать. И вообще… Какой ты к черту офицер! Попомни мое слово, Анатолий, останешься ты у жизни за бортом. Если, конечно, за ум не возьмешься. Мы тебе старались и стараемся помочь. Не принимаешь помощи — пеняй на себя.

Потом выступали Захарчук, Пахоменко, Фомин. И все речи сводились к одному: нельзя больше мириться с поведением Крупени. Единодушно предлагали наложить на Крупеню строгое партийное взыскание.

Лыков слушал коммунистов и думал: опять в роте крупная неприятность, о которой весь округ узнает. Опять начнут на него, майора Лыкова, всех собак вешать! Хорошо бы Крупеню, этого черта кудрявого, взгреть покрепче, но по-семейному, чтобы шито-крыто. Нет, протокол надо писать, в политотдел надо его посылать… Вот тоже мне формализм-писанина!.. Но если уж такой порядок, действовать надо решительно. Взялся рубить дерево — руби до конца. Пусть никто не думает, что в роте майора Лыкова потакают забулдыгам, мирятся с недостатками!

— Вопрос, товарищи, ясен, — играя желваками на впалых щеках и пристукивая о стол костяшками пальцев, начал он, — хватит нянчиться с разгильдяем! Тоже мне коммунист… Считаю, что кандидатскую карточку у Крупени надо отобрать. Каково мнение товарища Званцева?

Алексей поднялся, громыхнув стулом, бросил взгляд на Крупеню. Красивое, словно выточенное из слоновой кости, лицо лейтенанта было бледно, глаза не мигая уставились на замполита: не заступится ли?

— Что мне остается сказать? — задумался Алексей. — Крупеню мы все знаем. И не теряем надежды, что он одумается, остепенится. Надеемся, Крупеня. Понимаете — надеемся! Неужели вы совсем пропащий человек? Да ни за что не поверю я этому! Товарищи, ведь судьба человека решается… Давайте вместе подумаем. Я не могу согласиться с предложением товарища Лыкова об исключении Крупени из партии. Не соглашусь, пока не услышу, как же сам Крупеня оценивает свое поведение. Скажи, Анатолий, как собираешься дальше-то жить?

Крупеня поднялся — какой-то прибитый, жалкий. И очень искренне — так, по крайней мере, показалось всем — попросил:

— Простите, товарищи, виноват… Не исключайте из партии. Я обещаю… Искуплю свою вину…

Ему объявили выговор.

На второй день Крупеня сам пришел к замполиту. Просил совета, как восстановить в роте свой пошатнувшийся авторитет, клятвенно обещал прекратить «баловство».

И вот спустя всего полмесяца после партийного собрания Крупеня нарушил свое слово. Алексей не то чтобы растерялся, а был в недоумении. Как же так: клялся человек, обещал, начал как будто по-настоящему исправляться — и вот на тебе! Может быть, прав был майор Лыков, настаивая на исключении Крупени из партии?

После вечерней поверки Званцев доложил майору о случившемся.

— Вот и фуражка его, — сказал он, — у забора валялась.

Командир роты усмехнулся недоброй усмешкой:

— Ты вот что, замполит, пройдись-ка по его следам до поселка и подальше — туда… до самого Долгово. Может, он еще что потерял: носовой платок, портсигар, пустую четвертинку… Собери.

Алексей не ответил, будто не понял злой иронии командира роты. Лыков тоже не заговаривал больше. Так и шли молча к своему домику. Молча поднялись на крыльцо. Взявшись за ручку двери, майор с укором сказал:

— Вот он, результат нашей мягкотелости. Пьяненького солдата привели под белы рученьки, следом офицер налакался… Безобразие! Ты и теперь против исключения Крупени?

— Придется исключать…

И снова злость и страшная досада охватили Алексея. Что-то непонятное творится, черт побери! Из кожи лезешь вон, а промахи и недосмотры так и выпирают наружу…

От преподавателей и старших товарищей Алексей не раз слышал, что воспитывать подчиненных надо и словом и делом. Разве он не следует этому доброму совету? Разве сам он не служит примером на работе и в быту? Разве мало он беседует с людьми? И по душам вроде беседует. Вот и попробуй тут разберись. Может, он, политработник, все-таки не так ведет себя? Может, не те слова говорит?

На практике, в столкновении с жизненными явлениями, Алексей убеждался, какое это трудное дело — «пахать без огрехов».

СКОРЛУПКА В СЕРДЦЕ

Доброе, сердечное слово — какую великую силу оно имеет, если вовремя сказано человеку! Трудно порой найти это слово, но еще труднее не опоздать с ним, увидеть, понять, что человеку нужно оно, как пища, как воздух.

На рядового Степана Анисимова, по должности планшетиста, командир роты возложил обязанности почтальона. Солдату нравилось это беспокойное дело, и он выполнял его, что называется, с огоньком. Едва закончится «мертвый час» и солдаты только начинают подниматься, он уже бежит с брезентовой сумкой в почтовое отделение.

Почту он разбирал обычно в ротной библиотеке, в первой ее половине, отделенной от книгохранилища барьером. Здесь стояло несколько столиков, один из которых — в самом углу — всецело принадлежал почтальону.

К 18.30 Тамара поджидала Анисимова. Наиболее нетерпеливые «адресаты» к этому времени тоже подтягивались поближе к библиотеке.

Редко опаздывал аккуратный почтальон. Всегда в одно и то же время распахивалась дверь и на пороге появлялась его долговязая фигура.

Сняв с плеча сумку, Анисимов первым долгом разглаживал ладонью погоны, помятые лямкой, затем поправлял ремень и одергивал гимнастерку. Только после этого смущенно, словно извиняясь, что его тут заждались, негромко произносил:

— Вот и мы, Тамара Павловна!

Характер у Степана Анисимова был ровный, уравновешенный. Никогда не скажет он грубого слова товарищам, которые со всех сторон теребят его, спрашивая, нет ли письмеца. Почти безбровый, с крупными зубами и тяжеловатым подбородком, он был и немножко смешон и симпатичен. Товарищи часто подшучивали над ним, пользуясь его простоватостью.

Отличником рядовой Анисимов никогда не был, но и в отстающих не ходил. Нес службу и овладевал военным делом он старательно, однако без особых успехов. «Анисимов у нас крепкий середняк», — заметил однажды солдат Шмелев, и эта кличка — «крепкий середняк» — прилипла к Степану.

Никто не мог точно сказать, когда упал духом Анисимов. Если бы он раньше был весельчаком, как, например, Лесных, сразу обратили бы внимание: «Эге, Анисимов что-то приуныл». Если бы он раньше учился отлично, тоже заметили б отставание. Но поскольку Анисимов был «середняк», казалось, что тянет он по-прежнему.

А дела у Степана шли все хуже. Вместо четверок он все чаще стал получать на занятиях тройки, а затем замелькали и двойки. Рейсы до почтового отделения и обратно совершал он аккуратно, но без видимого удовольствия. Возвратившись в роту и сбросив с плеча сумку, он забывал привести в порядок свое обмундирование, забывал сказать свое обычное «вот и мы».

На вопросы командиров и товарищей о том, что с ним случилось, Анисимов односложно, с полнейшим безразличием отвечал:

— Ничего, просто так…

Званцев тоже попытался вызвать его на откровенный разговор, однако из этого ничего не получилось. Солдат глядел в пространство и механически повторял:

— Ничего, просто так…

Причина угнетенного состояния Анисимова раскрылась совершенно случайно.

Как-то младший сержант Лесных взял в библиотеке «Кочубея» Первенцева. Перелистывая книгу, он обнаружил фотокарточку, заложенную между страницами. На снимке была изображена курносая девица, которая явно позировала. На обороте карточки было написано:

«Дорогому Степе Анисимову от любящей Зины Р. на долгую и добрую память».

Младший сержант еще раз взглянул на снимок и весело крикнул:

— Анисимов, ты ничего не терял?

— Нечего мне терять, — неохотно отозвался солдат.

— А вот эту симпатичную особу?

— Дайте сюда, товарищ младший сержант!

Солдат потянулся за фотокарточкой, но Лесных отступил на шаг и поднял ее над головой. Под смех солдат он пропел:

— Полюбил я девушку курносую, но напрасно, видно, полюбил!..

— Не надо, товарищ младший сержант, — с трудом проговорил Анисимов. Он был бледен, нижняя челюсть его страдальчески отвисла.

— Извини, не знал, что шутка для тебя будет неприятна.

Младший сержант отдал солдату фотокарточку. Тот, не взглянув на нее, порвал на мелкие кусочки, подержал на ладони, словно взвешивая белое крошево, и выбросил в урну.

— Зачем ты это сделал? — спросил Лесных.

— Надо.

— Но ведь это твоя невеста?

— Была.

— А теперь?

— Теперь? — переспросил Анисимов, словно не понимая, чего от него хотят. — Теперь она замуж вышла.

Об инциденте с фотокарточкой младший сержант рассказал заместителю командира по политчасти. Так вот оно в чем дело! Ну что ж, товарищ политработник, оказывай помощь приунывшему солдату — твоя обязанность.

Вскоре представился удобный случай для беседы. Анисимов вовремя не получил почты, которая задержалась, и пошел за ней вторично. Когда он возвратился, рота поужинала, а на него оставили «расход».

В пустой столовой солдат неторопливо съел порцию картофельного пюре с самым жирным куском соленого сазана (повар Желудев уважал почтальона), выпил кружку крепкого чая. И тут, словно невзначай, в столовую заглянул Званцев.

— «Огонек» есть сегодня, Анисимов?

— Есть, товарищ старший лейтенант.

— А «Советский воин»?

— Тоже есть.

— Хорошо… Да вы сидите, сидите.

— Слушаюсь…

Видя, что заместитель командира по политчасти садится рядом с ним, Анисимов вздохнул и пристроился бочком на самом кончике скамейки. Он сидел неестественно прямо, словно аршин проглотил. По его напряженной позе можно было понять, что он приготовился выслушивать замечания и расспросы: почему-де нос повесил, почему отстаешь в учебе? Но замполит неожиданно спросил:

— Гордость у вас есть, Анисимов?

— Гордость? Нечем мне гордиться, товарищ старшин лейтенант…

— Своим человеческим достоинством надо гордиться, Анисимов. Заноситься перед товарищами, конечно, не следует — не в этом дело. Тряпкой не следует быть! А вы распустили нюни… Если хотите знать, она вашего ногтя не стоит, эта самая Зина… Как ее фамилия?

Словно от удара, Анисимов отшатнулся. Затем повернулся к замполиту, положил локти на клеенку.

— Романова… Не надо о ней, товарищ старший лейтенант. Славная она!..

— Что ж в ней славного, если она не сдержала своего слова? Обещала ждать вас, пока вы отслужите?

— Обещала…

— Ну вот! Человека, который обманывает, нельзя ни любить, ни уважать. А убиваться о нем тем более не следует. Подумайте: как вы стали бы жить с такой легкомысленной? Для вас это была бы не жизнь, а мучение.

— Что легкомысленная она — это верно. Бывало, один вечер проводишь ее, а на второй, глядишь, пошла с другим. Что ты будешь делать?..

— Ну вот!.. Какая ж она подруга жизни вам была бы?

— Это правда, только люблю я ее, вот оно какое дело… Из-за этого все идет у меня кувырком. Товарищ старший лейтенант, войдите в мое положение!..

Они сидели один напротив другого за узким обеденным столом. Солдат всем телом подался к офицеру: очень уж хотелось ему, чтобы замполит вошел в его «положение». Обдумывая, как же помочь Анисимову в его несчастье, Алексей сказал:

— Войти-то я вхожу, а вот как выйти нам из этого положения — вопрос… — И вдруг спросил: — Хотите знать, как я поступил бы на вашем месте?

— Хочу.

— Так вот слушайте…

Не то в шутку, не то всерьез старший лейтенант начал фантазировать, как он, став отличником, приехал бы в родной колхоз — вся грудь в знаках солдатской доблести. Все увидели б, какой он статный, умный да обходительный. В колхозном клубе рассказал бы землякам что-нибудь интересное. Например, о том, как действуют радиолокаторы. Послушала б его Зина Романова и ноготки начала бы грызть: «Эх, просчиталась!» А он даже не взглянул бы на нее. Разве мало на свете хороших девушек, способных полюбить такого парня крепко, на всю жизнь?

Впервые за всю беседу улыбнулся Анисимов:

— Здорово расписали вы, товарищ старший лейтенант! Только сделать это трудно…

— Что именно?

— Ну, стать таким… боевым, что ли, видным. В общем, отличником.

— Никто не говорит, что легко. А вы что же, испугаетесь, если трудно? Помните, я рассказывал о героях нашего полка? Тем, пожалуй, потруднее приходилось.

— Это верно, потруднее… Эх, товарищ старший лейтенант!.. Неужели я не такой же человек?

— Такой же, конечно! И если захотите… Попросить кого-нибудь из отличников помочь вам или сами подтянетесь?

— Сам подтянусь.

— Стесняетесь товарищеской помощи?

— Есть малость. Если бы причина была уважительная, а то отстал по глупости.

— Ладно, не будем говорить о причинах. Если будет трудно, приходите прямо ко мне. Я никому не скажу, что помогаю вам, — улыбнулся Званцев.

— Слушаюсь!

Это «слушаюсь» совсем было не похоже на то, которое солдат произнес в начале разговора, когда замполит предложил сесть.

Обязанности почтальона Степан исполнял по-прежнему ревностно. Войдя со своей брезентовой сумкой в библиотеку, он, как и раньше, тщательно приводил себя в порядок, а затем провозглашал:

— А вот и мы, Тамара Павловна!

Все, кто знал о неудачной любви Степана, считали, что он давно выкинул из головы ветреную Зину Р. И только замполиту он признался, что это не совсем так. Усмехнулся невесело и сказал:

— От этой хворобы, товарищ старший лейтенант, сразу-то не отделаешься. Вот оно какое дело. Стоит перед глазами Зина — и точка. Безвольный такой я, что ли?

КОГО ПРИГЛАСИТЬ НА ВАЛЬС

После чистки личного оружия в роте по установленному распорядку дня наступали «часы массовой работы». В один из таких часов командир роты зашел в комнату, громко именуемую кабинетом заместителя по политчасти. Настроение у майора было хорошее. Еще бы: только что звонил из штаба подполковник Рощупкин и сказал, что операторы у майора Лыкова молодцы. За сегодняшнюю их работу сам начальник противовоздушной обороны просил передать благодарность всей смене.

Очень довольный, Яков Миронович рассказал о своем разговоре с подполковником Рощупкиным. Потом заглянул в бумаги, разложенные на столе замполита.

— Ты чем занимаешься, Кузьмич?

— Готовлюсь к семинарскому занятию с руководителями групп.

— Так… Может, перерыв сделаешь, чтобы мозга за мозгу не заскочила? Пойдем посмотрим, чем народ занимается.

По веселому блеску глаз, по шутливому тону Алексей ясно видел, что командир роты сейчас «в хорошей форме». Поэтому охотно поднялся из-за стола:

— Идемте, Яков Миронович.

Прежде всего они направились к городошной площадке, которая, несмотря ни на что, все же была оборудована. Возле нее собрались «болельщики». Всех интересовал новый в роте вид спорта.

На кон вышел рядовой Марченко с двумя битами, окованными железными кольцами. Он успел завоевать звание чемпиона роты по городкам и теперь, явно красуясь, поджидал, когда подойдут командир роты и замполит. Пусть полюбуются метким ударом по «самолету»!

— Посмотрим, сколько городков выбьет наш чемпион! — сказал Алексей, потирая руки.

Подзадоривая игрока, Лыков пошутил:

— Развалит фигуру — и то хорошо…

Реплика командира роты задела самолюбие городошного чемпиона.

— Я-то развалю, товарищ майор? Хотите, для вас всю фигуру вышибу?

— Хочу.

Скорчив «страшную» гримасу, словно подкрадываясь, Марченко изготовился, сделал полшага и полусогнутой рукой метнул биту. Расчет был точен. Бита весом в полтора килограмма со свистом пронеслась, несколько раз перевернувшись в воздухе, и ударила в крайний городок — в «пропеллер». От сильного и меткого удара фигуру словно сдуло с площадки.

— Здорово! Вот это удар! — послышалось вокруг.

А Марченко будто не слышал одобрительных возгласов. Ни на кого не глядя, он в позе Наполеона дожидался, когда поставят очередную фигуру — «письмо». Затем с тем же яростным выражением лица метнул вторую биту. В те секунды, когда она находилась в воздухе, кое-кто попытался предугадать меткость удара:

— Перелет!

— Недолет!

Однако Марченко не промахнулся и вымел из центра квадрата, очерченного красной краской, звонкий березовый городок. «Письмо» распечатано.

Теперь слово было за капитаном второй команды — рядовым Николаем Ветохиным. У того свой стиль игры. Прищурив глаз, он битой, словно из карабина, прицеливался в фигуру, затем неторопливо и глубокомысленно размахивался и кидал биту вытянутой рукой. В меткости он почти не уступал чемпиону.

После Анатолия Ветохина, оказавшегося городошным «противником» брата, на кон под смех и шутливые восклицания товарищей тяжелым шагом вышел рядовой Дорожкин. Огромного роста, он и биты смастерил по себе: два килограмма в каждой.

Силы у Дорожкина было более чем достаточно, а меткости никакой. Первая бита его высекла искру, ударившись о дальний край бетонированной площадки. С визгом отскочив, она рикошетом громко стукнула по забору, до которого у добрых людей никогда не долетала.

— Перекинул, однако, — сказал Дорожкин с сожалением и отступил на два шага назад.

Не приблизил он к победе свою команду и второй битой. Она шлепнулась перед самой площадкой, вздыбив фонтан песка и пыли.

Командир роты притворился рассерженным. Он дергал за козырек фуражки и, хмурясь, спрашивал у Дорожкина:

— Что же это получается, товарищ игрок? Все бьют по городкам, а вы то забор ломаете своей колотушкой, то песок ковыряете! Вот тоже мне бомбардир-наводчик!.. Две недели вам сроку, чтобы научиться играть как следует!

— Слушаюсь, товарищ майор, — смущенно сказал Дорожкин. — А сами вы не попробуете ударить?

— Сам, сам!.. Вот замполит швырнет за меня. Ну-ка, старший лейтенант, отличись!

Алексей «отличился» примерно так же, как и Тихон Дорожкин. Командир роты даже отвернулся, махнув рукой.

— Две недели сроку!..

От городошной площадки они взяли курс к спортивным снарядам. Там Алексей искупил свою вину в глазах командира. С неожиданной для его комплекции легкостью он сделал «склепку» на перекладине, которая под тяжестью его тела скрипела и гнулась, выполнил замысловатое упражнение на параллельных брусьях. Солдаты только переглядывались: вот тебе и великан!

— С сегодняшнего дня, товарищ старший лейтенант, гимнастическая секция на вашей личной ответственности, — распорядился Лыков. — Ясно?

— Ясно, товарищ майор.

— Это всерьез.

— Ну конечно.

— Лады. Давай-ка теперь в клуб заглянем. Кто на гармошке там наигрывает?

— Лесных, наверное.

— Починил он гармошку-то?

— Починил.

В фойе клуба младший сержант Лесных растягивал малиновые мехи старенькой гармони. И было удивительно, как он извлекает такие мелодичные звуки из этого клеенного-переклеенного инструмента.

Гармонист играл все те же «Амурские волны», которые, сколько ни плещут в солдатское сердце, никогда ему не наскучат. Пары танцующих — солдат с солдатом — жались к стенкам, под живописные полотна Гуревича. А в центре круга, как чемпионы-фигуристы посредине катка, выписывали невероятные па ефрейтор Дзюба и Нина Захарчук, которая загостилась-таки в Малых Сосенках.

С последними, замедленными тактами вальса Дзюба картинно раскланялся со своей дамой и с рук на руки передал ее лейтенанту Захарчуку. Распаленный танцем, он подскочил к командиру роты:

— Разрешите вопросик, товарищ майор?

— Если по ходу действия, пожалуйста.

— Так точно, по ходу! — Зубы, глаза, вспотевшее лицо — все блестело у Дзюбы. — Разве это нормально, что солдат с солдатом танцуют?

— Но вы танцевали с дамой?

— Товарищ майор! Одна на всю роту, и то с разрешения лейтенанта.

— Не знаю, чем помочь… Вот когда вы трубопровод сооружали, я помогал советом и делом, а тут затрудняюсь.

— Трубопровод действует как часы. Теперь бы насчет девчат договориться, товарищ майор… — Дзюба на мгновение замялся и вдруг выпалил: — Разрешите молодежи из поселка приходить в наш клуб.

Лыков смахнул с лица усмешку.

— О-о! Многовато вы захотели, ефрейтор. Может, вам и на дежурство в машину приглашать по парочке голосистых? Слышите, старший лейтенант, какие требования: давай девчат в роту, и никаких гвоздей!

— Правильные требования! — ответила за Алексея подоспевшая Нина. — Женское сердце облагораживает военного человека…

Майор недолюбливал вертлявую бабенку, которую солдаты прозвали Нинком. Она постоянно грозилась снова уехать к сестре и устраивала своему смиренному Григорию сцены. Майор хотел ответить: «Много вы притащили благородства в гарнизон!» — но насупился и промолчал.

На этот раз Алексей отшутился. А после, когда они вышли с майором из клуба, сказал задумчиво:

— А знаете, Яков Миронович, здравый смысл в этом есть…

— В чем? — не понял тот.

— В том, чтобы солдаты не бегали черт знает куда по увольнительным и без оных. Пусть танцуют с колхозными девчатами здесь.

— В расположении роты? Ты в своем уме, замполит? Полковник Черноусов живьем съест нас с тобой за это.

— Не обязательно в расположении, можно за забором, вон на той полянке. Вымостить деревянную площадку — и пусть танцуют на здоровье. В субботу, к примеру, и в воскресенье. Можно на столб динамик повесить и из клуба через проигрыватель пластинки крутить…

— Не придумаешь ли еще чего? — насмешливо спросил майор.

Словно не замечая иронии, Алексей продолжал:

— Зимою, да и летом, когда погода плохая, можно и в клуб пустить колхозников. Кино посмотрят — все равно зал у нас наполовину пустой бывает. Как смотрит на все это командир?

— Скользкая затея…

После долгих убеждений Лыков все же разрешил открыть танцплощадку. Оборудовали ее все свободные от дежурств и нарядов. Трудовой энтузиазм достиг невиданного накала: одни копали ямки, другие готовили столбы, третьи гладко выстругивали доски, чтобы лучше скользили по ним девичьи каблучки, четвертые предусмотрительно делали перила.

Обязанности инженера на строительстве исполнял сам заместитель командира. Он увлекся танцплощадкой настолько, что забыл про обед. Тамара вынуждена была прийти за ним на «строительный объект».

Вечером в первую субботу обновляли танцевальную площадку. Колхозных девчат никто не извещал, они сами неведомыми путями узнали о танцах. Первая стайка их робко, от сосенки к сосенке, приближалась к площадке. Это были разведчицы. Когда они забрались на подмостки и начали кружиться в вальсе с военными, другие стали подходить к площадке смелее.

За девчатами, соблюдая дистанцию, солидно шествовали колхозные парни. У одного из них через плечо висела гармонь, захваченная на всякий случай: со своей музыкой надежнее.

Колхозный гармонист сначала стоял нерешительно у подмостков. Кто-то из солдат подал ему руку, и он ловко перескочил через перила, кто-то подставил ему стул. Парень расстегнул гармонь и вместе с младшим сержантом Лесных заиграл вальс «Березка».

Тамара тоже пришла с Алексеем на открытие площадки. Она танцевала впервые после своей свадьбы. В этот пасмурный, но очень теплый вечер все казалось ей удивительно новым, незнакомым, вызывающим смутное чувство чего-то очень важного и радостного. Ее умиляли и молодые колхозницы, которые с утренней зари трудились в поле, а теперь кружатся здесь, в нарядных платьях, и электрические лампочки под самодельными абажурами, и даже светлая кепочка на колхозном гармонисте…

Но как она все-таки отвыкла от танцев! Раньше у нее никогда не кружилась голова, а теперь потанцевала несколько минут, и все поплыло перед глазами. Продолжая танцевать, она снизу вверх смотрела на ласковое лицо мужа. В ее взгляде Алексей видел и большое счастье и еще что-то, понятное ей одной.

— Тома, ты устала?

— Да… Отведи, Алеша, в сторонку.

Тамара прислонилась к перилам, и даже при зеленоватом свете было заметно, как она побледнела.

— Что с тобой, Тома?

— Алеша… — она с усилием стояла прямо и улыбалась. — Алеша, мне кажется, что… Ты меня понимаешь?

Она произнесла это очень тихо и подняла глаза, чтобы убедиться, услышал Алексей или нет. Он услышал и понял. Бережно взял ее под руку. Прошептал, наклонившись:

— Родная моя!.. Домой пойдем?

— Еще минуточку постоим.

Лавируя между танцующими парами, к ним приближался лейтенант Захарчук. Нину у него, конечно, давно отобрали. В невероятно цветастом платье бабочкой порхала она, меняя кавалеров.

Довольный тем, что жена все-таки здесь, рядом с ним, а не в Риге, Захарчук начал восторженно говорить о том, что надо укреплять связь с местным населением. Он говорил о лекциях для колхозников, о воскреснике по уборке урожая, о художественной самодеятельности, которую можно организовать совместно с колхозной молодежью. Обо всем этом Алексей успел подумать и посоветоваться с командиром и лейтенантом Гарусовым. Теперь ему приятно было, что тем же озабочен и Захарчук.

— Все это хорошо, Григорий Семенович, очень хорошо!.. — сказал он, рассеянный и счастливый.

ШЕФ-ПОВАР

В роте сооружали новое овощехранилище. Эту стройку майор Лыков взял под свой личный контроль. Алексей как-то намекнул ему, что за возведением стен хранилища или за цементированием полов в нем мог бы с успехом проследить и старшина Пахоменко — это входит в его функции.

Яков Миронович взъерошился:

— Это тебе не танцевальная площадка, замполит! Построим хорошее хранилище, — значит, картошка и овощи зимой не померзнут и не погниют, солдатское питание не пострадает — вот что это значит! Суворовское изречение знаешь: «Путь к сердцу солдата лежит через его желудок»?

— Знаю…

— Ну вот то-то!

Однажды, немного задержавшись возле овощехранилища, Яков Миронович направился к своей квартире — обедать. С противоположного конца двора, тоже к дому, шли Алексей и Тамара. В том месте, где тропинки сходились, Лыков подождал их.

— Обедать, молодежь? — спросил он.

— Надо маленько закусить, — ответил Алексей.

Тамара, которую майор вежливо пропустил вперед, сказала, не оглядываясь:

— Эгоисты вы, господа офицеры! Готов или не готов обед — вы с этим не считаетесь: подавай, и все. А что, если я не смогла приготовить?

— Слышишь? — обратился Лыков к Алексею, заглядывая ему в лицо. — А ведь я тебя предупреждал: когда жена общественница, муж всегда голодный. У меня в этом отношении порядок. Признаться по-честному, доволен я своей Марьей Ивановной.

— Вы хотите поссорить меня с женой? — сказал Алексей. — Не получится, Яков Миронович. Мы с нею вместе сейчас борщ разогреем, картошку поджарим…

Яков Миронович вдруг остановился и стукнул себя по лбу:

— Послушайте, молодежь! Я совсем запамятовал: ведь у Марьи Ивановны сегодня оладьи. Заворачивайте к нам. Заворачивайте без всяких разговоров! К оладьям есть кетовая икра, сметана — что хотите. Теперь на весь дом пахнет и шипит.

Званцевы сначала отшучивались: на такую ораву Марья Ивановна не напечет оладьев и, поди, сметаны не хватит. Однако Яков Миронович звал настойчиво и усердно. Первым сдался Алексей:

— Ладно, Томка, пойдем! Раз начальство приглашает, неудобно отказываться.

К удивлению Якова Мироновича, дома у него оладьями что-то не пахло и на сковородке ничего не шипело.

Гостей встретила не сама хозяйка, а чумазая и косматая Светланка. Отец присел перед ней на корточки.

— Что же тебя, дочка, мать не умоет и не причешет?

— Нету мамки…

— Как нету? Где же она?

— Ушла занавески вешать. Сказала на минуточку, а мне ждать надоело…

— Куда ушла? Какие занавески?

— К солдатам ушла.

Объяснения Светланки не отличались четкостью, однако существо дела понять было можно. Из полотна, принесенного на простыни, мать еще утром сшила четыре оконные занавески. Затем управилась по дому и ушла «к солдатам» вешать эти самые занавески.

— Полдня вешает! — возмутился Яков Миронович. — И кто ее просил? Вот тоже мне благодетельница! Оладьи она ставила?

Светланка рванулась в сторону кухни.

— Ой, забыла! Они лезут из кастрюли! Я их ладошками держала, а они все равно лезут. Идите посмотрите.

Следом за Светланкой все пошли на кухню. Тесто, действительно, взбунтовалось. Приподняв крышку, оно всей массой выпирало из большой алюминиевой кастрюли, ползло по ее стенкам на табуретку. Тут стало понятно, чем вымазалась Светланка, пытавшаяся ладошками удержать в кастрюле непослушные оладьи.

Смиренно поджав губы, чтобы не рассмеяться, Тамара переглянулась с Алексеем. За стол бы сейчас сесть и сказать гостеприимному хозяину: «Ну что ж, угощай оладьями». Но было не до шуток. Женщина не могла равнодушно смотреть, как гибнет сдобное, пузырившееся тесто. Схватив с полки ложку, она принялась спасать добро.

— Тамара Павловна, голубушка, похозяйничайте тут, — взмолился Яков Миронович. — Пойду свою отыскивать. Пропишу я ей занавески!..

Голодный и злой как волк, он отправился на поиски Марьи Ивановны. Светланка увязалась с ним.

Гости, оставшиеся одни на хозяйской кухне, некоторое время растерянно молчали. И вдруг разом расхохотались. Попали, называется, на блины!

— А знаешь, Алеша, это становится интересным, — сказала Тамара.

— Почему?

— Все-таки приключение… Посмотри, дрова есть в печке?

— Есть! Под дровами щепочки, под щепочками бумажки. Только спичкой чиркнуть.

— Растапливай плиту, будем хозяйничать!

…Жену майор Лыков нашел в солдатской столовой. Марья Ивановна с великим вдохновением инструктировала рядового Желудева, как приготовить солдатам пончики. Повар, высокий, сутуловатый, огрызком карандаша что-то записывал в замусоленный блокнот. На окнах столовой уже топорщились складочками новые занавески, отчего в помещении было по-домашнему уютно. При появлении командира роты повар одернул фартук и опустил руки.

— Товарищ майор, выдача обеда закончена…

— Хорошо, хорошо, — не дал ему отрапортовать майор, — вижу, что у вас тут дело идет своим чередом. Новый шеф-повар появился…

Марья Ивановна рассеянно смотрела на мужа, на дочь. И вдруг, вспомнив, где она и что с ней, схватилась за голову, кинулась вон из столовой.

— Батюшки, оладьи-то мои!..

Запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она прибежала домой, распахнула дверь в кухню. И тут на пороге остановилась, пораженная неожиданной картиной: заместитель командира по политчасти, неуклюже согнувшись над плитой, подкладывал в топку дрова, а какая-то женщина — Марья Ивановна не сразу узнала соседку — большой ложкой клала тесто на шипящую сковородку.

— А мы тут самовольничаем, — сказал Алексей. — Видим, оладьи подошли, а хозяйка исчезла… Что же остается делать?

— Ой, господи, срам-то какой! — Марья Ивановна от стыда закрыла лицо ладонями. — Лапушки мои, касатики хорошие, как же это получилось! Я думала на минутку отлучиться и забылась… Как есть забылась! Опростоволосилась баба! Ничего не могу понять, лапушки: затмение на меня нашло, что ли?

В дверь просунулись большой хрящеватый нос и рыжие шевелящиеся усики. Прежде чем начать отчитывать жену, Яков Миронович с наслаждением втянул ноздрями дразнящий аромат.

— Ты что же, голубушка, в лужу меня сажаешь?.. — начал было он.

Но продолжать ему не пришлось. Марья Ивановна опомнилась от замешательства и снова почувствовала себя в родной домашней стихии, где в любом споре верх всегда оставался за нею. Вместо обороны, она решительно перешла в наступление, благо у нее сегодня были особые основания для активных боевых действий. Подбоченясь, сделала мягкий, не предвещавший ничего доброго шажок навстречу муженьку.

— Кушать захотел, касатик? Оладушков с икоркой?

— Ты что? — Чуя опасность, Яков Миронович на всякий случай отступил назад. — Белены объелась? Обедать человек пришел, гостей пригласил, а тебя унесла нелегкая…

— Обедать!.. О своем обеде ты, вижу, сильно заботишься, а про солдатский обед подумал?

— Напрасно ты, Марья, суешь нос куда не следует. Не твое это дело о солдатском питании заботиться. На то есть командир.

Яков Миронович пытался контратакой остановить натиск жены, но та яростно наседала на него. Потрясая пухлыми кулачками, она зачастила, как пулемет:

— Не мое, говоришь, дело? Нет, мое! Дура была, что раньше не вмешивалась. Милые мои, да разве можно терпеть такие беспорядки? И мясо есть, и разные жиры, и овощи, и что угодно, а солдатам, извините, бурду подают. Трудно этому вашему Желудеву лучок поджарить, подливочку сделать? А солдаты, они, касатики, тоже хотят повкуснее покушать. И главное, из тех же продуктов можно приготовить! Чего уставился на меня? Не узнаешь? Оладьи с икоркой!..

— Ты, мать, спокойно можешь? — вымолвил наконец оглушенный командир роты.

— Могу…

Марья Ивановна перевела дыхание. И тут ее воинственный порыв начал иссякать. Только теперь внимание ее снова привлекло необычное обстоятельство: она, хозяйка, стоит в стороне, бранится, а соседка хлопочет у плиты.

— Тома, лапушка моя хорошая, — виновато рассмеялась она, — давай уж вместе готовить, что ли… Накормим наших начальников. Я ведь нынче — смех и грех! — успела всю роту накормить. Вот как! Солдаты мне благодарность объявили за обед…

К ней вернулось ее обычное добродушное настроение. Здраво оценив обстановку, Яков Миронович осмелился на некоторую вольность: ласково взял ее за косы, уложенные на голове золотистой короной, легонько запрокинул ей голову.

— Ты что же это — солдатского повара подменяла? Кто тебе позволил?

— Пусти, прическу испортишь! Кто позволил? Совесть моя позволила — вот кто! И получилось все как-то невзначай. Приладила занавески и думаю: дай загляну на кухню. Вижу, повар валит в котел все подряд — и капусту, и лук, и морковь. Лавровый лист и тот… Ну-ка скажи, командир роты, когда лавровый лист в борщ закладывают?

— Минут за пять до подачи, наверное.

— Знаешь, а не следишь. Твой Желудев бросил его в котел, когда вода еще не кипела. Не стерпело тут мое сердце. Дай-ка, говорю повару, какую-нибудь спецовочку, покажу, как надо обед готовить.

— Итак, Яков Миронович, поздравляю, — сказал Алексей, — ваша жена становится общественницей.

— Какая там общественница! Показала разок — и хорошо. Больше она, думаю, не пойдет учить Желудев а.

— Нет, пойду, — отозвалась Марья Ивановна тоном человека, глубоко убежденного в правоте своего дела, — нельзя не ходить. Чему учить буду? За столом расскажу. Алексей Кузьмич, Тома, прошу за стол, касатики!

Во время обеда, угощая гостей, Марья Ивановна выложила целый ворох рационализаторских предложений. Живописные картины вкусных солдатских блюд, которые описывала Марья Ивановна, все более возбуждали ее собственное воображение. Яков Миронович и Алексей задумались. Черт возьми, а ведь Марья Ивановна права! Все, что она предлагала, было вполне осуществимо. Но командир роты не хотел признавать правоту жены.

— Америку ты, Марья, открыла, — сказал он и зевнул. — А кто этим заниматься будет, скажи на милость?

— Я, — просто ответила Марья Ивановна.

— Ты?

— Да, я. Ольгу Максимовну тоже втяну в это дело. Ты что, недоволен? Боишься остаться без оладьев? Не бойся, не останешься.

Яков Миронович откинулся на спинку стула.

— Хо, пошла моя Марья в активистки! Не ожидал. Ни с того ни с сего, словно кольнуло…

— И с того, касатик, и с сего. Надоело мне жить от людей в сторонке. Тамара Павловна книжки солдатам меняет, конференцию читателей затеяла. Один солдат подходит к ней, другой, третий — всем-то она, лапушка, словно сестра родная. Нина Захарчукова — ветер в голове — и та новые танцы с солдатами разучивает, песни с ними распевает. Тоже в обществе. А я сижу квочкой в гнезде. Милые мои, да не хочу ж я больше быть квочкой!

Еле заметная улыбка тронула губы Тамары: дошло-таки! Ведь именно она, Тамара, в одной из беззлобных перепалок с Марьей Ивановной и назвала ее квочкой! Та не на шутку тогда рассердилась: «Выдумываешь, лапушка!» Однако, видно, крепко задело ее за живое. Тамара теперь гордилась и радовалась в душе: она, оказывается, тоже умеет агитировать!

Забота о солдатской столовой была не капризом Марьи Ивановны, не кратковременным ее увлечением. Она крепко «приросла» к столовой. Шутливо, но с искренним уважением солдаты называли ее шеф-поваром.

Лыков впервые за всю совместную жизнь убедился, что жена его может быть не только домашней хозяйкой.

— Объявил бы тебе приказом благодарность, Марья, — сказал он однажды, — да неудобно: как-никак — жена…

КАМЕНЬ В РУЧЬЕ

Военное училище связи Леонид Фомин закончил с отличием и был назначен командиром радиовзвода в часть, которая обеспечивала связью штаб округа. Жизнь в столичном городе, на виду большого начальства требовала от офицера не только примерной службы, но и безукоризненной выправки, подтянутости.

На одном из вечеров в Окружном Доме офицеров Фомин познакомился с пухленькой толстушкой, оказавшейся дочерью генерала. К тому времени он был уже командиром роты. Розовощекий, остроумный офицер, умевший легко танцевать и развлекать партнершу, покорил сердце Маргоши. Вскоре лейтенант Фомин стал генеральским зятем.

За широкой папенькиной спиной Маргоша выросла неженкой. Нельзя сказать, чтобы она не любила труд, но просто ей не приходилось по-настоящему трудиться. Зачем убирать комнату? Это сделает домашняя работница тетя Паша. Зачем стараться учить уроки? Если отстанет в учебе, папа пригласит репетитора. Все в жизни легко и просто.

Выйдя замуж, Маргоша стала Маргаритой Ефимовной. Она еще более раздалась в ширину, превратилась в дебелую даму. Обязанности домашней хозяйки Маргарита Ефимовна начала с поисков немолодой, услужливой женщины, похожей на тетю Пашу. Конечно, два человека — не велика семья, можно б и самой управиться с домашними делами, но… это было невозможно. Дело в том, что от картошки, которую надо чистить для супа, чернели и грубели руки, а от мытья полов и стирки слезал с ногтей пунцовый лак. Хороша была бы Маргарита Ефимовна, появившись на людях с корявыми, как у какой-нибудь каменщицы, руками!

Папаша — генерал Подгурский — старательно помогал молодой чете «стать на ноги». Он ежемесячно ссужал дочери солидную сумму. Благодеяния тестя привели к неожиданному результату: молодой офицер решил, что генеральскому зятю не обязательно выполнять служебные обязанности так же добросовестно, как выполняют их другие офицеры, не обязательно учиться.

Это «заблуждение» привело лейтенанта Фомина к беде. На одном из учений его рота не выполнила поставленной перед ней задачи. Почему? Да потому, что командир роты плохо учил подчиненных и сам отстал от требований современного боя. Тут не помог и маститый тесть: Фомин был назначен в отдаленный маленький гарнизон с понижением в должности. Так попал он в радиотехническую роту майора Лыкова.

Маргарите Ефимовне не приглянулись Малые Сосенки. Она осталась жить с родителями. Но генералы тоже смертны. Отец ее скоропостижно умер: закупорился какой-то сердечный сосудик. Вдова-генеральша, похоронив мужа, собралась к старшему сыну в Горький.

— А ты, Маргоша, — сказала она, комкая смоченный слезами платочек, — отправляйся к Леониду. Видно, твоя судьба такая…

Нарыдавшись вволю, Маргарита Ефимовна последовала совету матери.

Назначение в Малые Сосенки лейтенант Фомин и его жена расценили как ужасное стихийное бедствие, свалившееся на них. Отвыкший от постоянной и кропотливой работы, Фомин еще более опустился здесь. С подчиненных он строго не спрашивал и к себе серьезных требований не предъявлял. Бывший щеголь перестал следить даже за своим внешним видом. Тут-то, в Малых Сосенках, Маргарита Ефимовна впервые узнала, что борода у ее Лени светло-золотистая.

Майор Лыков рассчитывал, что «штрафник» ревностно возьмется за службу, чтобы искупить свою вину. Однако все поведение лейтенанта Фомина показывало, что он считает себя виноватым настолько же, насколько, по его мнению, виноват человек, на голову которого упал кусок штукатурки. Формально он выполнял все, что положено выполнять командиру взвода. Но только формально. На замечания, а порой и взыскания майора он лишь загадочно усмехался: ничего, мол, ты, майор, из меня не выколотишь.

— Прислали тюфяка на мою голову! — возмущался Лыков.

Пытался воздействовать на лейтенанта Фомина и секретарь партийной организации. Как-то после занятий, когда солдаты отправились на обед, Гарусов заглянул в опустевший класс. Фомин стоял у окна и даже не оглянулся.

— Скучаете? — спросил Гарусов, входя в класс.

— Тут заскучаешь!..

Фомин кивнул за окно. День был серый и мутный. По двору полз густой туман, в котором смутно вырисовывались голые сучья деревьев, темный угол забора.

— Ну и что же особенного? — сказал Гарусов. — Весна наступает!

— Тут и весной радости мало…

— Напрасно вы так рассуждаете, товарищ Фомин. Везде можно и жить, и служить, и радоваться.

Фомин недовольно выпятил влажные, как у капризного мальчишки, губы.

— Агитировать пришел, товарищ секретарь?

— Такая уж моя обязанность, — признался Гарусов. — Я хочу, чтобы лучше было и для роты и для вас.

— Для меня? Мне лучшего ждать нечего… Дальше Малых Сосенок не погонят, меньше взвода не дадут.

— Бедная ваша философия! А долг коммуниста и офицера для вас что-нибудь значит?

— Что долг? — пожал одним плечом Фомин. — Я выполняю его, как могу.

— А моральное удовлетворение, радость вы испытываете?

— Бросьте вы, лейтенант!.. Служба есть служба. Это ноша, которую надо тащить на плечах. Пойдемте завтра со мной на охоту — вот где и радость, и моральное удовлетворение, и азарт — что хочешь. Пойдете?

Прибытие в роту старшего лейтенанта Званцева не обрадовало Фомина: этому по долгу службы положено читать мораль. Когда Алексей впервые пришел к нему на политзанятия, он внутренне приготовился выслушивать нравоучение. Ну что ж, недостатки рассказа по теме замполит подметил правильно. На то он и политработник. Особой неловкости Фомин не чувствовал.

— Учту ваши замечания, товарищ старший лейтенант.

Задело за живое Фомина то, чему сам Званцев не придал никакого значения. В тот же день вечером к Фомину обратился рядовой Клюшкин — можно ли снять и подправить одну из схем радиостанции.

— Снимайте, — безразлично сказал Фомин. — А что там, собственно, подправлять?

— Ошибка допущена в прохождении тока. Старший лейтенант Званцев подметил.

Командир взвода живо переспросил:

— Старший лейтенант? Когда же он успел подметить?

Крепко запомнился Фомину этот случай. Как же так: сам он на занятиях по специальной подготовке неоднократно пользовался этой схемой и никаких ошибок не замечал, а Званцев только вошел в класс, взглянул на схему и сразу заметил. Вот тебе и политработник!..

Зависть ли к старшему лейтенанту Званцеву, недовольство ли самим собою или иное чувство шевельнулось в душе Фомина — в этом он сам не мог пока разобраться. Но чувство это с каждым днем росло и крепло, не давая покоя. Почему, в самом деле, не может и он быть таким же, как другие офицеры? Нудно и скучно жить на белом свете коптилкой, которая не горит, не светит, а только дымит!

Домой он шел теперь без всякого желания посетовать вместе с Маргошей на свою горькую долю. Его начинали все больше раздражать и застоявшийся кислый запах в неубранной квартире, и жена, которая лениво потягивалась на диване — помятая, непричесанная.

Вспышки его гнева Маргарита Ефимовна понимала по-своему. В изнеможении прикладывала руки ко лбу, расслабленным голосом ныла:

— На мне пришел зло срывать… Опять небось майор придирался? Или этот рябой? Загнали человека в тартарары да еще издеваются… Ничего, Леня, потерпим. Вот я про декабристов читала, их еще дальше ссылали. Что ж делать?..

— Сравнила! — не глядя на жену, буркнул Фомин и вдруг гаркнул во все горло: — Чего лежишь? Хотя бы пыль вытерла, что ли!..

Он провел пальцем по буфету, вытер палец о брюки и, плюнув, вышел из дому.

После одной из таких ссор — дело было в выходной день — вскинул он на плечо ружье и пошел куда глаза глядят — в лес, к озеру с заросшими камышом берегами. Зимою Фомин стрелял здесь зайцев, весной подбивал уток, а среди лета какая охота! Просто бродил без всякой цели.

На тропинке, тянувшейся берегом реки, показалась цепочка спортсменов в синих трусах и красных майках. Они бежали, согнув руки в локтях. Направляющим был сержант Савицкий, легкий как олень. За ним следовал Званцев.

Только сейчас Фомин вспомнил, что сегодня тренировка по кроссу. Вчера вечером Званцев напоминал ему об этом. Забыл! Эх, как нехорошо! Метнулся было в кусты, но поздно: его успели заметить.

— Охотнику физкульт-ура! — на ходу крикнул Алексей.

Фомину показалось, что все спортсмены, бежавшие вместе со старшим лейтенантом, насмешливо взглянули на него.

А майор Лыков вызовет снова на исповедь. Но страшнее всего было то одиночество, которое лейтенант Фомин почувствовал сейчас особенно остро. Как же это получилось, что остался он один, в стороне от людей?

Фомин шел, спотыкаясь, словно пьяный. Дорогу ему пересек небольшой бойкий ручеек. Посредине ручья из воды торчал позеленевший сверху камень. Прозрачная вода ударялась о него, растекалась вправо и влево, устремляясь все дальше и дальше в своем безостановочном движении. «Вот и меня жизнь так же обтекает, — подумал Фомин, — все стремятся вперед, только я, как вот этот камень, неподвижно стою на дороге…»

Нет, жить так больше он не мог!

Даже ружье забыл повесить на плечо. Нес его в руке, широко шагая по направлению к военному городку.

Не заходя на квартиру, кинулся в казарму. Там было пусто и тихо. В коридоре у маленького столика дневальный читал книгу. При появлении офицера он встал и с недоумением уставился на охотничье ружье, которое тот продолжал держать наперевес в руке.

— Где народ? — спросил Фомин.

— На тренировке, товарищ лейтенант.

«С ума, что ли, схожу? — мелькнуло в голове Фомина. — Только что видел, как бежали, а спрашиваю».

Он растерянно стоял перед дневальным, прислушиваясь к еле уловимому перестуку телеграфного ключа. Рванулся к классу и распахнул дверь. За учебным ключом сидел рядовой Чеботарев — самый слабый по успеваемости солдат его взвода. Возле него облокотился о стол Клюшкин. Он, как видно, контролировал четкость передачи и постановку руки товарища.

— Вы почему не на кроссе? — спросил Фомин.

Солдаты удивленно взглянули на своего командира взвода.

— Командир роты разрешил остаться, — ответил Клюшкин.

— Почему?

— Я, товарищ лейтенант, на лестнице оступился, нога болит, а Чеботарев… Ему приказано тренироваться по специальной подготовке.

— Вы, значит, помогаете ему?

— Так точно, помогаю.

Фомину было горько и досадно, что дополнительное занятие с Чеботаревым организовано без него, командира взвода. Обтекает тебя жизнь, товарищ лейтенант, обтекает!

По интонациям голоса, походке, движениям Маргоша привыкла безошибочно угадывать настроение Леонида. Если он входил в квартиру вялым и расслабленным, значит, на него напала хандра. В таких случаях он, не раздеваясь и даже не снимая сапог, ложился на кровать и часами молча смотрел в потолок. Если же он рывком распахивал дверь и с порога начинал бранить погоду — какая б она ни была, — то это означало, что Леонид зол на весь белый свет. Иные варианты исключались.

А сегодня он вернулся каким-то незнакомым Маргоше, присмиревшим и вроде виноватым. Став одним коленом на постель, он осторожно повесил над кроватью ружье, поправил примятое коленом одеяло, чего не делал никогда. Затем подошел к жене, которая с трудом открывала банку со шпротами.

— Оставь, Рита. Я открою потом.

— Что с тобой? — насторожилась Маргоша.

— Ничего… Дай подумать.

Расспрашивать Маргоша не решилась: вдруг вспылит Леня.

ЭКЗАМЕН

В начале августа группа операторов роты держала экзамен на классность. В числе экзаменуемых были и братья Ветохины. Анатолий, имевший третий класс, рассчитывал получить второй, а Николай, который уже был оператором второго класса, претендовал на звание первоклассного специалиста.

В день экзамена волновалась вся рота. Словно персонал госпиталя во время сложной хирургической операции, солдаты обменивались тревожно-вопрошающими взглядами, даже разговаривать старались вполголоса.

За несколько минут до заступления на дежурство первой смены к Званцеву подошел почтальон Анисимов, чем-то сильно встревоженный. Протягивая замполиту распечатанную телеграмму, сказал:

— Извините, товарищ старший лейтенант, что вскрыл. Не знаю, как и быть: сейчас им нельзя вручать такое…

Телеграмма была адресована на имя Анатолия и Николая Ветохиных. В ней сообщалось о том, что мать их сильно больна и очень хочет, может быть, перед смертью повидать сыночков.

Званцев пробежал глазами телеграмму, задумался. Что же делать? Ветохиным сейчас предстоит ответственная работа у приборов локатора. Передать им печальное сообщение — значит испортить все дело: расстроятся парни и не выдержат экзамена. Он только что разговаривал с ними. Толя и Коля мечтали о том, как обрадуется мать, когда узнает об их новых успехах по службе.

А что, если задержать телеграмму? Майор Лыков, конечно, отпустит братьев к матери, но ведь поезд будет только поздно вечером. Проездные документы можно заготовить заранее, а телеграмму солдатам вручить после экзамена.

— Вот что, товарищ Анисимов, — сказал Званцев, — пока не расстраивайте ребят. Пусть спокойно заступают на смену.

— Так же и я рассудил, товарищ старший лейтенант.

— Я сам вручу им телеграмму.

Он вчетверо свернул листок и сунул его в карман гимнастерки.

Для приема экзамена из штаба полка прибыла комиссия: подполковник Рощупкин и капитан Яценко, чистенький и свежий как огурчик. В сопровождении майора Лыкова они вышли из канцелярии, где обсуждали порядок проверки. Прикрыв глаза от солнца козырьком фуражки, подполковник посмотрел вверх. В глубине высокого неба пара реактивных истребителей пронизывала неподвижные облачка. Как нитка за иголкой, за ними тянулся легкий дымок.

— Горячая учеба у летчиков, — сказал подполковник. — А раз так, то и нашему брату достанется. Кто сейчас на двадцатке старшим оператором?

— Сержант Савицкий, — сказал Лыков.

— Ну этот опытный, недавно первый класс подтвердил. Посмотрим, какая смена у него подготовлена.

Командир роты остался с капитаном Яценко на нижнем дворе, в том помещении, где находились выносные индикаторы и запросчик. Здесь же работали радиотелеграфисты и планшетисты. Званцева подполковник Рощупкин пригласил с собой к боевым машинам.

— Пойдем, замполит, полюбуемся, как ваши сиамские близнецы засекают воздушные цели. За старшего у них… — подполковник заглянул в блокнотик. — Так… Вот записано: старший оператор Николай Ветохин. Посмотрим, посмотрим!

Алексей хотел сейчас же сказать подполковнику о несчастье в семье «сиамских близнецов», но раздумал. Зачем? Для того чтобы вызвать у председателя экзаменационной комиссии сочувствие и, следовательно, более мягкий подход к оценке боевого мастерства солдат?..

На верхней ступеньке крутой лестницы, ведущей на высокий бугор, к боевым машинам, Рощупкин задержался на минутку. Внизу, прямо под ногами, за зеленью деревьев белели шиферные кровли ротных построек. Дальше, за пологими холмами, тянулась шоссейная дорога. Казалось, что пролегала она по самому краю земли. По ней, в лучах утреннего солнца, словно в золотой пыли, скользил красно-желтый автобус.

Справа от бугра, на котором стояли подполковник со старшим лейтенантом, виднелись силосные башни и скотные дворы колхоза «Новосел». Слева ротный парк смыкался с лесом. А на запад, в сторону Балтийского моря, убегали песчаные дюны, поросшие мелколесьем. Они похожи были на застывшие волны.

— Ваша местность, — сказал подполковник, — напоминает мне пограничную зону, где находился мой пост воздушного наблюдения. Только было это не в Прибалтике, а за Каспийским морем, в Средней Азии. Тут колхоз под боком, станция близко, асфальтированное шоссе с городом связывает, а там глухомань. Ох и глухомань!

Он провел ладонью по худощавому, гладко выбритому лицу и сказал сухо:

— Давайте, старший лейтенант, приступать к делу.

Они вошли в машину, над которой висела влажная от росы маскировочная сетка. Окна были закрыты светонепроницаемыми занавесками. Слабый свет исходил лишь от экранов, перед которыми сидели операторы.

В узком боковом проходе стояли три маленькие табуретки, приготовленные для экзаменационной комиссии. Тихонько, чтобы не мешать операторам, подполковник сел и потянул за рукав Алексея, приглашая тоже сесть.

Солдаты словно не заметили вошедших. Ни один из них не оглянулся, не пошевельнулся. Это понравилось подполковнику: есть у ребят и выдержка и внимательность в работе.

Перед круглым, как иллюминатор, экраном индикатора кругового обзора сидел крутоплечий солдат с русым затылком. Это и был старший оператор рядовой Николай Ветохин. На голове его блестела металлическая дужка, плотно прижимающая наушники, возле рта чернела трубка микрофона. В эту трубку старший оператор негромко, но четко произносил:

— Ноль семь, двести тридцать, сто сорок пять, тридцать семь, четырнадцать…

Цифры, которые передавал он дежурному планшетисту, точно определяли азимут и курс воздушной цели, ее расстояние от локатора и высоту.

Где-то за сотни километров, в чужой стране, поднимется с аэродрома самолет, взяв курс к границам Советского Союза. И вскоре маленькой светящейся дужкой появится он на экране перед глазами рядового Николая Ветохина. Старший оператор будет зорко следить за ним, каждую минуту сообщая его координаты. Чужой самолет не сумеет тайком нарушить наших границ. В нужный момент его встретят советские истребители, преградит ему путь меткий огонь зениток.

По круглому экрану индикатора, похожая на стрелку часов, плавно скользит светлая полоска — развертка. Она показывает движение невидимого луча, ощупывающего воздушное пространство.

Вот под разверткой слабо вспыхнула еще одна точка — появилась новая цель. Она далеко, очень далеко — локатор даже не рассчитан на обнаружение таких целей. Подполковник Рощупкин, сидевший за спиной старшего оператора, всем корпусом подался вперед: ведь это же выше того предела, который записан в техническом паспорте станции! Но сумеет ли старший оператор «вести» эту временами исчезающую цель?

На сигнал запросчика неизвестный самолет не ответил. Значит, одно из двух: или это наш контрольный самолет, проверяющий бдительность постов воздушного наблюдения, или нарушитель. Николай Ветохин управляет сложной системой кнопок и переключателей, чтобы яснее видеть цель, которой заинтересовались на командном пункте. Смотри в оба, старший оператор!

Впрочем, в оба смотреть должны и его боевые товарищи, которые сидят с ним рядом. По левую руку от Николая Ветохина вырисовывается такая же плотная фигура его брата Анатолия. На него возложена обязанность уточнять азимут и дальность появляющихся самолетов. У самой двери, перед квадратным экраном, согнулся рядовой Васин, небольшой, худенький. Он с большой точностью определяет высоту воздушных целей.

С правой стороны от старшего оператора — место техника. Здесь пристроился начальник радиолокационной станции лейтенант Захарчук. Он как будто еще более почернел и осунулся — переживает за своих подчиненных. Сегодня он может только настраивать станцию, но ни помогать операторам, ни давать совет им не имеет права — экзамен.

Но операторы действуют уверенно. Не одну, а шесть, затем семь целей «ведет» уже Николай Ветохин. Он не сводит напряженного взгляда с экрана, усеянного сверкающими блестками, среди которых несколько «ведомых» целей. Их нельзя ни на секунду выпустить из поля зрения. Все небо над радиолокационной станцией сосредоточено перед глазами старшего оператора в пределах оранжевого диска. Все, что делается в этом небе, отчетливо представляет себе Николай Ветохин. Вот плывет по экрану светлая скобочка, похожая на малюсенький молодой месяц с отломанными рожками. Это тот самый бомбардировщик, который не ответил на сигналы запросчика. Наперехват ему стремительно движутся реактивные истребители.

Радостно Коле, что он, мало кому известный солдат, распоряжается небом, указывает правильный курс нашим летчикам. Он не ошибется, не потеряет цель, которую «ведет», не спутает ее с другой! Пусть убедятся в этом и лейтенант Захарчук, и старший лейтенант Званцев, и подполковник с седыми височками, который сидит позади.

Вот истребители серебристыми точками плывут по экрану навстречу бомбардировщику. Они все ближе, ближе. Еще минута, другая — и…

И тут происходит неожиданное: бомбардировщик бесследно исчезает. Превратись он в пар, и то осталось бы отражение облачка, а тут ничего! Растеряйся Николай Ветохин — и боевая задача будет сорвана. Спокойно, Коля, спокойно! Цель не исчезает, она не может исчезнуть.

Как медленно движется развертка! Наконец она завершает полный оборот, и вновь появляется на экране исчезнувшая было цель. Все ясно: бомбардировщик маневрирует, резко меняя высоту и курс полета. Он пытается обмануть операторов локатора, уйти от истребителей.

— Нет, не обманешь, не уйдешь!

Работать операторам становится все труднее. От сотен накалившихся радиоламп в помещении станции даже при включенном вентиляторе становится душно.

Распахнуть бы дверь машины, выйти на ветерок!.. Но ни на минуту не может оставить своего боевого поста оператор. Как тебе ни трудно, терпи и не ослабляй внимания.

Полеты кончились неожиданно, как будто все до единого самолеты смело с неба. Должно быть, у авиаторов по расписанию наступил перерыв. Воспользовавшись этим, подполковник Рощупкин начал расспрашивать солдат об устройстве радиолокационной станции, о принципе ее действия, о порядке устранения помех.

Николай Ветохин, отвечая на вопросы, несколько раз пытался по привычке встать, а подполковник повторял: «Сидите, сидите». Все, о чем спрашивал Рощупкин, было до мелочей изучено и не раз повторено, закреплено на практике. И все же солдат волновался, до боли стискивая пальцами коленки. Отвечал он не торопясь, взвешивая каждое слово, словно стихи сочинял. Именно так и учил отвечать лейтенант Захарчук, который утверждал, что правильная мысль — это схема, а мысль, четко выраженная словами, — это уже конструкция.

— Ну, что же, — сказал подполковник, — больше у меня к вам вопросов нет, товарищ Ветохин. Звания первоклассного оператора вы, на мой взгляд, достойны. Да, вполне достойны. Побеседуем теперь с вашим братом.

Анатолий отличался натурой более живой и темпераментной, нежели брат. Он сидел, как на горячих угольях, и быстро переводил взгляд с многочисленных приборов станции на подполковника — пытался угадать, какой вопрос ему зададут.

— Цель, которую мы ведем, скрылась в густой тучке. Что мы с вами увидим на экране индикатора?

— На экране мы увидим расплывчатое светлое пятно, — бойко начал Анатолий. — В этом пятне цель наша вроде как растворится, потому что импульсы, которые излучает антенна, отражаются и от самолета и от скопления водяных паров…

На какой-то миг Анатолий посмотрел в лицо старшего лейтенанта Званцева, стоявшего в проходе — затылком в крышу. При этом в серых глазах солдата раскаленным угольком отразилась красная контрольная лампочка. Своим взглядом Анатолий Ветохин как бы успокаивал замполита: ничего, товарищ старший лейтенант, не беспокойтесь, я отвечу не хуже брата.

Алексею стало и неудобно, что не сказал Толе-Коле про телеграмму, и жаль братьев Ветохиных, которые не подозревают, что мать их лежит при смерти. Узнай Толя об этом сейчас, все мысли, пожалуй, спутаются. А с майором Лыковым Алексей поговорил, на несколько минут выбежав из машины. Тот согласился предоставить Ветохиным отпуск.

Подполковник Рощупкин продолжал экзаменовать солдата:

— Так… Растворилась, говорите, наша цель. Как же мы с вами будем устранять такие помехи?

— Мы будем дробить тучу, — уверенно отвечает Толя и начинает на панели практически показывать, как «дробится» туча, мешающая видеть цель.

— Правильно, — одобряет подполковник, — совершенно правильно.

Через полчаса, когда братья Ветохины, закончив смену, не торопясь спускались по лестнице с бугра, Званцев остановил их:

— Должен вас огорчить, други мои…

— Не выдержали? — в один голос с тревогой спросили братья.

— Экзамен выдержали вы блестяще… Из дому вам печальная весть: мать больна.

Русые головы близнецов медленно опустились.

— Мы уже знаем об этом, товарищ старший лейтенант…

— Откуда знаете? Кто вам сказал?

— Шмелев сказал. Он видел телеграмму у Анисимова.

— Значит, когда экзаменовались, вы уже знали содержание телеграммы?

— Знали. А съездить к матери, товарищ старший лейтенант, нельзя? Хотя бы одному из нас…

— Оба поедете. Проездные вам уже выписаны. Собирайтесь.

Братья заторопились в канцелярию. Алексей смотрел на их широкие спины, и его подмывало крикнуть им вслед что-нибудь хорошее, ободряющее. Однако нужные слова в эту минуту почему-то не приходили.

УТРО

Вскоре после того дня, когда операторы сдавали экзамен на классность, вся рота держала еще одно серьезное испытание: выполнялось упражнение по стрельбе из личного оружия.

От Малых Сосенок до стрельбища было километров пять. Находилось оно у самого моря. Выход на стрельбище вся рота ждала с нетерпением, как праздник. Выполнив упражнение, солдаты могли выкупаться в прохладной морской воде, немножко позагорать на горячем прибрежном песке. Чтобы на все это хватило времени, подъем в день стрельб производился на три часа раньше обычного. Так было и на этот раз. Небо едва зарумянилось на востоке, а казарма уже проснулась. По двору метались торопливые тени солдат. Возле гаража, из которого выносили мишенные щиты, слышался ворчливый голос старшины Пахоменко:

— Ничего, что изрешечен, сойдет. А вы что, хотели бы новую фанеру портить? Пробоины затыкать надо вот так, смотрите. Вам бы в стрелковом полку послужить, научились бы!..

По двору разносился дразнящий запах жареного лука. Видно, кулинарная наука, которую преподавала Марья Ивановна, пошла впрок повару Желудеву.

Сборы у солдат недолги. За считанные минуты поднялись, собрались, позавтракали, и вот уже раздается протяжная команда:

— Ро-ота, выходи стро-оиться!

На маленьком плацу перед казармой выстроился весь личный состав роты, кроме тех, кто находился на дежурстве, в карауле или наряде. Солдаты стояли в строю в полном боевом снаряжении — с оружием, со скатками через плечо, с подсумками для патронов, малыми саперными лопатами в чехлах, с противогазами. Суровая торжественность солдатских лиц свидетельствовала о том, что день сегодня необычный. Стрельбы!..

Званцев поднялся осторожно, стараясь не разбудить жену. Не включая света, оделся. Прицепил к ремню кобуру пистолета, пощупал, не открылась ли планшетка. Вышел тихонько, не стукнув дверью.

Но Тамара лишь притворялась спящей. Она слышала, как Алексей собирался, как под его ногами жалобно застонали ступеньки. Едва он вышел из дому, как сбросила с себя одеяло и, накинув халат, выбежала на крыльцо. Фигура Алексея виднелась между деревьями, четко выделяясь на фоне освещенных окон казармы.

А солдаты уже стояли на плацу. Перед строем прохаживался майор Лыков и что-то говорил своим глуховатым баском. До слуха Тамары доносились лишь отдельные слова.

— …боеготовность складывается из многих… Знать свою военную специальность и отлично владеть личным оружием… Агрессоры знают, что…

Как видно, командир роты сказал что-то острое. По строю пробежал одобрительный смешок, и несколько голосов отозвались вразнобой:

— Так точно, товарищ майор! Правильно! Верно!

Майор Лыков сделал минутную выдержку и скомандовал:

— Сми-и-рно!

И еще через полминуты:

— На пра-а…во! Левое плечо вперед, ша-аго-ом… марш!

Гулко раздались бы в утренней тишине солдатские шаги, если б под ногами было потверже! Песок, песок… А что, если выложить двор чем-нибудь? Алексей говорил, что кирпич для постройки овощехранилища брали из каких-то развалин в лесу. Не осталось ли там еще кирпича? Хотя бы плац вымостить и дорожки. Остальную территорию можно выложить дерном — вот так же, как выложили возле офицерских домиков. И двор был бы зеленым, и пыли меньше…

Задумалась Тамара и не слышала, как из дому выплыла и остановилась рядом еще одна женщина — тоже в халате. Мягкая рука легла Тамаре на талию.

— Зорюем, лапушка? Утречком хорошо — не надышишься.

— Очень хорошо!..

Над военным городком, над песчаными дюнами, над лесом — над всем миром висели неподвижные облака. Темные вначале, они постепенно окрашивались в розовато-палевый цвет, затем все более и более светлели, становились нежно-перламутровыми. И по мере того как начинали серебриться облака, меркли и редели звезды между ними. Лишь на востоке одна упрямая звезда даже в лучах восходящего солнца продолжала сиять по-прежнему ярко.

А лучи солнца, уже взошедшего, но еще не видного за лесом, раскинулись широко-широко — на половину небосклона. Военный городок еще лежал в голубоватой тени, и только верхняя часть антенны радиолокатора начала алеть, словно накаляясь.

Издалека послышалась солдатская песня. По холодку рота успела отшагать порядочно: совсем не слышно голоса запевалы, не разобрать слов припева, и только по знакомому мотиву можно догадаться, какая песня поется:

— Любо нам в стране советской жить…

Прислушиваясь к песне и мысленно подпевая солдатам, две женщины стояли у перил крылечка.

— Пошли, соколики!.. Устанут, пыли наглотаются, а возвратятся, как с праздника.

— А если не выполнят что положено? — спросила Тамара.

— У-у, тогда держись! Хмурые явятся, лапушки, злые. Мой и дома начнет придираться, только я враз его успокою. Он у меня дома как шелковый. Вот Ольге Максимовне беда — измаялась со своим, сердешная.

— Напуганная она какая-то и скрытная… Должно быть, Николай Иванович суров в семье.

— Суров — не то слово. Он, сказать по совести, изверг, тиран — вот он кто! Парнишка ее из суворовского боится на каникулы приезжать. Тома, лапушка моя, если тебе рассказать… Тсс, вот она, легка на помине.

От второго крылечка, в шлепанцах на босу ногу, неслышной тенью скользила Ольга Максимовна. Она всегда ходит осторожно и робко, будто тайком от людей.

— Слышу, воркуют… — заговорила она с напускной веселостью. — С добрым утречком! О чем вы тут?

О чем? Не скажешь, что о ней самой, о ее жизни. Зачем выражать сожаление человеку, который сам стыдится своего несчастья и скрывает его? Еще хуже, когда жалеют человека, не зная, чем помочь ему. Да жалость ли нужна Ольге Максимовне? Растормошить бы ее чем-нибудь…

— Знаете что? Пойдемте сегодня в лес, на речку! — предложила Тамара.

— Голосую за! — подняла обе руки Марья Ивановна.

Ольга Максимовна стала вдруг сумрачной, напускная бойкость слетела с нее.

— Вам хорошо, — сказала она, — у вас мужья ушли на стрельбище. А мой остался в роте…

— Ну и что же? — задорно подбоченилась Марья Ивановна. — Подумаешь, дело великое: остался!.. У него свои дела в роте, а ты, лапушка, сама себе хозяйка! Что, не хозяйка, что ли?

— Хозяйка, конечно… А посоветоваться с мужем надо. Не шутка уйти на полдня из дому. Вдруг что-нибудь понадобится…

— Хорошо, — сказала решительно Тамара, — я с ним договорюсь. Можно, Ольга Максимовна?

Та испуганно метнулась к ней, вцепилась в руку.

— Что ты! Еще подумает, что я подослала. Да и нездоровится мне, какие тут прогулки!..

Больше всего на свете боялась Ольга Максимовна прогневить своего Николая Ивановича. Нет, пусть никто не вмешивается в их семейные дела. Мало ли что может случиться? Пойдут суды-пересуды…

Но соседки пригрозили «распатронить» старшину Пахоменко за то, что он не пускает жену даже по грибы. Почему? На каком основании? Уж не ревнует ли он, демон усатый?

— Ладно, семь бед — один ответ! — решилась наконец Ольга Максимовна.

— Теперь идемте будить остальных, — сказала Тамара.

Нина Захарчук еще спала, сбив в ноги одеяло и поджав коленки к самому подбородку. Тамара травинкой провела по ее губам. Та поморщилась, потерла кулаком губы и сквозь сон обругала Григория, напустившего в комнату мух. Женщины рассмеялись, и Нина открыла глаза.

— А где же Григорий?

— Как поехал наш Григорий в полуморье за песком, — нараспев произнесла Марья Ивановна. — Проспала ты своего Григория.

— Подумаешь, счастье какое! Была бы уздечка, а конек прибежит… Неужели удрал стрелять? Ну погоди, черномазый, задам я тебе! Хорошие мужья разбудили жен, попрощались, а этот молчком…

Сообщение о предполагаемой коллективной прогулке она восприняла восторженно. Спрыгнула с постели и с визгом начала кружиться по комнате. Закружила одну соседку, вторую. Даже Ольгу Максимовну не оставила в покое — тормошила ее, выкрикивала:

— Гулять! Купаться! Загорать! Ура женской команде!

Затем пошли всем скопом поднимать Маргошу.

— Ох, тяжелая это работа — из болота тащить бегемота! — покачала головой Марья Ивановна.

Однако «тащить бегемота» не потребовалось. Маргоша, как это ни странно, была на ногах, и не в утреннем халате, а в голубом с белым горошком платье: собралась за покупками в Долгово. Удивило женщин и то, что в квартире Фоминых было чисто. На буфете в вазочке стоял букет полевых цветов.

— Вчера вечером прогулялись немного, — ответила Маргоша на безмолвный вопрос соседок. — Мне нагнуться трудновато, Леонид цветы собирал.

Поездку в Долгово она отложила до завтрашнего дня, решив принять участие в прогулке. Нина бесцеремонно похлопала ее по жирному животу:

— Вам очень полезны моционы.

— Теперь остается разбудить еще одну «женщину», — сказала Марья Ивановна. — Оставлять ее никак нельзя: дом спалит или убежит отца искать. Такая обезьянка противная!.. Сестру все ждала, Иринку. А та улетела, касаточка, на целинные земли на все лето… Даже с родителями не посоветовалась.

О дочерях Марья Ивановна говорила ворчливо, но в голосе ее была теплота — хорошие дочери!

Чтобы не терять времени на долгие сборы, женщины решили дома не завтракать. Взяли с собой у кого что нашлось, с тем чтобы закусить в лесу на свежем воздухе.

Больше всех радовалась, хлопотала и суетилась Светланка.

НА РЕКЕ ВИЛЮШКЕ

Первый привал женщины сделали на живописной полянке, возле развалин кирпичных бараков. Разостлали на траве скатерку, которую захватила с собой из дому предусмотрительная Марья Ивановна, и разложили на ней все, что оказалось в сумках и корзинах. Даже Светланка выложила из своей крашеной плетеночки пирожок с повидлом и три конфеты «Белочка» — все на общий стол!

Тамара закончила завтрак быстрее всех. Ей не терпелось подсчитать, сколько же примерно кирпича в этих развалинах. Что-то измеряла шагами, лазала, царапая ноги, по камням. Нина с иронией кивнула на нее:

— Инженер-строитель… И охота заниматься ерундой!

Тамара возвратилась в кружок, продолжая что-то высчитывать в уме. По ее выкладкам, кирпича в развалинах оставалось еще много. Хватит на все!

— Да ты что, — изумилась Нина, — всерьез собираешься кирпичи ковырять?

— Всерьез.

— Умереть можно! Жена офицера с ломиком и молотком — фи! Впрочем, это дело ваше: я все равно скоро уеду к сестре.

— Никуда ты не уедешь, лапушка, — сказала Марья Ивановна. — Надо жить, как люди живут, а не кукушкой.

— Уеду!

— Не уедешь.

— Уеду!

Ольга Максимовна поморщилась: от громких разговоров у нее всегда начинало ныть под ложечкой. Она поднялась, стряхнула крошки с темненького платья.

— Довольно вам спорить-то, право… Как судьба велит, так и будет.

— Ну нет! — возразила Тамара. — Судьба заведет неизвестно куда. Судьбой надо самим управлять. Понимаете — у-прав-лять!

Нина даже уши прикрыла ладонями.

— Философия, философия, не хочу слушать! На речку хочу!

Продолжая спорить, направились к речке. Тамара вспомнила, что по пути надо посмотреть, где самый подходящий дерн.

— Девочки, девочки, — поманила к себе соседок Нина. — Томка про дерн кстати напомнила. Послушайте анекдот… Светланка, беги посмотри, что это красненькое во-он там, под березой.

Анекдот был неприличный, и женщины по-разному отнеслись к нему. Марья Ивановна простодушно хохотала, схватившись за бока; Тамара, покраснев, отвернулась и покусывала губы; Маргарита Ефимовна, хотя и плохо уловила суть анекдота, тоже смутилась. А Ольга Максимовна замахала руками:

— Да ну тебя, непутевая!

Широкая низина, поросшая сочной зеленой травой, показалась женщинам самым подходящим местом для заготовки дерна. Не лужайка, а шелковый газон! Однако Тамара забраковала ее:

— Не выживет такая трава в наших условиях. Эти растения привыкли к жирной почве, к обилию влаги, а у нас в городке песок. Пропадут…

— Выходит, и растения бывают, как люди, привередливые, — сказала Ольга Максимовна. — А какая же травка подойдет?

— Такая, которая привыкла к песчаной, сухой почве, вообще к суровым условиям.

— Ага! — обрадованно воскликнула Нина. Ее лукавая физиономия пряталась за букетом собранных на лужайке цветов. — Тамара Павловна научно доказала, что нам с Маргаритой надо поскорее уезжать из Малых Сосенок.

— Почему? — не поняла толстушка.

— Почва здесь для нас неподходящая: пески-перелески… Нам в городе больше подходит жить. Иначе засохнем.

Маргоша засмеялась:

— Я, милочка, сама видишь, высохла, как соломинка.

Поднялись на песчаный бугор, покрытый сизоватой, лоснящейся травкой с жесткими, похожими на щетину листьями. Трава эта не мялась под ступней, а сразу же поднималась, упруго топорщилась. Ноги скользили по ней, словно по навощенному полу.

— Вот это подходящий будет дерн, — сказала Тамара.

Ольга Максимовна с трудом выдернула несколько травинок, долго рассматривала их на ладони.

— Родственничков встретили? — подшутила Нина.

— Ох и злой язычок у тебя! — беззлобно отозвалась та. — Не знаю, и чего Григорий убивается по такой злючке… Право, не знаю.

Погожий, но не жаркий день, с курчавыми барашками облаков на небе, медовые запахи желтой кашки и чебреца, стрекотание кузнечиков, доносившееся неизвестно откуда, — все это напоминало Тамаре не то детство, не то полузабытый сон. Ей казалось, что был когда-то в точности такой же день. И босоногая березка, которая в радостном недоумении пошевеливала листвой, и медно-красная, словно закопченная снизу, сосна с раздвоенной вершиной, и вот этот высокий куст донника, что с любопытством наклонился над крутым оврагом, — все это она уже видела давным-давно. Вот так же шла с подругами по лесной поляне к речке, так же звенел воздух и так же беспричинно ликовала душа…

В таком же настроении были и спутницы Тамары. От избытка чувств раскрасневшаяся Маргоша затеяла играть в догонялки со Светланкой. И ничего — бегала так, что только мелькали толстые икры. Даже Ольга Максимовна словно помолодела и посветлела лицом. Захмелевшая от свежего воздуха, пропитанного запахами лета, зараженная весельем соседок, она брела по траве со слегка растрепанными волосами и, помахивая рукой, за самый кончик несла косынку, снятую с головы. Косынка тащилась по траве, сбивала с цветов пыльцу, гасила невесомо-воздушные фонарики одуванчиков.

— Петь будем! — крикнула Нина.

Тамара боялась, что Нинуха затянет какую-нибудь неподходящую песню, которая сразу нарушит очарование дня. Но у взбалмошной девчонки нашлось достаточно и такта и чутья, чтобы выбрать песню, в какой-то степени соответствующую настроению женщин:

Летят перелетные птицы

В осенней дали голубой…

Спутницы Нины подхватили песню, и она понеслась далеко по лесам и полям.

Для купания выбрали место на крутой излучине Вилюшки. Берег здесь был отлогий, дно чистое. Сквозь прозрачную воду на золотистом песке виднелись на дне ракушки и цветные камешки.

Немного правее излучины темнел омут, над которым берег возвышался трехметровым крутым обрывом. У противоположного берега на поверхности реки белели водяные лилии.

Пока соседки выбирали местечко для раздевания, пока они, приподняв подолы, бродили возле твердой, как асфальт, береговой кромки, Нина в купальном костюме и резиновой шапочке вбежала на обрыв, возвышавшийся над омутом. По-мальчишески вложив в рот три пальца, она пронзительно засвистела. Ольга Максимовна укоризненно покачала головой.

— Пропадай моя буйная голова! — крикнула Нина. — Пусть Грицко не тужит по мне. Раз, два, три!..

Маленькое упругое тело в черном трико ласточкой распласталось в воздухе, затем почти без брызг скрылось в воде. Проходили томительные секунды, а поверхность реки, покрытая редкими чешуйками солнечных бликов, оставалась спокойной. Только от того места, где нырнула Нина, все шире и шире расходились неторопливые круги. Когда они достигли ног Ольги Максимовны, та не выдержала и, всхлипывая, начала причитать:

— Ведь нету, родимые мои, ведь нету!.. Что же делать-то? Грех-то какой!

— Ой, люди добрые, — вторя ей, завопила Марья Ивановна, — утонула!

Тамара рассмеялась и показала в сторону противоположного берега. Там, между белыми кувшинками, торчала из воды голова в голубой резиновой шапочке.

Приложив руку к груди, Ольга Максимовна перевела дух.

— Ой как перепугалась! Разве так можно?

— Вылезай, непутевая, сейчас же вылезай! — кулаком грозила «утопленнице» Марья Ивановна.

Широкими мужскими саженками Нина переплыла реку и вышла на отлогий берег. Торжествуя, она протянула подругам букет кувшинок.

— Переполошились, трусихи несчастные! Кто из вас сумеет так нырнуть? — Она с вызовом оглядела женщин. — Никто!

— Я сумею.

Тамара сказала это спокойно, без всякой рисовки. И трудно было понять, шутит она или говорит серьезно.

— Сумеешь? — недоверчиво переспросила Нина.

— А что же тут мудреного! Дай-ка твою шапочку.

Резиновая шапочка оказалась ей мала. С трудом запихивая под нее тугие косы, Тамара вдруг побледнела и, как тростинка к толстой вербе, прислонилась к Маргоше. Виновато улыбнулась:

— Возьми шапочку, Нина. Не велит он мне прыгать и нырять…

— Кто это «он»?

— Ну, кто же…

— Хорошая ты моя! — встрепенулась Марья Ивановна. — Что ж ты молчала до сих-пор? Радость-то какая, мои милые!.. Или сама не знала? А еще прыгать с берега собиралась… Да разве можно? Ты теперь берегись да берегись. Пол не смей мыть, я помою…

Светланка во все глаза смотрела на мать, на соседок, которые суетились вокруг Тамары, и никак не могла понять: почему же они радуются тому, что тетя Тома заболела? Надо за доктором посылать, а они смеются, как дурочки…

Потом, забыв о странностях взрослых, она побежала ловить сачком бабочек с глазастыми крыльями и голубых стрекоз. А женщины разговорились о детях, о семейной жизни, которая не всегда похожа на вырытый по шнурочку канал, а напоминает порой реку Вилюшку, делающую самые неожиданные повороты. В этот ясный день золотого августа на берегу речки соседки впервые с полной откровенностью рассказали каждая о себе.

Поведала наконец о своей жизни и Ольга Максимовна. Свое повествование она вела неторопливо и равнодушно. Казалось, что рассказывала она не о себе, а о постороннем человеке, который мало интересует ее.

Впервые узнали соседки, что тихонькая Ольга Максимовна на фронте была отважной санитаркой, не один десяток раненых вынесла с поля боя. Осколок вражеской мины сильно изуродовал ногу. Хирурги хотели было ампутировать, однако сохранили. Только нога стала чуточку короче.

Но это была, по словам Ольги Максимовны, маленькая беда. Вскоре пришла и большая. Начал к ней льнуть красивый, щеголеватый майор по фамилии Трезубцев. И она, глупенькая, полюбила, доверилась. А когда с радостным трепетом сообщила ему, что под сердцем у нее бьется новая жизнь, Трезубцев признался, что у него есть семья, дети…

Руки хотела наложить на себя Оля, да спасли люди добрые. Когда она в лесу накинула на шею петлю, скрученную из бинта, и ногами оттолкнула ящик из-под немецких снарядов, к ней подоспел младший сержант Пахоменко, искавший повреждение на телефонной линии. Ни о чем не расспрашивая, младший сержант сказал тогда недружелюбно:

— Некогда мне с вами возиться: на линии утечка тока! Берите провод в руки и шагайте вперед. Как нащупаете оголение — скажете. Я буду изолировать. Ясно?

Это было первое приказание Николая Пахоменко, беспрекословно выполненное Ольгой. С того дня она как будто потеряла собственную волю, во всем подчиняясь власти коренастого неулыбчивого сержанта. Еще бы: ведь он сохранил жизнь и ей и ее ребенку!

Николай Пахоменко решил взять шефство над этой хрупкой, покорной девушкой. Узнав о ее беременности, он задумчиво оттопырил нижнюю губу и подул на отрастающие светлые усики.

— Ну что ж… Раз такое дело, зарегистрируемся, и крышка. Так, что ли?

И Оля согласилась.

Первые годы супруги Пахоменко жили хорошо. И Володьку Николай Иванович любил, как родного сына. О майоре Трезубцеве, которого вскоре куда-то перевели, он ни разу не вспомнил. Лишь года полтора назад, встретив его на каком-то совещании, почувствовал запоздалую ревность.

Вот с того дня и нарушилось благополучие в семье старшины сверхсрочной службы Николая Пахоменко.

— Подруженьки милые, — заканчивая свой невеселый рассказ, сказала Ольга Максимовна, — нету мне никакой жизни! Неужто снова в петлю лезть?

— В петлю дело нехитрое, — сказала Тамара, — давайте вместе придумаем что-нибудь поумнее. Только сами-то вы, Ольга Максимовна, уважение к себе имейте. И голову держите выше! Дело-то поправимое. Поверьте мне: по-пра-ви-мо-е.

У МОРЯ ЯНТАРНОГО

Стрельбище находилось у самого моря, между высокими дюнами. Тут можно вести огонь спокойно: поблизости ни души, пули, впиваясь в песок, далеко не улетят. Если какая дура, взвизгнув, и пойдет рикошетом вверх или в сторону — все равно не страшно: впереди море. Сегодня оно благодушное, без сердитых белых барашков. Негромко ворчит и лениво облизывает отлогий берег.

— Перекур! — разрешил командир роты.

Солдаты сняли скатки, положили на них автоматы. Расположились на песке кому как удобнее. Дорожкин во всю длину своего богатырского тела растянулся прямо на солнце, Шмелев пристроился под тощим кустиком краснотала. Толя-Коля Ветохины забрались на вершину дюны, чтобы видеть море от края до края. Сюда же с походным альбомчиком залез и Яша Гуревич — с ходу начал набрасывать этюд.

— А где Дзюба с Марченко? — спросил Лыков, обеспокоенно оглядываясь по сторонам. Увидел их, удаляющихся к морю, крикнул:

— Назад! Сейчас же назад!

Двое нехотя возвращались к маленькому биваку. Дзюба, скаля зубы, объяснил:

— До моря хотели, товарищ майор. Нырнуть разок и обратно. Пока перекур, мы успели б…

— Я вам нырну! Кто разрешил? Безобразие!..

И к Алексею:

— Видал, замполит, какая самодеятельность? Окунуться им захотелось… Безобразие! Курортники приехали на пляж… А если чепе, кто отвечать будет? Ну-ка скажи, какое наказание придумать этим молодцам за их «инициативу»?

Алексей помолчал. Покусывая жесткую былинку, он глядел на море, которое виднелось в просвете между двумя песчаными буграми. Казалось, оно, как живое, выгибает спину, подставляя ее солнцу. Вдали белой метелицей кружилась стая чаек. Наверное, под ними играл косяк рыбы.

— Уж я и не знаю, как наказать молодцов… — отозвался Алексей. — Пока мы отдыхаем, пусть мишени расставят, что ли.

— Во! Берите щиты и тащите их на место, если вы такие резвые. Да расставьте как следует! Поняли?

Первыми по традиции на огневой рубеж вышли офицеры — сам командир роты, замполит, Захарчук и Фомин. Сосредоточенно разглядывая автомат, который взял из рук Савицкого, Лыков пошутил:

— Кто не выполнит упражнения, тому щиты обратно в городок тащить. Понятно?

— А если вы сами не выполните? — спросил Алексей.

— Что ж, и я потащу. Вы, други милые, вот что: мишени не перепутайте. Моя самая левая, старшего лейтенанта самая правая… Давай, Савицкий, командуй.

— Огонь!

Сухие автоматные очереди распороли тишину. Через несколько секунд звуки выстрелов докатились до чаек, летавших над самой водой. Они вдруг взвились выше и, плавно взмахивая крыльями, подались в сторону.

Лыков окончил стрельбу, но не поднимался, ждал, как положено, остальных. Лицо у него было непроницаемо-суровое, словно поразил он сейчас не мишени, а живого врага. Щеки, казалось, еще более впали, скулы заострились. Скосившись вправо, терпеливо наблюдал, как стреляют офицеры, как семечками сыпались на песок стреляные гильзы.

Но вот выстрелы смолкли. Слышно было, как за мишенными щитами шуршит, осыпаясь, песок.

— Все закончили? — спросил майор. — Посмотрим, чего мы там нарисовали на мишенях.

Шагал майор к мишеням, и невольно вспоминалась ему собственная молодость, когда служил он еще красноармейцем. Ожила в памяти картина первых стрельб. Старшина выдал ему тогда впервые не учебные, а настоящие, боевые патроны. Они были прохладные и тяжелые. Хотелось еще и еще держать их на ладонях… А теперь Лыкову под сорок. Неужели был конь, да изъездился? Не может того быть!

Подтверждением того, что конь пока не изъездился, была мишень, изрешеченная им, майором Лыковым.

— Ничего, ничего! — потирая руки, промолвил он.

Не осрамились и другие офицеры — все стреляли метко. Особенно кучно положил пули Фомин. К его мишени Лыков тянул Алексея, оживленно повторял:

— Вот как надо стрелять, товарищ политработник! Видишь: в щепоть можно взять все пробоины. А у тебя что? Разбросал по мишени…

— Но ведь, в конце концов, и у меня получается отлично! — защищался Алексей.

— Э-э, нет! «Отлично» бывает разное. Тоже мне довод-доказательство… Ты Фомина уму-разуму учишь, а тут у него поучись.

— Так ведь он же охотник! Как с ним равняться в стрельбе?

— Это верно, с охотника особый спрос. Ну ладно, посмотрим, как наш народ будет стрелять.

На стрельбище предстояло выпустить боевой листок. Поэтому художника Якова Гуревича поставили в очередную смену. Пусть отстреляется и займется своим делом.

После стрельбы посмотрел Гуревич на свою мишень и огорчился: одна-единственная пробоина виднелась на самом краю мишени. Две пули попали в деревянный щит, остальные пошли неизвестно куда.

— Н-да, — крякнул майор, — подвел ты, тезка, всю роту. Кистью да карандашом ты мастак, а тут подкачал.

Званцев, затаив лукавинку, сочувственно вздохнул:

— Что ж, товарищ художник, придется на самого себя карикатуру рисовать.

— Придется… — грустно согласился Гуревич.

— А как?

— Известно, как мазилу рисуют.

Карикатуру на себя Гуревич нарисовал в правом нижнем углу боевого листка. Никудышного стрелка он изобразил не с автоматом, а с большой кистью. Зажмурившись, «мазила» тычет кистью вокруг мишени, не попадая в нее. Лицо «мазилы» нельзя было спутать ни с каким другим — вылитый Яша Гуревич!

Левый верхний угол боевого листка оставили для дружеского шаржа на самого лучшего стрелка. Им оказался Виктор Дзюба. Даже братья Ветохины, всегда стрелявшие по-снайперски, не могли его превзойти.

Гуревич нарисовал Дзюбу с залихватским чубом, на котором пилотка держится на честном слове. Огонь ефрейтор ведет, посмеиваясь. Трассирующий пунктир прошивает мишень и тянется дальше, за море. Там он поражает фашиста в рогатой каске, протягивающего лапу к нашему берегу.

Можно было ожидать, что шалопутный Дзюба с радости начнет дурачиться, кричать: «Я чемпион по стрельбе, я чемпион!» Но он почему-то не кричал и не дурачился, а стоял у боевого листка, приколотого к щиту, задумчивый и смирный. Потом отошел в сторонку, лег лицом в небо, ладони под голову. Алексей подсел к нему:

— Почему сумрачный, снайпер? Не рад, что ли?

— Рад, — приподнимаясь, ответил Дзюба.

— В чем же дело? Может, дурная муха укусила?

— Хорошая. В том-то и дело, что хорошая. Эх, товарищ старший лейтенант! Сколько я себя помню, никогда меня в газете так не показывали. И до армии и в армии… Только ругали, только критиковали: Дзюба — нарушитель, Дзюба — шельмец. И вот первый раз меня похвалили в газете!

— В боевом листке.

— Все равно пресса! Я, товарищ старший лейтенант, вроде растерялся, что ли. Понимаете: первый раз в жизни! Ах ты, елки-палки!.. Веньке нельзя послать этот листок?

— Почему же… Можно, пожалуй.

Не ожидал Алексей, что Дзюба так близко к сердцу примет этот наспех сделанный дружеский шарж. Неизвестно, как дальше поведет себя Виктор, но сейчас был он преисполнен решимости служить так, чтобы ни одного пятнышка. Не сумеет, что ли? Сумеет!

— А я, признаться, сначала подумал, что вы обиделись за дружеский шарж, — заметил Алексей.

— Да что вы, товарищ старший лейтенант! Не понимаю я, что ли?

В эту минуту Алексея позвал командир роты. Щурясь не то от солнца, не то от мысли, беспокоящей его, майор спросил:

— Ну что, комиссар, разрешим купаться или воздержимся?

— Надо бы разрешить, Яков Миронович, — сказал Алексей и расстегнул воротник гимнастерки. — Грешно быть у моря в середине лета и не выкупаться. Не так уж часто мы сюда приходим. Мне, например, очень хочется поплескаться в море.

— Поплескаться… А если утонет кто? Не все же плавать умеют.

— Тут особенно не наплаваешься. Полкилометра пройдешь по морю — и все по колено.

— Ладно, ты и будешь ответственным. Купальщики-ныряльщики… Всех людей разделить на две партии — одна купается, другая на берегу. Заходить в воду по пояс — не дальше. Все!

И вот она, твердая кромка морского берега. Волны одна за другой мягко набегают на нее и так же мягко откатываются. Они как бы зовут солдат, торопят их: «Ну скорее же, скорее заходите сюда, освежайтесь!»

Счастливчики, которым досталось купаться первыми, уже разделись, уже бегут по отмели — с шумом и смехом, в солнечных лучах и радужных брызгах.

— Эх, мать честная, холодна водичка, аж икры ломит! — восклицает Захарчук, успевший забежать в море дальше других.

А Тихона Дорожкина не манит морская глубина. Облюбовал себе озерце, оставшееся после отлива, и барахтается в нем. Несколько раз прокатился по озерцу лежа, и все равно всего тела не смочил. Водичка тут теплая, как парное молоко.

Товарищи с трудом затащили Дорожкина в море, чтобы смыть с него песок.

Вторая партия, ожидая своей очереди, разбрелась по берегу. Коля-Толя босыми ногами расковыривали пахнущую йодом морскую траву. И вдруг увидели в траве что-то желтое, полупрозрачное, похожее на маленького солнечного зайчика.

— Янтарь, янтарь!

Кусочек затвердевшей смолы размером с желудь быстро обошел всех солдат, перекатываясь из рук в руки. Еще несколько солдат побежали искать красивые камешки. Море оказалось щедрым: янтаря солдаты набрали чуть ли не пригоршню.

Не случайно Балтийское море называют янтарным!

Группа солдат собралась вокруг Званцева. Сообща определяли, в какую страну, в какой город можно попасть, если плыть в таком-то и таком-то направлении.

— Если прямо плыть, — вслух размышлял Степан Анисимов, — то обязательно на какой-нибудь военный корабль напорешься. Как, товарищ старший лейтенант, много небось их в Балтийском море?

— Есть, должно быть.

— Ну вот! И на наш берег небось поглядывают. За морем глядеть да глядеть надо.

— За морем есть кому глядеть, — сказал Алексей. — Нам с вами за небом глядеть приказано. Оно, небо-то, пошире, чем море. По нему любым курсом могут залететь заморские птицы.

Солдаты невольно окинули взглядом небо. Оно было светлое и ясное. Как-то не верилось, что по такому хорошему небу могут летать черные зловещие птицы.

Свой чистый цвет небо теряло только на самом горизонте, где оно смыкалось с морем. И там, на невидимой грани воды и воздуха, точками темнели два корабля. Наши или чужие?

«Как-нибудь в выходной день надо с семьями выбраться к морю, — подумалось Алексею. — Балтийского Тамара ни разу не видала… Обязательно надо выбраться».

Недолог солдатский отдых у Янтарного моря. Пора и домой, в родной военный городок. На песчаный берег, к ногам солдат, которые уже стоят в строю, ритмично набегают волны. Они напоминают о чем-то важном, чего ни на минуту нельзя забывать человеку, стоящему здесь с оружием в руках.

РАЗБИТОЕ СТЕКЛО

Это произошло в то время, когда Тихон Дорожкин, заканчивая дежурство, старательно вытирал дизель. Неожиданно зазвенело толстое стекло в кузове машины. Казалось, оно взорвалось само по себе — так и брызнуло во все стороны. Осколки посыпались на кожух дизеля. По краям оконного проема торчали остатки стекла — узкие и острые, похожие на отточенные клинки.

Вместе с осколками на пол упал камень величиной с кулак. Дорожкин поднял его и повертел в руках. «Откуда он? Кто швырнул?» — раздумывал Дорожкин.

В эту минуту поблизости находился старшина Пахоменко. Он вскочил в машину, выхватил из рук солдата камень и сделал тот же совершенно правильный вывод — серый булыжник не свалился с неба, а брошен в окно человеком.

Кто разбил камнем стекло? Гневно раздувая свои пышные усы, старшина метнулся за бугор, откуда, очевидно, и прилетел камень.

Ярость обуяла старшину не только потому, что ему жаль было стекла, замену которому не только в Малых Сосенках, но и в Долгово не достать. Была тому и другая причина — Володя прислал из суворовского свою фотокарточку. Глянул на нее Николай Иванович и сердито засопел. Маленький Трезубчик! Ни за что ни про что накричал на Ольгу Максимовну и, хлопнув дверью, вышел. Забрался на бугор, к боевым машинам. Тут и зазвенело разбитое стекло.

Под крутым откосом старшина обнаружил Анатолия Ветохина. С невинным видом тот выдергивал из земли длинные перышки ковыля, невесть откуда появившегося здесь. При виде старшины Толя весело сказал:

— Здравия желаю…

— Вы что тут делаете? — перебил его старшина.

— Ковылек обнаружил, хочу букет собрать на тумбочку.

— Не морочьте мне голову ковыльком! — рявкнул старшина. — Зачем камень кинули в боевую машину?

— Никак нет, товарищ старшина, я не кидал…

— А кто — черт кидал?

— Черт тоже не мог кинуть, поскольку он существо несуществующее.

— Смеетесь? Как разговариваете со старшими?! Два наряда вне очереди! Ясно?

— Ясно, товарищ старшина… Только я не виноват.

Но старшина, не слушая его, лез уже на бугор по песчаному откосу.

Минут сорок спустя, когда старшина распекал в казарме дневального за плохо подметенный пол, к нему подошел старший лейтенант Званцев. Прикоснулся к серебряным шевронам на рукаве:

— Николай Иванович, очень прошу: как освободитесь, зайдите ко мне. Поговорить надо.

— Слушаюсь!..

Круглые глаза старшины вопрошающе остановились на замполите: насчет стекла или что иное?

На письменном столе старшего лейтенанта Званцева лежал знакомый старшине камень, похожий на картофелину, и кусок толстого стекла — вещественные доказательства. Николай Иванович, ожидавший какого-нибудь длинного и утомительного разговора, с облегчением вздохнул. Со стеклом дело ясное, как божий день, и разговор будет короткий.

Предложив старшине сесть, старший лейтенант некоторое время не начинал разговора. Достал из кармана гимнастерки расческу, не торопясь зачесал назад светло-русые, слегка вьющиеся волосы, спадавшие на большой лоб. Затем подул на расческу.

— Николай Иванович, — начал он наконец, — вы уверены, что стекло разбил Анатолий Ветохин?

Левый ус старшины Пахоменко шевельнулся.

— А вы, сомневаетесь в этом?

— Да, сомневаюсь.

— Напрасно. Кроме него, никто не мог разбить. Я лично этим делом занимался. Только Анатолий Ветохин поблизости и находился. А почему, собственно, вы сомневаетесь, товарищ старший лейтенант?

— Спрашиваете, почему? — замполит на минуту снова задумался. — Я твердо убежден, что, если бы Анатолий был виноват, он не обратился бы ко мне с просьбой расследовать всю эту историю. Тут что-то не так, Николай Иванович…

Упрямо наклонив голову, старшина твердил свое:

— Все правильно, не мог я ошибиться. А что он опровергает, то это вполне понятно: отличник, недавно классность повысил и вдруг — хулиганский поступок, взыскание от старшины роты!..

— Да, он мне так и сказал, что дорожит своей солдатской честью. Очень боится, что до матери дойдет. Она только выздоравливать начала…

— Вот видите! — торжествующе воскликнул Пахоменко. — Боится он признаться, что виноват.

Званцев отрицательно покачал головой.

— Не робкого десятка Ветохин. И честный он солдат. Поспешили вы наложить взыскание, честное слово, поспешили.

— Я, товарищ старший лейтенант, отвечаю за свои поступки! — Пахоменко поднялся сдержанно-негодующий. — Если вы считаете, что взыскание я наложил неправильно, прикажите отменить его.

— Нет, зачем же? Хочу, чтобы вы сами…

— Отменил наложенное взыскание?

— Да.

— Не могу я этого сделать.

Так и стояли они друг против друга, оба убежденные в своей правоте. В дверь постучали.

— Войдите, — разрешил старший лейтенант.

Порог кабинета перешагнул маленький, юркий солдат Шмелев. Кожа на его носу, густо забрызганном рыжими крапинками, от волнения дергалась, собиралась гармошкой.

— Товарищ старший лейтенант, — торопливо заговорил Шмелев, — разрешите обратиться к старшине Пахоменко.

— Обращайтесь.

— Товарищ старшина, разрешите доложить: стекло в машине я разбил. Так что Ветохин случайно вам под руку подвернулся. Ни за что ему два наряда вне очереди… Мне положено взыскание. Поскольку…

— Постойте, постойте, — перебил его сбитый с толку старшина, — почему же я вас не видел?

— А я за кустиками стоял. Ветохин возле самого бугра, а я подальше, за кустиками.

— Значит, решили признаться?

— Так точно.

— Зачем же вы это сделали?

— Признался-то? Я, может, и промолчал бы, товарищ старшина, если б Ветохин из-за меня не пострадал. Совесть не позволяет…

— Не о том речь. Зачем камнем в машину швырнули, спрашиваю?

— Да разве я нарочно? Ворона на суку сидела, товарищ старшина. Ну я, значит, подкрался и хотел ее из-за куста камнем ахнуть.

— Попал?

— Никак нет, улетела!

— Ну вот! А в городки играете… История с вами… Товарищ старший лейтенант, что прикажете делать?

Званцев между тем выдвинул ящик письменного стола и сосредоточенно копался в нем. Он делал вид, что разговор старшины со Шмелевым совершенно его не касается. На вопрос Пахоменко буркнул, продолжая шуршать бумагами:

— Решайте сами…

— В таком случае так, — примирительно объявил старшина, — передайте Анатолию Ветохину, что взыскание на него наложено по ошибке и я его снимаю. Ясно?

— Ясно, товарищ старшина.

— А с вами не знаю, что делать… — Старшина снова взглянул на замполита, но тот с непонятным интересом впился глазами в какой-то пожелтевший журнал. — Ограничусь замечанием, поскольку сами сознались. Хотя следовало бы всыпать: целил в ворону, попал в боевую машину…

С бумагами в ящике старший лейтенант разобрался как раз в тот момент, когда Шмелев, попросив разрешения выйти, закрыл за собой дверь. Поднялся из-за стола, прошелся по тесному кабинету. Старшина пальцем прижимал кнопку на столе, ждал от замполита упреков и торжествующего «я говорил вам!». Не дождавшись, сказал:

— Выходит, вы правы, товарищ старший лейтенант. Ошибку я допустил…

— Когда человек теряет голову, он всегда допускает ошибки, — заметил Званцев.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Пахоменко.

— Я имею в виду… Давайте присядем, Николай Иванович, в ногах правды нет. Я имею в виду то, что вы за последнее время все больше выходите из равновесия. Говорят, раньше вы были хотя и строгим, но очень спокойным и справедливым человеком. В чем причина?

— Нет никакой причины…

Пожелтевшим от табака ногтем Пахоменко нервно вынимал все ту же кнопку, что пришпиливала угол зеленого листа бумаги на столе, и снова вдавливал ее в дерево. Званцев протянул ему раскрытую коробку «Казбека». Молча закурили. Старшина, глубоко затягиваясь, жадно сосал папиросу. Дым вырывался у него сквозь усы густыми клубами.

— Причина есть, — сказал Званцев. — Без причины ничего не бывает. Вы признайтесь честно, по-партийному, — возможно, и найдем вместе правильное решение. Вас, Николай Иванович, что-то тяготит. Правда?

— Эх, товарищ старший лейтенант! — Старшина безнадежно махнул рукой. — Точит мое сердце червяк… Понимаю, что глупо, нехорошо, но не могу совладать сам с собой. От того иной раз и погорячишься зря… Только рассказывать об этом никакого смысла нету — все равно ничем не поможете.

— Возможно, легче будет только оттого, что расскажете? Видели, как засиял Шмелев, когда признался?

— То другое дело. Шмелев не хотел, чтобы напрасно товарищ страдал.

— А вы хотите, чтобы из-за вашего червяка напрасно страдала вся рота? Чтобы ваша собственная семья, страдала? Вы хотите этого?

Пахоменко не ответил. Он согнулся, обмяк. Как ни крути, а замполит прав — из-за этого чертова червяка все вокруг него, старшины Пахоменко, страдают. И самому несладко. Интересно, а что посоветует политработник, если ему поведать обо всем по порядку? Он хотя и молодой, а голова неплохо варит. Может, и в самом деле на душе полегчает?

— Временем вы располагаете, товарищ старший лейтенант? — спросил Пахоменко.

— Не стесняйтесь, Николай Иванович: время есть.

— Так вот послушайте, Алексей Кузьмич, какая петрушка у меня в жизни получилась. Володька-то у меня не родной сын. Впрочем, придется начинать издалека.

И он рассказал то, о чем Алексей в основном уже знал от жены.

Закончив свой рассказ, Николай Иванович провел ладонью по лицу, точно смахивая липкую паутину.

— Ну вот и все… Теперь судите меня как хотите.

Званцев молчал, положив на стол большие руки. Думал. Старшина беспокойно заерзал на стуле. Еще раз повторил:

— Судите, старший лейтенант.

— Не знаю, как и судить вас, Николай Иванович. Возрастом вы старше меня, жизненный опыт у вас богаче, а такой чепухи нагородили. Что вы в самом-то деле? Жена у вас скромная, послушная, работящая, любящая. Сын богатырем растет… Не смотрите на меня большими глазами — ваш сын! Не та, говорят, мать, что родила, а та, что воспитала. К отцу это еще больше относится. Семья как семья у человека, а он выдумывает черт знает что! Вы что, хотите семью разбить? Это нетрудно: раз — и вдребезги, как стекло в машине. А ну-ка попробуйте склеить! Не склеите, как было! Нет, Николай Иванович, я ваше поведение осуждаю. Очень осуждаю!

Алексей говорил сдержанно, но Пахоменко видел, как взволнован замполит, как переживает он неприятности в его семье.

— Кроме Владимира, дети у вас с Ольгой Максимовной были? — спросил Алексей.

— Была девочка, умерла…

— Еще будут.

— Кто ее знает… Ольге за тридцать пять — она постарше меня малость. Хорошо, если будут.

— Будут! Только беречь надо жену. Она и так много пережила.

— Это верно, досталось ей… Ну что ж, Алексей Кузьмич, спасибо за доброе слово. Постараюсь держать себя в руках.

Старшина ушел, а Званцев пытался представить себе, как Николай Иванович придет домой, что он скажет своей Ольге. Поможет ли ему сегодняшний разговор с замполитом?

Да, хирургу, должно быть, легче, чем политработнику. Тот, по крайней мере, сразу видит, удалась операция или не удалась. А тут попробуй разберись.

ТОВАР ЛИЦОМ

Из штаба полка позвонил подполковник Рощупкин и сказал, что в роту не сегодня-завтра приедет генерал-лейтенант Дремин. Это сообщение заставило майора Лыкова теряться в догадках. Чем вызвано намерение командующего посетить маленький отдаленный гарнизон? Не тем же, что Дремин давно знал майора и соскучился по нем! Может быть, до командующего дошел слух, что рота выходит в число передовых, и он решил лично убедиться в этом? Вполне вероятно.

— Как твое мнение, Кузьмич? — спросил он у Званцева. — Ругать или хвалить нас будет командующий?

— Говорят, на похвалы он скуповат.

— Это верно, скуповат. Значит, достанется нам с тобой на орехи. Однако прибедняться не будем. Начальство любит, когда товар лицом показывают. Давай аврал объявим.

— Не нужен аврал, Яков Миронович, — сказал Алексей, — пусть остается все так, как оно есть.

— Хитер монтер! В случае чего, командующий в первую очередь с меня шкуру спустит, а потом уж с тебя. Мы с ним с войны друзья, а с друзей он втройне спрашивает.

И аврал объявили. На ноги поднят был весь личный состав роты. Несмотря на то что оружие и боевая техника, за состоянием которых строго следили и сами солдаты и командиры, находились в полном порядке, все заново просматривалось, протиралось, чистилось, смазывалось, Яков Миронович лично облазил все уголки, проверяя исправность и чистоту боевой техники.

Генеральная уборка под наблюдением старшины Пахоменко производилась и в солдатской казарме. Здесь мыли и скоблили полы, вытирали стекла и подоконники, застилали свежими простынями постели.

Нашлось дело и для Яши Гуревича. Ему старшина велел соскоблить старые надписи с бирок, висевших на спинках солдатских коек, и сделать их заново. И не как-нибудь, а красиво, печатными буквами!

Конечно, надпись на бирке — не портрет героя и не живописный пейзаж, но рядовой Гуревич и в этом малом деле сумел блеснуть мастерством.

Показалось старшине, что бумага, которой были застланы полки хозяйственного уголка, пожелтела.

— Рядовой Шмелев, — приказал он, — сменить бумагу на полках!

Как на грех, бумаги под руками не оказалось. Но солдат знает, что такое инициатива и находчивость. Побежал в ленинскую комнату и схватил со стола первые попавшиеся газеты.

Знал Шмелев, что их только что разложил Анисимов, но где искать другие?

Прошмыгнуть со свежими газетами обратно Шмелеву не удалось. В дверях его остановил заместитель командира по политчасти.

— Вы куда газеты тащите?

— Заметочки, говорят, есть интересные, хотел прочитать…

Солдат переминался с ноги на ногу, растерянно скатывал газеты в трубочку. Он упорно избегал смотреть в глаза офицеру.

— Значит, решили прочитать заметочки?

— Так точно!..

— Но в помещении личного состава идет уборка. Вам удобнее было бы заняться чтением в комнате политпросветработы, не правда ли?

Наклонив голову, Шмелев сосредоточенно разглядывал заголовок «Красной звезды», молчал. Алексей положил руку ему на плечо.

— Зачем взяли газеты?

— Товарищ старший лейтенант! — Солдат поднял наконец глаза: трудно признаться, а надо. — Товарищ старший лейтенант, мне старшина приказал полочки в хозуголке застелить…

О том, что разбил стекло, Шмелев сам признался, а тут решил соврать. Почему? Потому, наверное, что делит проступки на большие и маленькие. Подумаешь, дело великое — постелил на полку свежую газету! Опять твоя недоработка, замполит.

— Положите на место газеты, — приказал Званцев, — и сбегайте ко мне на квартиру. Тамара Павловна даст вам листа три цветной бумаги. Я считал, что вы честнее, Шмелев.

— Товарищ старший лейтенант…

— Ошибся, выходит.

— Товарищ старший лейтенант, честное комсомольское, последний раз!..

Едва Шмелев убежал за бумагой, как в ленинскую комнату вошел озабоченный командир роты.

— Куда ты Шмелева настропалил? — спросил он. — Несется как угорелый!..

Выслушав объяснения Алексея, недовольно поморщился.

— Не вовремя затеял ты мораль читать, Кузьмич. Из-за пары газет задержал человека… Вот тоже мне ортодокс! Неужели ты не возьмешь в толк, что сейчас дорога каждая минута? Командующий к нам едет, командующий!

— Знаю, что едет командующий. Но свежие газеты, Яков Миронович, предназначены для того, чтобы их читать, а не застилать ими полки.

— И мне мораль?

— Следовало бы.

— Ну давай, давай!.. Командир роты, мол, политически отсталый человек, к тому же очковтиратель. Так, что ли? Говори, замполит, не стесняйся.

Майор петушился, наседал на Алексея, но белесые глаза его бегали виновато. В эту минуту он чем-то неуловимо напоминал рядового Шмелева.

— Хорошо, Яков, Миронович, я не буду стесняться и скажу, что думаю. — Алексей прислонился спиной к печи, похожей на черную колонну. — Ваша установка «товар лицом» есть не что иное, как очковтирательство. В бою за такой «товар» люди кровью расплачивались.

— Кстати, я в боях участвовал…

— За это вам почет и уважение. Я не участвовал, молод был. Но сейчас вы не правы, твердо убежден в этом.

— В чем конкретно не прав?

— Во-первых, неправильно поступили вы, что отменили сегодня занятия, предусмотренные расписанием.

Командир роты вытянул губы трубочкой.

— У-у, вон про что!.. Занятия необходимо было отменить потому, что люди порядок наводят в роте.

— Беспорядка у нас не было. А внешний лоск это не что иное, как…

— Очковтирательство?

— Да. Зачем Пахоменко простыни меняет? Ведь хозяйственный день у нас послезавтра.

— Я приказал простыни сменить — вдруг командующий распотрошит какую-нибудь постель! Правильно сделано.

— Двойная порция мяса отпущена на кухню — тоже правильно?

— Неужели двойная? — удивился Яков Миронович. — Ах, сукины коты! Я приказал немного прибавить, а кладовщик с поваром рады стараться. Ну, ничего, пусть командующий посмотрит, как мы солдат кормим.

— За счет чего? Наше хозяйство, оно… — Алексей прислушался и вдруг рассмеялся. — Послушайте, как оно визжит в корыте.

Со стороны офицерских домиков доносился пронзительный визг. Это Ольга Максимовна купала в корыте «прикухонных» поросят. Визг то умолкал, то разрастался с новой силой.

— Голосистое зверье, хоть в коллектив самодеятельности включай, — заметил Яков Миронович, пытаясь шуткой закончить неприятный разговор с замполитом. Но Алексей погасил улыбку и сказал серьезно:

— Нам дополнительно не отпускали продуктов к приезду командующего. Значит, сегодняшний перерасход мяса пойдет за счет последующей экономии. Сегодня густо, а завтра пусто.

Правота замполита была очевидна. Поэтому командир роты; обычно не терпевший обсуждения его приказаний, на этот раз отшутился:

— Хватит тебе, замполит! Вот тоже мне свекор-ворчун…

КОЛЯ СПОРИТ С ГЕНЕРАЛОМ

Генерал-лейтенант Дремин в сопровождении полковника Черноусова приехал под вечер. Он был высок ростом, но не грузен. Невероятно густые и широкие брови, сильно припорошенные сединой, и крупная, выступающая вперед челюсть придавали ему свирепый вид. Но достаточно было генералу улыбнуться, как сразу становится он простым, чуть-чуть хитроватым стариком.

С майором Лыковым командующий поздоровался, как со старым знакомым. Задержал его руку в своей широкой, как у грузчика, ладони, спросил, здорова ли Марья Ивановна, не приезжала ли на каникулы старшая дочь. Яков Миронович был тронут вниманием генерала. Ох уж это генеральское внимание! Постелет мягко, а положит твердо, не посмотрит на старое знакомство. А Дремин, будто спохватившись, сказал:

— Так показывайте вашего героя, командир роты!

— Извините, товарищ генерал, — с недоумением сказал майор. — Не знаю, кого вы имеете в виду.

— Вот тебе раз! Командир роты не знает людей, которые у него отличились!.. Меня интересует старший оператор, что нарушителю нос утер. Черт знает где заприметил его в небе. И не спускал глаз, пока наши истребители не подоспели! Вот какого героя хочу я видеть. Как его фамилия?

Командир роты понял, о ком идет речь. Догадывался он теперь и о цели приезда командующего. Не робей, Яков Миронович! Кажется, твою роту начинают замечать не с плохой стороны.

— Рядовой Ветохин, — с готовностью ответил он. — Разрешите вызвать?

— Откуда?

— С локационной станции, на дежурстве он.

— Зачем же вызывать? Давайте сами поднимемся к боевым машинам.

Николай Ветохин и его товарищи по смене не ожидали генерала. Они считали, что если командующий и поднимется сюда, на бугор, то скорее всего направится к другой локационной установке, которая работала, а не находилась в резерве. Пусть сержант Калашников встречает генерала Дремина.

Но вот дверь в машину распахнулась, и перед солдатами предстал командующий.

— Кто из вас Ветохин? — спросил он, и голос его показался очень строгим.

У Толи-Коли упало сердце: влопались! Они вытянулись перед генералом — оба невысокие, но коренастые, оба курносые и белобрысые. У того и другого пуговицы на гимнастерке надраены до яркости белых звезд, у того и другого белоснежная кромка подворотничка оттеняла густую бронзу крепкой шеи.

Одновременно, в один голос, братья отчеканили:

— Рядовой Анатолий Ветохин!

— Рядовой Николай Ветохин!

Командующий крякнул, и всю строгость с его лица словно ветерком сдуло.

— Близнецы вы, что ли?

— Так точно, товарищ генерал…

— Кто же из вас все-таки старший оператор?

Анатолий отступил на шаг назад, Николай остался на месте.

— Я, товарищ генерал.

Присев на одно из вращающихся сидений, укрепленных перед индикаторами, генерал начал расспрашивать Николая Ветохина о том, как был обнаружен самолет-нарушитель.

— На каком расстоянии вы заметили его впервые? — спросил он.

Николай назвал расстояние. Выходило, что иностранный бомбардировщик Коля «увидел» задолго до того, как тот стал нарушителем.

— А вы не ошиблись? — прищурился генерал. — Ведь это расстояние превышает технические возможности станции.

Всегда скромный и застенчивый, Коля Ветохин неожиданно смело возразил командующему:

— Никак нет, товарищ генерал, не превышает.

— Как же не превышает? Я, славу богу, знаю мощность вашей станции. Превышает!

Несмотря на то что командующий повысил голос и, шевеля бровями-щетками, начал, видимо, сердиться, Коля не уступал ему. Насупясь, он повторял:

— Вы ошибаетесь, товарищ генерал. Расстояние, на котором обнаружен нарушитель, не превышает технических возможностей нашей станции.

Майор Лыков из-за спины командующего строго держал у своего рта пальцем — велел Коле не спорить с генералом.

А старший лейтенант Званцев, наоборот, озорно кивал головой: правильно, мол, Николай, стой на своем! Но солдат, захваченный спором, казалось, не замечал ни осуждающих знаков командира роты, ни поощряющей мимики замполита.

— Что же вы спорите? — перешел на шепот опешивший генерал. — Загляните в технический паспорт на свою станцию, там написано.

— В паспорт я заглядывал, товарищ генерал, — не сдавался Коля. — Там указаны расчетные данные станции. А технические ее возможности, они, товарищ генерал, значительно выше. Я так понимаю… Конечно, если с головой эксплуатировать боевую технику.

— Ага, вот оно что!..

Большими узловатыми пальцами командующий обхватил свой подбородок, уставился в одну точку. Казалось, больше всего на свете его интересовал солнечный лучик, игравший на грани одного из переключателей. И вдруг молодо встал, заговорил с восхищением:

— Слышали? Вот золотые слова! И дела золотые, отличные дела! Выжимать из техники все, что она может дать, смело превышать расчетные данные — ведь именно этого требует от нас партия. Ах ты спорщик упрямый!.. Дай-ка я тебя за это…

Не успел Коля Ветохин сообразить, что собирается делать с ним командующий, как почувствовал на своей щеке его поцелуй. Спросил чуть слышно:

— За что же, товарищ генерал?

— За все, сынок. За верную службу, за умелое использование боевой техники, за высокую бдительность, за спор со мной — за все!

— Так я же не один служу, товарищ генерал…

— Верно, не один… Много у нас хороших воинов. Ох и хитрый ты! Всех не перецеловать мне — велика нагрузка для старика. А благодарность экипажу станции от души объявляю. Теперь ты доволен, младший сержант Николай Ветохин?

Коля осторожно поправил командующего:

— Рядовой, товарищ генерал.

— Ну, тут уж ты меня, брат, не переспоришь! Если я сказал, что младший сержант, значит, так оно и есть. Командир роты, проследите, чтобы сегодня же он нашил полоски на погоны.

ШИЛО В МЕШКЕ

Майор Лыков был на седьмом небе. Уж если генерал Дремин расцеловал оператора, то можно надеяться, что доволен он и командирами, которые учили и воспитывали солдата, доволен всей ротой. Дальнейшие события рисовались Якову Мироновичу так: быстренько пройдется командующий по территории роты, похвалит за образцовый порядок и чистоту. Затем прикажет выстроить роту, объявит всему личному составу благодарность — и был таков.

Однако радужные мечты Якова Мироновича не совпали полностью с действительностью. Умиление встречей с Колей Ветохиным не помешало командующему щепетильно, до мелочей проверить боеготовность экипажей и расчетов. За внешним блеском один за другим обнаруживались недостатки и недоделки, и все ниже спускался с седьмого неба командир роты.

Отмечая хорошую боевую выучку солдат, командующий, как бы между прочим, обращал внимание сопровождавших его офицеров на такие «мелочи», которые в боевых условиях могли свести на нет высокое мастерство солдата. Мимоходом оброненной репликой, небольшой вводной задачей он ставил солдата в затруднительное положение и все посматривал на Лыкова. От его красноречивого взгляда тому становилось не по себе.

Понравилась командующему артистически четкая работа радиотелеграфиста Клюшкина. За ключом Владимир Клюшкин сидел молодцевато, не сутулясь — сразу видна посадка классного специалиста. Казалось, рука его совсем не нажимает на головку ключа, а ключ вибрирует сам по себе и оттого мелко-мелко дрожит кисть руки солдата и светлый хохолок на его макушке, Который топорщится, как наэлектризованный.

Полковник Черноусов, тяжело дышавший после хождения по роте под жарким августовским солнцем, подумал, что это от его горячего дыхания шевелятся волосы радиотелеграфиста. Он прикрыл рот ладонью и отступил на шаг назад.

А Клюшкин как будто не замечал, что за его спиной стоят и за каждым его движением наблюдают и командир полка и сам командующий. Продолжая передачу, он одновременно готовился к приему радиограммы с командного пункта. В то время как его правая рука выбивала ключом мелкую дробь из точек и тире, левая осторожно придвинула чистый бланк, разгладила его, положила на бланк карандаш, остро отточенный с двух сторон.

Тут в работу радиотелеграфиста и вмешался генерал. Он легонько прикоснулся к плечу солдата и сказал:

— У вас вышли из строя аккумуляторы.

Клюшкин, весь поглощенный работой, с недоумением оглянулся. Его физиономия выражала крайнее недовольство: кто это там мешает?

— Аккумуляторы вышли из строя, — повторил командующий. — Действуйте!

Вместо того чтобы действовать, солдат вдруг стушевался. Он встал, повернувшись лицом к генералу.

— Не могу, товарищ генерал, — сказал Клюшкин и судорожно глотнул слюну.

— Почему?

— Запасные аккумуляторы не заряжены…

— Не заряжены? Так, так!.. Почему же они не заряжены?

— Не успели зарядить, товарищ генерал.

— Странно. Вам что же, другие дела помешали?

Солдат молчал. Оттопыренные уши его пылали, точно генерал отодрал его за них. За него ответил командир взвода лейтенант Фомин:

— Поверьте, товарищ генерал, запасные аккумуляторы всегда у нас заряжены. Только сегодня случилось такое… Замотались.

Командующий не стал допытываться, какие именно дела помешали Клюшкину поставить на зарядку запасные аккумуляторы. Он лишь бросил многозначительный взгляд на командира роты и сказал:

— Выходит, есть дела более важные, чем забота о боевой готовности?

Если б можно было провалиться сквозь землю!.. Чем объяснить командующему конфуз с аккумуляторами? Не сам ли он, майор Лыков, всегда непримиримо требовательный, на этот раз согласился отложить зарядку аккумуляторов? Вот тебе и навели лоск! Всюду чистота, а радиостанция не действует… Выходит, шила в мешке не утаишь. Позор тебе, командир роты!

— Недоразумение вышло, товарищ генерал, — произнес Лыков неожиданно осипшим голосом.

Сухие пальцы его нервно скользнули по подбородку, задержались на кадыке. Воротник хлопчатобумажной летней гимнастерки стал вдруг тесен Якову Мироновичу и начал невыносимо давить горло.

— Аккумуляторы вам заменены, рядовой Клюшкин, — сказал командующий, направляясь к выходу из помещения, — продолжайте работать. Куда теперь поведете нас, майор Лыков? В казарму, что ли?

В окружении офицеров он прошелся по комнате для личного состава, по клубу, заглянул в ленинскую комнату, в библиотеку, в умывальную. И все повторял:

— Так, так, недурно… Совсем недурно.

Дольше всего командующий задержался в комнате политпросветработы перед стендом, посвященным боевым традициям. В героях-фронтовиках и отличниках учебы генерал как будто узнавал самых родных и близких людей — так внимательно рассматривал он их портреты. То и дело снимая и надевая очки, говорил:

— Герои боев и мирных будней… Вот она, славная эстафета!..

Понравилось командующему и в чистенькой, уютной библиотеке, и особенно то, что хозяйничала в ней жена офицера. От его похвал Тамара раскраснелась.

— Вы меня смущаете, товарищ генерал, — сказала она, — можно подумать, что я великое дело совершила…

— Великое! Нам все подай великое… А кто за нас будет выполнять маленькие дела? Маленькие, будничные, но очень необходимые — кто? Старший лейтенант Званцев, это вы посадили жену в библиотеку?

— Сказать по правде, товарищ генерал, — Алексей переглянулся с Тамарой, — я в этом деле не очень виноват. Она мне чуть глаза не выцарапала — давай подходящее дело!..

— Тем лучше, что сама, тем лучше. Это поощрять надо. Полковник Черноусов, мы не отмечали своим приказом инициативу Званцевой?

— М-м… Никак нет, — промычал Черноусов. Не признаваться же ему сейчас в том, что он вообще против «бабьего засилья» в общественных делах.

Тамара запротестовала, смущаясь:

— Не надо, товарищ генерал! Какие особенные заслуги у меня, чтобы приказом отмечать? У нас и другие женщины участвуют в общественной работе. Вот Марья Ивановна Лыкова над солдатской столовой шефствует. Нина Васильевна Захарчук участвует в художественной самодеятельности…

— Ох и народ собрался в Малых Сосенках! — добродушно засмеялся командующий. — Если одного поощришь, он на стену лезет: давай и другим! Не хотят в одиночку получать…

— Это и есть боевая сплоченность, товарищ генерал, — шутя в тон командующему сказал Званцев, — народ у нас дружный.

— Э, нет, замполит, не такая сплоченность нам нужна, чтобы гуртом за наградами. Не в том дело… Один повысил классность — и другие от него не отстают, один стал отличником — и все следом за ним стали отличниками, один выжимает из боевой техники больше, чем положено по нормативам, — и другие его опыт освоили — вот это сплоченность! Вот это я понимаю!

При осмотре казармы генерал продолжал: «Недурно, совсем недурно». Старшине Пахоменко только бы радоваться, однако его усатая физиономия становилась все более настороженной. По отдельным вопросам, которые командующий задавал солдатам, по ничего как будто не значащим замечаниям бывалый служака понимал: нет, не все ладно.

Началось с бачка для питьевой воды. Не зря старался Марченко, выполняя приказание старшины. Командующий сразу обратил на него внимание:

— Ух, надраили! Ну и надраили!

Взял кружку, стоявшую на крышке бачка, налил в нее немного воды. Наклонив кружку к свету, присмотрелся.

— Как водичка, товарищ старшина?

— Замечательная водичка, товарищ генерал, — похвалился Пахоменко, — как слеза.

— Слеза-то слеза, только что-то она у вас мутная? Ага, понимаю, понимаю… Бачок чистили песком, вот он и набился в кран. Санинструктор есть у вас? Очень хорошо, что есть. А надраили бачок здорово, ничего не скажешь…

Старшина взглядом нашел своего земляка, Семена Марченко. Тому сразу стало ясно: наряд вне очереди обеспечен.

На одной из коек командующий приподнял одеяло, пощупал свежую, хрустящую простыню. Обращаясь к рядовому Васину, стоявшему поблизости, спросил:

— Когда в бане были?

— Давно, товарищ генерал. С неделю прошло.

— Сегодня не собираетесь в баньку?

— Никак нет. Сегодня мы…

Солдат покосился на старшину. Тот с безразличным видом смотрел на подушку, стоявшую углом, но в самом его равнодушии чувствовалось предостережение: не болтай лишнего! Васин стушевался и замолчал.

— Что сегодня? — спросил командующий.

— Уборкой сегодня занимались, — сказал Васин, не понимая многозначительного взгляда старшины.

Командующий нашел смеющимися глазами майора Лыкова.

— Значит, специально к моему приезду уборочка?

— Так точно, товарищ генерал! — простодушно брякнул Васин.

— Ясно… Ну, куда теперь, в столовую, что ли? Посмотрим, как шефствует над ней Марья Ивановна.

Добровольного шеф-повара генерал Дремин не застал в столовой — испугалась Марья Ивановна встречи с генералом, убежала домой. Командующего встретил повар Желудев. Белая куртка, обычно болтавшаяся на нем, как на колу, на этот раз топорщилась и шуршала. Это была новая, ни разу еще не стиранная куртка. И колпак на Желудеве был новый, стоявший на голове воинственно.

Выглядывая из своего пышного одеяния, как мышь из кулька, повар доложил скороговоркой:

— Так что на ужин жареная рыба, сазан с картофельным пюре. Попробуете, товарищ генерал?

— Давайте попробуем вашу кулинарию.

Рыба приготовлена была так, что пальчики оближешь — обваляна в муке, в меру подрумянена, с острой подливкой, Командующий с великим удовольствием ел и похваливал повара. А тот, не желая пользоваться чужой славой, конфузливо признался, что не его, а жену майора Лыкова надо хвалить за вкусный ужин.

— Я только помогал Марье Ивановне, — сказал он, — нынче она сама готовила.

Направляясь между рядами столов к выходу, генерал по пути приподнял новую голубую клеенку, еще остро пахнущую столярным клеем и резиной. Ему было ясно, что и клеенка вытащена из-под спуда специально к его приезду. Под нею была вторая клеенка — потертая, облупившаяся, порванная на углах.

На пороге командующий на несколько секунд задержался, подождал майора Лыкова. Со снисходительной усмешкой сказал:

— Ребячеством занимаетесь, Яков Миронович… Разве дело в том, чтобы порадовать глаз генералу Дремину?

— Глупость допустил, товарищ генерал.

— Не надо глупости допускать. Прикажите-ка через двадцать минут выстроить роту. А мы тем временем… С Марьей Ивановной надо бы повидаться.

ПЕРЕД СТРОЕМ РОТЫ

Рота, как обычно, была выстроена перед казармой, рядом с волейбольной площадкой. Здесь всегда производились утренние осмотры, построения для выхода в поле или на стрельбище, вечерние поверки.

Каждый солдат точно знал свое место на этом маленьком плацу. Николай Ветохин, к примеру, всегда становился так, что между развернутыми носками его сапог находился торчащий из песка, гладко отшлифованный солдатскими подошвами уголок камня-известняка. До малейших подробностей изучил солдат рисунок открытой части камня. Вот ракушка, удивительно похожая на человеческое ухо, рядом с ней другая, напоминающая рыбий глаз…

— Смир-рно-о! Равнение на… середину!

Зычный голос старшины Пахоменко прервал размышления Николая Ветохина. К строю приближался генерал Дремин. Следом за ним шли полковник Черноусов, майор Лыков и старший лейтенант Званцев. Остальные офицеры стояли в строю, на правом фланге.

Изо всех сил старался старшина Пахоменко отбить четкий строевой шаг, направляясь навстречу командующему, но получалось не так уж блестяще. Разве покажешь гвардейскую выправку на зыбучем песке? Ноги старшины в аккуратных хромовых сапожках вязли, вместо звучного всей ступней удара по земле получался какой-то мягкий «пуф!». Только пыль летела в стороны.

Обращаясь к личному составу роты, командующий заговорил без всякого пафоса, негромко и просто, словно беседовал за столом в домашнем кругу:

— Товарищи! Молодые мои друзья! Вы несете службу в отдаленном гарнизоне, среди вот этих песков и сосенок. Не очень тут весело, но что же делать? Так нужно. Ваш маленький военный городок, если хотите знать, один из опорных пунктов Советской Армии. Служба в радиотехнических войсках, товарищи, почетна и ответственна. Вас по праву можно назвать часовыми страны. Конечно, начеку находятся у нас все рода войск. Однако бдительность тех, кому поручено оповещать армию о приближении врага, должна быть особенно высока. Среди вас есть настоящие мастера своего дела. Надо брать с них пример и выжимать из боевой техники все, что она может дать. Только так должны мы отвечать на доверие народа, Коммунистической партии. Неустанно укреплять свою боеготовность — это для нас главное. А достойнейших из достойных Родина сумеет отметить по заслугам.

Некоторое время командующий молча стоял перед строем. Он будто хотел убедиться, как дошли его слова до солдатского сердца. Затем повернулся к командиру роты. Шевельнув густыми бровями, что-то вполголоса заметил ему. В руках майора Лыкова зашуршала бумага. Лучи закатного солнца падали на нее, и казалось, что на сгибе она вспыхнула белым огнем.

— Слушайте приказ командующего…

В приказе говорилось о том, что личный состав радиолокационной станции, начальником которой является лейтенант Захарчук, добился отличного мастерства и слаженности. За высокую бдительность и умелые действия при попытке иностранного самолета нарушить границы Советского Союза всему личному составу станции командующий объявил благодарность. Начальник станции и старший оператор смены награждались ценными подарками.

— Лейтенант Захарчук!..

Негромкий басок майора Лыкова от волнения становится еще глуше. Надолго останется в памяти сегодняшний день!

Высокий, поджарый офицер выходит из строя. Командующий поджидает его с алой коробочкой в руке — часы. Офицер направляется к генералу, и на худощавом его лице, всегда веселом, лежит строгая торжественность, В глазах солдат — радость и одобрение: вполне заслужил награду этот требовательный и чуткий офицер, до тонкости знающий свое дело, отдающий все силы обучению и воспитанию подчиненных!

— Младший сержант Николай Ветохин!..

Несколько мгновений Коля продолжает оставаться в строю. Он охвачен смятением: к нему или не к нему относится приказание выйти из строя? Николай Ветохин, действительно, он, другого в роте нет, но при чем тут младший сержант?

Анатолий локтем тихонько толкает брата. И только тут Николай Ветохин вспоминает, что отныне он не рядовой, а младший сержант!

Из рук командующего младший сержант принимает коробочку с часами. Генерал задерживает руку солдата в, своей, и глаза его лучатся добродушно и чуть-чуть хитровато.

— Получайте, спорщик отчаянный. Желаю вам новых успехов в боевом совершенствовании.

— Служу Советскому Союзу! — восклицает Коля, не узнавая собственного голоса.

И после, когда друзья-товарищи от души поздравляли его с новым званием и наградой, когда Савицкий и Калашников консультировали его, как нашивать золотые лычки на погоны, Коля все еще оставался радостно-растерянным.

СМОТРЕТЬ В ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ

После построения и вручения наград генерал Дремин задержал офицеров.

— Передовых воинов мы поощрили, — промолвил он, — однако медаль имеет и оборотную сторону. Об этом тоже надо поговорить. Как ваше мнение, Терентий Романович?

Полковник Черноусов быстро смекнул: ага, теперь стружку снимать собирается командующий. Большим клетчатым платком он вытер красное, рыхлое лицо. Полагая, что точно угадал мысль командующего, сказал:

— Надо поговорить, товарищ генерал. А то, понимаешь, одни отличаются, а другие безобразиями занимаются. Внушение надо сделать и так далее.

— Хорошо… — Командующий пожевал губами и вдруг загадочно усмехнулся: — Вот вы, командир полка, и проанализируйте состояние дел в роте.

Беседа с командным составом роты происходила в кабинете Лыкова. Генерал сел за стол командира роты, снял фуражку. Волосы у него на голове были реденькие и белые, словно ковыль.

— Прошу, Терентий Романович.

Офицеры переглянулись: держись, товарищи, сейчас полковник Черноусов начнет снимать стружку. И действительно, тот начал сразу с высоких нот:

— Товарищи офицеры! У нас с вами нет оснований успокаиваться. Правда, кое-кто в роте отличился, за это лично командующий, сам товарищ генерал Дремин, наградил товарищей. Но я предупреждаю вас, товарищи: в целом плохо обстоят дела в роте, очень плохо. Офицеры Фомин и Крупеня служебными делами не занимаются, пьянствуют и так далее. Куда смотрят командир роты и замполит? Они, понимаешь, скрывают беспорядки в роте. Что мы сегодня видели? Подмели, понимаешь, подчистили, а на деле сплошные недостатки. Лично командующий, сам генерал товарищ Дремин, вскрыл вопиющие недостатки и так далее. Куда это годится? В роте до сих пор безобразничает этот… шофер или дизелист, не помню его фамилии… Как его?..

Терентий Романович помолчал, потер лоб. Не глядя на командира роты, протянул в его сторону руку, нетерпеливо пошевелил короткими толстыми пальцами.

— Ну как его, этого вашего хлюста?

— Рядового Марченко вы имеете в виду? — напомнил командир роты.

— То само собой… Еще есть у вас один неисправимый.

— Дзюба?

— Вот, вот, Дзюба! Это же бывший преступник, он и теперь остался таким же. Судить надо этого подлеца судом военного трибунала, а его тут выгораживают, понимаешь, защищают… Я считаю, товарищ генерал, что люди тут плохо занимаются боевой подготовкой, живут, понимаешь, как дачники. Обратите внимание, товарищ генерал, танцевальную площадку соорудили для развлечений. Не рота, а этот, как его… дансинг и так далее. Разные подозрительные элементы в лице женщин собираются на танцульки сюда, понимаешь, в воинскую часть!..

Тонкий голос Черноусова перешел на срывающуюся фистулу и оборвался: полковник закашлялся. Соблюдая такт и субординацию, «дачники» терпеливо выслушивали резкие и во многом несправедливые обвинения, которые бросал им в лицо командир полка. Разнос, учиненный им совсем некстати, не пробуждал иных чувств, кроме горечи и досады.

— Вы кончили, Терентий Романович? — спросил Дремин.

— Да, собственно говоря… кончил, товарищ генерал.

— Когда вы были последний раз здесь, в роте майора Лыкова?

— Точно не помню, давненько… Зимой еще, кажется…

— Почему же так? Дорога сюда ровная, асфальтированное шоссе от самого Солнечного…

Генерал встал, провел ладонью по лысеющей голове.

— Ругаться не буду, не бойтесь, — острым взглядом, затаив в глазах хитринку, обвел генерал собравшихся. — От командира полка вам и так досталось крепко. Более того, я хочу кое-кого взять под свою защиту. На ефрейтора Дзюбу вы, Терентий Романович, зря напали. За прошлые грехи ругать не следует, если человек исправляется, становится на правильный путь. Кстати, мне, Терентий Романович, непонятно, почему вы упорно противодействуете многим хорошим начинаниям своих полковых изобретателей и рационализаторов. Нового боитесь, что ли?

— Я поощряю новаторов, товарищ генерал, — приподнялся Черноусов. — Вот на трубопровод для Лыкова внутренние резервы раскопал…

— Сидите, сидите. Знаю, как вы раскапывали. Лейтенанта Фомина обвинили вы не в том, чем он страдает. Не слышал я насчет того, что он пьянством занимается. А вот ленью страдал, сильно страдал. Правда, говорят, за последнее время стал за ум браться. Лейтенант Фомин, беретесь за ум?

— Так точно, берусь! — под смех собравшихся ответил лейтенант Фомин. Он смутился своего неожиданно звонкого голоса, потупился и добавил тише: — Нельзя, товарищ генерал, не браться за ум, обстановка не позволяет…

— Но по прибытии сюда вам как будто не нравилась обстановка в Малых Сосенках?

— Теперь нравится.

— А жене?

— Тоже… Может быть, не совсем, но тоже начинает нравиться. Взгляды на вещи меняются, товарищ генерал.

— Правильно, меняются… А вот у лейтенанта Крупени не похоже, чтобы взгляды менялись. О нем полковник Черноусов говорил совершенно правильно. Как дальше будем жить-служить, лейтенант Крупеня?

— Виноват, товарищ генерал, постараюсь исправиться.

— Постараетесь? — Командующий выпятил нижнюю челюсть, недобрые огоньки вспыхнули в его глазах под свирепыми бровями. — Только постараетесь, но получится что-либо из вашего старания или не получится — этого вы не знаете? Советский офицер — пьяница. Позор! Ну, что ж… Как видно, офицерские погоны для вас тяжеловаты, можем избавить от них, если уж такое дело… Садитесь!

Полузакрыв глаза, словно в мучительной дремоте, лейтенант Крупеня медленно опустился на место. Нагнулся, стыдясь смотреть в глаза командующему. Светло-русые кудри бессильно свесились вниз, полузакрыв красивое лицо.

Командующий с трудом оторвал тяжелый взгляд от его сгорбившейся фигуры. Поморщился, словно от зубной боли.

— Я, товарищи офицеры, против аскетизма, но досуг у нас должен быть разумный и культурный. Самодеятельность в роте зарождается — хорошо, спорт стал в почете — очень хорошо! Между прочим, в танцевальной площадке, Терентий Романович, я не вижу никакого зла. Находится она вне расположения роты, и ничего плохого в том нет, что солдаты покрутятся на ней с колхозными девчатами. Делу — время, потехе — час. Правильно поступают командир роты и замполит, что на досуг внимание обращают…

— А теперь о самом главном — о боевой подготовке, — помолчав, продолжал командующий. — Мне кажется, что и здесь вы не совсем правы, Терентий Романович. По вашим рассуждениям выходит, что боевой подготовкой в роте очень плохо занимаются. Если бы это было верно, не получили бы люди наград за отличные показатели по службе.

— Товарищ генерал!.. — вскочил было Черноусов, но командующий движением руки остановил его.

— В чем тут суть дела? Суть дела, товарищ Лыков, сдается мне, в том, что сами вы плохо замечаете своих отличников. Почему для поощрения Ветохина, к примеру, надо ждать командующего? Почему сами вы ничем не отметили его? Надо, товарищи, замечать все передовое, новое, смелее и настойчивее передавать опыт отличников всем воинам. И больше учить людей на трудностях, ставить их в сложные условия, какие в бою встретятся. Не гордитесь, товарищи, тем, чего достигли, стремитесь вперед к тому, чего достичь надо, — в завтрашний день смотрите!..

Командующий, сделал паузу, приложил руку к сердцу: как ни бодрись, а за плечами шестьдесят лет, гражданская и Великая Отечественная. В наступившей тишине, было слышно отчетливо, как возле казармы спорили двое… Какой-то скептик упрямо бубнил: «Это фантазия, ни за что не поверю!» А задорный тенорок возмущался: «Фома неверующий, ведь это же научно доказано и обосновано!»

Еще было слышно, как под набежавшим ветерком зашелестели деревья в ротном парке. Пошептались и смолкли, — ветерок мчался дальше по территории маленького военного городка. Вот он, шевельнув занавеску, ворвался в открытое окно, добрался до стола командира роты и перевернул на нем листок настольного календаря.

— Вот так, товарищи, — командующий глубоко вдохнул свежий воздух, — будем смотреть в завтрашний день.

СЕМЕЙНЫЕ НЕУРЯДИЦЫ

Семейная жизнь Званцевых была похожа на поверхность Вилюшки в тихий день. Посмотришь на речку издали, с высокого холма, — блестит под солнцем, как зеркало, и кажется, что она спокойна и неподвижна. А подойдешь поближе и убедишься, что нет, не спокойна. Вода в ней, светлая и чистая, стремительно бежит на быстрине, бурлит на перекатах, воронками закручивается в омутах, бьется о берега. Зеленью покрылась бы она без живого течения.

Тамара часто рассказывала Алексею о том, кто из ее «абонентов» и какую книгу прочитал, как отзывается о прочитанном. При этом она комично, но очень точно копировала речь, мимику и жесты солдат. Алексей смеялся вместе с нею, но сказанное Тамарой мотал на ус: все, что с какой-то стороны характеризовало воинов, могло ему, политработнику, пригодиться.

Много разговоров у Званцевых было о соседнем колхозе, где Тамара была уже своим человеком. Она очень гордилась тем, что начинает разбираться в сельскохозяйственном производстве, что осуществляет над колхозом своеобразное шефство.

Конечно, не обходилось в семье без споров и разногласий.

Очень обижал Тамару тот снисходительный тон, которым Алексей разговаривал с нею в тех случаях, когда она, по его мнению, «слишком глубоко совала нос» в дела роты. В его серых глазах она читала что-то похожее на иронию или веселую насмешку и вспыхивала порохом. Тогда уж не миновать ссоры.

С чего начался между ними крупный разговор сегодня? Это воскресное утро было ясное, и грозы совсем не предполагалось. Однако она неожиданно разразилась.

После беседы о советской авиации — отмечался День Воздушного Флота — солдаты начали готовиться к кроссу. Алексей, не успевший еще позавтракать, направился домой. У водоразборной колонки заметил красную косынку Тамары. Свернул с деревянного настила и прямиком зашагал к колонке.

На крылечке своего дома поставил ведра, кивнул на скамеечку:

— Посидим, Тома?

— Посидим.

Взявшись за руки, молча сидели они на крылечке.

На перила, под локоть Алексея пристроилась полосатая, как тигрица, рыжая Мурка — еще весной Званцевы завели ее для уюта. С мурлыканьем потерлась она головой о его гимнастерку и притихла. Желтые глаза ее с вертикальными щелочками зрачков уставились на воробья, который очень уж вызывающе чирикал на клумбе, огороженной белыми кирпичными зубчиками.

Погожие дни не так уж часты в Прибалтике, но сегодняшний день обещал быть солнечным и сухим. С утра пахло разогретой сосновой смолой, с колхозного поля доносился пряный и душный запах хлеба. Над клумбой, где копошился, смущая Мурку, воробьишко, кружились пчелы.

Лето было еще в разгаре, но уже замечались первые признаки увядания природы. На койках темных еловых лап не увидишь больше светлых, как свечки, молодых побегов; потускнела, потеряв свою нежность и свежесть, листва на березах. Порыжела и пожухла трава на песчаных склонах. И только красные георгины пылали под окнами пышным и ярким пламенем.

— Осень скоро, Алеша, — вздохнула Тамара.

— Ну и хорошо, — не сразу отозвался тот, — осенью все плоды поспевают…

— Это в садах и огородах. А у нас тут… Посмотри на свои сапоги.

— Сапоги как сапоги — в пыли, — нахмурился Алексей. Он подобрал под скамейку ноги и начал шарить по карманам — искать спички.

— Алеша, неужели мы не можем избавиться от этой противной пыли?

— Как от нее избавишься?..

— Он еще спрашивает! Благоустраивать надо городок. Понимаешь: бла-го-уст-ра-и-вать! Когда вокруг хорошо, и жить радостнее, работа и служба веселее идут.

— Ты Америку открываешь, Тома.

Алексей осторожно выпустил руку Тамары, погладил кошку.

— Ты опять про зеленый двор и каменные мостовые? — спросил он. Знакомые Тамаре насмешливые огоньки заиграли в его глазах.

— Про это самое. Но почему ты со мной так разговариваешь? Как будто я несмышленая девчонка…

— Девчонкой я тебя не считаю, ты скоро мамой станешь. Но рассуждаешь наивно.

— То есть?

— Солдаты заняты учебой и службой. Когда прикажешь им кирпичики очищать, дерн заготавливать?

— Сегодня. Устроить сегодня для начала воскресник!

— Не будет сегодня воскресника, Тома.

— Почему?

— Потому, что кончается на «у»… Сегодня у нас кросс по пересеченной местности и другие спортивные мероприятия.

— «Мероприятия»! — передразнила Тамара. — А благоустройство городка, по-твоему, не мероприятие? Предложи Якову Мироновичу отменить кросс и объявить вместо него воскресник.

— Послушай, Тома, — Алексей начал сердиться и, как всегда в таких случаях, говорил с Тамарой подозрительно кротким голосом. — Не находишь ли ты, что жене офицера неприлично слишком глубоко совать нос в служебные дела мужа?

Словно обожглась Тамара о колено Алексея — так поспешно и резко отстранилась. От обиды красные пятна пошли у нее по лицу. Алексей искоса взглянул на нее: губы сжаты, огромные темные глаза как раскаленные угли.

— Ну, чего уставилась? — спросил он, приминая о перила недокуренную папиросу.

— «Совать нос», «уставилась» — какая изящная словесность, товарищ политработник! Ты что же, и с солдатами такой грубиян или только с женой? Видно, не воспитали тебя в военных училищах.

— Ну, знаешь!..

Он поднялся, прошагал по крыльцу в коридор, задев по пути ведро с водой. Ведро упало набок, вода разлилась по всему крыльцу. Чертыхнулся, но на опрокинутое ведро даже не взглянул.

Позавтракали, не обменявшись ни единым словом. Так же молча Алексей поднялся из-за стола. Низко на лоб нахлобучил фуражку и вышел. Из комнаты было слышно, как особенно жалобно застонали под ним ступеньки.

К окну Тамара не подошла — пусть не думает, что она взглядом провожает его. Однако с середины комнаты посмотрела, как шел он к расположению роты, неуклюже загребая носками песок. У, какой злюка!

Стиснув спинку стула, небрежно отодвинутого Алексеем, она стояла, не видя того, что было перед ее глазами. Красная косынка сбилась с головы и держалась лишь на косах, упругим узлом закрученных на затылке. Изо всех сил Тамара внушала себе в эту минуту, что она ужасно несчастная. И жизнь ее сложилась неудачно, и любимый человек оказался грубияном и эгоистом. Разве он любит ее? Совсем не любит! Даже ни разу не оглянулся!..

За последнее время Тамара нашла верное успокоительное средство. Для того чтобы быстрее вернулось душевное равновесие, не надо ни капель, ни порошков, ни таблеток. Надо пойти в библиотеку и, если время неурочное для обмена книг, заняться каким-нибудь другим делом. Ну хотя бы выпиской метких афоризмов Владимира Маяковского о новом быте.

Этим замечательным средством решила она воспользоваться и сейчас.

Но видно, такой уж неудачный день выдался.

Едва она вошла в библиотеку и закрыла за собой дверку барьерчика, как следом вбежала заплаканная Нина Захарчук. На ней было легкое платье в виде японского кимоно и батистовый с кружевами фартучек.

— Что с тобой?

Вместо ответа Нина упала грудью на стол, закрыла руками лицо и зарыдала, вздрагивая всем своим маленьким телом. И так и этак успокаивала ее Тамара — плачет навзрыд. Налила ей воды из графина, чуть ли не насильно заставила выпить.

Мало-помалу Нина успокоилась. Села на стол, свесив ноги. Кивком головы по-мальчишески откинула кудряшки, падавшие на лицо.

— Пудра есть, Томка?

Тамара пудрилась очень редко. Однако в столике у нее, среди флаконов с клеем, кисточек, карандашей, клубочков с суровыми нитками и прочих вещей, необходимых для оказания «скорой помощи» книгам, нашлась и коробочка с пудрой, и даже осколок зеркальца.

После того как следы слез на щеках были тщательно замаскированы, Нина принялась на чем свет стоит поносить своего Григория. Она заверяла, что уж теперь-то она покинет наконец несчастные Сосенки. Тамара никак не могла добиться: чем же все-таки провинился перед женой лейтенант Захарчук? Еле-еле удалось установить причину столь великого ее расстройства.

События развертывались приблизительно так. Часа полтора назад Григорий Захарчук, один из лучших в роте легкоатлетов, поделился с женой своими надеждами на то, что сегодня он, пожалуй, уложится в норму первого спортивного разряда, что и его подчиненные в спорте отличатся. Он доверчиво смотрел на жену и был безмерно счастлив.

В маленькие фарфоровые чашечки Нина разливала какао. При упоминании о кроссе она подняла голубые глаза. Знала, что без Григория не обходится ни одно спортивное состязание, но спросила с наивным удивлением:

— И ты собираешься бегать?

— А как же? Солдаты побегут, а я останусь?

— Солдаты пусть скачут по буеракам хоть до ночи, им делать нечего. А у тебя жена, ты останешься дома.

— Нинок, это невозможно!..

— Вполне возможно. Свой выходной день офицер имеет право отдать семье. Если ты меня любишь, никуда от меня не побежишь.

— Я люблю тебя, Нинок, очень люблю! Поверь, что без тебя жизнь не жизнь. А в кроссе все-таки надо участвовать.

— Значит, не останешься?

— Не останусь.

— Ну и беги, идол черномазый! Хочешь еще часишки заслужить? Тебе игрушки дарят, а ты рад стараться… Жену готов променять на часы. Беги от жены, куда глаза глядят! И я уеду отсюда к сестре. Сейчас же уеду!

Сдержись Григорий, скажи ласковое слово, может быть, и остыла, бы Нина. Однако молодому счастливому мужу начали, надоедать бесконечные придирки и причуды жены. И он не сдержался. Хрустнув пальцами, бросил ей в лицо:

— Ну и катись! Что ты меня все время пугаешь? А наградой командующего не смей попрекать!

— Ах, так?! Катись, говоришь? Умереть можно от таких слов… Не нужна я тебе больше? Изверг! Мучитель! Вот же тебе! Вот!

Со стола на пол полетела тарелка, чашка с какао, Григорий перешагнул через осколки и бурую лужу на полу.

— Ты пока тут попсихуй, а я пойду.

Нина хищной птицей метнулась к двери. Стали на пороге и распростерла руки в стороны.

— Не пущу! Уйдешь только через мой труп.

— Да ну глупости — через труп…

Григорий легонько, словно куклу, приподнял ее и отставил в сторону. Нина упала и с кликами: «Убил! Изуродовал!» — принялась корчиться на полу.

— Ничего, подрыгаешь ногами и успокоишься, — сказал Григорий. Рукавом гимнастерки он смахнул пот, вдруг обильно выступивший на лбу, виновато улыбнулся Ольге Максимовне, спешившей на помощь «убиваемой».

Как только он вышел из комнаты, Нина сразу же поднялась. Истерику она продолжала на кровати, где удобнее и мягче. Крепко досталось от нее подушке. Она грызла ее, царапала крашеными ногтями, смачивала слезами.

Ольга Максимовна терпеливо успокаивала ее, внушала, что нельзя доводить себя до такого исступления. А неприятности — в какой семье их не бывает? Вон пошла Тамара Званцева — на что уж с Алексеем, как голубки, а небось тоже неприятности бывают…

— Где Тамара? Это она, комиссарша, притащила меня сюда! Умереть можно!

Не вытирая слез, Нина побежала за Тамарой — укорять и жаловаться. Пусть знает замполитша, на какие муки-страдания вытащила она Нину из Риги!

Недоумевающая Ольга Максимовна осталась одна в квартире Захарчуков. Она вздохнула и, разыскав тряпку, начала вытирать лужу на полу и собирать осколки разбитой посуды.

А Нина тем временем сидела в библиотеке на столе и на чем свет стоит бранила и Григория, и себя, и Тамару, и Малые Сосенки. Слушая ее сбивчивую, пересыпанную крепкими словечками речь, Тамара с раскаянием подумала: какие все-таки глупые люди, что из-за пустяков портят себе нервы, настроение, жизнь! И собственная ее неприятность с Алексеем показалась ей не стоящей выеденного яйца. Нине простительно — у нее такой характер, а тебе, Тамара Павловна, надо бы стыдиться. Ты педагог, воспитатель!

— Знаешь, Нина, — сказала она, — мы с тобой сегодня как сговорились: я своему тоже устроила сцену.

— Ну? — живо заинтересовалась Нина. — Так им и надо, паразитам!

И тут же, подозрительно посмотрев на Тамару, погрозила ей маленьким кулачком.

— Ой, смотри, Томка, не хитри! Думаешь развлечь? Ничего не получится. Уеду я отсюда все равно!

— Остынь сначала. У меня есть предложение, послушай. — Тамара тоже забралась на стол и уселась рядом с Ниной. — Пойдем с тобой в лес, туда, где маршрут кросса!

— Это зачем же?

— Просто так. Посмотрим, как наши будут бегать.

Предложение Нине понравилось.

— Это же интересно, Томка! Я с собой фотоаппарат захвачу. Замаскируемся в кустиках и будем тайком щелкать. Главное, мне своего недотепу с открытым ртом заснять…

«ЗАСАДА» У РУЧЬЯ

Маршрут кросса они примерно знали. Наиболее удобным местом для «засады» сочли кустарник возле моста через ручей, впадающий в Вилюшку. Нину это место привлекло тем, что здесь можно сделать чудесные снимки. Разве не интересно сфотографировать Григория в тот момент, когда он побежит по стволу березы, переброшенному через ручей вместо мостика? От нетерпения у Нины даже глаза заблестели.

Крадучись и оглядываясь, пробирались они редколесьем к переправе через ручей. От красных флажков, вспыхивавших на поворотах маршрута, бросались в стороны, как лисицы во время облавы, — не хотели, чтобы их кто-нибудь видел.

В лесу было тихо. Лишь тоненький, но звонкий голосок, доносившийся откуда-то из орешника, настойчиво требовал: «Синь-сини! Синь-сини!» Но сини, матовой глубокой сини над головой было и так вполне достаточно.

Нина, которой то мерещилась какая-то тень, метнувшаяся за кустом, то слышался подозрительный шорох, поминутно дергала подругу за платье, яростно ругалась, поцарапавшись. Крепко досталось от нее малиннику за колючки.

— Сколько этой идиотской несуразности в природе — просто умереть можно! — возмущалась она. — Для чего ягода — каждому понятно, а колючки зачем? Вот и в жизни так…

Тамара смеялась:

— Тебе хочется, чтобы жизнь была сплошной малиной?

— Известное дело!

— Не бывает так.

— Бывает у тех, кто поумнее. А мы, растяпы, сами на колючки лезем.

— Тс-с!..

Остановились за кустом боярышника, прислушались. У переправы через ручей разговаривали. Соблюдая все правила маскировки, выглянули из кустарника. Возле ручья на отпиленном комле березы сидели два солдата. Красные повязки на их рукавах и флажки в руках свидетельствовали о каких-то особых их полномочиях.

— Регулировщики? — дыша подруге в ухо, спросила Нинок.

— Помощники спортивного судьи, — уточнила Тамара.

В одном из солдат Тамара узнала своего предшественника, бывшего «заведующего библиотечным фондом» Клюшкина. После вывиха ноги он еще прихрамывал и бегать не мог. Его напарником был рядовой Васин, вечно чему-то удивляющийся.

Со всеми предосторожностями женщины залегли в кустах. Нина даже фотоаппарат приставила к глазу, но Тамара отстранила его и отрицательно покачала головой: услышат.

Клюшкин неторопливо оторвал от газеты полоску, насыпал махорки и, послюнявив краешек, начал свертывать самокрутку.

— Скоро побегут, — сказал он. — Может, закуришь?

— Нет, спасибо. В рот не беру этой гадости.

— Из-за принципа?

— Здоровье берегу.

Они помолчали. Слышно было, как говорливо журчит у их ног ручей. Клюшкин ловко выпустил колечко дыма и проследил, как оно медленно поднималось, становилось шире, теряло очертания. Продолжая, видимо, ранее начатый рассказ, Клюшкин заговорил снова:

— Вот он, значит, какой! После этого случая нам ясно стало: хотя и политработник, а в технике собаку съел.

— У него и жена, ничего себе, — заметил Васин.

— Тамара Павловна? У-у, брат, толковая женщина. Таких поискать! Всех классиков наизусть знает. А какая обходительная, степенная!.. Не то, что Захарчукова.

И стыдно было Тамаре, и неудобно. Лежит в кустах «степенная женщина» и подслушивает солдатский разговор… Куда как красиво, Тамара Павловна! Она раскаивалась в своей легкомысленной затее, но отступать было поздно: зашевелишься, поднимаясь, и выдашь себя. К тому же и подругу отсюда не оттащишь. У Нины разгорелось любопытство: какого мнения о ней солдаты?

— У той, видать, не все дома, — сделал предположение Васин. — Только бы ей плясать да бренчать на балалайке.

— Это ничего, что пляшет и бренчит: она здорово самодеятельности нашей помогает. Но вот беда — лейтенанту Захарчуку жизни не дает, чертова Нинок!

— Издевается, что ли?

— Еще как!

— А по лейтенанту незаметно. Такой всегда веселый, довольный…

— Чудак человек!.. Хочешь, чтобы он тебе жаловался на свою вертихвостку? Так и так, мол, товарищ Васин, жена замучила.

— Прогнал бы он ее к шутам.

— Прогнал! Он ее никак не удержит. Иссох по ней, когда она в Риге воздух рассекала.

— И чего сохнуть по такой?..

— Любовь, она, брат, не картошка, не выбросишь за окошко — будешь сохнуть, — тоном видавшего виды человека сказал Клюшкин. — На морденку-то она, видишь ли, смазливая, а характер сволочной. Лейтенант за ней: «Нинок, Нинок», а она его честит на все корки.

— За что?

— За что почтешь. А то, говорят, психовать начнет. Брякнется на пол — и давай брыкаться.

— Припадочная, должно быть. Жалко лейтенанта Захарчука, славный он человек. Технику боевую знает на зубок, обучать мастер и вообще… Не зря командующий часами его наградил. Чего же она все-таки требует от него?

— Веселой жизни, наверное. Не нравится ей в Малых Сосенках, снова, говорят, в Ригу собирается.

— А там что?

— Там ей раздолье — гуляй не хочу. Там, брат, пижонов полно.

Васин пожал плечами, глубоко втянув в них голову. Он скорчил гримасу, выражающую крайнюю степень недоумения.

— Не понимаю!.. Чем ей плох лейтенант Захарчук?

— Может, и не плох, только одного ей, значит, мало. Вот тебе и Нинок… Смотри, наши бегут!

Солдаты поднялись с бревна и поспешили к повороту тропинки следить за тем, чтобы спортсмены бежали строго по маршруту.

— Умереть можно! — трагическим шепотом проговорила Нина, обхватив руками голову. — Чего только они на меня не наговорили, паразиты… Ты слышала? Надо же придумать такую чушь!

Тамаре неудержимо хотелось рассмеяться, но она боялась этим обидеть подругу. Сказала сдержанно:

— Зарекомендовала себя сама… Фотографировать будешь? Смотри, к ручью приближаются.

— Не могу, Томка, у меня от злости руки дрожат. За кого они меня принимают? Умереть можно!

— Тише!.. Дай сюда аппарат.

Лидером кросса оказался лейтенант Захарчук. Поджарый, сухой, он легко и сильно, как пружина, отталкивался от земли. Тамара засняла его именно в тот момент, когда он, балансируя руками, перебирался через ручей по стволу березы.

— Хороший кадрик будет, — сказала она, стараясь развеселить подругу.

Однако у Нины пропал интерес к снимкам. Проводив глазами Григория, она сказала не столько со злостью, сколько с насмешкой:

— Видели, как орудует локтями! Измученный, истерзанный… Пойдем отсюда, Томка, опротивело мне все на свете!

Покинув «засаду», они углубились в лес. На маленькой полянке, где ветви деревьев образовали зеленый купол, Нинок бросилась в густую, спутанную траву, так и не дождавшуюся косы, легла на спину и закрыла глаза. Тамара села рядом. Былинкой она отгоняла от подруги назойливую осу.

Нина лежала не шевелясь. Солнечные зайчики скакали по ее низкому лбу, вздернутому носику, маленькому острому подбородку. Рот у нее был полуоткрыт, обнажались мелкие, редко посаженные зубки. Она напоминала маленького злого хищника, попавшего в капкан.

— Ты небось тоже обо мне думаешь, как солдаты? — спросила Нина, не поднимая подергивающихся век.

— Не совсем так, но…

— Говори прямо, не стесняйся.

— Солдаты во многом правы.

Нина порывисто поднялась, так же порывисто обняла Тамару.

— Скучно мне тут, подружка, ох как скучно! Скажи, что мне делать?

— Ты же нашла себе занятие…

— Художественная самодеятельность? Ну ее к черту! Когда я просто пою или танцую с солдатами — ничего, а как вспомню, что это общественная работа, а не развлечение, так вяну, как вот эта травка.

— Чего же тебе хочется?

— Сама не знаю… Непутевая все-таки я. Зачем ты меня притащила сюда? Просторной жизни хочу я, чтобы птицей свободной быть — вот чего я хочу!

— Птицей!.. — укоризненно покачала головой Тамара. — А ты знаешь, что птица тоже гнездо себе вьет, пищу добывает, птенцов выводит?

— Ты не можешь без агитации… Давай лучше споем.

И, не дождавшись согласия Тамары, затянула:

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина,

Головой склоняясь

До самого тына?..

Хорошо поет голосистая Нина — на весь лес эхом разносится грустная песня. Тамара слушала, слушала и тоже запела.

…Братья Ветохины отличились в кроссе, оба уложились в нормы второго спортивного разряда. Майор Лыков, который был главным судьей соревнований, поздравил их и разрешил отлучиться на речку.

Они шли к Вилюшке напрямик, лесом. Поясные ремни и гимнастерки несли в руках. Вдруг братья услышали женские голоса.

— Тамара Павловна с Ниной, — определил Толя.

— Вроде они, — согласился Коля.

Осторожно выглянули из-за куста можжевельника. На поляне, обнявшись, сидели Тамара и Нина. Покачиваясь в такт песне, они тянули «Тонкую рябину».

КИРПИЧИКИ

Песок, песок и песок… Чуть свернешь с деревянного настила — и ноги вязнут в пыльном песке. Сапоги можешь чистить сто раз в день — все равно бесполезно. Машине и три не сладко. Едва выведет Марченко из гаража свой газик, как он начинает надрывно выть и буксовать в песке.

Зашел однажды старший лейтенант Званцев в кабинет к командиру роты. Сумрачно взглянул на свои хромовые сапоги и сказал:

— Кончать надо, Яков Миронович, с этой дьявольской Сахарой.

Лыков почему-то был не в духе. Нервно пробарабанил по краю стола, словно аккорд взял.

— Это что, — насмешливо спросил он, — ночная кукушка свой директивы дает?

— Кукушка, не отрицаю, воздействовала, — признался Алексей. — Но и мы с вами, Яков Миронович, свою голову имеем. Разве не ясно, что в благоустроенном городке жить и работать приятнее? Пожалуй, и настроение реже портилось бы.

— Давай, замполит, без намеков… А с этой затеей ты зря. Тоже мне трест коммунального хозяйства! Нет у меня рабочей силы для того, чтобы мостовые строить и газоны разбивать.

— У нас целая рота.

— Роту не трогай. Не могу я отрывать солдат от занятий. Генерал Дремин указывал на недостатки в учебе и службе, а мы… Да ты что, сам, что ли, этого не разумеешь?

— Разумею. Но солдаты учатся и несут службу не двадцать четыре часа в сутки.

— Значит, за счет отдыха? Не тебе бы, политработнику, это говорить и не мне бы, командиру, слушать. Не пройдет этот номер. Твой же подполковник Воронин меня за кадык возьмет.

Званцев терпеливо гнул свою линию, и командир роты наконец высказался более откровенно:

— А на кой черт нам нужна эта самодеятельность, Кузьмич? Есть военные строители — пусть они нам и мостят. Зачем у них хлеб отбивать?

— Во-первых, на такие пустяки военных строителей не пошлют, — Алексей начал сердиться и поэтому выкладывал свои доказательства с подозрительной невозмутимостью, — во-вторых, если б и дали, мы сами должны отказаться от них.

— Почему?

— Потому, что это было бы не по-государственному, не по-партийному. Мы так дойдем до того, что потребуем, чтобы военные строители нам пол в казарме подметали…

— Ну, знаешь!..

Давая понять, что разговор на эту тему окончен, майор снял телефонную трубку и потребовал, чтобы его соединили с первой локационной установкой.

— Захарчук? Вот что, товарищ Захарчук: поторопись с профилактическим осмотром станции. К началу ночных полетов чтобы как часы! Что? Ничего, ничего, пусть дает напряжение после проверки каждого блока. Нашел время фильтры менять!..

Свой разговор с командиром роты Званцев передал жене. Та почему-то решила, что и Алексей разделяет мнение Лыкова.

— Ну и хорошо! — вспылила она. — Не беспокойтесь, мы не поломаем вашего распорядка дня. Мы сами будем и кирпич готовить, и дорожки мостить, и двор дерном покрывать. Понимаешь: са-ми!

— Кто же это «мы», позвольте узнать?

Вопрос был задан тем снисходительным тоном, который Тамаре казался до крайности обидным. Она гордо подняла голову, ответила с вызовом:

— Мы, женщины!

— А много вас?

— Сколько есть. Дело не только в количестве.

— Дело, конечно, в качестве. На таких деятелей, как Нинок и Маргоша, можно положиться.

— Не смейся!

— Тут не смех, а слезы. Боюсь, что вообще не соберешь ты свою строительную бригаду.

— Не бойся, тебя не попрошу собирать.

Для Алексея осталось неизвестным, как Тамара агитировала своих соседок, но с восходом солнышка на второй день женщины все, не исключая Маргоши, отправились «на кирпичики».

Лес, наполненный разноголосым птичьим пением, дышал утренней свежестью. Освещенные солнцем верхушки деревьев казались присыпанными золотисто-розовой пыльцой. С высокой березы вспорхнула зеленая иволга. Она, как по шнурочку, полетела через поляну. Веточка, на которой сидела птица, тоже была вся в солнечной пыльце. Она долго еще покачивалась, радостно приветствуя восход.

А внизу, между скрюченными корнями деревьев, выпирающими из земли, в зарослях подлеска, в кустах дикой смородины и можжевельника еще таились сумерки. Лесные лужайки и прогалины были серебристо-серые от росы. Они как бы дремали пока, покрывшись легким одеялом. Только вон там, на краю широкой поляны, куда успело заглянуть солнышко, роса засверкала, играя разноцветными искрами.

Чтобы сократить путь к развалинам, женщины, сняв туфли, свернули с тропинки и напрямик, по росе, направились через поляну. За ними темными лентами тянулись следы. Прохладная роса приятно освежала ноги.

Разбирать развалины и очищать кирпичи от извести оказалось труднее, чем женщины предполагали. Как видно, немцы строили свои военные склады навечно: стены возводили наподобие крепостных, в метр толщиной, раствор извести делали крепкий, как цемент. Ломы звенели, высекали искры, но стена не поддавалась. Вместо цельных кирпичей от нее откалывались лишь небольшие острые осколки.

Тамару соседки просили беречь себя, не переутомляться, но она не выпускала из рук ломика. Это было делом ее чести, ее самолюбия. Если с кирпичиками ничего не получится, вся рота сочтет ее синицей, что собиралась море зажечь. Яков Миронович злорадно погладит свои залысинки, ухмыльнется: «Много шуму из ничего… Тоже мне мастера-каменотесы!..» Муженек — и тот начнет насмехаться. «Ну что, Тамара Павловна, не поддаются кирпичики? — спросит он с издевательским сочувствием. — Жаль, жаль…» И солдаты… Впрочем, нет, в глаза солдаты ничего не скажут ей из вежливости, но каждый подумает: «Хвастунья ты, уважаемая Тамара Павловна! Взялась не за свое дело».

И она продолжала бить ломом по твердой каменной стене. Хорошо бы на руки надеть брезентовые рукавицы, но их нет. Глупая, даже старенькие варежки не догадалась из дому захватить. Соседки тоже пришли с голыми руками. Только Нина — вот умница! — принесла с собой потертые кожаные перчатки.

— Томка, ты с ума сошла! — возмутилась она, заметив кровавые мозоли на ладонях Тамары. — Разве можно так истязать себя? Ты фанатичка и дура! На, возьми мои перчатки.

— Не надо, Ниночка.

— Возьми!

— А как же ты? Маникюр испортится.

— Ни черта не сделается моим ногтям. Еще подкрашу, если потребуется. Бери перчатки!

Нина вместе с Ольгой Максимовной и Маргаритой Ефимовной очищали кирпичи от извести. Это была тоже нелегкая работа. Известь так скипелась с кирпичами, что, сколько ни стучи молотком, не отставала.

Мало-помалу дела в каменоломне пошли на лад. Первой приспособилась разбирать кирпичную стену Марья Ивановна.

— Ты, лапушка, зря силы не трать, — учила она Тамару. — По шву, по шву старайся попасть. Смотри: раз его, касатика, посильнее в шов — и вот он, отвалился целенький.

Тамара делала, как показывала соседка. Резким ударом била по шву, держа лом строго перпендикулярно к стене, и — скажи пожалуйста — получалось! Она даже засмеялась, довольная:

— Что же ты приумолкла, Нинок? Запевай!

Веселее пошла работа и на очистке кирпича. Техноруком здесь выдвинулась Ольга Максимовна. Она инструктировала, как отбивать с поверхности кирпичей известку. Надо не класть кирпич на землю, а держать его на ладони и молотком бить в ребро, да посильнее.

К тому времени, когда солнце поднялось высоко над лесом и начало немилосердно припекать, женщины подвели итог своего труда. Кирпичей заготовили ровно двести штук. Тамара давно уже подсчитала, сколько потребуется кирпича для того, чтобы вымостить на территории городка плац для построения солдат, мостовую для автомашин и тротуарчики. Заготовленные кирпичи были каплей в море. С такими темпами можно целый год ковыряться возле развалин.

Своими выкладками она не осмелилась поделиться с соседками. Зачем расстраивать? Нина считала чуть ли не подвигом то, что сделано.

— Две сотни! Две сотни! Ура офицерским женам! Ура нашему десятнику! Теперь веди нас на речку, Томка! Купаться! Купаться!

После купания проголодавшаяся «мастеровщина», как выразилась Ольга Максимовна, развязав предусмотрительно захваченные из дома узелки, раскрыв сумки и чемоданчики, приступила к еде. И до чего же оказались вкусны сваренные вкрутую яйца, красные помидоры и малосольные огурцы! Даже хлеб, обыкновенный ржаной хлеб, и тот был слаще всяких пирожных и тортов.

После «перекуса» снова приступили к работе, но производительность труда в бригаде постепенно упала до нуля. Нина заинтересовалась бабочкой с красивыми разводами на крыльях и, как ошалелая, носилась по поляне, чтобы поймать ее; Маргоша на четвереньках отползла подальше в холодок, свалилась на траву и заявила, что она «вся вышла». Марья Ивановна заволновалась и заохала, беспокоясь за Светланку. Какое упущение, что не разбудила ее и не взяла с собой! Разведет Янька керогаз и уйдет. Светланка начнет баловаться — и дом спалит, и сама пропадет… У Ольги Максимовны была иная забота: рассвирепеет Николай Иванович, ох рассвирепеет!.. За последнее время он — тьфу, тьфу! — сильно подобрел к жене, но зачем снова гнев у человека вызывать?

Очень боялась Тамара, что ее затея провалится. Вот поднимется сейчас Марья Ивановна: «Хватит, лапушки, пора до дома». А за нею остальные потянутся.

— Девочки, возьмите себя в руки, — просила Тамара. — Надо сделать, как договорились, надо выдержать. Понимаете: вы-дер-жать!

И они выдержали, не возвратились домой к обеду. Пусть похозяйствуют там без женщин!

Когда солнышко достигло небесного потолка и покатилось под уклон, прибежала к развалинам Светланка — грязная, непричесанная. Мать была рада несказанно, но принялась ее журить за то, что она одна пустилась в путешествие по лесу.

— В кого ты у меня такая отчаянная, егоза! Повстречался бы волк и слопал тебя. Ух ты, непутевая!

— Я Красная Шапочка и не боюсь волков, — бойко ответила Светланка. — Папка меня сам отпустил. Говорит, беги, дочка, тащи их домой.

— Ругался? — поинтересовалась Ольга Максимовна.

— А то нет!.. И ваш дядя Коля ругался. Ему с керогазом не хотелось возиться.

Светланка почувствовала себя в центре внимания. Это льстило ее самолюбию. Важно рассказывала она о том, какой дома творился трам-тарарам. Еще бы: у отца обуглились на сковородке котлеты, дядя Леня свалил нечаянно полку с посудой. Но самое интересное и смешное получилось у дяди Коли: вместо соли он всыпал в борщ полгорстки соды.

— Ой, что было! — Светланка по-взрослому всплеснула ладошками. — Как зашипит у него в кастрюле; как запенится! Дядя Коля дует, аж усы шевелятся, а борщ бежит через край — вот потеха!..

— А у нас на кухне была? — спросила Тамара.

— А как же! — ответила Светланка. — Я везде посмотрела: интересно, как дяди готовят.

— Ну и что у дяди Алеши? Ничего не случилось?

— Случилось, тетя Тома! Дядя Алеша кипяток из чайника наливал в стакан, а донышко у стакана тюк — и отвалилось. Кипяток полился на гимнастерку дяде Алеше, на брюки…

Тамара усмехнулась: ничего, ничего, все идет как по нотам. И завтра женщины уйдут, «на кирпичи», и послезавтра. Авось проймет товарищей офицеров, авось возьмутся за благоустройство военного городка.

Светланкиной информацией лишь Нина осталась недовольна. Собственно, она и согласилась пойти на кирпичики только потому, что очень уж ей хотелось досадить своему Григорию. А ему хоть бы хны! У всех мужья как мужья: обед кое-как разогревали, кипятком обваривались, а этот поел всухомятку. Он вроде даже доволен, что жена весь день пеклась на солнце, кирпичную пыль глотала. Сидит себе на крылечке да посвистывает. Ну подожди, черномазый! Раз уж все солдаты болтают, что жена у тебя психопатка, пусть так оно и будет! Ты у меня посвистишь!..

Домой женщины возвратились под вечер. К своему удивлению, никакого трам-тарарама в квартире Тамара не обнаружила. В комнате было чисто подметено, цветы политы. У зеркала — к нему, по расчетам Алексея, жена обязательно должна подойти — лежала записка:

«Товарищ бригадир! Чтобы не остыл обед, я завернул его в старое одеяло и прикрыл ватником. Ешь и отдыхай. Я задержусь в роте. Домашний хозяин».

Вслух, как будто Алексей находился здесь же, в комнате, сказала:

— Ты со мной не заигрывай, товарищ домашний хозяин, не заигрывай! Я заставлю тебя кирпичиками заняться!

В зеркале отражалось очень сердитое лицо. И только глаза не соответствовали состроенной гримасе: они были ласковые и веселые.

ЛЕД ТРОНУЛСЯ

Просто помешались женщины на своих кирпичиках. Вот уже несколько дней подряд встают до общего подъема в роте и всей гурьбой, с ломиками и молотками, отправляются к развалинам. А возвращаются лишь к вечеру со спецовками под мышкой. Да, да, завели себе и рукавицы и спецовки! Почернели на солнце, как эфиопки, только рыхлая Маргоша не загорает, а лишь краснеет.

Большую часть домашних хлопот женщины возложили на мужей. И видно, не знает предела их нахальство: сердятся, если муж не приготовит поесть! Даже Марья Ивановна, эта богиня домашнего очага, и та с претензией к Якову Мироновичу:

— Мы там работаем, для твоей роты стараемся, а ты, касатик, и голубцы не разогрел и компот не сварил… Милые мои, да куда же это годится?..

Слышали что-нибудь подобное: они там работают! А он, майор Лыков, выходит, бездельничает? Ему, командиру роты, поручено важнейшее государственное дело, а его заставляют компот варить… В конце концов, это уж слишком!

У водоразборной колонки встретился со Званцевым — оба в сапогах, летних брюках защитного цвета и майках.

— Кашеварим, Кузьмич? — спросил Яков Миронович, ставя ведра на доску, положенную возле колонки.

— Приходится, Яков Миронович… Вы тоже?

— А куда ж ты денешься? Всем голову задурила твоя активистка… И на кой черт сдались им эти кирпичики! Мне, знаешь, ихние субботники-воскресники начинают на известное место действовать. Прицыкнуть, что ли, на всю бабью шатию, а?

— Цыкать, Яков Миронович, не годится. Женщины хорошую инициативу проявили, а мы, вместо того чтобы поддержать их, будем цыкать… Разве это правильно? Помочь им все-таки надо.

— Опять двадцать пять, за рыбу деньги… Вижу, ты с ними заодно.

Вопрос в пользу кирпичиков решился на комсомольском собрании. После того как дружно проголосовали за прием в члены ВЛКСМ рядового Васина, на трибуну поднялся Клюшкин. По привычке провел большими пальцами под ремнем, сгоняя назад сборки на гимнастерке, взъерошил короткий чубчик.

— В разном у меня, товарищи, такой вопрос. Стыдно нам, товарищи! Жены командиров кирпичи ломают на развалинах, а нас это вроде не касается. Учебе и службе мы, конечно, отдаем все силы. Классность свою повышаем и будем повышать. На то мы, как говорится, и поставлены здесь. Но территорию городка мы тоже обязаны держать в культурном состоянии. Чего ухмыляешься, Марченко? Сам возле гаража буксуешь. Небось приятнее будет рулить по мощеному двору. Стыдно, товарищи комсомольцы! Женщины стараются, а мы, лоботрясы, в сторонке…

— Мы службу несем, а после службы отдых положен! — выкрикнул Марченко.

Клюшкин как будто ожидал этой реплики. Подался вперед, крепко вцепившись в край трибуны, вытянул шею в сторону Марченко.

— Отдых? — переспросил он. — Ты, Марченко, готов круглые сутки отдыхать да гулять… А Тамаре Павловне отдых не положен? Целый день на кирпичиках, а потом бежит в библиотеку, тебе книжки менять. Закроет библиотеку — и в колхоз. Нам все известно! Не можем мы смотреть равнодушно, как женщины по нашей халатности мучаются.

Зал оживился. Заскрипели скамейки, послышались голоса:

— Правильно, Владимир!

— Поддержать инициативу!

— О чем разговор!

Ободренный этими возгласами, Клюшкин обратился теперь к командиру роты, который сидел тут же в зале и пока помалкивал.

— Товарищ майор, разрешите нам, комсомольцам, привести в порядок двор. Мы, если возьмемся, одним махом дело провернем.

Клюшкина поддержали другие. Даже молчаливый Тихон Дорожкин с места подал голос.

Пришлось Лыкову благословить комсомольцев на сооружение мостовых и разбивку газонов. Между рядами скамеек прошел он к сцене и, не поднимаясь на трибуну, повернулся к залу. С укором взглянул на Званцева, который с невинным видом обхватил скрещенными пальцами колено — хитер-монтер! — и сказал:

— Ну вот что, комсомольцы — неспокойные сердца, я не возражаю. И надеюсь, что, если уж поставили перед собой задачу, справитесь с ней. Такие, как вы, города воздвигают, а двор замостить тем более в наших силах. Конечно, женщины, они что? Они вроде для затравки вызов нам сделали. Им одним до морковкина заговенья копаться и ничего не сделать… Честь и хвала им за почин. Их вызов принимаем. Что же касается учебы и службы, — командир роты с неторопливой значимостью покачал в воздухе пальцем, — предупреждаю: никаких послаблений и скидок не ожидайте. Спрашивать буду еще строже, учтите.

Лыков круто повернул голову к президиуму собрания, где сидел сержант Савицкий. На худой шее командира роты наискосок туго вздулась выпуклая жилка.

— Вот что, товарищ секретарь комсомольской организации: вместе со старшиной Пахоменко составьте на каждый день разнарядочку — кто будет работать на кирпичиках и в какие часы. В соответствии с расписанием занятий, графиком дежурств и нарядов. И мне покажете. Вот так.

Тамара ликовала, встречая у развалин первый отряд. Ага, лед все-таки тронулся!

Солдаты шли строем, держа в руках нехитрые инструменты. Командовал младший сержант Николай Ветохин, шагавший несколько в сторонке. Подражая старшине Пахоменко, он подавал команды не очень громко, но внушительно. Звук «р» он тоже произносил нараспев:

— Гр-руппа… стой! На пр-ра…во! Р-равняйсь! Смир-рно!

Тамара даже удивилась: как непохож скромный и застенчивый Коля Ветохин, любитель лирических стихов, вот на этого строгого командира, воле которого беспрекословно подчиняются все солдаты! Такова уж, видно, военная служба, что любой тихоня становится здесь волевым и решительным человеком.

— Тамара Павловна! — Кончиками пальцев Коля прикоснулся к своей побелевшей на солнце пилотке. — Группа прибыла в ваше распоряжение для заготовки кирпичей.

Куда как веселее пошла работа вместе с солдатами! За несколько часов сделано было в десять раз больше, чем за все предыдущие дни.

Как будто все солдаты работают одинаково. Но если присмотреться внимательней, то можно заметить, что стиль у каждого свой. Братья Ветохины действуют расчетливо и спокойно, избегая лишних движений. Дорожкин, в могучих руках которого лом кажется не тяжелее шила, старается одним ударом отвалить половину простенка. Ефрейтор Дзюба бьет на внешний эффект, красуясь перед женщинами.

На второй день под вечер Лыков сам пожаловал к «каменному карьеру». Он даже удивился: ого, сколько заготовили строительного материала!

Коля Ветохин поспешил навстречу командиру роты, но тот лишь рукой махнул:

— Отставить доклад, сам вижу, чем занимаетесь. Молодцы!

Яков Миронович подошел к груде кирпичей, возле которой работали Марья Ивановна с Тамарой. Смущенно кашлянув, сказал негромко:

— А вы кончали б, что ли, затейницы, — без вас теперь обойдется…

— Пришел, касатик?

Этот вопрос Марья Ивановна произнесла злорадно, протяжным голосом. Он звучал у нее так: «А, попался, голубчик!»

Она поднялась с места и, сжимая в руке молоток, грозно двинулась на командира роты. В старом мужнином комбинезоне, который был ей тесен, в извести и кирпичной пыли до самых бровей, она совсем была не похожа на домашнюю Машеньку, на кроткого ангела-хранителя.

Не давая Якову Мироновичу слова сказать в ответ, она наседала на него и сыпала, как из пулемета:

— Ты думал, мы тут шуточки шутим? Нет, лапушка, мы тут работаем. А то что же это такое? Мы все ноготки посодрали, а командир роты ноль внимания! Может, ты, товарищ майор, думаешь, что мы на тачках кирпичи будем возить? Или на руках таскать? Как бы не так! Ты, касатик, машину подавай сюда! Пора кирпичи к месту определять, чтобы дело шло вкруговую: и тут заготовка и там чтобы мостить. Вот как надо!..

— Обожди, Марья, не тараторь. Обожди, говорю.

Убедившись, что по-хорошему жену не остановить, Яков Миронович гаркнул:

— Да замолчи ты!

И, обращаясь не к ней, а к Тамаре, объяснил:

— Продуктовый фургон я не дам под кирпич: за это с нас врачи шкуру сдерут. А грузовика сейчас нет. Как вернется Магомеджанов из рейса, так пришлю. Чего же волноваться?

— Не волноваться мы, Яков Миронович, не можем, — сказала Тамара. — Если уж взялись за дело, надо его до конца доводить.

— Совершенно верно, и я за это. Мы со старшиной Пахоменко трассировку произвели — где плац, где мостовая, где тротуар…

— Остальную территорию покроем дерном, чтобы двор был зеленый. Да?

— Дерном?.. — Яков Миронович немного помолчал, задумавшись. — Неугомонная у вас душа, Тамара Павловна… Ладно, все сделаем, если уж на то пошло! Вот тоже мне бациллы-возбудители!..

В тот же день Лыков по телефону сообщил командиру полка о развернувшемся в роте строительстве.

Он ожидал несусветного разноса за самоуправство, за отрыв людей от учебы и за прочие смертные грехи. Однако разговор вышел совсем иного характера, для Якова Мироновича совершенно неожиданный. Вместо пронзительного черноусовского тенорка в трубке послышался густой и неторопливый голос подполковника Рощупкина.

— Лыков? Слушаю вас.

— Мне бы хотелось, товарищ подполковник, самому доложить.

— Докладывайте, я за него.

— А Черноусова разве нет?

— Нет и, очевидно, больше не будет. Вы там, говорят, войну пескам объявили? Что ж, хвалю за это.

— Так вот я и хотел доложить…

— Я уже в курсе дела. Званцев сообщил.

— Успел, пострел! — с досадой произнес Лыков.

— Машины вам требуются на ваше строительство?

— Не мешало бы.

— Завтра пришлю два грузовика. Им все равно обкатка нужна после ремонта. Только тяжело не грузите.

Потом подполковник Рощупкин поинтересовался, кто еще из операторов и радиотелеграфистов готовится получить классность или повысить ее, посоветовал не выпускать из поля зрения солдат и сержантов, которые готовятся к увольнению в запас. Поясняя свою мысль, сказал:

— У меня, товарищ Лыков, сложилось такое твердое мнение: последние месяцы, недели и дни службы в армии в какой-то степени определяют все последующее поведение человека. Как понимать? А вот так. Если перед увольнением в запас воин еще более подтянется в дисциплине и службе, то и в гражданских условиях он будет хорошим примером для других. И наоборот, если задурит в конце службы, то без погонов еще более распояшется. Заключительный этап службы для воина означает примерно то же, что для пули канал ствола с нарезами: он дает направление и устойчивость в полете. Вы согласны со мной?

В конце телефонного разговора подполковник попросил передать привет старшему лейтенанту Званцеву. Шутя добавил:

— Моя Софья Матвеевна влюбилась в него.

— Когда же она успела?

— А вот когда историю части ему перепечатывала, тогда и влюбилась.

Разговор с подполковником Рощупкиным словно окрылил майора Лыкова. Вот оно какое дело: нет и не будет Черноусова!.. А тон у исполняющего обязанности командира полка совсем иной. Не кричал, как Черноусов, до дребезжания мембраны, не обещал снимать стружку и вправлять мозги — тихо и спокойно. Однако все, что им сказано, дошло до разума и сердца. Вот у кого надо учиться разговаривать с подчиненными, товарищ командир роты! А ты Черноусову вторил. Урок для Якова: учись, да не у всякого…

С такими мыслями майор Лыков направился искать Званцева. Знает он или не знает о добрых вестях?

Алексей находился посреди двора, там, где начали мостить плац. Окруженный солдатами, в фуражке, сдвинутой на затылок, он сидел на корточках, показывая, как надо укладывать кирпичи, чтобы получался рисунок «елочкой».

— Старший лейтенант, на минуточку, — отозвал его в сторону майор. — Ты когда с Ворониным разговаривал?

— Часа два назад, — ответил Званцев, стряхивая с брюк песок.

— Ну ладно, бери под свое начало весь коммунальный отдел и заворачивай этим делом на пару со своей активисткой.

— Почему со своей? — Алексей пожал плечами. — И ваша Марья Ивановна такая же активистка.

— Это верно, пустилась Марья в свет.

Алексею понятно было, что Яков Миронович ворчит на жену так, для блезиру, а в душе доволен тем, что Марья «пустилась в свет».

ВЕСЕЛЫЙ ВОСКРЕСНИК

Наутро — день был воскресный — две грузовые машины, раскачиваясь на прошитой корневищами сосен дороге, подошли к расположению роты. Из кабины передней машины вылез маленький бойкий ефрейтор. О прибытии он доложил командиру роты громким, срывающимся голосом.

Лыков велел позвать второго водителя и объяснил им, в чем состоит их задача: одному возить кирпич, а другому дерн, который уже заготавливают неподалеку. Затем он взглянул на серое, затянутое тучами небо и сказал, что, как только пойдет дождь, обе машины будут возить дерн.

— Завтракали?

— Завтракали.

— Ну, поехали, я сам покажу вам, где и что.

Это был не просто воскресник, а какой-то веселый штурм. Работа кипела и у развалин, где продолжали ломать и заготавливать кирпичи, и на другой лесной поляне, где снимали пласты дерна, и во дворе городка, где выкладывали мостовые и разбивали газоны.

— Давай, давай конвейером! — восклицал радостно возбужденный Клюшкин. И, обращаясь к Дорожкину, спрашивал весело: — Как оно получается, Тихон? Фундаментально?

— Ничего, однако, — добродушно отзывался тот и снимал с машины сразу несколько больших пластов дерна.

Марья Ивановна вместе с Тамарой с утра распоряжалась на дерновой площадке. Она говорила: «Там глаз да глаз нужен. Наскребут блинчиков и все дело испортят». Потом, убедившись, что солдаты вырезают вполне приемлемые куски дерна, женщины возвратились в городок, где, по их мнению, тоже требовался глаз.

Ровные четырехугольные пласты дерна плотно, один к одному, ложились на землю. Они закрывали зыбучий песок, образуя сплошную зеленую поверхность. Тамара была счастлива, сознавая, что своими руками буквально обновляет землю, на которой живет. Она с удовлетворением думала о том, что это же отрадное чувство испытывают и Ольга Максимовна, которая на корточках, выставив острые колени, рядом с нею укладывала дернины, и Марья Ивановна, и солдаты.

Дождь, накрапывавший с утра, усилился. Тихий и теплый, он сыпал с совершенно однотонного серого неба. Теперь нельзя было разглядеть, с какой стороны идут тучи, низко или высоко и есть ли они вообще. Дождь взялся за дело всерьез и надолго. Но работа продолжалась.

Семен Марченко, самый ярый противник воскресника, и тот осклабился, подмигнув рядовому Васину:

— Во, Сергей, как на войне!

— Интересно! — воскликнула Марья Ивановна. — На миру-то, лапушки, и смерть красна.

— А жизнь на миру еще краше, — заметила в ответ Тамара.

За горячей работой не заметили, как подошло время обеда. Тамара приуныла: сейчас надо разжигать керогаз, а керосин, кажется, кончился, придется у Марьи Ивановны занять… И вообще не хочется усталой возиться с обедом.

К ней подошел Алексей. Присев рядом на корточки, заглянул в лицо, сказал вполголоса:

— Тома, ты знаешь, того… Побереглась бы все-таки.

— Не беспокойся, Алеша, ничего плохого не случится.

— Смотри!

— Смотрю… Вот обед сейчас разогревать неохота.

Алексей загадочно усмехнулся:

— И не нужно его разогревать.

— Почему?

— Сегодня мы будем обедать в солдатской столовой. Я договорился с Лыковым, чтобы Желудев приготовил обед целиком на весь гарнизон. Потом свои продукты внесем в общий котел.

Выпрямившись во весь свой богатырский рост, Алексей приложил рупором ко рту ладони и громко объявил:

— Кончай работу! Приготовиться к обеду!

Солдаты обедали вместе с офицерами и их женами. Старшина Пахоменко позаботился было о том, чтобы для «временно прикомандированных» накрыть отдельные столы, но Званцев посоветовал этого не делать. Так и сидели вперемежку с солдатами, кто где пристроился.

Эта всеобщая трапеза после совместной жаркой работы всем пришлась по душе. Одна боевая семья — хорошая, дружная!

Майор Лыков тоже сидел между солдатами. Острым глазом оглядывая столовую, он теребил усики, что служило верным признаком его доброго расположения. Как отец семьи, как старший в боевом коллективе, он чутко следил за настроением людей.

Хорошее, бодрое настроение!

Взглядом нашел своего заместителя по политчасти. Тот сидел, чуть нагнув лобастую голову, и терпеливо слушал сержанта Савицкого. Яков Миронович невольно подумал: а все же молодец Званцев! И за то молодец, что настоял на приведении в порядок двора, и за то, что организовал сегодняшний воскресник, и за то, что собрал всех сюда, в столовую, — за все молодец!

После обеда все вышли на продолжение воскресника. Лишь дежурный расчет ефрейтора Калашникова нес вахту у локатора, лишь дежурные радиотелеграфисты и планшетисты сидели под кровлей, бросая завистливые взгляды в окно на своих товарищей, которые работали под дождем.

— Везет людям, — вслух размышлял рядовой Анисимов, сидевший возле круглого, разделенного на клетки планшета. — Все вместе, под грибным дождиком… А тут торчи, как дурак, в сухом месте.

Младший сержант Лесных вполне разделял настроение Анисимова, но, как его прямой и непосредственный начальник, счел своим долгом пресечь разглагольствования солдата.

— Прекратить разговорчики, — строго приказал он, — вы находитесь на боевом посту.

— Слушаюсь. Скучно ведь, товарищ младший сержант…

— Сейчас я для вас «Камаринскую» сыграю… Скучно ему! Вот начнем принимать данные о воздушных целях — веселее станет.

— Какие там воздушные цели в такую погоду! Сейчас ни одного самолета…

Рядовому Анисимову так и не удалось закончить свою мысль. В наушниках послышалось легкое шуршание, и невозмутимо-спокойный голос ефрейтора Калашникова произнес: «Приготовиться к приему данных». Обнажая крупные зубы, Анисимов с виноватой улыбкой взглянул на младшего сержанта к придвинул к себе остро отточенные карандаши.

А за окном продолжался аврал. Влажный зеленый ковер — живой и веселый — все шире разворачивался по территории городка, хороня под собой мертвенную бледность песка. Дождем смывало с него комочки земли и грязи. Трава, примятая во время перевозки дернин, снова приподнималась, упруго топорщилась жестковатыми узкими листочками — начинала жить на новом месте.

КОСА НА КАМЕНЬ

Самым светлым, самым чистым лучом в жизни лейтенанта Крупени, заблудившегося между трех сосен, была Дуняша. Никто не мог назвать красавицей колхозного счетовода Дуняшу Березкину. И нос у нее казался слегка припухшим, и губы толще, чем надо, и вообще черты лица не совсем правильные, угловатые. Вдобавок ко всему этому кантемировские парни не без основания подшучивали: маляр щетку отряхивал и нечаянно Дуняшино лицо окропил.

Все эти очевидные изъяны в наружности девушки не мог не заметить Анатолий Крупеня. Избалованный женским вниманием, он знал толк в красоте.

В родную Кантемировку погостить у старшего брата Ивана Крупеня приехал в прошлом году поздней осенью. Выполняя поручение Ольги Максимовны Пахоменко, он в первый же день зашел в правление колхоза и передал Дуняше Березкиной маленькую посылочку и письмецо. При виде молодого, красивого офицера девушка вспыхнула, но не растерялась. Вежливо поблагодарив, начала расспрашивать про тетю Олю.

Крупеня давно покинул Кантемировку и Дуняшу не помнил. Он представлял ее совсем не такой, собирался пофлиртовать с нею. И вдруг перед ним такая дурнушка!.. Посидел в правлении столько, сколько надо для приличия, и распрощался.

Он еще не раз встречался с Дуняшей. Иногда пошутит с нею, перекинется парой слов — и только. А провожал вечерами из колхозного клуба девчат попригоже, благо и они льнули к веселому кудрявому офицеру.

— Ты бы, Анатолий, женился, что ли, — с укором сказал как-то Иван.

— Жениться не напасть, как бы женатому не пропасть, — отшутился младший брат. — С какой это стати мне жениться?

— Да так. Взбаламутил ты наших девчат, теперь целый год вздыхать будут.

— Пусть вздыхают. Я им никаких обещаний не давал.

Потому ли, что хотел Анатолий пуще растревожить сердце кантемировских девчат, или просто фантазия пришла ему в голову, но однажды он пригласил танцевать невзрачную Дуняшу Березкину. Та покраснела, как при первой встрече, но глаз не опустила. И тут неожиданно для себя лейтенант обнаружил, какие у нее удивительно ясные глаза. Вот тебе и дурнушка!..

Дурнушка? Да таких миловидных поискать! Даже веснушки ей очень и очень к лицу. А волосы? Они, словно наэлектризованные, не ложились волосок к волоску, а мягко пушились, искрились. Свет от люстры пронизывал их насквозь, и казалось младшему лейтенанту, что вокруг Дуняшиной головы сияет венок, сотканный из света.

— Вот какая вы! — сказал он в замешательстве.

— Какая?

— Золотая…

Полные губы Дуняши дрогнули в укоряющей усмешке.

— Вы, товарищ лейтенант, щедрый на комплименты. Поди, каждую одариваете?

Впервые находчивый и остроумный Анатолий Крупеня не нашелся что ответить.

Из клуба они вышли вместе. Моросил мелкий осенний дождик. Анатолий взял Дуняшу под руку и повел на противоположную, неосвещенную сторону улицы. Она осторожно высвободила свою руку и остановилась в полосе света, падавшего из окна клуба.

— Проводить вас до дома не разрешите? — улыбнулся Крупеня.

Дуняша не опускала головы, не отворачивалась застенчиво, как другие девушки. Она с укором глядела ему прямо в глаза.

— Вы думаете, это хорошо — каждый вечер девушек менять?

И убежала. Несколько минут Крупеня стоял неподвижно, прислонившись к ограде палисадника. Что же это случилось? Первый раз девушка не разрешила проводить ее, и первый раз испытывает он такое сладкое щемление в груди, такую непонятную радость.

Словно хмельной, брел он к дому брата, продолжая слышать Дуняшин укор: «Вы думаете, это хорошо?»

Ее слова, интонация казались младшему лейтенанту давным-давно знакомыми. Но где и когда он их слышал?

В стороне от дороги смутно замаячила ветряная мельница. С бугра, на котором она стояла, когда-то катался на салазках отчаянный мальчишка Толька Крупеня. Сюда приходили иногда и девчонки, но им тогда здорово доставалось! Если не успеют удрать, в момент оказывались в сугробе. Мало того, сдерут мальчишки платок, оттаскают за косы, «умоют» снегом — не со злым умыслом, а так, ради забавы. Трусихи эти девчонки! Впрочем, одна нашлась храбрая…

Вспомнил! Вспомнил Анатолий, где и когда слышал он те слова.

…С большим комом снега бежит Толя за стайкой девчонок. Шапка-ушанка с незавязанными тесемками сбита у него на сторону. Он похож в ней на лопоухого, задиристого щенка. Девчонки рассыпаются от него в разные стороны. Возле салазок остается маленькая белобрысая девчушка. Ее серые, ясные глаза смотрят на озорника без всякого страха.

— Ты думаешь, это хорошо — обижать девочек? — баском спрашивает она.

От этого простого вопроса рука мальчишки медленно опускается, пальцы разжимаются. Ком снега падает на залосненный салазками и лыжами спуск с горы. Чтобы скрыть свое смущение, Толя с силой поддает снежок ногой и бормочет:

— Ну, ты, героиня, мотай отсюда, пока косы целы.

Однако девчонка продолжает стоять возле салазок. Тогда от нечего делать Толя спрашивает у нее более миролюбиво:

— Звать-то как тебя, кукла моргучая?

— Дуняшей.

— А годов сколько?

— Шесть.

— Ну во-от! — обрадованно протянул Толя. — Всего шесть годов, а задаешься… Мне скоро одиннадцать!

Гордый своим превосходством в годах, он не спеша направляется к товарищам.

Теперь, спустя почти тринадцать лет, он вторично пристыжен этой конопатой кнопкой, не похожей на своих подруг. «Вы думаете, это хорошо — над девушками насмехаться?» Ах ты, Дуня-тонкопряха!

С того вечера никого, кроме Дуняши, не хотел видеть щеголеватый лейтенант. Но она держала себя настороженно, старалась не оставаться с ним наедине. Так получалось, что, провожая ее из клуба, приходилось ему под другую руку цеплять хохотушку Полинку. «Для противовеса», — мысленно усмехался он.

Однажды, когда отпуск Крупени подходил к концу, Дуняша пришла в клуб без подруги. После кино и танцев он провожал ее.

Постепенно веселые голоса молодежи растеклись по улицам-переулкам, и они остались вдвоем. Была тихая полночь. При свете луны тускло поблескивали морозные полосы на железных крышах домов. Тропинка, по которой они шли, была для двоих узка. Приноравливаясь к мелким шажкам девушки, Анатолий шел по обочине тропинки. Посеревшая от инея, прихваченная морозцем трава не шуршала, а тоненько звенела у него под ногами. Точно боясь нарушить прелесть ночи, оба молчали.

У покосившейся калитки, прикрепленной к столбу скрученным из лозы жгутом, остановились. Здесь обычно Дуняша говорила: «До свидания» — и оставляла Анатолия с Полинкой. Хочешь не хочешь, надо ради приличия провожать и Полинку — на самый край села. А сегодня они одни…

Не успела Дуняша сказать: «До свидания», как он порывисто обнял ее. Она увертывалась от его поцелуев, а он, будто обезумев, целовал ее глаза, шею, волосы, выбившиеся из-под белого пухового платка.

— Не надо, — шептала она, слабо сопротивляясь, — прошу вас, не надо!..

— Дуняша, счастье мое! Ты меня не бойся…

— Не надо, тетя увидит в окно…

— Пусть увидит! Пусть все знают, что я люблю тебя!

— Пока со мною, говорите такие слова, как отвернетесь — забудете…

— Вовек не забуду! Выходи за меня замуж, Дуняша! Не веришь? Пойдем хоть завтра в загс. Любить тебя буду, жалеть буду… Поедем со мной в Прибалтику! Что ж ты не отвечаешь, Дуняша?

Она осторожно отстранилась от него, хотя руки ее оставались в его руках.

— Знаешь что…

И радостно и неловко ей было оттого, что впервые назвала она любимого человека на «ты».

— Знаешь что, Толя, давай подождем.

— Чего ждать? Зачем ждать?

— Ты думаешь, это хорошо — пожениться, не узнавши друг друга? Потом бросишь, скажешь, некрасивая…

— Красивая! Ты лучше всех, Дуняша!

— Подожди, Толя, годик. Если наша любовь настоящая, она выдержит испытание.

Анатолий был настойчив, а Дуняша тверда в своем решении подождать. Так нашла коса на камень.

«Испытательный срок» Анатолий принял, но не упускал случая, чтобы «дать руля налево». Он считал, что в этом ничего предосудительного нет: быль молодцу не в укор.

Письма от него Дуняша сначала получала чуть ли не ежедневно. Потом они начали приходить все реже и реже. И вот эта тревожная весточка от Ольги Максимовны Пахоменко. Добрая тетя убедительно просила приехать в гости, намекала на то, что, может быть, от этого зависит ее, Дуняшино, счастье.

— Поезжай, Дуняша, — сказала тетя Клава, — а то останешься на бобах. Вижу, что любишь… Ольга, она права: не надо свое счастье уступать.

— Вы думаете, это хорошо — навязываться в жены?

— А ты не навязывайся, ты поезжай к тетке Оле. Зачем зря страдать? Там на месте все прояснится.

И Дуняша решилась: как только бухгалтерия подытожит доходы колхоза, так и поедет в гости к тете Оле в Прибалтику, в далекие Малые Сосенки. Уведомив о своем решении Ольгу Максимовну, она просила не говорить об этом Анатолию.

КАРМЕН НЕ ОТСТУПАЕТ

Последним предметом увлечения лейтенанта Крупени была разбитная буфетчица из привокзального ресторана станции Долгово. По паспорту она числилась Ефросиньей Сидоровной Рогожиной, но, знакомясь, говорила:

— Кармен.

Присвоив себе это романтическое имя, Ефросинья Рогожина старалась и по внешности быть похожей на темпераментную цыганку. Она носила дутые золотые серьги, одевалась в яркие платья со множеством оборок и воланов, красила в черный цвет волосы, брови и ресницы.

Экзотическая буфетчица сумела вскружить голову лейтенанту. Он млел, когда Кармен, положив на прилавок, заставленный пивными кружками и бутылками, руки с ямочками на локтях, «жгла» его глазами, загадочно улыбалась и напевала вполголоса:

…Так берегись любви моей!

Крупеня как-то не задумывался: на какие средства Кармен так роскошно одевалась, приобретала ковры и хрусталь, закатывала сногсшибательные вечеринки. Как-то, оставшись с ней наедине, он все же спросил о ее зарплате. Она рассмеялась, обдавая его запахом дорогих духов.

— Какой же ты еще наивный, мой мальчик!.. Разве проживешь на зарплату? У меня побочные доходы… Надо уметь, Толенька: мы живем один раз.

Она плотнее прижималась к нему и мурлыкала:

— Разве плохо такую жену иметь? И любовь тебе, и ласка, и все, что видишь в квартире, — твое… И еще знаем, где взять… Люб ты мне, мальчик мой милый!..

Кармен говорила правду: Анатолий ей нравился. Но была и другая, более важная причина, побуждавшая ее поскорее связать себя с лейтенантом узами законного брака. «Пусть тогда попробуют разные ревизоры и следователи придраться, — рассуждала она, — я честная жена честного советского офицера!»

Но Крупеня далек был от мысли о женитьбе на Кармен. Он отлично понимал, что она за птица, и рассуждал просто: почему не провести время в свое удовольствие? А чем она занимается — это его не касается, он не прокурор.

В минуты тяжелого похмелья после пьяной ночи, проведенной на квартире буфетчицы, Анатолий стыдился взглянуть в глаза сослуживцам. Тогда он вспоминал о Дуняше Березкиной. Ее светлый образ немым укором возникал перед ним. Крупеня клялся и Лыкову, и Званцеву, и самому себе, что с сегодняшнего дня покончит с «баловством».

Недели две Крупеня «держался». И днем и ночью можно было видеть его у боевых машин. Пробовал он тогда снова приняться и за английский язык. Лейтенант Гарусов охотно брал на себя роль репетитора. Занятия шли успешно.

Но вот Анисимов вручал ему надушенное письмо, на конверте которого предусмотрительно не указывался обратный адрес, — и все летело кувырком. С трудом дождавшись конца дня, Крупеня спешил к гаражу и выкатывал мотоцикл. Никто не мог тогда удержать его в роте.

— Чего вы от меня хотите? — бил он себя кулаком в грудь. — Имею я право прокатиться на своем собственном мотоцикле? Имею! Каждый по-своему проводит свой досуг. Прогуляюсь и вернусь.

После одной из таких «прогулок», когда он с больной головой рано утром возвратился в роту, у гаража его встретил ефрейтор Дзюба — в черном комбинезоне, с выпачканными в масле руками.

— Ну, как дела, изобретатель? — спросил Крупеня, пытаясь скрыть свою неловкость. — Небось майор с замполитом меня спрашивали?

— Лейтенант Гарусов спрашивал.

— Это ничего…

— Разрешите, я закачу.

За руль, как козла за рога, Дзюба взял мотоцикл и повел его к полураскрытым воротам гаража. У ворот остановился, оглянулся на офицера. Тот стоял, широко расставив ноги, и сумрачно глядел в землю.

— Товарищ лейтенант!..

— Ну?

— Бросили бы вы всю эту петрушку. Честное слово… Зачем это нужно? Кармен до добра не доведет. Ну право же…

По сохранившейся еще привычке говорил Дзюба как будто небрежно, с усмешкой. Лишь в глубине его цыганских глаз мелькало что-то похожее на тревогу за офицера. Крупеня подошел к нему, устало прислонился к седлу мотоцикла.

— И ты с нотацией? Эх, ефрейтор, ефрейтор… Ты, выходит, покрепче меня — все лето праведником держишься. Ну и держись! Хвалю, ефрейтор. А у меня не получается. Вот еду сейчас из Долгово, и кажется мне, что потерял мой мотоцикл управление и несет меня неизвестно куда, может, в пропасть какую…

— Товарищ лейтенант…

— Ладно, не хнычь прежде времени.

Решение партийного собрания об исключении его из кандидатов в члены партии Крупеня воспринял как падение в ту самую пропасть, которая ему порой мерещилась. «Теперь конец, — с отчаянием думал он, — конец службе в армии, Дуняшиной любви — конец жизни!» Слабо, как угасающий огонек, светилась надежда: а может быть, на заседании партийной комиссии не исключат? Может быть, ограничатся строгим выговором?

Не исключили. Он воскрес из мертвых! Он снова вместе с товарищами, снова у любимого дела — какое великое счастье! Строгий выговор? Его со временем снимут.

— Хорошая встряска ему, — сказал Званцеву командир роты, — теперь он дорогу позабудет в Долгово. Как думаешь, замполит?

Алексей помедлил с ответом. Ему вспомнилось, каким ликующим возвратился Крупеня из Солнечного с заседания партийной комиссии. Ну хорошо, рад человек, что остался в партии. Однако же со строгачом прикатил! Проступки остаются проступками. Чего возрадовался? Понял ли он до конца свою вину?

И снова Крупеня забыл о существовании Кармен. Радовало командира роты и замполита участие Крупени в подготовке к праздничному концерту художественной самодеятельности. Как ни странно, большую роль в воспитании Анатолия сыграла Нина. Это она вовлекла его в коллектив самодеятельности. Сначала Крупеня не соглашался, однако натиск Нины оказался настолько стремительным, что устоять было невозможно.

— Почему не желаете участвовать в самодеятельности? — пристала она. — Умереть можно от такой пассивности… Мой Грицко и то выступает. Мы с ним будем исполнять дуэт Карася и Одарки. Бас у него вполне подходящий. Знаете, как здорово получается! И вас записываю.

Крупеня прикладывал руку к груди.

— Нина Васильевна, но у меня нет ни баса, ни вообще голоса. Я даже в хор не гожусь.

— Не годитесь? Хорошо, в таком случае в перепляс пойдете! Танцуете вы, как бог. Все, все, все! Не отговаривайтесь. В перепляс!

— Не хочу я, Нина Васильевна.

— Да вы что? Против самодеятельности? Видали, какой лихач-кудрявич! Не жена я вам, а то причесала бы кудри-то. Почему не хотите? Или не велела та, к которой на мотоцикле…

— Тс-с! — перебил ее Крупеня, озираясь по сторонам. — Записывайте в перепляс, только не кричите.

И Крупеня пошел «в перепляс».

Концерт готовился вместе с «артистами» колхоза «Новосел». Репетиции проводились обычно в солдатском клубе. Незадолго до праздника Октября состоялась генеральная репетиция в костюмах. Танцевальная группа исполняла сценку «Вечер на улице украинского села». Роль постановщицы взяла на себя Нина Захарчук. Девчата были в ярких платьях, в венках из искусственных цветов и в разноцветных лентах. Парубков одели в украинские рубашки и шаровары шириною «с Черное море».

Солировали бойкая Валюта Пономарева из «Новосела» и Анатолий Крупеня. Их лихой пляской Нина была довольна.

— Вы у нас прима-балерина, — сказала она Валюше.

— А кто же, в таком случае, я? — спросил Анатолий.

— Странный вопрос! Конечно, вы примус-балерун.

Во время генеральной репетиции, когда «примус-балерун», разгоряченный пляской, направлялся с клубной сцены в фойе, его встретил рядовой Чеботарев, всегда казавшийся как будто испуганным.

— Товарищ лейтенант, я вас ищу.

— Что такое?

— Вас какая-то женщина спрашивает.

— Женщина? — торопливо переспросил Крупеня. — Где?

— На улице дожидается, у проходной.

Сердце Анатолия вдруг встрепенулось, заныло сладкой болью: Дуняша приехала! Он сразу, без рассуждений и колебаний, твердо поверил в это предположение.

Без фуражки бежал Крупеня через двор к проходной. Холодный осенний ветер трепал его кудри, пузырем надувал вышитую украинскую рубаху. Ясные глаза Дуняши — вот они, совсем близко! Сквозь забор, сквозь проходную будку Анатолий отчетливо видел их.

Женщина неподвижным силуэтом темнела недалеко от проходной. В наступавших сумерках выделялись лишь белая шаль, закрывавшая ей голову и плечи, и светлые чулки на ногах. Подбегая, Крупеня заметил, что гостья стоит к нему спиной.

— Дуняша!..

— Ошибаешься, Толенька. — Женщина круто повернулась, и светящиеся, как у тигрицы, глаза Кармен приблизились к нему. — Явилась, к сожалению, не та, которую ты ждешь…

Даже попятился лейтенант от неожиданности.

— Зачем ты… сюда? Что тебе надо?

— О-о, как он со мной разговаривает!.. Почему так неприветлив, мой мальчик? Кажется, я тебя так ни разу не принимала…

— Зачем ты… сюда? — повторил Крупеня.

— Послушай, Толенька, не задавай наивных вопросов. Ты знаешь, что я люблю тебя. Я не могу без тебя, мой милый мальчик!

— Но я не хочу…

— На нас солдат смотрит из будки… Отойдем за деревья. А тебе идет этот костюм, Толенька! Я тебя таким еще не видела… Почему ты раздет? Холодно.

— Ничего…

За корявым стволом сосны Кармен сорвала с себя вязаную шаль. Накидывая ее на плечи Анатолия, она жадно прильнула губами к его губам. Запах каких-то необыкновенных духов смешивался со знакомым Крупене запахом ее волос. Эти возбуждающие запахи, исступленные поцелуи Кармен, ее тугая грудь, высоко поднимающаяся под распахнутым пальто, — все это пьянило Крупеню. Он теперь не отстранялся от женщины, а, обнимая, прижимал ее к себе.

— Зачем ты явилась, безумная? Ты же знаешь, что…

— Что ты ожидаешь невесту? Все знаю, мой мальчик, все понимаю… Однако сердцу не прикажешь… Но я… я не буду тебе мешать. Навсегда оставлю тебя в покое. Лишь один вечер… Разве много прошу? Сегодня мои именины. Забыл? Поедем ко мне! Ты слышишь? Поедем!

— Сейчас?

— Да, сейчас, немедленно! А потом расстанемся навсегда… Потом встречай свою кантемировскую невесту.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, мой мальчик, я все знаю!.. Поедем!

— Переодеться надо бы…

— Не надо! Может, начальства боишься?

— Я боюсь? Никого я не боюсь! Подожди меня здесь, я сейчас…

Через несколько минут он на мотоцикле вырвался из ворот городка. Усаживаясь на второе седло позади него, Кармен попыталась снова закутать его своей шалью. Нетерпеливым движением плеча он сбросил шаль.

— Сама накрывайся. У меня и так душа горит… Эх, будь что будет!

Он с места дал полный газ, и сильная машина рванулась навстречу ветру. Не чувствуя пронизывающего холода, Крупеня несся в промозглую осеннюю мглу. Ветром относило назад его волосы, тонкое полотно костюма трепетало и, словно мокрое, липло к телу.

А позади Крупени цепко держалась Кармен. Она неотрывно смотрела на его русые, развевающиеся кудри. Он чувствовал ее жадный взгляд, и казалось ему, что к его затылку приставлен заряженный пистолет.

Все равно!

ОСЕННЕЕ НЕНАСТЬЕ

К автобусной остановке встречать Дуняшу Березкину вышли все женщины гарнизона. Девушка была смущена и растрогана такой сердечной встречей: она ожидала увидеть здесь только тетю Олю.

Смущение Дуняши усиливалось оттого, что она не знала, как называть женщин. Правда, в письмах и Анатолий и Ольга Максимовна сообщали ей кое-что о ее будущих соседках, и она теперь догадывалась, кто каждая из них. Например, вот эта небольшая голосистая толстушка, должно быть, и есть Марья Ивановна Лыкова, майорша. Высокая брюнетка, похожая на грузинку, очевидно, не кто иная, как Тамара Павловна, жена замполита. А кто эта вот смазливая с завитой челочкой на лбу? Да это ж Нинок, о которой тоже писал Анатолий!

Не угадала Дуняша только Маргариту Ефимовну Фомину. Характеристика, которой наделил ее Анатолий, мало соответствовала тому, что было налицо. Вместо хмурой, полусонной женщины с обрюзгшим лицом чемодан Дуняши подхватила молодая, дородная и, как видно, добродушно-простоватая дама.

Тетю свою, Ольгу Максимовну, Дуняша не помнила и знала ее только по фотокарточкам. Она рассчитывала встретиться с разбитной, отчаянной женщиной. Еще бы: огни и воды прошла тетя Оля на фронте! В действительности она была совсем не такой, как рисовалась в воображении. Рядом с Дуняшей, припадая на одну ногу, шла тихонькая, невзрачная женщина. Робко, словно стесняясь, прикасалась она смуглой рукой к плечу племянницы и повторяла:

— Вот какая ты у меня, голубушка!..

Больше и охотнее всех говорила Марья Ивановна. Так и сыпала она горохом:

— Прилетела ласточка сизокрылая… А мы тебя ждали, а мы тебя ждали!.. Приедет, Дуняша, думаем, и все, глядишь, образуется, пойдет как надо. Ну ничего, лапушка, поживи у нас, погости. Все мы люди живые, чего с кем не бывает, мои хорошие. Самое главное, духом никогда не падай. Вот так!.. Может, и совсем останешься у нас в Малых Сосенках. Живем мы дружно, хорошо…

Женщины не договаривали чего-то самого главного, и это сразу поняла Дуняша. Предчувствие недоброго сжало ей сердце. Почему никто из женщин ни словом не обмолвился об Анатолии? Что за намеки высказывала Марья Ивановна? И почему Анатолий сам не встретил ее у автобусной остановки?

Дуняша была прямой и непосредственной, как ребенок. Она не умела хитрить, не умела скрывать свои чувства и переживания. Остановилась посреди дороги, испуганно спросила:

— Что с Толей?

— Не волнуйся, лапушка, ничего особенного… — сказала Марья Ивановна.

Странные намеки лишь усиливали тревогу девушки.

— Что с ним?

Скрывать то, что произошло, было нельзя. Тамара взяла Дуняшу под руку.

— Разбился Анатолий на мотоцикле — вот что. В госпитале он лежит, в Солнечном.

— Ой!.. Сильно разбился? Живой?

— Живой, живой.

— А я была в Солнечном и не знала… Как же это случилось-то?

— В дерево нечаянно врезался.

Тамара не хотела сразу рассказывать Дуняше о всех обстоятельствах несчастья Крупени. Это сделала Нина. Забежав вперед и продолжая семенить как-то бочком, она вся извивалась, дрожала от непонятного озлобления и выкрикивала исступленно:

— Нечего дипломатию разводить! Надо всю правду… Пусть все знает! К любовнице ездил ночью твой жених. Вот! Спьяну налетел на дерево. Катил в одной рубашечке… А ее арестовали в ту ночь — при нем же!

— Замолчи, безумная! — тряхнула ее Тамара.

— Не нравится? — истерично захохотала Нина. — Ишь ты, не нравится, когда правду говорят!.. Да, от скуки бегал Анатолий к своей Кармен! А ты, Дуняша, думала, что он святой? Дураки святыми бывают, а умные живут в свое удовольствие!

Тамара снова тряхнула ее за плечо. Под ее негодующим взглядом Нина вдруг завяла.

— Уж лучше сдохнуть, чем так жить… — пробормотала она, затихая.

Некоторое время женщины шли молча. Дуняша казалась совсем спокойной, только уж очень неподвижен был ее взгляд, устремленный в пространство. «У Анатолия была любовница…» — думала она. Разве мог он обманывать ее, Дуняшу? Это какое-то недоразумение. Но об этом потом, потом. Он сейчас лежит в госпитале, может быть, умирает…

Между соснами, левее колхозного поселка, показалась солдатская казарма, маленькое, сложенное из белого кирпича здание электростанции, похожее на белый кубик, офицерские домики, радиолокатор на бугре.

Возле танцевальной площадки, мимо которой пролегала тропинка к офицерским домикам, женщин встретил старший лейтенант Званцев. Безмолвно, одним взглядом, он спросил у Тамары: «Знает?» Она еле заметно кивнула головой: «Да, все уже знает».

Познакомившись с Дуняшей, Алексей сказал, что несколько минут назад разговаривал по телефону с начальником госпиталя — положение Анатолия тяжелое: сотрясение мозга, поврежден позвоночник… Дуняша с тоской оглянулась на дорогу.

— Я сейчас туда… Может, успею к обратному автобусу.

— Успокойтесь. Мы через полчаса поедем в Солнечное на машине.

Отправились вчетвером: Дуняша, Алексей, Ольга Максимовна, за рулем Семен Марченко. Лыков, хмурый, но, как всегда, тщательно выбритый и подтянутый, махнул вслед рукой.

— Ну, ни пуха вам, ни пера!..

…По длинному, словно метро, коридору военного госпиталя неслышно скользили озабоченные медицинские сестры. Шмыгая шлепанцами, неторопливо шел стриженый человек в коричневом фланелевом халате.

Дуняше издали показалось, что человек в коричневом халате и есть Анатолий. Дрогнуло сердце: конечно, он, только без кудрей. Однако вблизи человек оказался совсем не похожим на Анатолия: он был и ростом выше и лицо какое-то одутловатое.

Старшая сестра отделения была недовольна настойчивостью, с которой посетители «прорывались» к больному в неположенное время. С укором сказала:

— Ваш в девятнадцатой палате. Лежачий он — очень тяжелый, а вы…

Не закончив, она сердито покосилась на посетителей: бестолковый, мол, вы народ.

Дуняша жадно всматривалась в эмалированные таблички на дверях палат: 13… 14… 15… Вот наконец и девятнадцатая палата. Не успели к ней подойти, как оттуда выбежала молоденькая встревоженная сестра. Не обращая внимания на посторонних, она метнулась к старшей сестре:

— Надежда Степановна, больному Крупене совсем плохо!..

— Бегите за Борисом Кондратьевичем! — приказала ей старшая сестра. Холодно взглянула на посетителей:

— А вам, любезные, придется возвратиться. Не могу я вас допустить. Куда вы, куда?!

Но было поздно: Дуняша распахнула дверь и вихрем ворвалась в палату. Там было семь коек. Из этих семи взгляд ее мгновенно вцепился в одну — ту, что стояла в самом углу, возле окна. Человек на койке лежал лицом к стене — неподвижный, весь в бинтах. Дуняша упала перед койкой на колени.

— Толя, родной!..

Больной резко повернулся на спину, со стоном раскинул в стороны руки. Медленно поднял тяжелые веки и просто, словно не разделял их год разлуки, сказал:

— Ты, Дуняша?.. Ну вот, видишь… Прости!.. Я пойду… На корнях трясет…

Последние слова он проговорил уже в бреду, с закрытыми глазами.

Чьи-то руки мягко, но настойчиво оттаскивали Дуняшу от койки, кто-то свистящим шепотом неизвестно за что ругал и упрекал ее — она ничего не чувствовала, не понимала.

…Лейтенант Анатолий Крупеня покончил расчеты с жизнью на второй день после приезда невесты.

Тяжелым кошмаром остались для Дуняши похороны. В ненастный осенний день под залпы винтовок зарыли в землю человека, ставшего для нее самым родным. А первая девичья любовь, светлая и чистая, осталась в сердце… Что с ней теперь делать? И как же неуютно и холодно стало на белом свете!..

Невесело было на душе и у Званцева. После похорон, возвращаясь из Солнечного в Малые Сосенки, он, сгорбившись, сидел в крытом газике, рядом с Гарусовым. Сквозь шум дождя, хлеставшего по брезентовому верху машины, снова и снова слышал голос подполковника Воронина: «Потеряли человека… Это наша с вами вина, старший лейтенант». Почему «наша с вами»? Зачем начальник политотдела и себя винит в этом? Воронин находился далеко от роты и не мог всего видеть, предусмотреть. А вот он, старший лейтенант Званцев, постоянно был рядом, видел, как человек куролесил, и не сумел предупредить беды.

Повторяя слова подполковника Воронина, Алексей сказал сумрачно:

— Потеряли мы человека с вами, Федор Федорович. Наша вина.

Лейтенант Гарусов даже не шевельнулся. Голова его была втянута в плечи, фуражка надвинута низко на лоб, воротник шинели поднят. Лишь через минуту он осознал, что к нему обращаются.

— Вы что-то сказали, товарищ старший лейтенант?

— Я сказал, что по нашей вине погиб Крупеня.

— Не говорите так, — встрепенулся Гарусов. — Вы тут ни при чем! Вы делали все, что положено делать замполиту. Я где был, спрашивается? Секретарь партийной организации… Алексей Кузьмич, ведь мы же с ним товарищи: вместе работали, в одной комнате жили, вместе обедали у Желудева… Вовеки не прощу себе!

Дома Алексея ожидало новое огорчение. Когда он вошел в квартиру, Тамара как-то неловко, бочком сидела у столика, прислонившись лбом к радиоприемнику. Рука ее, соскользнув с колена, так и висела вяло и безжизненно. Радиоприемник был включен, но приглушен почти до отказа. Звуки музыки еле слышались.

Алексей испуганно кинулся к жене:

— Что с тобой, Тома?

Она медленно подняла голову. Попыталась улыбнуться, но вместо улыбки лишь две горькие складки обозначились возле губ.

— Ничего, Алеша, пройдет… — сказала Тамара. Она взяла с приемника записку и подала ее мужу. На обрывке оберточной бумаги карандашом было написано размашисто и неровно:

«Не вздумай, Томка, снова приезжать в Ригу дипкурьером. Теперь у тебя ничего не получится: в Малые Сосенки я больше не вернусь. Нина».

— Григория видела? — спросил Алексей, прочитав записку.

— Видела…

Она тряхнула головой, словно освобождаясь от мрачных мыслей, и поднялась.

— Алеша, а ведь мне надо идти в колхоз. Сегодня у меня первое занятие с молодежью.

— Ненастье на улице…

— Это ничего…

ЗЛОСЧАСТНЫЙ АБАЖУР

Все началось с абажура. Как ни был удручен Григорий Захарчук неожиданной смертью Крупени, он согласился с доводами жены: конечно, живой должен говорить о живом. Он поднял голову, посмотрел на голую, засиженную мухами лампочку и сказал:

— Ты права, Нинок: без абажура в квартире неуютно. К тому же октябрьские праздники приближаются… Нужен абажур. Какого цвета лучше?

— Известное дело, оранжевый — самый нежный.

Григория приятно удивила рассудительность Нины. «Все наладится, все войдет в норму», — с чувством отрадного успокоения подумал он. Оранжевый абажур, как символ семейного благополучия, казался теперь ему совершенно необходимым.

— В воскресенье поедем в Долгово и купим, — сказал он.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Нина. — Ждать до воскресенья… Умереть можно. Поедем сейчас!

— Ну что ты! Сейчас у меня занятия с операторами.

— Все занятия и занятия… — разочарованно протянула Нина. Она капризно надула губы, исподлобья глядя на мужа. И вдруг тряхнула кудряшками: — Ладно, поеду одна. Заодно и продуктов надо купить.

Нет, не собиралась Нина Васильевна совсем убегать из дому в этот день. После встречи Дуняши она как будто притихла, но ее угнетали и низкие серые тучи, набухшие влагой, и потемневшие деревянные постройки городка, и солдаты в еще помятых шинелях. Ой, скучно и нудно!..

Чтобы развлечься чем-нибудь, она начала было убирать в комнате, но тут же прекратила это дело: без абажура все равно не квартира, а казарма.

И она отправилась в Долгово за абажуром.

В районном универмаге Нина совсем неожиданно, лицом к лицу столкнулась с Ленкой Моховой, той самой, которая была ее закадычной подругой и заводилой всех вечеринок и пикников. От радости Нина выронила из рук оранжевый абажур.

— Ленка! Откуда же ты взялась?

Тут же у прилавка, в тесной толкотне, они целовались, трясли друг друга, обменивались радостными, бессвязными восклицаниями.

Когда первые приступы восторга миновали, Мохова объяснила, что приехала в Долгово с дефицитным товаром.

— Да-да, не удивляйся: с дефицитным. В Риге можно и дорогое шелковое белье достать, и нейлон, и что хочешь. А здесь днем с огнем не найдешь. Если работать с умом, можно озолотиться.

Потом они зашли в кафе, заняли столик в углу. Ленка заказала пирожное и шоколадный ликер. Острым носом водила по сторонам, словно принюхиваясь, нет ли опасности. Тискала руку Нины и повторяла шепотом:

— Честно тебе говорю, озолотиться можно! Дура я, что раньше про это не знала… А ты присохла тут. Подумаешь, купила абажур за четвертную… Да мы с тобой хрустальные люстры повесим! Только оставь ты свою дыру. Подключайся ко мне, на пару будем работать.

— Спекулировать?

— Тихо!.. Зачем громкие слова? Будем жить, как баронессы. Между прочим, тебя Закман часто вспоминает… На днях у него был день рождения, приглашал. Вот живет человек! Не зевай, Нинка!.. Ты можешь над ним власть иметь.

От ликера у Нины приятно кружилась голова. То, что предлагала Ленка, представлялось чем-то сказочно-красивым, необыкновенным.

А как же Григорий? Да что с ним случится! По-прежнему будет возиться со своими солдатами. Ему не до жены, у него вечные занятия. А ты сиди в четырех стенах, как птица в клетке. Что она увидит, возвратясь к Григорию? За окном осенний ветер деревья раскачивает, за их стволами мертвые песчаные холмы стынут… Ворона летит как-то боком, ветер ерошит на ней перья, а она каркает над прижавшимися к земле деревянными домиками… Тоскливо!..

— Поедем, Нинка, в Ригу, — нашептывала Ленка. — Ведь ты же отлучалась сюда временно… Помнишь?

И Нина решилась. Пусть знает Григорий, пусть знает замполитша Томка, пусть все знают, что Нина Васильевна не какая-нибудь болтунья, а женщина с характером! Раз сказала, что уедет, значит, уедет. Твердость и последовательность во всяком деле прежде всего.

По совету Моховой она решила потихоньку забрать свое барахлишко, оставить на видном месте писульку — и обратно, в Долгово. Мохова будет ждать возле универмага.

К своему дому Нина подкралась со стороны солдатского парка, сделав вокруг городка большой крюк. Однако предосторожность оказалась излишней: вокруг было пусто, а двери плотно закрыты. Где же народ? Несмотря на свою решимость, Нина чувствовала себя преступницей. Частые удары своего сердца принимала за чьи-то торопливые шаги и испуганно вздрагивала.

На крылечке немного постояла, чтобы успокоиться. Чего же она дрожит, трусиха несчастная? За ней не следят, никто ее не видит. Замполитша, наверное, закрылась с Маргошей в библиотеке, дела ей передает, на путь истинный наставляет. Ольга Максимовна с Дуняшкой на похоронах в Солнечном. Марья Ивановна со Светланой, скорее всего, в овощехранилище — вместе с солдатами картошку перебирает. Охота же ей возиться возле чанов и закромов!..

Ну, господи благослови!

Собиралась Нина торопливо. Как попало засовывала в чемодан свои платья, белье, ненужное отбрасывала в сторону. Скорее, скорее!..

Выходя из квартиры, вспомнила про записку Григорию. Под руку попался огрызок карандаша. На чем написать? Из сумки вынула помятый лист оберточной бумаги, разорвала его пополам, разгладила ладонью кое-как половину. Написала размашисто и неровно:

«Гринька, ты умный, ты поймешь. Я от тебя ухожу. Не могу больше. Не приезжай за мной и никого не присылай. Плачу и напоследок целую миллион раз. Нина».

Она и в самом деле заплакала. Бедный Гринька!.. Ну ничего, с ним тут проведут массово-политическую работу, успокоят. Томке, пожалуй, тоже надо черкнуть.

Записку для Тамары она засунула в дверную щель квартиры, где жили Лыковы и Званцевы. Рыжая кошка Мурка подозрительно проводила ее глазами.

От офицерских домиков Нина с тяжелым чемоданом снова направилась в сторону парка, чтобы поскорее скрыться от случайных глаз. Когда почувствовала себя в безопасности, поставила ношу на землю. Оглянулась на военный городок и снова всхлипнула. Прощай, Гринька, не поминай лихом!

А Григорий Захарчук в это время знакомил с устройством радиолокатора молодых солдат, только что прибывших в роту. Он рассказывал им о том, как в определенном направлении антенной локатора излучаются импульсы, как эти импульсы, отраженные от воздушных целей, снова улавливаются антенной и преобразуются в светящиеся точки на экране.

Сегодня лейтенанту Захарчуку в беседе с солдатами трудно было сосредоточиться. Как он ни старался направить мысли по одному руслу, ему это не удавалось. Он рассказывал о локаторе, а думал и о смерти Крупени, такой неожиданной и нелепой, и о своей взбалмошной жене, которая, кажется, остепеняется и становится хозяйкой. Сама затеяла уборку в квартире, сама побежала за абажуром!

С досадой на самого себя Захарчук отмечал, что Нина с оранжевым абажуром заслоняет и Крупеню, который спокойно лежит теперь под сосновой крышкой, и радиотехническую станцию, вызывающую у молодых солдат почтительное уважение.

К себе на квартиру Григорий шел не торопясь, чтобы продлить сладкое чувство ожидания увидеть свой обновленный домашний очаг. Представлялось: в квартире все вымыто, вычищено, убрано, посреди комнаты висит шелковый абажур с крученой бахромой. Веселая и довольная Нина, в белом фартучке, накрывает на стол… Черт возьми, так можно и жить и работать!

Когда Григорий переступил порог квартиры, то первое, что увидел, была электрическая лампочка — по-прежнему голая, засиженная мухами. Затем взгляд упал на абажур, лежавший на столе. Не успела Нинок, как видно, повесить его. И в комнате убрать не успела. Но почему распахнуты дверки шифоньера? Почему валяются на полу носки, майки, рубашка с запонками на рукавах? Вот и парадный мундир его, висевший на плечиках, прикрывая лучшее платье Нины, свалился. Что она искала?

Не веря в беду, заглянул на кухню. Нины и там не было. Керогаз не горел, на кухонном столике стояла не вымытая со вчерашнего вечера посуда.

Где Нина? Что случилось?

Снова вбежал Григорий в комнату. И тут, на абажуре, заметил записку. Не столько глазами, сколько сердцем сразу схватил ее содержание. Вот оно что!..

Продолжая вертеть в руках записку, опустился на стул. Опять поднялся и растерянно стоял посреди комнаты. А может быть, все это шутка?

Вышел из дому на крылечко. От казармы приближались Тамара и Маргарита Ефимовна. Подождал, когда они подойдут поближе, спросил:

— Ну как сдача-прием?

— Как положено… — ответила Тамара. — Скоро наши с похорон приедут…

— Должны скоро приехать. А у меня, знаете, жена сбежала…

— Как? Совсем сбежала?

— Кажется, совсем… Записку на память оставила.

Захарчук бодрился, делал вид, что относится к случившемуся как к забавному недоразумению. Он даже улыбнуться попробовал, но губы не слушались и вздрагивали. Смуглое, худое лицо его еще более почернело и осунулось.

— Вот полюбуйтесь, — сказал он, передавая Тамаре записку.

Женщины читали вместе, держа бумагу за края. Осенний ветер рвал ее из рук, дождь брызгал на строчки, оставляя на записке фиолетовые полосы.

ТИШИНА

Командир роты майор Лыков слегка гриппует. По этому случаю Марья Ивановна строго запретила ему после ужина отлучаться в расположение роты. Жарко натопила печку, заставила Якова Мироновича, надев шерстяные носки и теплую фуфайку, сидеть дома. На протесты мужа категорически заявила:

— Не возражай, касатик, не возражай! Пар костей не ломит… Напою горячим чайком с малиновым вареньем — и в постель. Милые мои, как же не беречь свое здоровье?

Марья Ивановна присаживается поближе к настольной лампе, возле которой Светланка раскрашивает картинки, и берется за рукоделие.

Добрая душа у Марьи Ивановны — за всех болит. Жалко и Анатолия, погибшего по собственной глупости, и Дуняшку, подоспевшую не к свадебному столу, а к гробу милого, и Захарчука, который вконец извелся по своей непутевой, и Тамару — заработалась до того, что одни глаза остались…

«Хорошо бы навестить соседей, — думает Марья Ивановна, — но так, чтобы никому не помешать…» И мысленно она по очереди заглядывает в соседские квартиры. Что же ей представляется?

…Старшины Пахоменко дома нет — где-то в солдатской казарме. На потертом диване, поджав под себя ноги, съежилась сильно похудевшая и побледневшая Дуняша Березкина. Она не плачет, не жалуется тете Оле на свою горькую судьбу. Прижалась к спинке дивана и не замечает окружающего. Что ей весь мир, если нет в нем человека, без которого жизнь не имеет смысла!

Ольга Максимовна сидит рядом, гладит ладонью пышные волосы племянницы и плачет — за себя и за Дуняшу. Не вытирая слез, говорит ровно и монотонно:

— Терпеть надо, голубушка, терпеть!.. Видно, так на роду нам с тобой написано, чтобы пережить, сердцем перестрадать, прежде чем долю своего счастья получить… Судьба, она такая — ее не заменишь, как платье. Бери, что положено…

В другое время Дуняша вступила бы в спор с тетей Олей (вы думаете, это хорошо — от судьбы счастья ждать?), но сейчас она не произносит ни слова. Все смотрит и смотрит сквозь стены невидящими глазами.

А Ольга Максимовна чувствует себя перед племянницей немного виноватой. Ей как-то неудобно, что судьба, кажется, сжалилась над нею и снова отпустила ей, Ольге Максимовне, долю счастья. И не верится, что начал таять злой ледок в сердце Николая Ивановича, но… разве не видно, как относится к тебе близкий человек? Пригладит усы и, как в прежние годы, обнимет неловко, будто стесняясь: «Не журись, мать, все будет по-хорошему».

…А в квартире у Фоминых снова неприглядно! После всего случившегося на Маргошу опять напала зеленая меланхолия. Пора бы идти в библиотеку менять солдатам книжки. И не только менять. Вчера привезли из полка целый ворох литературы — лежит на полу неразобранная. Однако новой библиотекарше лень подняться с кушетки, лень шевельнуться. Нехотя поворачивает она растрепанную голову к окну: как там погода?

Ветра и дождя на улице как будто нет. Зато маячит что-то белое, беззвучно и мягко прилипая к оконному стеклу. Снег, первый снег! Маргошу он мало обрадовал. Конечно, в природе стало светлее и чище, но снег, наверное, мокрый, под ногами сыро, — того и гляди, ангину получишь…

Маргоша решает не ходить сегодня в библиотеку. Постоят солдаты у закрытых дверей и разойдутся — не в первый раз. Тамара, та побежала бы. В ее состоянии добрые люди в декретном, а она никак не угомонится…

В это время появляется Тамара. Марья Ивановна почти зримо представляет, как стоит она на пороге квартиры Фоминых. Несмотря на беременность, осанка такая же горделивая и величавая. Под ее укоряющим взглядом Маргоша неловко поднимается, хватаясь руками за воздух.

— Вздремнулось что-то… — оправдывается она. — Спасибо, Тома, что разбудила, а то мой сидит как пень.

Лейтенант Фомин неохотно отрывается от книги, лениво бросает через плечо:

— Не валяй дурака, Маргарита!..

Не вступая с Леонидом в спор, Маргоша зевает — широко, до хруста в челюстях.

— Где же мои боты? Тут стояли и нету…

— Вот они. — Носком ботинка Тамара выковыривает из-под стула меховые Маргошины боты. — Только ты шевелись побыстрее. Леонид Сергеевич, будьте галантным кавалером, помогите даме боты застегнуть.

Хмурясь, Леонид становится перед своей «дамой» на одно колено. Пытается разобраться в мудреных застежках, ворчит:

— Легче батарее на полигон выехать, чем тебе собраться…

Расшевелив Маргошу, Тамара возвращается домой. Торопливо засовывает в портфель тетрадки с проверенными сочинениями своих учеников. Мельком взглянув на часы, раскрывает учебник по тригонометрии: прежде чем объяснять новый материал, надо самой его повторить. Трудно одной вести несколько предметов!..

Пока Тамара повторяет математические формулы, Марье Ивановне делать здесь нечего. В синусах-косинусах она не очень сильна. Да и хватит по чужим квартирам витать, надо своими обязанностями заняться. Вот он, Яшенька, ходит из угла в угол — не столько хворает, сколько тоскует. Разве это порядок, чтобы командир роты находился в таком состоянии?

А настроение у Якова Мироновича действительно неважное. Грипп, конечно, гриппом, но дело не в нем. Не нравится майору тишина, нависшая над его ротой за последнее время. Маленький военный городок, кажется, замер и плотнее прижался к исхлестанной осенними дождями земле. Словно боясь разбудить кого-то спящего очень чутко, все в роте разговаривают вполголоса. И команды подаются не так резко, как раньше. Даже старшина Пахоменко, голос которого доносился, бывало, до самого «Новосела», не кричит теперь, распекая провинившихся.

Вчера Лыков наблюдал такую картину. Рядовой Шмелев, наполняя бачок, пролил воду на пол. Старшина не заругался на него, а лишь поманил к себе пальцем.

— Возьмите в каптерке тряпку, — почти не раскрывая рта, будто по секрету, проговорил он, — и вытрите пол. И чтобы насухо. Ясно?

Ответное «слушаюсь» Шмелев промолвил так же тихо. К каптерке он побежал на носках, чтобы не очень громыхали сапоги, подбитые железными подковками.

Все в роте чувствуют себя так, словно каждый виноват в чем-то. А что предпринимает командир роты для того, чтобы, несмотря на смерть Крупени, не увядала солдатская бодрость? Ничего! Напялил на себя шерстяную фуфайку и прохаживается по комнате — чайку с малиновым вареньем дожидается. И это в то время, когда заместитель в Солнечном, когда в роте не хватает офицеров, когда старослужащие воины собираются уходить в запас, а на смену им прибывает зеленая молодежь!

Ходит Лыков по чистым половичкам и досадует на самого себя: что ж ты за командир-единоначальник, если поддался хандре? А ведь с тебя все подчиненные пример берут. Кому не известно, что настроение главы семьи передается всем чадам и домочадцам! Нет, надо что-то предпринять… Но что? Пойти к Гарусову посоветоваться, что ли? Кстати, посмотрим, чем занимается вечером секретарь парторганизации. Наверное, английский продолжает зубрить. Упорен!.. Ну ничего, отвлечем его маленько от английского.

— Маша, я отлучусь, — докладывает Лыков, натягивая сапоги.

— С гриппом-то?

— Ничего…

— Опять в роту бежишь?

Марья Ивановна хорошо знает: если уйдет Яша в роту, то раньше отбоя не жди. Она понимает, что удержать его не в силах, поэтому в голосе укор и грусть. Лыков ласково кивает жене.

— Не бойся, Маша, я на полчасика к Гарусову.

Накидывая на плечи шинель, Яков Миронович задерживается взглядом на дочери. Светланка еще крепится, размалевывая цветными карандашами картинки, но видно, как слипаются ее золотистые реснички. Глаза Лыкова теплеют.

— Задремала, рыжуха, — говорит он. — Ты, мать, покорми ее и укладывай.

Майор вышел из дому. На несколько секунд остановился на крылечке, прислушался. Тишина, полнейшая тишина! Из казармы не доносится ни песен, ни звуков гармошки. Шороха дождя — и того не слышно. На землю падает что-то светлое и невесомое. Падает и тут же на дорожке исчезает бесследно. Дорожка тускло поблескивает влагой, а по сторонам от нее — косматая белизна. Мокрые хлопья снега липнут к траве, к увядшим астрам на клумбе, к деревянной ограде. Молодая елочка призадумалась возле крыльца. Она тоже словно прислушивается к чему-то, на ощупь определяя, насколько холодно и мокро то, что ложится на ее растопыренные лапы…

Спустившись с крыльца, Лыков зашагал было к домику, где жил Гарусов, но тут же остановился: в квадраты окон из дома глядела темнота.

После того как из холостяцкого общежития навсегда выбыл Крупеня, лейтенант Гарусов недолго жил один. Вскоре компанию ему составил Григорий Захарчук, оставшийся соломенным вдовцом. Но где же они сейчас? Спать завалились? Не может этого быть!

И досадовал Лыков, что не застал офицеров дома, и радовался в душе: хорошо, что тянет их в роту! Постоял немного, окруженный роем белых бабочек, и решительно двинулся в расположение роты. От Марьи, конечно, достанется потом, но к этому не привыкать.

Приближаясь к казарме, Лыков услышал песню — приглушенную, доносившуюся как будто из-под земли. Пели ее большим хором, вполголоса. Слов песни разобрать было нельзя, но по мотиву Яков Миронович узнал, что поют о ямщике, который замерзал в широкой степи.

Из казармы показался солдат. Козырнул майору, задержался, повернув ухо в сторону клуба, откуда доносилась песня.

— Как, Анисимов, хорошо поют? — спросил Лыков.

— За душу берет, товарищ майор!..

— Значит, хорошо, если берет за душу.

Песня ли растрогала солдата, голос ли командира показался ему особенно задушевным, или уж вечер был такой, располагающий к откровенности, — расчувствовался Анисимов. Заговорил торопливо, словно боясь, что майор не дослушает его, не поймет, как надо:

— Чудные дела, товарищ майор: и мотив невеселый, и слова грустные, а вот… приподнимает тебя песня, и о плохом не хочется думать. Какая бы ни получилась у тебя в жизни ерунда, жизнь, она, товарищ майор, все-таки… как бы это сказать?.. Красивая она, жизнь-то! Хочется, чтобы и душа у тебя была красивая, и делать хочется только красивое. Вот ведь какое положение, товарищ майор, честное слово!..

Тирада, произнесенная Анисимовым с явным волнением, приятно удивила Лыкова. Хорошая душа, оказывается, у этого грубоватого на вид, несколько замкнутого почтальона!

— А в чем, по-вашему, заключается красивое? — спросил майор.

— Я так понимаю, что красивое — оно… Как бы это сказать? — Растопырив руки и шевеля пальцами, Анисимов словно ловил нужные слова, которые снежинками пролетали мимо, и наконец поймал: — Красивое, это самое важное для человека. Вот!

— Что же самое важное для солдата?

— Известное дело, служба. Мне, товарищ майор, вспоминать совестно, как шло у меня все через пень-колоду…

— Ну и не будем вспоминать, Анисимов. Смотреть надо не назад, а вперед. Кто там у них запевает?

— В клубе-то? Сержант Савицкий. А затеял все это дело лейтенант Гарусов.

— Ага!.. Пойти подтянуть, что ли?

Однако подтянуть певцам Яков Миронович не решился. Слегка приоткрыв дверь в маленький клубный зал, он не то чтобы услышал или увидел, а, скорее, почувствовал, с каким упоением там поют. Сдвинув скамейки, все полукругом сидели возле сцены. Гарусов находился среди солдат, в самом центре полукруга. Он и сам был похож на солдата. Только офицерские погоны выделяли его.

А у самой сцены поблескивала еще одна пара офицерских погон. Там, верхом на стуле, сидел Захарчук. Положив подбородок на руки, которыми стискивал спинку стула, он, как черный жук, гудел сдержанным басом. Сержант Савицкий стоял спиной к сцене и дирижировал карандашом. Верхний свет в зале был выключен, горели только две боковые лампочки. Поэтому лицо Савицкого издали казалось особенно узким и бледным.

Лыков понимал, что, если войти в зал, хор сразу смолкнет, все оглянутся, встанут, безмолвно приветствуя командира роты. И умрет тогда песня, как ямщик в степи…

И он тихонько прикрыл дверь. Вокруг него снова запорхали снежинки, напоминавшие белых бабочек. Территория роты уже белым-бела. Только плац для построения и тротуары темнели проталинами: снег на кирпичах таял быстрее. С крыш, как весною, падала капель…

Неподалеку заурчал мотор легковой машины. Два луча от фар скользнули по изгороди, подвернувшимся деревьям, по белой стене электростанции. «Артюхин из «Новосела», — с удовлетворением отметил Лыков, — за Тамарой Павловной. Сегодня у нее в колхозном клубе занятия со взрослыми. Педагог-репетитор!.. Мои «студенты» тоже небось наготове».

«Студенты» майора Лыкова и в самом деле выходили из казармы. Их было двое: Владимир Клюшкин и Кузьма Калашников. Оба несколько дней назад повышены в звании — оба стали младшими сержантами. Они направляются за ворота и ждут Тамару Павловну.

Но вот Артюхин увез и преподавательницу и учеников. Звук мотора, постепенно затихая, растаял за холмом. Нет, не растаял, — его заглушил другой, более мощный гул. Это Дорожкин запустил дизель. Значит, с командного пункта поступило приказание включить радиолокатор. Что это: проверка боеготовности службы ПВО? Учебные полеты в трудных метеорологических условиях? Или настоящий нарушитель, воспользовавшись непогодой, вторгся в наши воздушные просторы?

Лыков с облегчением вздохнул. Так или иначе, но не висит больше над военным городком неприятная тишина. Рота живет своей обычной неспокойной жизнью.

Из клуба по направлению к бугру, где стояли боевые машины, мелькнула долговязая фигура Захарчука. Григорий спешил к локатору. Проводив его взглядом, Лыков направился в помещение радиостанции.

Заждется теперь его Марья Ивановна!..

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Да, жизнь в маленьком военном городке продолжалась. Ни сборы в путь-дорогу закончивших срок службы и увольняемых в запас, ни прибытие в роту новичков, прошедших в полку предварительную подготовку, ни внезапная смерть офицера Крупени — ничто не могло нарушить ее размеренного ритма. По-прежнему не сводили внимательных глаз с бледно освещенных экранов радиолокаторов дежурные операторы, сосредоточенно выстукивали ключом дежурные радисты, остро отточенным карандашом наносили данные о воздушных целях планшетисты. Радиотехническая рота несла свою неусыпную службу по охране воздушных рубежей Отчизны.

Молодые солдаты быстро осваивались в новой обстановке. Однако опыта управления боевой техникой у них было мало. В старослужащих они видели всемогущих чародеев.

А чем не чародей, к примеру, старший оператор Николай Ветохин в глазах только что прибывшего в роту рядового Сергея Гречухи? Ведь это же просто удивительно, как он в огромном воздушном пространстве безошибочно находит каждый самолет! И не только находит, а в точности скажет, на каком расстоянии от радиолокатора он находится, на какой высоте, в каком направлении держит курс, с какой скоростью.

У Гречухи большая стриженая голова, широкий лоб с двумя глубокими морщинами. А подбородок маленький, острый. Гречуха хитрый: удивляется мастерству старшего оператора, а сам зорко присматривается к его работе. Глаза у новичка острые, как гвоздики, вбитые далеко один от другого. Они так и впиваются в каждую деталь индикатора, в каждое движение оператора.

— Товарищ младший сержант, а нельзя ли по импульсам точно определить тип самолета? — спрашивает новичок вкрадчиво.

— Почему же нельзя? — Ветохин отворачивается от микрофона, прикрывая его ладонью. — Можно.

Гречуха спохватывается, что во время работы вопросов оператору задавать не положено — лишь стой позади и наблюдай. Он замолкает, продолжая следить за всплесками на экране. Догадайся, где тут истребитель, где бомбардировщик «противника», а где просто облачко в небе!

По данным, которые младший сержант по телефону передает планшетисту, Гречуха пытается сообразить, что же делается в зоне действия локатора. Но куда там! Сплошные цифры и цифры… Теоретически Гречуха знал, что они должны означать, а вот дошло дело до практики — и сразу запутался в них.

Наконец с командного пункта поступает разрешение временно прекратить поиск и сопровождение воздушных целей. Ветохин более свободно, чем вовремя работы, располагается на вращающемся сиденье. Не выключив индикатора, он вместе с сиденьем делает полуоборот к молодому солдату. Другие операторы по примеру старшего тоже, как боксеры между раундами, сидят, расслабив мышцы, — отдыхают.

— Теперь, товарищ Гречуха, можно и побеседовать, — говорит Николай Ветохин. — Что вы хотели спросить?

Много вопросов заготовил Гречуха, но… Все внимание его невольно сосредоточивается на знаках и значках, сияющих на груди старшего оператора. Тут тебе и знак отличника, и значок оператора первого класса, и значок спортсмена-разрядника. Ну и нахватал отличий младший сержант! Не терялись, как видно, и те, что сидят рядом с ним, — ефрейтор Анатолий Ветохин, рядовой Васин.

Забью все вопросы по существу, Гречуха спрашивает:

— Трудно, товарищ младший сержант, заслужить вот это? — Острым подбородком он показывает на знаки.

— Не легко…

Как ни скромен Коля Ветохин, но пухлые губы его — право же непроизвольно — оттопыриваются с важностью. Ой, слава, слава, кому она не кружит голову!

Будто нечаянно, Коля приподнимает обшлаг рукава. Сверкнули часы на крученой металлической цепочке. Гречуха переводит взгляд на запястье младшего сержанта. Он успел уже узнать, что это за часы, однако говорит с наивной миной:

— Добрые часы. Не подарок случаем?

— Подарок, — небрежно роняет Коля. — От командующего…

Тут в разговор вступает Анатолий. Этого хлебом не корми, а дай высказаться. Речь свою он начинает излюбленным приемом — с «представления». Положил на верхнюю губу карандаш, который должен обозначать длинные, торчащие в стороны усы, и, придерживая его пальцем, заговорил, тараща глаза и колесом выпячивая грудь:

На груди у нас сияют ордена,

Нам за подвиги вручила их страна,

Мы прославились в сражениях-боях,

Всей Европы пыль на наших сапогах!..

— Плохо, товарищ ефрейтор, — замечает Коля.

— Что плохо, товарищ младший сержант? — так же официально осведомляется Толя. — Стихи плохо читаю?

— Стихи вы читаете хорошо…

— А что же плохо?

— Плохо, что пыль на сапогах. Обувь положено солдату чистить.

— Так это же в стихах! Из песни слова не выкинешь, товарищ младший сержант. А вообще стихи правильные.

— Правильные, но далеко нам до героев.

— Это верно, у нас пока не ордена, а знаки отличника… Но учтите, товарищ Гречуха, — Толя многозначительно поднимает палец, обращаясь к молодому солдату, — тому, кто имеет знаки отличия в мирное время, и ордена в бою легче заслужить. Что означает нагрудный знак? Он означает, что солдат готов в огонь и воду. Боевой приказ, будь спокоен, выполнит!..

Толя и дальше продолжал бы развивать свою мысль, но под сердитым взглядом брата замолкает. Ну конечно, зря расхвастался перед новичком!

Не теряясь, Толя тут же исправляет свою ошибку:

— А в общем, товарищ Гречуха, надо меньше думать о наградах. Выполняй, что тебе положено, честно и добросовестно, а знаки отличия сами к тебе придут. Ясно?

Тем временем, когда в ожидании очередного приказания с командного пункта происходит этот разговор между операторами, в соседней машине дизелист Дорожкин учит уму-разуму другого молодого солдата. Он необычайно озабочен и как-то особенно подтянут: нешуточное дело доверено! Командир роты вчера так и сказал:

— Нового техника по электрооборудованию нам пока не прислали. Дзюба на увольнение в запас паруса поднимает… Так что вся надежда теперь на вас, товарищ Дорожкин.

Вот оно, какое доверие!

Ласково, как боевого коня, поглаживает Тихон Дорожкин свой дизель и внушает новичку, рядовому Меньшикову:

— За уровнем масла надо строго смотреть, однако. Прозевал — вот тебе и авария. Двигатель — он, как бы тебе сказать, вроде как сердце у человека. Что получится, если сердце остановится?

— Смерть, конечно, — почтительно отвечает Меньшиков.

— Правильно. Нет движения крови — нет и жизни. Так и у нас: нет напряжения электрического тока — не работает вся радиолокационная станция. Вот на какой участок нас поставили — к самому сердцу, однако.

— Я понимаю…

Рядовой Меньшиков под стать Дорожкину, высок и мускулист — богатырь-богатырем. Недаром считался лучшим борцом среди спортсменов Сормовского завода. Когда его назначили дизелистом, Дзюба снизу вверх поглядел на него:

— Туз к масти! Дорожкин у дизеля будет вроде Петра Первого, а вы, мин герц, первым министром. Имя и фамилия подходящие: Александр Меньшиков.

Кстати, где сейчас Виктор Дзюба? Чем занимается наш ротный изобретатель? Может быть, чемодан готовит?

— Ефрейтор Дзюба! — слышится за дверью голос Анисимова.

Дорожкин приоткрывает дверь, высовывает круглую, не по росту маленькую голову.

— Нет его, однако. А зачем он?

— Письмо ему.

— Давай передам.

— Заказное письмо-то, вот какое дело. Побыстрее надо вручить.

— Тогда в казарме ищи.

Прежде чем спуститься по лестнице, Анисимов с минуту неподвижно стоит на бугре, всматриваясь в прозрачно-дымчатую даль. Он глубоко вдыхает воздух, освеженный морозцем, который слегка подсушил землю. Мокрый снег падал весь день и тут же таял. Теперь он лишь кое-где лежал кусочками ваты — до новой оттепели. Влажный песок покрывался тонкой, похрустывающей под ногами корочкой.

Ефрейтора Дзюбу Анисимов застает в одном из классов. Тихонько насвистывая «Вот солдаты идут…», ефрейтор монтирует электрифицированную схему устройства двигателя.

— Ну как, начальник главпочтамта, неплохо получается? — подмигивает он Анисимову.

— Хорошо… Только напрасно стараетесь.

— То есть как это напрасно?

— Вы же все равно в запас увольняетесь, вот какое дело.

— Ну это вы бросьте мне агитацию! Дзюба уволится — другие останутся. Пусть вспоминают Дзюбу. Служил, мол, в роте такой неуравновешенный изобретатель. Разве плохо, когда тебя добрым словом помянут?

— Неплохо, известное дело…

— Письмишка нет, случаем?

— Есть, заказное…

— Так чего ж ты канитель тянешь? Давай-ка сюда!

Анисимов достает из кармана письмо, усмехается:

— Поплясать надо бы, вот какое дело. Письмо-то заказное.

— Сербиянку хочешь?

— Можно и сербиянку.

Раскинув руки в стороны и аккомпанируя себе на губах, Дзюба делает круг, второй. Он даже пропел немного, чтобы полностью рассчитаться за письмо:

Сербияны сено косят,

Сербияночки гребут…

Считая, что расплата произведена на совесть, протягивает руку.

— Давай!

Письмо пришло с целинных земель от брата. Пробегает Дзюба глазами по строчкам, а уголки губ вздрагивают от удовольствия, — видно, хорошее письмо. Нет-нет да взглянет адресат на письмоносца и, как будто тот знает содержание написанного, говорит ему с восхищением:

— Видал, какой у меня брательник? Ну и Венька! Вот злодей!

Только дочитывая письмо, нахмурился ефрейтор Дзюба, задумался.

— Что пишет Вениамин? — спрашивает Анисимов.

— У Вениамина все в порядке. К правительственной награде представлен, разбойник.

Так и не сказал Дзюба, что написано в конце письма. А написано там было вот что:

«Не знаю, Виктор, как воспитала тебя армия, но боюсь, как бы после увольнения в запас не задурил ты снова. Поэтому настаиваю: как только демобилизуешься, сразу приезжай ко мне. Поверь, что целина для тебя будет хорошим продолжением армейской закалки. Люди нам здесь нужны позарез. Хочешь — за руль машины, хочешь — за рычаги трактора. Работа найдется по душе. Зимою будем вместе ремонтировать машины, жить будем вместе. Приезжай, Виктор! Если же надумаешь остаться на сверхсрочную — тоже благословляю. Но сомневаюсь: согласится ли командование? Ведь у тебя, насколько мне известно, и в армии дисциплина прихрамывает на обе ноги…»

Долго не мог заснуть в эту ночь ефрейтор Дзюба. Ворочался на соломенном матраце, ерошил буйную шевелюру. Здорово подковырнул Венька: «Согласится ли командование?» У Веньки, конечно, были все основания так говорить. Как зарекомендовал себя Виктор Дзюба в полку? С самой плохой стороны. А на изобретениях далеко не уедешь… Три года был разгильдяем, а потом установил насосик и всех умилил. «Ах, ах, оставайся, Виктор Иванович, на сверхсрочную». Раньше надо было думать! А что было раньше? Самовольные отлучки, ухарство, калымничанье во время рейсов, выпивки… Гауптвахта, отправка в отдаленную роту — на исправление…

А еще раньше что было? После того как погиб отец и умерла мать, околачивался около магазинов и кинотеатров, забирался в карманы разных растяп. Что могла сделать тетя Фрося, приютившая сирот? У нее работа на фабрике, свои дети — за всем не усмотришь, не разорвешься.

Вот Вениамин — тот как-то сразу себя нашел: ремесленное училище, завод, служба в армии, путевка на целину — ясная, прямая дорожка. А намного ли старше Вениамин? Каких-нибудь года на два. Но он казался Витьке совсем взрослым, когда в форме ученика ремесленного училища навещал тетю Фросю. В этой же форме приходил он и в отделение милиции хлопотать за Витьку, пойманного с поличным. Только глядя на брата, и пошел Виктор в ремесленное…

Трудно, ой как трудно себя переломить! Куролесил Виктор и в ремесленном и позже. В армии командирам кровь портил. Туго поддавался Дзюба воздействию, но все же поддавался. Спасибо командирам, старшим товарищам! И отдельно спасибо старшему лейтенанту Званцеву, который и характером и внешностью неуловимо напоминал Виктору старшего брата. Это он помог по-новому взглянуть на мир. И вот пришло время расставаться с командирами, с товарищами, с ротой, ставшей вдруг для него родной и близкой…

А что, если попроситься на сверхсрочную? Если оставят, из кожи вылезет Дзюба, а доверие оправдает! Вот фитиль будет Веньке! Так и напишет: напрасно, мол, вы сомневались, Вениамин Иванович!

Решение у Дзюбы созрело твердое и непоколебимое. Только бы оставили!

Он так и заснул, шевеля упрямыми губами. Видно, во сне доказывал Веньке, что совсем иным стал его младший братишка…

На второй день Лыков разговаривал по телефону с полковником Рощупкиным (повышение в звании тот получил одновременно с утверждением на должность командира полка). Речь шла о докладной, поданной ефрейтором Дзюбой.

— А как ваше мнение, Яков Миронович? — с хитрецой в голосе спросил Рощупкин.

— Я, товарищ полковник, не возражал бы.

— Но вы об этом ефрейторе не особенно лестно отзывались. Помните, просили убрать его из роты? Не так ли?

— Было такое дело. Погорячился тогда. Приходится, Борис Федорович, переоценивать ценности. Ничего не имею против, если останется Дзюба старшим электромехаником. Мне на этой должности положен сверхсрочник.

Некоторое время полковник Рощупкин не отзывался. В трубке слышались приглушенные голоса. По отдельным словам, которые улавливал Лыков, можно было понять, что командир полка с кем-то советовался о докладной ефрейтора Дзюбы. Догадался: с подполковником Ворониным. Потом полковник спросил:

— Вы слушаете, Яков Миронович? А как на это реагирует Званцев?

— Поддерживает и одобряет. Это же его крестник.

— В таком случае будем оформлять вашего Дзюбу на сверхсрочную. Только уж придется ему, если на то пошло, предварительно еще одну полоску на погоны нашить.

Так бывший «трудный» солдат стал младшим сержантом сверхсрочной службы. Жди теперь восторженного письма, старший брат!

…А уволившиеся в запас прощались с ротой. Последний раз посетили они свой маленький солдатский клуб, последний раз с чувством сожаления, умиления и легкой грусти смотрели на невысокий настил простенькой солдатской сцены, на самодельные скамейки с залоснившимися сиденьями, на люстры с матовыми абажурами, плохо прикрывавшими лампочки.

Здесь в ротном клубе майор Лыков вручил им похвальные грамоты, а затем произнес напутственную речь.

— …Не забывайте Малых Сосенок, родное подразделение, — уже не приказывал, а просил он. — Помните, что в случае чего ждем вас снова. Пишите, как и где устроитесь работать, как помогает вам в жизни военная закалка. Обязательно пишите! А то бывают такие: уволится — и как в воду канул. Вот так, други мои. От всей души желаю вам счастья-удачи на трудовом поприще!

От имени тех, кто, отслужив срок, выбывал из роты, слово взял сержант Савицкий. Он развернул было бумажку, но заранее приготовленная речь показалась ему очень громкой, напыщенной. Незаметно свернул бумажку вчетверо и отодвинул от себя.

— Я вот о чем… — начал он и запнулся. Приложил ладонь к левому карману гимнастерки, словно под ним искал самое главное, что надо сказать. — Свое подразделение нам, товарищи, невозможно забыть — сердце не позволит. Что получили мы тут? Вы скажете — военному делу научились. Не только! Мы научились к любому делу подходить, как бы это сказать, и по-военному и по-партийному. Вот как! В армии каждый из нас получил особый волшебный ключик. С этим ключиком смело подходи к любому делу — и оно тебе будет послушно. Верно говорю! Об этом же все товарищи, которые раньше демобилизовались, пишут. Этот ключик — военное воспитание, армейская закалка. За все хорошее, что мы здесь получили, спасибо нашим командирам, спасибо всей боевой семье!

Правой рукой Савицкий стиснул левую так, что пальцы побелели.

— Будьте уверены, товарищи, — продолжал он, — мы не потеряем волшебного ключика. Едем мы, как поется в песне, на работу жаркую, на дела хорошие. Не подкачаем. А вы тут боевую технику еще крепче седлайте, да за небом хорошенько посматривайте, чтобы нам спокойнее работалось. Все, товарищи!

Взволнованно махнул рукой, спрыгнул со сцены. И тут подвернулся ему его преемник по комсомольским делам младший сержант Николай Ветохин. Обнял его Савицкий, расцеловал:

— Ну, смотри тут, Коля, моих ошибок не повторяй, почаще со старшими советуйся.

— Не беспокойся, Гена, все будет в порядке, — обещает новый секретарь.

Оба смеются, и у обоих глаза становятся влажными. Отчего бы это?

— Товарищи, машина у парадного! — раздается голос Магомеджанова.

По случаю торжественных проводов шофер подкатил машину к самой казарме. И вот последние солдатские рукопожатия, торопливый обмен адресами, теплые напутственные слова. Стуча чемоданами о борта машины, в кузов вместе с другими забирается и сержант Савицкий. До свидания, Малые Сосенки!

В кабину рядом с водителем садится лейтенант Гарусов. Ему поручено сопровождать увольняемых. Мотор нетерпеливо ворчит, дрожит радиатор.

Прежде чем захлопнуть дверцу кабины, Гарусов спрашивает у майора Лыкова:

— Можно отчаливать?

— Счастливый путь! — разрешает тот.

Машина трогается с места, разворачивается к раскрытым воротам. И уезжающие и провожающие машут руками, кричат что-то. Женщины вышли из офицерских домиков на крылечки, тоже машут.

Когда машина скрывается за корявыми соснами, солдаты постепенно расходятся. Посередине двора остаются двое — командир роты и его заместитель по политчасти. Яков Миронович, помахав шапкой вслед уехавшим, тотчас снова надел ее — насморк никак не прекращается. А Званцев продолжает стоять с непокрытой головой. Снежинки, запутавшись в его волосах, долго не тают…

Вполголоса, словно разговаривая с самим собой, отвечая на свои мысли, Лыков запел:

А я остаюся с тобою,

Родная моя сторона!..

Так же неожиданно оборвал песню, рассмеялся невесело:

— Улетели, Кузьмич, наши перелетные птицы…

— Только не в чужие края, — заметил Алексей. Он стоял, даже не пошевельнувшись. — Мы с ними, Яков Миронович, в одном краю остаемся — в родном советском краю.

— Существенная поправка!.. Ну что же, Кузьмич, жизнь продолжается, и служба продолжается.

— Да, продолжается.

Мелкий снег — не хлопьями, а кристаллами — продолжал сыпаться из полупрозрачных туч, насквозь пронизанных светом. Казалось, что вот-вот должны осесть на землю искрящиеся в воздухе последние блестки, и тогда заиграет над Малыми Сосенками, над всем миром по-настоящему ясный солнечный день.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ

По первому декабрьскому снежку в гарнизон прикатил еще один новичок по имени Кузьма. Поселился он в одном из офицерских домиков, точнее в квартире Званцевых.

Сколько радостных забот, какое суетливое оживление принес он с собою, в особенности для женщин! Ревнивым, настороженным глазом следила Тамара, как возятся с ним соседки, готовая в любую минуту лишить их этого удовольствия.

На озабоченные взгляды Тамары и ее предупреждающие движения Марья Ивановна хохотала и, меняя пеленки, звонко шлепала Кузьму по мягкому месту.

— А мы не боимся ничего! — отвечала она Тамаре, призывая в соучастники самого Кузьму и к нему обращаясь. — Правда, лапушка моя хорошая? Мы крепкие, мы сильные! Вот так сожмем кулачищи, вот так! Милые мои, да разве повредишь такого здоровенного мужчину? Невозможное это дело!..

Каждая из женщин гарнизона считала своим долгом проявить к «здоровенному мужчине» внимание — перепеленать его, подержать на руках или, в крайнем случае, хотя бы поправить на нем краешек кружевной накидки.

Мутноватыми, неопределенного цвета глазенками Кузьма безразлично взирал на белый свет. В ответ на нежные излияния женщин он лишь строил кислые гримасы и хмурился.

Светланка Лыкова, вертевшаяся, конечно, тут же, вытягивалась на цыпочки, чтобы заглянуть в лицо Кузика. Она никак не могла постичь случившегося: откуда взялся Кузик? Где раздобыла тетя Тамара удивительную живую куклу?

Алексею не разрешалось подходить близко к Кузьме — во избежание всяких неприятностей. Его отцовская нежность при наличии тяжелых лапищ казалась женщинам опасной даже для такого «богатыря», как Кузьма. Алексей не обижался на женщин за то, что они держали его на дистанции от Кузьмы.

Как-то поздно вечером возвращался он из роты домой. На тропинке его поджидал Гарусов.

— Ног под собой не чуете, Алексей Кузьмич?

— Не чую, Федор Федорович, — признался Алексей. — Такое, друг ты мой, состояние…

— Еще бы: у вас теперь настоящая семья. Позавидовать можно…

— Чем завидовать, заводил бы скорее свою собственную.

Из-под низко надвинутой на лоб шапки глаза лейтенанта Гарусова сверкнули в сумерках веселым огоньком. Мальчишеское лицо парторга стало вдруг решительным и озорным.

— А что? Вот возьму и женюсь! Мне ведь двадцать семь стукнуло — пора.

— Невеста есть на примете?

— Есть.

— Кто же она, если не секрет?

— Учительница из «Новосела», Глаша.

— Та самая татарочка? Ну, поздравляю, поздравляю! Везет нам с тобой на педагогов, честное слово… А свадьба когда?

— Пока не договорились. Хочу вот посоветоваться с вами и с майором.

— Приспособим к Первому мая, а?

Снизу вверх Гарусов благодарно взглянул в лицо Алексея.

— Я тоже так думал. Спасибо, Алексей Кузьмич!

Он порывисто пожал старшему лейтенанту руку и с прискоком побежал к крыльцу своего дома. Алексей проводил его взглядом, усмехнулся: совсем мальчишка Федор! Впрочем, и сам он, заместитель, командира по политической часта, сейчас не прочь совершить какую-нибудь ребяческую выходку. Вот запустить бы снежком по трубе дома, что ли!..

Сняв перчатки и сунув их в карман шинели, Алексей нагнулся, сгреб пригоршню снега и начал лепить из него ком. Снег был сухой, рассыпчатый, и снежок сначала не получался. Однако, стиснутый и согретый теплыми ладонями, он вышел твердым и тяжелым, как граната-лимонка. Алексей размахнулся и с силой метнул его, целясь по трубе. На секунду-другую темнота поглотила снежок. Но вот раздался звучный удар, и от трубы что-то брызнуло в разные стороны.

От удовольствия Алексей даже засмеялся: вот как здорово угодил!

Полой шинели вытер руки, еще постоял перед освещенными окнами своей квартиры, закрытыми занавесками. Что там делает Тамара? Спит или не спит Кузьма?

За полупрозрачной занавеской у окна появился силуэт Тамары. В тот момент, когда Алексей прижался лицом к холодному стеклу, занавеска приоткрылась. Из комнаты сквозь двойные стекла на него глядела жена.

— Как там наш Кузьма?

Тамара, очевидно, не расслышала вопроса, но что-то ответила, и слов ее Алексей тоже не мог разобрать. От этого немого разговора обоим было необычайно весело. Они дурачились, преднамеренно шевеля губами больше, чем надо, и оба хохотали — тоже беззвучно.

За ужином они начали фантазировать о том, кем будет Кузьма, когда вырастет. Алексей считал, что неплохо бы ему по семейной традиции стать военным.

О будущей профессии сына Тамара спорит не с таким азартом, как Алексей. Дело в том, что ее больше беспокоит настоящее. С кем оставить Кузьму, когда она возобновит временно прерванные занятия в своей вечерней школе? Конечно, соседи не откажутся понянчиться с ним, но нельзя же злоупотреблять их добрым отношением.

— Нельзя, конечно, — соглашается Алексей, думая о том, что неплохо бы Тамаре отказаться пока от общественных поручений и самой посидеть дома.

— А может, того… закроешь ты свой рабфак? — с робкой надеждой предлагает он.

Глаза Тамары темнеют, зрачки становятся большими, горячими.

— Ты опять старую пластинку в ход пустил? — спрашивает она с угрозой. — Все равно не буду я домашней работницей, понимаешь: не бу-ду!

И сам не рад Алексей, что затронул ее больное место. Он тут же дает отбой:

— Я пошутил, чудачка ты этакая, правда, пошутил!..

— Хорошо бы маму сюда вызвать. — Успокаиваясь, Тамара прижимается к плечу Алексея. — Да разве согласится она оставить свою текстильную фабрику!

— Согласится! Я сам напишу ей такое трогательное послание, что непременно согласится.

Однако сочинять трогательное послание теще Алексею не пришлось. Опередив дочь и зятя, Зинаида Карловна прислала такую телеграмму:

«Стала пенсионеркой собираюсь гости внуку встречайте мама».

— Мамочка едет! Мамочка едет!

Всю свою солидность растеряла Тамара. Взвихренная, носилась она девчонкой по комнатам, наводила порядок: сменила на окнах занавески, обернула бумагой цветочные горшки, еще раз перемыла и перетерла посуду, в новом порядке расставила ее на полках. С особым старанием составляла она меню, припоминая любимые блюда матери.

Алексею тоже нашлась работа. Он ездил в Долгово закупать по особому списку продукты, поставил для тещи койку, самолично принесенную старшиной Пахоменко.

Однажды вечером к Званцевым зашел Яков Миронович. В это время Алексей, став на табуретку, прилаживал на стене новую картину в золоченой раме. Это было шишкинское «Утро в лесу», которое, по словам Тамары, очень нравилось Зинаиде Карповне, и которое рядовой Гуревич от чистого сердца подарил Званцевым.

— К инспекторской готовимся? — с шутливой иронией спросил Лыков. И, не дожидаясь ответа, подсказал: — Правый угол подними сантиметра на два. Вот так, теперь хорошо.

Как ни старались Званцевы быстрее подготовиться к «инспекторской», Зинаида Карповна застала их врасплох. Она прикатила из Солнечного на такси рано утром, когда после подъема в квартире бывает обычный беспорядок. Вошла в комнату — прямая, строгая, как судья. Волосы ее, выбившиеся из-под серой вязаной шали, уже тронула чистая, синеватая седина, а густые, широкие брови были черны, будто нарисованы углем.

Ни с кем не здороваясь, Зинаида Карповна твердо прошагала прямо к детской кроватке, где, закатываясь, отчаянно орал Кузьма. Наклонилась над внуком, с минуту неотрывно глядела на него.

— Хорош горлопан! — негромко произнесла она наконец и впервые скупо улыбнулась. — Ну что ж, поцелуемся теперь, что ли.

Она расцеловалась с дочерью, затем подошла к зятю.

— Пригнись, верста коломенская, пригнись! — приказала она. — Вот так… Не тянуться же мне под старость на носочках!..

Тамара начала было накрывать на стол, чтобы угостить мать с дороги, но та остановила ее:

— Обожди, не колготись! Давай-ка сначала детскую кровать отодвинем вот сюда к стеночке. Нельзя, чтобы прямой свет ребенку в глаза ударял. А письменный стол, наоборот, должен стоять ближе к окну — тоже придется переставить.

Шишкинское «Утро в лесу» старуха сразу заметила. Сначала поглядывала на картину молча, потом спросила:

— Специально к моему приезду повесили? Ну, спасибо, детки, спасибо. Только висеть этой картине положено не между окон, а на противоположной стене. Давай-ка, зятек, перевесим ее.

Алексей с Тамарой незаметно переглянулись: эта в готовом уюте не нуждается, сама, на собственный вкус, и создаст уют, и наведет порядок!

А МЫ РЕШИМ ЗАДАЧУ ЭТУ!

В тесный служебный кабинет Званцева как-то вечером пожаловал лейтенант Фомин. Посоветовался сначала о том, какие материалы наглядной агитации использовать на очередном политзанятии, спросил, что нового «в верхах». И все время посматривал на пухлую детскую рожицу, которую заместитель по политчасти механически выводил на старой газете, застилавшей стол.

— Извините, Алексей Кузьмич… — Не выдержав, Фомин потянулся за карандашом. — Овал лица у ребенка должен быть несколько мягче. Вот примерно так…

Алексей понимал, что Фомин не говорит главного, зачем пришел. Подождал, когда рисунок будет поправлен, затем прикрыл его журналом «Военный вестник», а на журнал положил свою большую руку.

— Благодарю за поправку, — сказал он. — А теперь, Леонид Сергеевич, не теряй напрасно времени, выкладывай, с чем пришел. Ведь вижу.

Будто ждал этого лейтенант Фомин. Придвинулся поближе.

— Донимает меня, Алексей Кузьмич, одна думка. Почему у нас мало специалистов высокого класса? Возьмите мой радиовзвод: ни одного первоклассного специалиста! Со вторым классом Клюшкин, Рыжов — и все. Куда это годится?

— Никуда не годится, — согласился Званцев. Он поднялся и, заложив руки за спину, зашагал по комнате. — Мы, Леонид Сергеевич, признаться, уже толковали по этому поводу с майором, но… Некоторые события как-то все это заслонили…

— А сейчас?

— Сейчас надо браться за дело. Спасибо, что зашел.

— Ну уж спасибо, — смутился Фомин. — Я ведь не посторонний человек.

— Не заметил, майор у себя?

— Кажется, у себя.

— Пошли к нему.

У командира роты они застали лейтенанта Гарусова. Тот возбужденно ерошил отрастающие волосы, и они стояли ежиком. С нетерпеливым ожиданием посматривал секретарь парторганизации то на вошедших, то на майора. «Вот теперь разговор пойдет веселее!» — говорил его взгляд.

Командир роты, выслушивая Званцева, повторял: «Так, так!.. Любопытно… Так, так!..» И все время щурил один глаз, как бы прицеливаясь. Затем откинулся на спинку стула.

— Да вы что, сговорились, что ли? Один за другим и все о том же… Представители-толкачи! И Фомин небось недоволен, что классность личного состава низка?

— Только что высказывал мне это, — подтвердил Алексей.

— Ну вот!.. Выходит, всех это беспокоит, кроме командира роты. Вы мне факты не констатируйте, друзья хорошие, факты я сам знаю. Что предлагаете?

— Леонид Сергеевич предлагает вот что…

Ничего конкретного не успел предложить лейтенант Фомин. Поэтому он в недоумении приподнял бровь. Но Званцев, подмигнув ему, продолжал:

— Он предлагает объявить в роте своего рода социалистическое соревнование за повышение классности.

— Соревнование? — быстро переспросил Лыков. — Загнули вы тут, друзья хорошие. Нет в армии соревнования! За такую выдумку нас с вами за кадык возьмут.

— Если нельзя, мы не будем называть это соревнованием. Просто объявим борьбу за повышение классности. Обязательство солдат может брать на себя?

— Смотря какое обязательство. Вообще-то можно, конечно.

— В этом же вся суть! — воскликнул молчавший до этого Гарусов. — На комсомольском собрании выступит, к примеру, Клюшкин и заявит: «Обещаю, товарищи, добиться, чтобы к Первому мая все солдаты моего отделения стали классными специалистами. А кто имеет классность, повысит ее на одну ступень». Это можно, товарищ майор?

— Можно. Я, как командир, приветствую хорошую инициативу, но при чем тут соревнование?

— Разрешите, товарищ майор, закончить предполагаемое выступление Клюшкина.

— Ну-ну…

— В заключение Клюшкин обращается к командиру второго радиоотделения сержанту Рыжову с такими словами: «Вы, товарищ Рыжов, как и я, имеете второй класс, но у вас есть возможность стать первоклассным специалистом. И все отделение сделать классным в ваших силах. Вот я и вызываю вас на социалистическое соревнование…»

Костяшками пальцев, согнутых в кулак, майор предостерегающе застучал по столу.

— Э-э, нет, дорогой товарищ, не пройдет этот номер, я же вам русским языком сказал: никакого соревнования. В армии жизнь и боевая учеба личного состава регламентированы уставами и наставлениями. Ими, будьте любезны, и руководствуйтесь.

— Но разве то, что сказал Клюшкин, противоречит уставам? — Часто мигая светлыми ресницами, Гарусов недоуменно развел руками. — Ведь он же…

— Обожди, Федор Федорович, — Алексей положил руку на плечо Гарусова. — Соревнование в армейских условиях, действительно, не практикуется. Но Клюшкин о соревновании может и не заикаться. На комсомольском собрании в конце своего выступления он скажет так: «Свое обещание я выполню с честью, можете мне, как комсоргу взвода, поверить. А вы, комсомолец Рыжов, не отставайте от меня. Посмотрим, у кого лучше получится». В таком плане может выступить Клюшкин?

Вместо ответа майор Лыков принялся хохотать. Хохотал он долго и с видимым удовольствием. Потом вытер платком заслезившиеся глаза.

— Ох, вы и деляги, как я погляжу! Не мытьем, так катаньем… Ладно, не важно, в конце концов, под каким соусом дело пойдет, лишь бы пошло.

— Соус тоже важен, — вставил Алексей.

— Знаю, знаю, что ты имеешь в виду! Я и сам это разумею, Кузьмич. На фронте в огне политграмоту усваивал. Одним словом, вашу инициативу одобряю и поддерживаю. Что зависит от меня — можете не сомневаться, все сделаю. Начнем, я думаю, с открытого комсомольского собрания. Докладик я на себя возьму. А ты, Кузьмич, с комсомольским вожаком, с Николаем Ветохиным, потолкуй, чтобы он готовил народ к собранию. Пусть, как говорится, поднимает и зажигает. О том, как коммунистам весь этот штурм-поход возглавить, секретарь парторганизации побеспокоится. Так, что ли?

Беседуя с офицерами, Яков Миронович мысленно представлял себе, как отнесся бы к этой затее полковник Черноусов. Ясное дело, не одобрил бы. Подняв палец, заявил бы нравоучительно: «Вы мне, понимаешь, отсебятины не выдумывайте! Подготовку классных специалистов мы тут сами спланируем и так далее…» Но Черноусова теперь нет — в отставке, а как отнесется к инициативе новое начальство — неизвестно. Больше всего командира роты смущал дух соревнования. Словно где-нибудь в цехе на трикотажной фабрике. А без соревнования — это Яков Миронович отлично понимал — трудно представить борьбу за досрочную сдачу экзаменов на классность.

В конце разговора, взвесив все свои соображения, майор предупредил офицеров:

— Только чур не шуметь прежде времени. А то знаю я вас! Шум поднимем, а дела не сделаем… Сделай, а потом хвались — вот мой принцип.

— Не согласен я с вашим принципом, Яков Миронович, — сказал Алексей.

— То есть?..

— Не по-государственному это, не по-партийному: сделай втихомолку, а потом хвались. Посмотрите, мол, какие мы хорошие, а вы все плохие.

— Какой же твой принцип? — насупился Лыков.

— Делай сам хорошо и агитируй, чтобы другие делали так же. Добрые дела тайком не делают.

— Ох и хитер ты!

Яков Миронович погрозил Алексею пальцем. Затем, проворно повернувшись к Гарусову и Фомину, в шутку пожаловался:

— Не дает мне жизни мой заместитель. Как схватимся с ним по какому-либо политическому вопросу, так он меня — раз! — и на обе лопатки.

Но и Гарусов и Фомин правильно поняли командира роты. Его жалоба воспринималась так: «Смотрите, какой у меня толковый заместитель. С таким не пропадешь!»

— Да, на лопатки он мастер класть, — сказал Фомин. — Есть силенка у старшего лейтенанта.

Однако мысленно Фомин отметил: «А насчет классности все же я одним из первых додумался!»

Свое право инициатора Фомин решил доказать делом — добиться, чтобы радиовзвод, которым он командует, первым стал классным.

От командира роты он направился в аппаратную. У радиостанции со сдвинутыми на шею наушниками сидел сержант Рыжов. Человек он был старательный, но очень уж тихий и незаметный. Командиром отделения он стал совсем недавно, после увольнения в запас старослужащих. Рядом с ним пристроился молодой солдат Борейко. Пока станция не работала, Рыжов терпеливо объяснял товарищу, как устранять помехи, переходить на запасную волну.

При появлении офицера оба встали. Ученик оказался на целую голову выше учителя.

— Где Клюшкин?

— В клубе, товарищ лейтенант, на репетиции хорового кружка, — ответил Рыжов. Уловив на лице Фомина озабоченность и нетерпение, спросил: — Вызвать?

— Да, надо вызвать. Вот Борейко сбегает.

Клюшкин прибыл немедленно. Он старался придать своему лицу твердокаменное выражение, что считал обязательным, когда вызывает командир. Но это ему плохо удавалось: глаза его так и ликовали. Лейтенант пошутил:

— Младший сержант сияет, словно только что от любимой.

Клюшкин заметил доброе расположение командира взвода и поэтому ответил шуткой:

— Так точно, товарищ лейтенант, от нее.

— Давно познакомился?

— Только сегодня.

— Хороша?

— Очень.

— Кто же она?

— Боевая песня. Замечательная песня, товарищ лейтенант! С удовольствием разучивали.

— Это хорошо, что вы новую песню разучиваете, — похвалил Фомин, — но тут вот какая песня…

Рыжов предупредительно кашлянул:

— Мы не помешаем, товарищ лейтенант?

— Нет, не помешаете. Тут дело всех касается.

Внимательно слушая офицера, Клюшкин снова сделал лицо непроницаемым. Еще бы: ведь речь шла о таком серьезном деле, как повышение классности! Однако напускной солидности хватило ему ненадолго.

— Это же замечательно! — вырвалось у него. — В лепешку разобьемся, а сделаем взвод классным! Правда, Рыжов?

— Правда, — кротко улыбнувшись, отозвался тот.

— А ваше мнение, Борейко? Сможете к Первому мая сдать на классность?

Молодой солдат, окинув взглядом аппаратную, произнес, не скрывая недовольства:

— Больно далеко до мая-то… Мы тут с сержантом Рыжовым говорили, он обещал помочь… В общем, ко дню Советской Армии хотелось бы.

— Во! Слышали, товарищ лейтенант? В лепешку разобьемся! — Уши Клюшкина становятся пунцовыми, хохолок на затылке торчит особенно воинственно. — Разрешите, товарищ лейтенант, сегодня же провести во взводе собрание комсомольской группы?

Секретарь комсомольской организации роты младший сержант Николай Ветохин не в пример Клюшкину не вспыхнул сухой соломой. Он загорался медленно и с трудом, вроде антрацита, зато накалом ровным и сильным. От его жара тогда воспламенялись и другие. Алексей хорошо изучил особенности Коли Ветохина. Поэтому он не удивился тому, что предложение объявить борьбу за досрочную сдачу экзамена на классность воспринял он внешне очень спокойно.

Разговор происходил на боевой радиолокационной станции, куда Званцев и Гарусов зашли после беседы с командиром роты. Отпустив смену в другую машину, где Дзюба объяснял устройство двигателя, Коля Ветохин один находился у приборов локатора. Станция была выключена, черные шторы на окнах, висевшие на медных колечках, сдвинуты в стороны. Полная луна, похожая на экран индикатора, врезалась в квадрат окна. Казалось, подай напряжение — и пойдет по ее круглому диску вращаться развертка. Из окна было видно и одно крыло антенны локатора, темневшее на фоне белесого неба. Еще перед окном торчали верхушки сосен. Припорошенные снегом, они были похожи на двух подружек в белых платках, ставших на цыпочки и заглядывавших с нижнего двора.

Не снимая наушников и повернув голову к окну, Коля Ветохин, казалось, весь был поглощен созерцанием луны. Гарусов слегка толкнул его плечом:

— Чего задумался, комсомольский вожак? Выкладывай свое мнение.

— Дело-то больно серьезное, товарищ лейтенант, — не меняя позы, отозвался Коля. — Помозговать надо бы.

— Пока ты будешь мозговать, Клюшкин всю свою группу на ноги поднимет.

— Пусть поднимает, это хорошо. Только он отвечает лишь за взвод, а мы с вами — за всю роту в ответе.

Непосредственность Коли и несколько наивная простота его слов понравились Алексею. «Мы с вами за всю роту в ответе». Хорошо, Коля: именно мы с вами!..

— Не будем, лейтенант, торопить секретаря комсомольской организации, — сказал Алексей. — Пусть он подумает, а завтра утром мы с ним побеседуем. Так, что ли, Ветохин?

— Так точно, — согласился Коля.

Однако откладывать разговор до завтрашнего дня не пришлось. Так уж получается в жизни: новое, едва возникнув, требует настоятельно, немедленно внести изменения в текущие дела. Человека уже не удовлетворяет то, что день, час, а может быть, и минуту назад казалось вполне приемлемым.

Поздно вечером Алексей еще раз заглянул в свой кабинет: там выпускали свежий номер стенной газеты. Собственно, ом был уже готов, и художественный оформитель газеты Гуревич наносил кисточкой последние штрихи — делал заставки под заметками. Находившийся тут же редактор Анатолий Ветохин похвастался:

— Не газета, а конфетка!

— Посмотрим, что за конфетка, — сказал Алексей.

Редакторы-издатели, как называл членов редколлегии Лыков, проворно вложили газету в застекленную раму, поставили ее на тумбочку, а сами отошли в сторонку. Стоят и ревниво наблюдают за выражением лица старшего лейтенанта: понравился или не понравился ему свежий номер?

Оформлением газеты Алексей остался доволен: почерк четкий, разборчивый, заголовки, написанные красками, яркие, выразительные. Привлекательной была и новая рамка. В верхней широкой части ее на фоне панорамы новостроек и московского Кремля с рубиновыми звездами Гуревич изобразил расчет радиотехнической станции за работой. А над расчетом возвышается антенна локатора. Она посылает в эфир импульсы, которые расходятся волнами. Выделялся заголовок передовой статьи «Зорче смотри за небом, товарищ!». Статью эту по совету Званцева писал сам редактор, который очень гордился этим. Алексей вчера одобрил передовую, а теперь был недоволен ею. «Голая риторика, а не призыв к конкретному действию, — поморщился он. И мысленно отругал себя: — Эх ты, горе-пропагандист!»

— А передовицу придется заменить, товарищи редакторы, — сказал он.

— Почему? — разочарованно протянул Толя. Он увидел брата, заглянувшего в этот момент в комнату, и крикнул: — Давай сюда, Колька! Передовую снимают.

— Так вот, передовую надо заменить, — повторил Алексей, подождав Колю Ветохина. — Как ваше мнение, комсомольский секретарь?

— Поближе к делу и поконкретнее? — догадался Коля.

— Вот именно! Расскажите членам редколлегии о том самом деле, к которому нам надо подходить поближе.

Коля кашлянул для солидности.

— Дело тут, ребята, серьезное, — начал он, — насчет классности. Вот, к примеру, Анатолий. А почему бы ему не иметь первый класс?

— Ты, секретарь, личностей не касайся! — вспылил Толя. — Я, если потребуется, сдам и на первый.

— Когда? К концу службы? Срок надо установить, чтобы ты не тянул волынку. Подтягивать будем друг друга и, ясное дело, проверять, кто как старается.

— Классность — это хорошо, — робко промолвил Гуревич. — А как же мы?

— Кто это «мы»?

— Планшетисты. Ведь нам классность не присваивается…

— Да, планшетистам не присваивается, — задумался Алексей. — Но кто запрещает планшетисту или, скажем, дизелисту овладеть специальностью оператора, радиотелеграфиста, шофера? Каждый, кто захочет, может овладеть смежной специальностью. Это будем поощрять. Конечно, при условии, если человек со своими основными обязанностями справляется отлично.

Всей пятерней залез редактор стенгазеты в свою прическу-«бокс», заскреб в затылке.

— Выходит, товарищ старший лейтенант, у нас что-то интересное начинается? — И, помолчав, неожиданно повернулся к брату. — А за мою классность, Николай, не беспокойся! Вот!

— Вы на комсомольском собрании о своих обязательствах скажите, — посоветовал Алексей.

— Обязательно скажу! — Приняв позу оратора, Толя «представил», как он будет выступать на собрании. — Товарищи по оружию! Словом и делом призываю вас настойчиво совершенствовать боевое мастерство, повышать свою классность. Я лично принимаю на себя обязательство…

Насупив белесые брови, Коля Ветохин оборвал брата:

— Ну и кривляка!

— Почему кривляка? Я всерьез репетирую свое выступление.

— Нашел место! Выйди туда, где летом была танцплощадка, и репетируй сколько влезет.

— Можешь сам туда выйти и читать свои стихи!

Алексей остановил братьев:

— Вы оба задиристы, как молодые петухи. Не к лицу это вам. Давайте лучше вместе составлять передовую статью.

Предложение всем понравилось. Толя даже подпрыгнул, забыв перепалку с братом.

— Вот здорово!

Труд распределили по принципу «от каждого по способности»: Званцев подсказывал, какие мысли надо выразить в передовой статье. Коля Ветохин записывал их, Толя, на правах редактора, окончательно формулировал, а Яша Гуревич переписывал статью тушью на ватманскую бумагу.

Едва закончили работу, как по казарме разнесся зычный голос дневального: «Рота, приготовиться к вечерней поверке!»

Шагая к дому, Алексей пытался что-то напевать. Такое настроение всегда приходило к нему в те минуты, когда очередная важная задача становилась вполне ясна и дело оставалось за ее решением. На мотив песни «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» он на ходу импровизировал:

А мы решим, решим задачу эту,

Возьмемся вместе дружно и решим!

ДУНЯША «ВХОДИТ В НОРМУ»

С наступлением зимы Ольга Максимовна при активном содействии Тамары нашла себе занятие «от скуки» — стала портнихой-надомницей. Заказы она брала в долговской промартели «Швейник». Они были несложные — синие рабочие комбинезоны и серые халаты. Николай Иванович сначала поворчал, потом махнул рукой: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».

Дуняша Березкина, продолжавшая жить у них на правах загостившейся родственницы, охотно согласилась быть у тети «на подхвате». Пришивала пуговицы, завязки, отглаживала готовое шитье. Работа помогала ей забыться, но это давалось нелегко. Временами горе, которое пряталось где-то в глубине души, вырывалось наружу. В такие минуты девушка опускала руки и произносила с тоской:

— Тетя Оля, невмоготу мне больше! Вы думаете, это хорошо — задерживать меня тут понапрасну? Отпустите обратно в Кантемировку!..

Прекращалось стрекотание швейной машины, и казалось Дуняше, что тоска зеленым дымом еще плотнее сгущается вокруг нее.

— Чудачка ты этакая, — щекой к щеке прижималась к племяннице Ольга Максимовна, — да разве я тебя задерживаю? Только ведь от самой-то себя никуда не уйдешь, не уедешь. Ты уж, родная, потерпи, что ж делать-то? Горькая ты моя головушка!

Тете Оле Дуняша была благодарна за внимание и заботу, за родственные чувства. Из уважения она не вступала с ней в спор, но в душе протестовала против ее советов терпеть и мириться со своей горькой долей. Философия Ольги Максимовны, как и сама она, в глазах Дуняши выглядела какой-то бледной и хроменькой. Не принимала девушка ее философии!

Куда охотнее вступала Дуняша в разговор с соседкой Тамарой Павловной. Та никогда не причитала над ней, словно над обреченной, не напоминала о случившемся. Правда, эта высокая, смуглая женщина с темным пушком над верхней губой не очень многословна, но ее короткие реплики и мимолетные замечания словно подталкивали в спину: «Ну, чего заупрямилась? Иди, иди, — дорога твоя только начинается».

За последнее время у Дуняши с Тамарой Павловной установилась своеобразная форма беседы — посредством Кузика. А тому что: лежит себе, лысый и мудрый, как Сократ, бесстрастно выслушивая и соседку и мать. Говорите, мол, что угодно, мне все равно.

Ненастным днем, когда над маленьким гарнизоном куролесила такая метель, что в двух шагах не видно было света белого, у Дуняши особенно сильно защемило сердце. Отложила тесемки, которые не успела пришить к халатам, поднялась, не зная, куда девать себя.

— Тетя Оля, я к Званцевым на минуточку.

— Что ж, иди, — печально и покорно вздыхает Ольга Максимовна, — с теткой-то, я знаю, не тот разговор…

Сквозь метель, от которой не открыть глаз, бежит Дуняша к соседям. В коридоре обмахивает веником ноги, стряхивает снег с шали. Войдя в квартиру, озирается: кто дома? Алексея Кузьмича, конечно, нет — на службе. В передней комнате мать Тамары подшивает валенки. Шилом прокалывает она толстый войлок, а в дырки, как заправский сапожник, продевает концы просмоленной дратвы, скрепленные жесткой и упругой свиной щетиной.

Стесняясь суровой старухи, Дуняша спрашивает робко:

— Тамара Павловна дома?

— Там! — кивком показывает Зинаида Карповна.

Дуняша приоткрывает портьеру, просовывает голову. Снежинки, растаявшие на ее пушистых волосах, блестят бриллиантовой россыпью.

— Можно?

— Входи.

— А я Кузика проведать. Как он тут?

Дуняша подвигает к детской кроватке табуретку, присаживается на самый краешек, непроизвольно подражая тете Оле.

— Ну как, растем, Кузьма Алексеич? — начинает она свой разговор. — Хорошая твоя пора — ни горя ни заботы. А у меня, Кузьма Алексеич, перепутались в жизни все стежки-дорожки — не знаю, что и делать… Придется обратно путь держать, на Кантемировку. Там все-таки родная сторона, свои люди…

Тамара прислушивается к жалобам Дуняши, помалкивает: ведь не к ней, а к Кузьме обращается девушка. Красными чернилами Тамара исправляет ошибки в сочинениях своих «рабфаковцев».

Упрямая женщина не оставила начатого дела. Не прошло и двух недель после родов, как занятия в ее вечерней школе возобновились. Только проводились они теперь не в колхозном клубе, а в расположении военного городка. Командир роты хотел для этой цели отгородить уголок в фойе солдатского клуба, но лейтенант Гарусов предложил другой вариант.

— Товарищ майор, — сказал он, — а почему бы Тамаре Павловне не проводить занятия в нашем офицерском общежитии? Комната большая, а жильцов в ней двое — я да Захарчук. Мы с ним за английский беремся поздно, когда у Тамары Павловны занятия уже заканчиваются. Так что не помешаем друг другу.

Предложение понравилось Лыкову: лучше, если посторонние не будут маячить в расположении роты.

— Значит, решил у себя на квартире организовать учебный комбинат? — сказал он. — Ну что ж, пусть будет по-твоему.

Более половины учеников у Тамары Павловны отсеялось. Осталась девятка самых упорных и настойчивых: пять парней и две девушки из «Новосела», Клюшкин и Калашников. Одни успевали хорошо, другие похуже, но Тамара твердо надеялась, что все девять весною сдадут государственный экзамен и получат аттестат зрелости.

Алексей и Зинаида Карповна беспокоились: как бы не подорвала Томка свое здоровье, как бы не пропало у нее молоко. Но Тамара, хотя и уставала, чувствовала себя превосходно, а Кузьма не испытывал голода.

Тамара отрывается от тетрадей — взглянуть на сына. Да и жалобы Дуняши нельзя оставлять без ответа.

— Эта гражданочка мелет чепуху, — наклоняясь над ребенком, произносит она в тон Дуняше, — понимаешь: че-пу-ху! Как будто здесь не родная сторона, как будто здесь не свои люди!..

— Так-то оно так… Но что все-таки мне делать, Кузьма Алексеич?

— Не журиться — вот что.

— Рада бы не журиться, да что-то не получается…

— У такой молодой, здоровой и вдруг не получается! Да ведь она же комсомолка, Кузьма Алексеич! Надо только полезным делом заняться, тогда скорее на душе посветлеет.

— Каким делом-то? Завязочки к халатам пришивать? Я и пришиваю…

— Завязочки тоже работа. Но при желании можно и другое дело найти. Вот в соседнем колхозе бухгалтера осенью проводили в армию. Спроси, Кузьма, у нее: не могла бы она хоть временно пойти на его место? Плохо у них там с бухгалтерией.

Некоторое время Дуняша сидит молча и неподвижно, голова ее склонилась к плечу Тамары. Кузьма по-прежнему не обращает на женщин никакого внимания — не желает быть посредником в их разговоре. Он занят более важным делом: терпеливо и сосредоточенно ловит раскрашенного петуха, что висит над ним, привязанный за ленточку. На дворе свистит и завывает метель, царапает белыми когтями по оконному стеклу.

— Это правда? — спрашивает наконец Дуняша.

— Правда. Мне говорил Петр Иванович Хмельной — он в колхозе секретарь партийной организации. Инвалид.

— Пошла бы я, честное слово, пошла бы…

И добавляет шепотом, словно боясь, что Кузьма и в самом деле поймет ее:

— Весною на могилку бы к Анатолию… А то ведь Кантемировка далеко, не прилетишь ласточкой. Поговорите там с колхозным начальством, Тамара Павловна.

— Завтра Петр Иванович обещал сам сюда наведаться вместе со своими школьниками — он вроде родителя у них, за успеваемостью следит. Вот сама и поговоришь.

Супруги Пахоменко были довольны тем, что их скромная племянница определяется в соседний колхоз: и на глазах всегда будет, и скорее «войдет в норму», как сказал Николай Иванович.

На новом месте Дуняша освоилась быстро. Службу начала она с наведения порядка в помещении, где находилось правление колхоза. Во всех комнатах чисто вымыла полы, вытерла пыль на подоконниках, столах, полках шкафов. Председателю колхоза, с довольным видом обозревавшему обновление апартаментов правления, сказала так, словно журила отца:

— На «Победах» раскатываете, а тут грязь развели… Вы думаете, это хорошо — под паутиной сидеть?

— Плохо, конечно… — виновато почесал за ухом Митрофан Кириллович.

В коридоре он встретил Хмельного. Тот спросил:

— Ну, как девица?

— Чистюля!.. Чуть ли не языком вылизывает.

— Видал, какую я сосватал!

— Погоди хвалиться. Сосватал!.. Мне бухгалтер нужен, а ты уборщицу привел. Поглядим, насколько она в своем деле востра.

Однако Дуняша оказалась востра и в исполнении своих непосредственных служебных обязанностей. Разбираясь в запущенном учете колхозного производства, она обнаружила, что трудодни начислялись порой неправильно. Выявились и явные злоупотребления.

— Митрофан Кириллович, — обратилась она к председателю, — есть у вас Леденев Геннадий Данилович?

— Есть такой — Генка-баянист. Чем он вас заинтересовал?

— По вашему распоряжению он был минувшим летом командирован на десятидневные курсы кормозаготовителей. Правильно?

— Совершенно верно. Помимо командировочных ему за каждые сутки по трудодню начислялось.

— А кроме того, ему записали еще двенадцать трудодней за работу на силосорезке. Выходит, человек одновременно и учился в Солнечном и заготовлял силос в Малых Сосенках. Как же он ухитрялся это делать?

— Постой, постой!.. Тут какая-то путаница, давай разберемся.

Однако, как ни разбирались, факт оставался фактом: Генка-баянист в те дни на силосорезке не работал, а в документах явная подделка.

— Ах, прохвосты! — возмутился Митрофан Кириллович. — Это Колька Рассохин, бывший бухгалтер, приписал ему. Они были друзьями с Генкой. Неужели придется ревизию делать? Вы, товарищ Березкина, поговорите с Петром Ивановичем. Может, замнем это дело? Рассохин-то в армии служит…

Хмельной занимал отдельную комнатку в том же доме, где жил и Глинский. Из окон комнаты было видно крыло радиолокатора.

Хозяина квартиры Дуняша застала за необычным занятием. На единственной своей ноге он, как журавль, стоял перед оцинкованным корытом и стирал белье. При появлении Дуняши выпрямился и некоторое время остолбенело взирал на нее — не ждал Петр Иванович появления нового бухгалтера у себя на квартире. Оба молчали. Было слышно, как лопались в корыте мыльные пузыри.

— Ну чего же вы у порога-то? — Схватив костыль, прислоненный к корыту, Петр Иванович проковылял по комнате, ладонью смахнул со стула какие-то крошки. — Проходите, садитесь. Извините, что беспорядок. Решил сегодня хозяйственный день себе устроить.

— Хозяйственный вечер, может быть?

— Вечер, пожалуй, — согласился Петр Иванович. — Днем-то всегда другие дела.

— Вот видите, а я к вам и вечером по этим самым другим делам, — сказала Дуняша.

Она рассказала ему о том, что обнаружила в колхозном учете, и о намеках Митрофана Кирилловича замять неприятное дело.

— Ничего заминать мы не будем, — твердо заявил Петр Иванович. — Завтра же создадим официальную комиссию и займемся ревизией. Молодцом, что раскопала!

Беседуя с девушкой, Петр Иванович все время косился на корыто, над которым поднимался пар, на кучу грязного белья, лежавшего рядом. Он чувствовал неловкость, будто был уличен в чем-то непристойном.

Жалость к этому одинокому, изуродованному человеку охватила Дуняшу.

— Петр Иванович, разрешите я вам постираю, — неожиданно для самой себя предложила Дуняша.

— Что вы! — испуганно замахал руками Хмельной. — Для меня это дело привычным стало. Нет, нет!..

Но Дуняша не слушала его. Сбросила вязаную кофточку, закатала по локоть рукава платья.

— Фартук какой-нибудь есть у вас? Впрочем, ничего не надо, я вашу рубашку подвяжу вместо фартука. Вот так, рукавами назад. А воду в чем греете?

— В самоваре.

— Грейте еще!

— Слушаюсь, товарищ командир!

Закончив стирку и уборку в комнате, Дуняша отправилась спать в правление колхоза, где для нее поставили железную койку — на случай, если девушка задержится на работе и не захочет ехать к себе в военный городок. Провожал ее Петр Иванович каким-то сумрачным, будто и не рад был, что Дуняша помогла ему по хозяйству.

КОЛЯ ВЕТОХИН ЕДЕТ В МОСКВУ

Итак, командир отделения радиолокационной станции младший сержант Николай Ветохин едет в Москву. Даже немножко ошалел бедный Коля от непривычной шумихи вокруг своего имени, своей личности, от многочисленных сердечных поздравлений, добрых советов, теплых напутствий и разных поручений. Он старается держаться солидно, быть вполне серьезным, как и подобает делегату Всеармейского совещания отличников боевой и политической подготовки, но по-детски радостная, чуть-чуть растерянная улыбка против его воли нет-нет да и озарит его добродушное лицо.

Очень хотелось бы Коле уединиться, прийти в себя, собраться с мыслями, но где там! Товарищи находят его везде — в техническом классе, в ленинской комнате, в столовой и даже в каптерке. Каждый считает долгом и честью поговорить с Николаем Ветохиным, который стал знатным человеком в Вооруженных Силах. Еще бы: в «Красной звезде» было напечатано о нем, о его боевом мастерстве. Правда, заметка была совсем небольшая, но ведь в «Красной звезде»!

И у каждого свое: старшина Пахоменко еще и еще раз напоминает, чтобы младший сержант Ветохин записал в свой блокнот все, что будут говорить на совещании по вопросам дисциплины и порядка; брат Анатолий требует привезти из Москвы комплект открыток с видами столицы и особенно Кремля; Кузьма Калашников просит раздобыть в Москве пленку для цветной фотографии, а младший сержант Дзюба дает наказ обязательно сфотографироваться вместе с Министром обороны.

— Ты понимаешь, депутат Балтики, что это значит? — говорит Дзюба. — Это же на всю жизнь память! Глядишь, и в «Красной звезде» снимок напечатают. Я тогда Веньке вырезку из газеты пошлю. Обязательно пошлю! Скажу: «Вот этот кругленький — мой дружок, секретарь комсомольской организации в нашей роте. Головастый парень!» Нет, шутки шутками, а приятно, черт возьми, что из нашей роты на Всеармейское совещание отличников едет представитель. Держи, Николай, хвост пистолетом!

Разговор происходил в фойе клуба, где висят полотна со скромными инициалами «Я. Г.». Сам художник, рядовой Яков Гуревич, стоит чуть в стороне и, склонив голову к плечу, присматривается к Николаю Ветохину: рано или поздно придется писать большой портрет делегата Всеармейского совещания отличников. Правда, лицо у героя не совсем, как выражается Калашников, фотогеничное, но живопись не фотография — можно оттенить этакую одухотворенность и гордую осанку.

Яша предлагает:

— Товарищ младший сержант, вы постарайтесь все-таки выступить в Кремле. Тогда действительно можно будет создать замечательное полотно — «Новатор радиотехнических войск Николай Ветохин на трибуне Всеармейского совещания отличников».

— Да ну вас!.. — отмахивается Коля.

Расталкивая солдат плечом, вперед выдвигается Толя Ветохин. Он театрально хлопает брата по плечу и произносит с напускным пафосом:

— На всю Советскую Армию, на всю страну прозвучит твой страстный и мужественный голос, товарищ младший сержант! Частица отраженного блеска твоей славы упадет и на твоего брата, хотя и более смелого, но менее талантливого.

И уже обычным, не наигранным тоном:

— В самом деле, Колька, чего ты скромничаешь, словно красна девица? Ты наш делегат, и мы имеем право потребовать от тебя: отколи речугу в Москве!

— Правильно, — подхватывает Дзюба, — пусть знают наших!

И все наперебой начинают убеждать Колю Ветохина, что выступить с речью на Всеармейском совещании ему просто-таки необходимо.

Дождавшись, когда шум немного стихнет, сказал свое слово и рядовой Сергей Васин, тихий романтик и мечтатель.

— Это же замечательно, ребята, — начинает он, устремив куда-то в потолок задумчивый, затуманенный взор. — Наш товарищ выступает в столице Родины, и во всей стране услышат его!.. И мы услышим. Вся армия, весь народ узнает, как живет и несет службу наш маленький боевой коллектив на этом песчаном пятачке. Выходит, товарищи, что мы тут, в Малых Сосенках, не на отшибе, а вместе со всеми… Правда?

Привык рядовой Васин к тому, что его высказывания, чаще всего слегка наивные и не очень логичные, принимаются товарищами снисходительно, словно лепет ребенка. Порой и подшучивают над ним — он на это не обижается. И вот сейчас он почувствовал, что его слушают как-то иначе — сдержанно, серьезно и сосредоточенно. Такое внимание приводит Васина в смущение, речь его неожиданно обрывается.

— Это я так просто, — бормочет он, как бы оправдываясь.

— Правильно ты сказал, Сергей, — подбадривает солдата Николай Ветохин. — Конечно, ни на каком мы не на отшибе, а в одном строю со всей армией. Только знаете, товарищи, насчет речи… Не придется мне, пожалуй, выступить с речью в Москве.

И сразу недовольные голоса:

— Как не придется?

— Почему?

— Ты должен выступить!

— Не придется, товарищи, — повторяет Коля. — Во-первых, оратор из меня никудышный, а во-вторых, желающих выступить будет больше чем достаточно — всем слово предоставить просто невозможно. Слушать буду внимательно, на карандаш возьму все, что надо, а речь держать в Москве… этого обещать вам я не могу.

И все же в душе Коли Ветохина таилась робкая надежда подняться на трибуну Всеармейского совещания отличников, высказать свои заветные мысли. Он даже текст своего выступления составил тайком от товарищей. Более того, этот текст читали командир роты, замполит, парторг, собравшиеся в кабинете майора Лыкова. Подготовленную речь делегата все они, в общем, одобрили. Конечно, с поправками. Майор Лыков, например, предлагал «подпустить слезу»: плохо, мол, заботятся о маленьких подразделениях, оторванных от своих частей и соединений.

— Так и заявите, — учил Яков Миронович. — Ожидаем, мол, вашей поддержки, товарищ Министр обороны. Что нам требуется? Прежде всего, с помещениями у нас плохо. Радисты и планшетисты ютятся в старой развалюшке, крыша протекает… Стыд-позор!

— Но ведь мы ее починили, и она теперь не протекает, — заметил Званцев.

— Мало ли что, починили! Надо, чтобы пожалостней. Для подготовки офицеров к занятиям нету, мол, комнатушки…

— В бане стены белым кафелем не облицованы, — с серьезным видом вставил Званцев. — Для Калашникова фотоателье не оборудовано…

Командир роты многозначительно хмыкнул.

— Ты, Кузьмич, того… Не подначивай. Тоже мне реплики-афоризмы! А что ты на его месте сказал бы?

— Я? Ну что… Прежде всего, рассказал бы, как добился высоких личных показателей в использовании боевой техники, как службу несу. Потом… пожелал бы лучше распространять опыт передовых воинов. А то ведь что получается: в родной роте мой опыт не стал еще общим достоянием. Что еще? В заключение от имени сослуживцев дал бы, очевидно, слово, что рота к следующей осени станет полностью отличной. Вот что я сказал бы.

— Эка хватил куда! Зачем же нам поперед батьки в пекло лезть? А если слова не сдержим?

— Если дадим слово, придется сдержать, товарищ майор.

— Конечно, придется. Но зачем авансировать? Когда сделаем, тогда все узнают.

То на командира посматривал Коля Ветохин, то на политработника. Какова же будет окончательная установка? Майор — он хитрющий! Будто в карты играет и от партнеров прячет свои козыри. А старший лейтенант держит карты открытыми. И это больше нравится Ветохину.

Видно, заметил майор что-то во взгляде Коли. Его сухая рука в рыжих крапинках легла на раскрытый блокнот делегата.

— Значит, так: скажите, что наша радиотехническая рота готова выполнить любой приказ Родины. Это будет правильно и без особых там… обязательств. Ну, а ты, парторг, что молчишь? Что думаешь наказать нашему делегату?

— Я думаю… — Гарусов по-мальчишески озорно подмигнул Званцеву. — Я думаю, товарищ майор, с такой высокой трибуны надо говорить о самом главном.

— То есть?..

— Вот спросите у Ветохина, как его отделение и отделение младшего сержанта Калашникова стараются друг перед другом на большей дальности обнаружить воздушные цели, провести их лучше, без провалов при любых помехах. Так ведь, товарищ младший сержант?

— Так-то оно так, — признался Коля. — Только это ведь, как бы сказать… нелегально.

— Вот, вот! У нас солдат соревнуется с солдатом, расчет с расчетом, отделение с отделением, но все это как-то тайком, с оглядкой, словно воровским способом. А почему? Пора поднять вопрос о гласности социалистического соревнования в наших Вооруженных Силах! Хорошо, если бы наш делегат выступил и сказал об этом.

Лыков только рукой махнул, нахмурясь:

— Опять двадцать пять, за рыбу деньги… В армии иные стимулы, чем в гражданских условиях. У нас во главу угла положены уставы, присяга, приказы командиров, а не соревнование. Неужели это непонятно вам, друзья хорошие?

— Товарищ майор, — сказал Алексей, не надеясь склонить командира роты на свою сторону, — одно другому не противоречит, мы уже как-то говорили на эту тему.

— Мало ли что говорили!

Спор так и не закончили, но речь Ветохина была окончательно утверждена. Начиналась она таким торжественным вступлением:

«На берегах седой Балтики, среди песчаных дюн маленькой точкой затерялось наше радиотехническое подразделение. Но мы не чувствуем себя оторванными от Родины, нас постоянно согревает ее горячее дыхание. Преодолевая все трудности, мы бдительно несем службу по охране воздушных рубежей страны…»

Не терпится Коле еще раз от начала до конца перечитать запись своей речи. Ведь выступать-то не на ротном собрании, а перед всей Советской Армией! Обязательно надо еще раз прочитать. Но где? Куда спрячешься от друзей-товарищей? В библиотеку, может быть?

Библиотека, несмотря на поздний час, оказалась открытой, Маргарита Ефимовна, успевшая кое-как освоиться с общественной нагрузкой, лениво перелистывала какую-то книгу.

— Разрешите? — спрашивает Коля.

— Заходи, миленький, заходи!.. — Маргоша ложится грудью на стол. Рыхлое лицо ее словно патокой облили — такое оно становится сладкое. — В Москву, я слышала, собрался?

— Посылают, Маргарита Ефимовна.

— Какое великое счастье выпало тебе, Коленька!.. По магазинам там походишь, в метро покатаешься…

— Некогда, пожалуй, будет.

С позволения Маргариты Ефимовны он устраивается в уголке, у столика, на котором обычно Анисимов разбирает почту, и углубляется в чтение записей в своем блокноте.

А хорошо все-таки написана речь! Складно, черт возьми! Но придется ли выступить — вот вопрос…

Коля выходит из помещения. С запада, со стороны моря, тянет влажным ветром. Мороз и не чувствуется, хотя на небе кое-где мерцают крупные звезды. «Вон те три звезды, что расположились по прямой линии, как пуговицы на мундире, — думает Коля, — видны и у нас в Курской области, в колхозе «Заря коммунизма». Может, мама на них сейчас смотрит и думает о нас с Толькой. А может, и Нюшка Морева смотрит… Они и не подозревают, что я завтра уезжаю в Москву…»

Размышления Коли прерывает голос брата:

— Николай!

— Я.

— Где ты пропадал? Ищу, ищу тебя… Мечтаешь небось?

— Угу.

— О Москве?

— О разном… И о Москве, конечно.

— И о Нюшке?

— И о Нюшке, и о маме…

Откровенность брата обезоруживает Толю. Он молча прижимается к Коле. Так они и стоят, обнявшись, рядом, плечом к плечу. И кажется им, что не тучи плывут над ними, а сами они, Коля-Толя, несутся далеко-далеко под звездами, мерцающими в просветах между тучами, и сердца у них замирают радостно, как у открывателей новых миров.

ШТУРМ-ПОХОД

Вся Советская Армия следила за ходом совещания лучших своих представителей в Москве. Во всех военных округах, во всех частях и подразделениях нетерпеливо поджидали почтальонов со свежими газетами.

Еще более поднялась среди сослуживцев популярность и Степана Анисимова. Каждое его возвращение с почты из Долгово превращалось в своеобразный митинг. По всеобщему требованию Анисимов со своей кожаной сумкой, раздувшейся так, что не закрыть, сразу следовал в казарму, минуя библиотеку. Под жадными взглядами товарищей снимал он сумку с плеча и говорил свое обычное:

— А вот и мы! Посмотрим, кому что…

Однако письма от родных и близких, которые Степан имел в виду, адресаты не читали немедленно, как раньше, а совали в карманы — пусть временно полежат. Хватались прежде всего за газеты — «Красную звезду» и окружную — «За Родину»: ну-ка, что там на Всеармейском совещании отличников? Не поднимался ли на трибуну Николай Ветохин?

В первые дни читали газеты все одновременно, перебивая друг друга. Потом по совету Званцева навели порядок: последние новости поручали читать одному человеку с условием, чтобы делал он это «с чувством, с толком, с расстановкой». Почетные обязанности чтеца возложили на ефрейтора Анатолия Ветохина. Он имел на это полное право: во-первых, редактор стенной газеты, во-вторых, у него отличная дикция и, в-третьих, брат делегата — это надо тоже учитывать, в конце концов!

В один из январских ненастных дней, когда над Малыми Сосенками со свистом и завыванием кружилась сухая, морозная метель, ротный почтальон, возвратившись из Долгово, особенно торжественно провозгласил:

— А вот и мы!..

— Ну, что там? — послышались голоса с разных сторон. — Раскрывай быстрее сумку! Давай газеты!

Анисимов, однако, не спешил. Отряхнувшись от снега еще при входе в казарму, он снова начал похлопывать шапкой по шинели, выбивая снежную пыль, въевшуюся в ворсистое сукно.

— Не спешите, узнаете все, что есть…

И по тону бесхитростного Степана и по той неудержимой радости, которой так и светилось его, длинное лицо, мокрое от снега, можно было безошибочно определить: есть сегодня что-то важное!

— Что же ты, чертяка, у порога копаешься? — негодует Семен Марченко. — Давай сюда почту, сами разберемся!

Он пытается стащить с плеча почтальона сумку, но Анисимов сопротивляется. На помощь Семену подбегают младший сержант Лесных, проворный Шмелев, великан Дорожкин. У порога происходит веселая возня, и наконец Анисимов сдается. Увесистая сумка, словно на стреле подъемного крана, возносится ввысь могучей рукой Дорожкина.

— Вот зверье, — притворно негодует Анисимов, — ей-богу, зверье! Так и сумку можно разорвать… Дай-ка сюда!

Почтальон тянется за сумкой, но она плывет над головами солдат и опускается на табуретку возле Толи Ветохина. Тот проворно раскрывает сумку и выхватывает из нее экземпляр «Красной звезды».

Некоторое время в казарме стоит напряженная тишина. Лишь слышно, как шуршит газетой, разворачивая ее, Толя Ветохин. И вдруг на всю казарму раздается такой ликующий вопль чтеца, что даже повар Желудев на кухне застывает неподвижно с недочищенной луковицей в руках.

— Ур-ра-а-а! — кричит Толя, размахивая газетой, как победным флагом. — Наш Колька речь держал в Кремле! Вот напечатано в газете! Ур-ра-а-а!

В казарму входят майор Лыков и старший лейтенант Званцев. Ни дежурный по роте, ни дневальный не замечают их. Отступив от исполнения своих служебных обязанностей, оба — вот они! — стоят позади тесного круга солдат, обступивших чтеца, и поднимаются на цыпочки, будто стараются увидеть брата чтеца, выступающего в Кремле. Только по красным повязкам на рукавах и можно узнать этих должностных лиц.

— Что у вас тут происходит? — строго спрашивает командир роты, но и его глаза загораются радостным любопытством. — Вот тоже мне базар-ярмарка…

Газета с речью Николая Ветохина уже в руках старшего лейтенанта Званцева — ему из уважения Толя уступил права чтеца. Возникший было шумок снова стихает. Званцев беглым взглядом окидывает газетную страницу.

Так… Где же тут? Ага, вот оно… «Шире развернем социалистическое соревнование. Речь младшего сержанта Н. Ветохина…»

Никогда еще газета не была так интересна, как сегодня. Молодец Коля! Исполнил-таки наказ товарищей!

Наклонив голову, Лыков вместе со всеми слушал Колину речь, и рушилось его привычное представление об армейских устоях. «А может быть, Министр обороны поправит младшего сержанта Ветохина? — раздумывал он, не зная, желать этого или не желать. И тут же отвергал это предположение: — Нет, не поправит, пожалуй. Раз вынесли в заголовок «Шире соревнование», то не поправит. Видно, есть такая установка — развернуть социалистическое соревнование и в армии. Вообще-то эта штука полезная, вон как рота пошла в гору…»

После, уже в кабинете своего заместителя, Лыков признался:

— Выходит, Кузьмич, ошибался я. Вы с Гарусовым верх берете. Но ведь такая, бес ее возьми, была установка — никаких соревнований, выполняй уставные требования, и точка. Теперь придется переоценивать ценности, ничего не попишешь…

На второй день пришли газеты с заключительным словом Министра обороны. Сторонники соревнования в армейских условиях имели все основания торжествовать. Министр сказал, что совершенно правы делегаты, поднимавшие вопрос о широком развертывании социалистического соревнования в частях и подразделениях Советских Вооруженных Сил, что ему особенно понравилась смелая и толковая речь младшего сержанта Ветохина.

— Раз такое дело, — потирая руки, произнес решительно майор Лыков, — начинаем действовать. Такой развернем штурм-поход, что чертям будет тошно!

Вся рота в каком-то радостном возбуждении ждала возвращения из Москвы Николая Ветохина. Газеты газетами, а послушать живое слово самого делегата совсем иное дело. Однако Ветохина «перехватили» в Светлограде. Об этом Лыкова предупредил по телефону подполковник Воронин.

— Вы уж не обижайтесь на нас и потерпите, — сказал он. — Задержим мы тут вашего делегата. Денька на два — не больше… Надо же и нам его послушать. Пусть расскажет о своих впечатлениях от поездки в столицу.

В голосе Воронина улавливались нотки добродушной шутливости. Так и представлялось Якову Мироновичу, как щурились весело молодые глаза Воронина, как теплые лучики теснились вокруг них. И рад и горд был майор, что не из какого-нибудь другого подразделения, а именно из его, «лыковской», роты был направлен посланец в Москву на Всеармейское совещание. Знай наших!

Яков Миронович довольно хмыкнул в трубку:

— Ну что же с вами поделаешь… Вы — начальство.

«Домой» Ветохин возвратился в субботу поздно вечером. В Солнечном ему предлагали задержаться до завтра, чтобы подвезти на машине, но он отказался. Ему хотелось скорее в родную роту, к товарищам, с которыми, как казалось Коле, он не виделся целый год.

К автобусной остановке встречать «москвича» пришли Толя Ветохин и еще несколько солдат. Делегату не терпелось скорее добраться до военного городка, а сопровождающие шли не спеша, тянули время — им хотелось на ходу перехватить побольше новостей.

И вот Коля Ветохин в казарме. Друзья-товарищи окружили его, расспрашивали о Москве, о Кремле, об интересных встречах. Коля отвечал неторопливо, с достоинством, и всем казалось, что за время пребывания в столице стал он каким-то иным — более возмужалым, более солидным. Даже родной брат не осмеливался называть его, как прежде, Колькой, а величал Николаем.

Еще долго держали бы Колю в живом кольце восторженные сослуживцы, но в казарму вошел старшина Пахоменко. Фыркнув в усы, распорядился:

— А ну давайте рассредоточимся! Чего сгрудились? Для беседы будет потом время. Вас, младший сержант Ветохин, прошу сейчас же в баньку — помыться, белье сменить. Ясно?

— Ясно, товарищ старшина, но я недавно мылся…

— Это неважно. Занесешь какую-нибудь инфекцию, кто будет отвечать? Помыться и сменить нательное белье! Постельное тоже сменить! Затем в распоряжение Желудева — расход оставлен. Ясно?

Желудев уже поджидал Николая Ветохина. Распарившемуся в бане, чистенькому, как огурчик, Коле он самолично поднес наполненную до краев миску наваристого борща, источавшего невыносимо аппетитный запах. Сверху борщ был покрыт янтарным слоем жира. После борща на столе, покрытом поверх клеенки подсиненной скатертью, появились увесистые котлеты, донельзя нашпигованные перцем, чесноком и еще какими-то только повару известными специями.

— Но ведь ужин положен из одного блюда? — недоумевает Коля.

Желудев самодовольно кивает головой: знаем, мол, что делаем.

— Тут и обед и ужин вместе, — говорит он.

В заключение обильной трапезы повар подает Коле стакан крепкого чая с двойной порцией сахара и два румяных и пухлых пончика.

— Кушай на здоровье, небось в Москве разные там деликатесы, а сытности никакой.

Хорошо пропотел путешественник в бане, а за угощением Желудева раскрасневшееся лицо его снова, как обильной росой, покрылось капельками пота.

Да, в гостях хорошо, а дома лучше. Родным и близким сердцу было тут все: и гулкий топот солдатских сапог над его головою в казарме, и шум дизеля работающей радиолокационной станции (смена Калашникова, очевидно, дежурит), и вон та кривая сосна, что стоит, вцепившись узловатыми корнями в крутой скат холма, и заглядывает в освещенные окна казармы, и огоньки в офицерских домиках — все, все!

Опустив занавеску на окне, в которое засмотрелся, Коля поднялся.

— Спасибо, Миша, устроил ты для меня настоящий пир.

— Какой там пир!.. — отмахнулся Желудев, и худое, совсем не поварское лицо его изобразило гримасу явного сожаления. Он прищелкнул пальцем по кадыку. — Если бы вот это разрешалось…

— Ну-ну!

На второй день после обеда в солдатском клубе состоялось общее собрание личного состава роты. На собрание пожаловали и женщины маленького гарнизона — все, за исключением Зинаиды Карповны, оставшейся на посту при Кузьме. Расселись женщины в первом ряду, предусмотрительно оставленном свободным. Кое-кого из них интересовала не столько деловая часть поездки в Москву Коли Ветохина, сколько его впечатления о столице. Какова-то она, красавица белокаменная? Что там нового? Кремль-то теперь для всех доступен…

— Слово предоставляется участнику Всеармейского совещания отличников младшему сержанту Николаю Ветохину, — объявляет Лыков.

Негромкий, но оживленный шумок в зале мгновенно прекращается. Коля поднимается на трибуну — самодельную, простенькую, не такую, как в Кремле. Привычным движением сгоняет назад складки гимнастерки под ремнем, раскрывает блокнот.

— Я не знаю, с чего начинать, — слегка растерявшись, признается он. — Сколько тут записано…

— Рассказывайте все по порядку, — советует Званцев.

— Хорошо, начну по порядку. Извините, что получится не совсем складно, — я ведь не оратор.

…Короткий зимний день уже клонился к вечеру, синие тени, становясь все плотнее, уже расползлись по всему военному городку, уже вспыхнул свет в клубном зале, а Николай Ветохин все говорил и говорил. Да разве все расскажешь!.. Никто не был в претензии, что пересказ речей участников совещания он перемежал лирическими отступлениями о встречах в кулуарах, об экскурсиях по Москве. По всему залу из рук в руки переходили открытки и фотоснимки, привезенные Колей из столицы.

С особым интересом разглядывали большой снимок, где Коля был сфотографирован с группой участников совещания. Тут же находились Маршалы Советского Союза, известные полководцы. Дзюба, потрясая этим снимком, твердил на ухо Калашникову:

— Ты это размножь! Чтобы всем по одному экземпляру! Трудно? Ничего, я с тобой буду печатать, только научи.

Непривычный к длинным речам, Коля устал, у него начало першить в горле, губы пересохли, и он все чаще прикладывался к стакану с холодным чаем.

— У меня тут отдельно записано о посещении музея Ленина… — Коля бросает вопросительный взгляд на командира роты, сидевшего за столом президиума, и замполита, наклонившегося к майору. Яков Миронович подвигает стул Алексею, многозначительно кивает в сторону трибуны: бери, мол, в свои руки бразды правления.

— Сделаем так, — говорит Алексей, обращаясь в зал и словно советуясь со всеми, кто находился в нем. — О музее Ленина товарищ Ветохин расскажет нам подробно в следующий раз. Световую газету для этой цели используем. А сейчас, чтобы не откладывать дела в долгий ящик, поговорим о социалистическом соревновании. Прикинем, как оно у нас теперь практически пойдет. Может, Николай Ветохин и начнет этот разговор, поскольку он на трибуне?

— Мы тут нынче утром заседание комсомольского бюро провели, — снова оживляется Коля. — На ходу, так сказать. Решили, чтобы все комсомольцы в соцсоревновании примером служили. Что касается моего отделения, то мы вызываем отделение младшего сержанта Калашникова. Давайте, товарищ Калашников, потягаемся, померяемся силами!

На вызывающий, задорный голос Коли Ветохина из зала эхом отзывается неторопливый басок Калашникова:

— Давайте!..

— Мы и обязательства свои обсудили в отделении. Пункты у нас такие… — Из кармана гимнастерки Коля достает сложенный вчетверо листок бумаги. — К Первому мая сделать отделение полностью отличным. Всем к тому же сроку сдать экзамен на классность, а тем, кто имеет ее, — повысить на одну ступень. Все воздушные цели, в том числе и низколетящие, обнаруживать на предельной дальности и проводить без провалов в любых условиях, при любых помехах. В полтора раза сократить установленные сроки свертывания и развертывания локационной станции. И последний пункт: всем в отделении овладеть не менее чем одной смежной специальностью.

Кто-то, очень, видно, заинтересованный, с ревнивым нетерпением выкрикивает из зала звонким тенорком:

— Какой именно?

— Любой. К примеру, я лично изучу дизель и получу права классного шофера.

— Это говорится к примеру, для красного словца или точно будет сделано?

— Да вы… — Коля, запнувшись, некоторое время беззвучно шевелит губами, не находя слов. — Да вы что, дорогой товарищ? Мы же тут не в бирюльки играем, а берем социалистические обязательства. Как же так можно, чтобы дать слово и не сдержать его? Так советские люди не поступают. Раз я сказал, что к Первому мая овладею специальностью шофера-электромеханика, значит, овладею!

— А если я сижу за индикатором высоты, а захочу еще научиться работать за индикатором кругового обзора? Это будет считаться?

Коля снисходительно пожимает плечами.

— Пожалуйста!.. Только в нашем отделении это пройденный этап. У нас каждый может заменить товарища. Вот даже новичок Гречуха и тот уже на двух индикаторах работает. Правильно я говорю, товарищ Гречуха?

В самой середине зала проворно поднимается невысокий шустрый солдат. Как-то бочком он ловко выскальзывает в проход между рядами, принимает стойку «смирно».

— Не совсем правильно, товарищ младший сержант, — бойко заявляет он, лукаво косясь на Захарчука, который сидит рядом, упершись кулаком в подбородок. — Пока вы были в Москве, я третий индикатор освоил. С помощью вот товарища лейтенанта, конечно.

— Выходит, отстал я от жизни…

В зале снова поднимается оживленный шумок. Обращаясь друг к другу, солдаты задвигались на местах, заскрипели скамейками. Одновременно посыпались вопросы — и к командиру роты, и к его заместителю, и к Николаю Ветохину. И все голоса перекрывает все тот же дотошный тенорок:

— Гречухе, ему хорошо, он техникум окончил, а как остальным молодым солдатам?

Оживление в зале начинало переходить дозволенные границы. «Ох уж эта мне демократия!..» — морщится Лыков и не может удержаться, чтобы мысленно не выругаться. Он встает и громко стучит костяшками пальцев по столу. Шум гаснет, как пламя под струей огнетушителя. Яков Миронович выдерживает паузу и произносит укоризненно:

— Соревнование, спора нет, дело хорошее. Но зачем же дисциплину нарушать, други милые? Давайте соблюдать порядок. Отделение Ветохина, насколько я понимаю, вызывает на соревнование отделение Калашникова. Как вы, товарищ Калашников, принимаете вызов?

Тугодум по природе, Калашников не любит принимать поспешных решений, делать все с кондачка. Он смотрит, как всегда, исподлобья, на мясистых губах его блуждает нечто похожее на тень улыбки.

— Вообще-то мы не против соревнования, но…

— Что но?

— Надо подумать, товарищ майор, обсудить пунктик за пунктиком. Как же иначе? Может, мы что добавим к тому, что тут Ветохин зачитал. Вот, скажем, спорт. Возможно, я прослушал, но у Ветохина о нем вроде как ничего не сказано. А надо бы включить пунктик — кому сдать нормы ГТО, кому стать разрядником…

— Насчет того, чтобы подумать, резонно сказано. Как замполит?

— Я тоже считаю, что резонно, — соглашается Алексей. Он встает из-за стола и, большой, громоздкий, приближается к самому краю сцены. — Давайте, товарищи, сделаем так: сегодня-завтра подумаем, взвесим свои возможности. А завтра вечером окончательно оформим это дело. Согласны?

— Согласны! — нестройно, но дружно выдохнул зал.

— Вот и договорились. После перерыва, минут через десять, состоится концерт художественной самодеятельности. Посмотрим, чем нас порадуют наши артисты.

Задернули пестренький, сшитый из штапеля занавес. Из-за него послышались таинственные стуки, шарканье ног. На сцене что-то перетаскивали волоком, что-то устанавливали — «артисты» готовились показать веселую одноактную пьесу из колхозной жизни. Постановщиками и исполнителями главных ролей, как и вообще организаторами всего концерта, были лейтенант Гарусов, младшие сержанты Дзюба и Лесных.

Но разве мыслима настоящая, приличная самодеятельность без участия в ней женщин? Конечно нет. И часть женщин гарнизона была «вовлечена» в нее. Тамара Павловна согласилась спеть несколько песен под аккомпанемент гармони, Дуняша вполне устроила режиссера Гарусова как исполнительница главной женской роли в пьесе.

Даже Маргариту Ефимовну уговорили выйти на сцену в качестве исполнительницы роли стряпухи. Правда, вся ее роль сводилась к тому, чтобы ударить тряпкой озорного тракториста, открывшего самовольно крышку котла, и сказать: «Куда ты нос суешь? Вот непутевый!» Несмотря на скромность роли, готовилась Маргоша к выходу на сцену с полной ответственностью. Она сотни раз репетировала перед зеркалом, а когда домой являлся Леонид, шлепала его полотенцем и кричала сердито: «Куда ты нос суешь? Вот непутевый!» И Леня отвечал словами веселого тракториста: «У вас, тетка Степанида, никакой деликатности нет в обращении с кавалерами». Потом добавлял уже не по тексту пьесы: «Ну тебя к шутам с твоими комедиями, собирай обедать». Но Маргоша приставала к нему и плаксиво тянула: «Ой, Ленечка, давай еще разок прорепетируем…»

Не нашли в гарнизоне партнершу Дзюбе для плясок. Вздыхали, вспоминая суматошную и разбитную подругу лейтенанта Захарчука. Та могла бы «отколоть» любой номер, но пойди-ка разыщи ее! Сам Захарчук не знает, где его Нинок…

Однако Гарусов вышел из положения, пригласив учительницу Глафиру Сергеевну. Танцевала Глаша изящно и легко. Даже Яков Миронович, продолжавший посматривать на самодеятельность косо, сказал как-то на репетиции с одобрением: «Вот стрекоза! Ну добра, пусть привыкает к гарнизону».

Гарусов, конечно, понял намек.

«Я НА ГОРКУ ШЛА…»

Ну и блинов напекла Зинаида Карповна! Пышные, мягкие, как вата, ноздреватые, они так и впитывали в себя сметану. Алексей не такой уж большой чревоугодник, но одолел-таки штук семь-восемь. Наверное, от тещиных блинов, будь они неладны, и овладело замполитом такое необычайно благодушное настроение. Хорошо, все идет хорошо!

«Поговорив» с Кузьмой, раскрывающим беззубый рот, снял с вешалки шинель. Теща заворчала:

— Опять в поход!.. Хотя бы полежал после обеда, работяга.

— Непривычен я валяться днем. Пойду в роту к своим орлам.

— Об орлах вся забота… А жену оставляешь без внимания — это ничего?

Собирая со стола, Тамара оглянулась.

— Ты, мама, скажешь!.. Как будто молодожены. Да и некогда мне. Сейчас надо письменные работы проверить, а там и занятия.

— Вот видите! — подхватил Алексей.

— Ну ладно, иди уж, — Зинаида Карповна легонько подтолкнула зятя к порогу, — не маячь тут.

На улице было тихо. Стоял один из тех зимних дней, какие часты в Прибалтике: и не подмораживает и не тает, и небо, как шторкой, задернуто сплошными полупрозрачными облаками. Невесомые снежинки медленно и плавно, почти не кружась в воздухе, оседали на землю. Дым из трубы над солдатской казармой сначала поднимался отвесно, затем, словно задержанный невидимой перегородкой, останавливался, расползался в стороны и таял.

Алексей постоял на крылечке, закурил. С крылечка, словно с капитанского мостика, смотрел он на мир со спокойствием моряка, корабль которого идет точно по курсу.

«Разве это не так? — размышлял Алексей. — Конечно, посторонний, не очень внимательный наблюдатель посмотрит на жизнь гарнизона в Малых Сосенках и скажет: тут изо дня в день одно и то же, никаких изменений — скучно и однообразно… Но это же неверно, черт возьми!»

В памяти всплыла вдруг такая картина: летняя ночь, гроза. Алексей всматривается в темень из окна радиолокационной станции. При яркой вспышке молнии он видит автомашины, неподвижно застывшие на шоссе, а над ними самолет — тоже неподвижный, словно повисший в воздухе. При вспышке молнии и ручеек, что, извиваясь, спешит к речке Вилюшке, представится окаменевшим. Обман зрения! В действительности все в движении. Посмотрите при свете дня, как, сверкая на солнце фарами, бойко бегут по дороге деловитые грузовики, проворные «легковушки», солидные автобусы, как стремительно проносятся в небе серебристые истребители.

А ручеек? Даже сейчас, зимою, он течет себе и течет. Во время прогулки на лыжах Алексей и Тамара любовались им. Сквозь прозрачную корку льда было видно, как он бежит, играя белыми пузырьками. Эти пузырьки сталкиваются между собой, соединяются и вновь распадаются, уносимые зеленоватой живой струей. В некоторых местах ручеек, раззадорившись, упорно сбрасывает ледяную одежду. Так и журчит на морозе голенький. Только по краям его нарастают причудливые ледяные кружева.

Вот и жизнь в Малых Сосенках — хотя внешне и не богата событиями, но каждый день приносит что-то новое. Пусть это новое на вид маленькое, невзрачное — оно интересно и дорого для всего гарнизона…

Философствуя на крылечке, Алексей видит, как на соседнем таком же крылечке появляется с ведрами супруга старшины Пахоменко. Она направляется к водоразборной колонке. Интересно, как там у нее с муженьком — не пробежала ли между ними снова черная кошка?

Ольга торопливо хватает ведра с водой. Но старшина Пахоменко еще издали приказывает:

— Ольга! Не трожь, поставь обратно! Я же тебе сколько твердил, чтобы сама не ходила за водой. Заболеть хочешь?

— Что ты, Коля, ничего со мной не случится…

— Случится, если не будешь остерегаться.

Старшина без шапки и без ремня. На ногах, вместо сапог, подшитые валенки — по-домашнему. Он легко поднимает ведра, будто они пустые. Обращаясь к замполиту, старшина жалуется:

— Беда с бабами, никак не слушаются…

И вперевалочку, медвежьей походкой идет к дому по расчищенной в снегу дорожке. Ольга Максимовна, прежде чем засеменить за мужем, смотрит ему вслед, склонив голову к плечу.

Алексей шагает дальше. Снег поскрипывает у него под подошвами яловых сапог, и в этом скрипе отчетливо слышится: «Хорошо, хорошо, замечательно!» А снежинки падают и падают. Они не липнут к шинели, а еле удерживаются на ворсинках. В такт своим шагам Алексей вполголоса напевает:

Хорошо, хорошо,

Замечательно!..

Потом, спохватившись, с досадой останавливает себя: «Товарищ старший лейтенант, что это вы разомлели? Этак можно успокоиться и остановиться на месте, как вон тот дымок над трубой. Нельзя тебе благодушествовать, товарищ старший лейтенант!» Он ускоряет шаг, держа направление на солдатскую казарму.

В одном из классов младший сержант Клюшкин проводит занятия с группой планшетистов и операторов, пожелавших овладеть смежной специальностью радиотелеграфиста. Он на ключе медленно и отчетливо передает текст радиограммы, а товарищи сидят за столами в черных наушниках и записывают.

На минутку Алексей задерживается у двери в класс. Клюшкин, не замечая замполита, прерывает передачу и недовольно спрашивает:

— А вы, Васин, почему не записываете?

— Не успеваю, товарищ младший сержант, — слышится виноватый голос солдата.

— Потому не успеваете, что считаете точки и тире. А вы не считайте, привыкайте схватывать весь знак сразу.

— Не получается…

Тут солдаты замечают старшего лейтенанта, который стоит на пороге. Все спешат подняться, но Алексей делает предупреждающий жест:

— Сидите, сидите!.. Как дела идут? К сдаче экзаменов на классность радиотелеграфистов готовы?

Всем ясно, что замполит шутит. Какая уж там классность, если не научились принимать самую медленную передачу! Даже азбуку Морзе на слух твердо еще не усвоили. И ключ никак не привыкнут держать в руке. Кроме того, надо устройство радиоаппаратуры изучить как следует, правила эксплуатации станции освоить…

А щепетильный Володя Клюшкин понимает вопрос замполита по-своему: «Видно, плохо учит вас младший сержант, если вы до сих пор не можете даже знаки запомнить». Он растерянно мигает ресницами, притрагивается пальцем к головке ключа.

— Я, товарищ старший лейтенант, стараюсь передавать как можно четче, — говорит он, словно оправдываясь, — но… все равно не улавливают. Главное, точки и тире считают. Разве успеешь записывать, если считать?

— Конечно не успеешь, — подтверждает Алексей. Он снимает шинель и вешает ее у двери на гвоздик. — А что, если нам знаки перекладывать на музыку?

— Как это?

— Очень просто! Надо к каждому знаку подбирать какую-нибудь мелодию, тогда и знак запомнить будет легче. Послушайте, как звучит, к примеру, цифра два — две точки, три тире: та-та та-а та-а та-а. На что это похоже? Это похоже на мелодию старинной песни «Я на горку шла». Попробуйте сами отстучать на ключе.

Ключи начинают отбивать точки и тире. Званцев стоит посреди класса, широко расставив ноги, и наблюдает за лицами солдат. У одного физиономия расплывается в довольной улыбке: а ведь забавно, в самом деле; другой удивленно и радостно поднимает брови, воспринимая это самое «Я на горку шла» как великое открытие; третий постукивает ключом недоверчиво: а помогут ли эти хитрые штучки?

Рядовой Анисимов свирепо таращит глаза:

— Влепилось!

— Что влепилось?

— Эта самая… мелодия в мозги влепилась, вот оно какое дело-то. Навеки! Теперь двойку ни с одним знаком не спутаю при любой скорости. Ведь точно выговаривается: я на го-орку шла-а. Здорово, а?

Все соглашаются, что действительно получается здорово. Тут же коллективно начинают «сочинять музыку» для других знаков.

По совету Званцева Клюшкин передает знаки, сходные по звучанию. Начинающие радиотелеграфисты пробуют воспринимать их как музыку и вскоре убеждаются, что невозможно спутать букву «ж» с четверкой, букву «б» — с цифрой шесть. И как только они раньше с трудом различали эти знаки?

— Очень интересно получается! — восторженно заявляет рядовой Васин. — Зачем мне теперь считать точки и тире, если мелодию поймал? Верно?

Ученики Клюшкина только во вкус вошли, а учитель уже отворачивает обшлаг на рукаве гимнастерки, посматривая на циферблат ручных часов: пора собираться на занятия в вечернюю школу, что ведет Тамара Павловна.

Трудно, очень трудно приходится Владимиру Клюшкину! Плановые занятия по боевой и политической подготовке — раз, дежурства на радиостанции — два, учеба у Тамары Павловны, чтобы сдать экстерном экзамен на аттестат зрелости, — три, подготовка к повышению своей классности — четыре, занятия вот с этими радиотелеграфистами-любителями — пять. Письмо синеокой Люсе написать обязательно надо, а времени не хватает…

Клюшкин перечисляет свои труды-заботы, загибая один за другим пальцы на руке. Званцеву становится и впрямь жаль этого старательного и исполнительного паренька, у которого не хватает времени на письмо Люсе. Но пожалеешь Клюшкина — хуже сделаешь. Нет, не в жалости нуждается младший сержант!

Они идут по коридору казармы, и Клюшкин ожидает, что ответит ему заместитель по политической части. А тот берет его под руку и говорит полушутя, полусерьезно:

— Легко, Владимир Петрович, катиться с горки вниз. А подниматься на гору всегда трудно. Правильно?

— Да я разве жалуюсь? — вспыхивает Клюшкин, польщенный тем, что замполит называет его по имени-отчеству. — Я в лепешку разобьюсь, товарищ старший лейтенанту если надо!

— Зачем же разбиваться? Надо сделать, что задумал, а не разбиваться.

— Ясное дело! — Клюшкин вдруг озорно прищуривается: — В общем, «Я на горку шла».

— Вот, вот! — смеется Званцев.

— Ну, я побежал, товарищ старший лейтенант. Небось Тамара Павловна уже поджидает.

— Бегите. А я загляну в автокласс — там Дзюба с автокружком занимается. Значит, «Я на горку шла»?..

Где бы ни находился Алексей в тот вечер — в автоклассе, где сержант сверхсрочной службы Дзюба объяснял товарищам устройство дизеля, у операторов, планшетистов — всюду его неотступно преследовал один и тот же мотив: «Я на горку шла».

Но он не был назойливым, этот мотив.

Домой Алексей возвратился поздно вечером. Тамара к этому времени тоже только что закончила занятия со своими учениками. Урок английского языка — последний оставшийся урок — вел лейтенант Захарчук.

— Как, Тома, твои успехи? — спросил Алексей.

Вместо ответа Тамара уперла одну руку в бок, другой взмахнула над головой воображаемым платочком:

Я на горку шла!..

— Клюшкин?

— Он.

— Разболтал-таки!

«КРАСИВАЯ» ЖИЗНЬ

В маленьком военном городке у Светланки Лыковой нет подруг. Но ничего: умному человеку, говорят, и одному не скучно. С увлечением катается Светланка с горки. Надо же понимать, что это за удовольствие — лечь животом на санки и с распростертыми руками лететь вниз головой, словно в пропасть! Заячья шубка на Светланке вся в снегу, золотые кудряшки выбились из-под голубой вязаной шапочки, под носом подозрительно влажно… Но Светланке не до этого! Еще и еще раз спешит она скатиться с горки, которая лоснится и блестит на солнце, прикатанная полозьями.

Хорошо бы все, да вот беда: очень трудно подниматься с санками на горку. Видно, в жизни так уж устроено: радости и удовольствия почему-то обязательно чередуются с трудностями, которые надо преодолевать, и с огорчениями. Что ж, Светланка готова к любым испытаниям во имя нового стремительного полета, когда так сладко замирает сердце. С трудом карабкается она вверх, тащит на бечевке отяжелевшие санки. Вот и вершина горы.

Прежде чем снова плюхнуться на санки, Светланка озирается вокруг. Ну и красиво же! Неподалеку вращается широкая изогнутая лопасть радиолокатора. Похоже, что сделана она не из железа, а из тонких кружев. Низкое зимнее солнце то смотрится сквозь нее, дробясь на мелкие брызги, то снова выглядывает из-за кружевной сетки, и тогда еще труднее смотреть на снег, не прищурив глаза.

С горки видна и шоссейная дорога, и крыши домов колхоза «Новосел». Светланке известно, что в колхозе работает бухгалтером ласковая и немного грустная Дуняша, которая живет у тети Оли. Туда же, в колхоз, частенько отправляется и тетя Тамара. Она там служит, как сказал папа, «связующим звеном». Что это означает, Светланка пока не уяснила.

А если повернуться на горке в противоположную сторону, то увидишь лес, что подступает к самому военному городку. Этот лес Светланке известен. Туда она ходила летом за земляникой, малиной и грибами. Не одна, конечно, ходила, а с мамой и другими взрослыми. Там разбирали на кирпич развалины немецких складов.

Из-за этого знакомого леса выглядывает серовато-фиолетовая кромка другого леса. В том лесу Светланка ни разу не была. Отец утверждает, что там бродят злые клыкастые кабаны, обросшие желто-рыжей шерстью. Кроме кабанов там могут водиться и шпионы. Правда, это только догадка самой Светланки, но догадка вполне закономерная: раз есть страшное зверье, значит, есть и шпионы. Они могут приблизиться к военному городку и поселиться где-нибудь по соседству. Например, в тех развалинах, где ломали кирпич. Ох, уж эти таинственные развалины! Они всегда вызывали у Светланки чувство тревоги и настороженности. Кто знает, что скрывается за темными дырами полузасыпанных щебнем и мусором окон подвалов!..

Смотрит Светланка в ту сторону, где, по ее предположению, находятся развалины, и вдруг — не померещилось ли ей? — замечает подозрительного человека, который мелькает за деревьями, явно не желая показываться на глаза добрым людям. «Женщина, — несколько разочарованно определяет Светланка. — Пальто коричневое, платок желтый… А что, разве женщины шпионками не бывают? Сколько хочешь!..»

Поскольку женщина не приближалась и не удалялась, а, продолжая осторожно что-то выслеживать и высматривать, выглядывала из-за деревьев, никаких сомнений у Светланки больше не оставалось: ясное дело, шпионка! Еще раз — уже без всякого удовольствия — прокатилась Светланка с горки и опрометью домой.

Марья Ивановна даже руками всплеснула при виде растрепанной и взбудораженной Светланки.

— Ой, лапушка ты моя, да что это с тобой? Уж не волк ли гнался, как за Красной Шапочкой?

Продолжая стоять у порога и тараща испуганные глазенки, Светланка пальчиком манит к себе мать, заставляет ее наклониться. Таинственным шепотом, будто боясь, что услышат посторонние, сообщает:

— Мамочка, там в лесу шпионка!..

— Выдумываешь ты все!

— Честное-пречестное, не выдумываю. Надо папе сказать и дяде Алеше.

— Погоди, я сама выйду погляжу.

Светланка в душе гордилась, что первая обнаружила шпионку. Она и не подозревала, что значительно раньше неизвестную женщину, бродившую вблизи военного городка, заметил рядовой Гречуха, стоявший на посту возле боевых машин. О своем наблюдении он доложил старшине Пахоменко. Тот приложил к глазам ладонь козырьком.

— И впрямь мельтешит за деревьями какая-то кикимора. Дзюба!

— Слушаюсь! — отозвался Дзюба, поднимавшийся на горку с лыжами — собирался прокладывать маршрут трассы лыжных соревнований.

— Ну-ка, добеги вон до той фигуры, что между деревьями маячит, — приказал старшина, — прощупай, что за птица.

Дзюбе выполнить такое поручение — все равно что Светланке с горки скатиться — одно удовольствие. Резко оттолкнувшись палками, он с места делает невероятный прыжок и мчится по направлению к «кикиморе». Только лыжи «разговаривают» да снег под ними поскрипывает.

Неизвестная притаилась за стволом старой корявой сосны. Она, как видно, рассчитывала, что военный на лыжах пройдет мимо. Но он катил прямо на нее. Тогда женщина заметалась, увязая в глубоком снегу.

Дзюба на ходу расстегнул кобуру прихваченного с собой пистолета.

— Стой, стрелять буду! — предупреждает он.

Женщина прижимается спиной к стволу молодой березки и стоит, запрокинув в изнеможении голову. Она кажется Дзюбе очень маленькой, жалкой, похожей на затравленного зверька. Верхняя пуговица на ее пальто расстегнута, обнажилась шея — тонкая и белая, как ствол березки.

Если б незнакомка убегала, Дзюба знал бы, как поступить. А что положено делать теперь? Он приближается к ней еще на несколько шагов и вдруг растерянно останавливается.

— Нина!.. То есть, Нина Васильевна! Это вы?

— Нет, Виктор, это не я, — произносит Нина, не меняя позы и не шевелясь, — это тень моя.

— Почему же вы тут… бродите?

— А что, разве запрещено? Гуляю вот по свежему воздуху.

Лицо у Нины посинело, и всю ее трясет, — как видно, и от холода и от внутреннего волнения. Дзюба пытается взять ее за локоть.

— Вы замерзли, Нина Васильевна. Идемте!

— Никуда я не пойду! — решительно отстраняется женщина. — Зачем туда мне?

И вдруг цепко хватается за рукав Дзюбы. Еще сильнее дрожа, выбивая зубами мелкую дробь, она торопливо, свистящим шепотом спрашивает:

— Как там… Мой-то как там? Жив? Здоров?

— Лейтенант Захарчук? Живой и здоровый. Что с ним сделается…

— Хотела хоть глазком… Одним глазком!.. Да что с тобой говорить!.. Мне к автобусу надо…

— Не дурите, Нина Васильевна! Идемте в гарнизон. Вы же насквозь простудитесь.

— Ну и ладно, что простужусь… Какое тебе дело до меня? И вообще… Умереть можно!.. Да пусти же ты меня! Ой, в глазах темнеет…

Вся обмякла Нина, продолжая обнимать березку. Отчаянный Дзюба немного растерялся. Что теперь делать?

Выручили его подоспевшие жены офицеров. Ни о чем не расспрашивая Нину, они подхватили ее под руки и повели к домикам. Тамара поддерживала ее с одной стороны, Марья Ивановна — с другой.

— Зашлась, — причитала Марья Ивановна, — совсем зашлась!.. Ох ты горюшко! Ну ничего, ничего… Мы тебя сейчас оживим!..

Нина сначала слабо сопротивлялась, потом примирилась с положением «арестованной». Только руки старалась высвободить.

— Да пустите вы меня!.. Больная я, что ли?

Продрогшую «шпионку» доставили на квартиру Лыковых, посадили возле горячей печки. Светланка при виде ее была и удивлена и разочарована: это же тетя Нина!.. Хотела было расспросить ее о странном поведении, но мать настойчиво гнала на улицу.

— Иди, лапушка, покатайся еще немного на салазках. — Марья Ивановна выглянула в окошко. — Ой, миленькие мои, Захарчук! Иди, Светланка, на горку, иди!..

Услышав про Захарчука, Нина встрепенулась, вскочила со стула.

— Что же теперь будет? — в испуге бормотала она. — Где он? Ну зачем вы привели меня сюда?..

Тут Светланка окончательно решила, что тетя Нина и в самом деле шпионка, раз боится чего-то. Хотя и страшно, но до жути интересно посмотреть, что будет дальше. Вот Захарчук появляется на пороге — худой, бледный, глаза злые-презлые. Ну и начнется сейчас!..

Что именно начнется, Светланке так и не удается увидеть: вытолкали-таки за порог. Впрочем, и мать ее поспешно оставила свою квартиру и побежала к Званцевым.

А Нина, обреченная, по предположению Светланки, на погибель, словно оцепенела посреди комнаты: стоит и не сводит настороженных глаз с Григория, который медленно приближается к ней. Шага два осталось до нее, когда он остановился, заложил руки за спину.

— Ну, здравствуй, законная жена! — произнес насмешливо. Хотел усмехнуться, но лишь скривил губы в жалкую, вымученную гримасу.

— Здравствуй, — ответила Нина. Ей нестерпимо хотелось броситься Григорию на шею, просить прощения, но она не пошевельнулась.

— Прибыла, значит?

— И не думала! Просто захотелось поглядеть на знакомые места, прогуляться. Ваши командирши схватили и притащили неизвестно зачем. А ты обрадовался?

— Радость великая, что и говорить!..

Они долго и тягостно молчали. Григорию казалось, что перед ним не жена, без которой раньше ему трудно было жить, а посторонняя женщина, которая напрашивается в любовницы. Он испытывал и жалость к ней, и брезгливость.

Нина догадалась об этом. С напускной бодростью спросила:

— А если б вернулась к тебе?

— Боюсь, ничего не получится…

— Почему же не получится?

— Потому… Бесследно, Нинок, ничего не проходит. Если железный прут долго гнуть то в одну, то в другую сторону, и он поломается. И любовь может надломиться.

— Что ж теперь делать-то? — упавшим вдруг голосом спросила Нина. Она уже не притворялась, уставясь на Григория с мольбой и надеждой.

— Тебе виднее, что ты будешь делать.

— А ты?

— Поживу, подумаю. И тебе советую подумать.

— Да уж так думала, что голова чуть не треснула.

— Еще думай! — жестко сказал Григорий и отвернулся к окну.

Нина снова присела к печке на низенькую скамеечку. Запрокинув назад голову, полузакрыла глаза. Перед ее мысленным взором чередой проходили картины той «красивой жизни», к которой она когда-то так рвалась.

…Как в сказке, сбылось все то, что предсказывала Ленка Мохова. Были и донельзя веселые ночи в ресторанах и на частных квартирах, были и поездки на шикарных «Волгах» и «ЗИЛах», был, конечно, и Борис Львович Закман, овеянный дымкой какой-то таинственности. При первой же встрече, когда они сидели в отдельном кабинете ресторана, он припал губами к ее руке.

— Послушай, пташечка, — хрипел Борис Львович, наклонившись к уху Нины, — я для тебя все сделаю. Будешь у меня, как Шамаханская царица. Лады?

Нина испугалась, отдернула руку, но Ленка, сидевшая рядом, зло зашептала ей в другое ухо:

— Ты что, недотрогу задумала из себя корчить? Тогда за каким идолом припожаловала сюда? Человек к тебе с открытой душой, а ты ломаешься, как вяземский пряник.

А «человек с открытой душой» продолжал развивать свою философию:

— Наша жизнь, Нинусенька, что детская рубашонка — короткая и грязная… Так давай, черт возьми, поживем в свое удовольствие!

Поселилась Нина до поры до времени у Ленки Моховой. К сестре на Школьную не пошла: стыдилась встречи с Симой, с Иваном Петровичем, не хотела выслушивать их скучных нотаций.

Если Нина боялась встречи с сестрой и ее мужем, то Борис Львович боялся встреч со всеми честными людьми. Он и для пьяных оргий избрал такое место, где, по его выражению, «меньше глаз», — ресторан Рижского аэропорта. Приезжал он сюда с тяжелыми чемоданами, которые сдавал в камеру хранения, а обратно никогда не брал. Куда девались чемоданы и что в них находилось? В ответ на эти наивные вопросы Борис Львович самодовольно кривил губы:

— Улетели чемоданчики.

— Как улетели?

— Вот так… Улетели на самолете вместе с товарищами, что за столом с нами сидели. А вообще, пташечка, это не твоего ума дело.

Дымка таинственности, которая окутывала Бориса Львовича, рассеивалась все больше и больше.

— Да он просто жулик! — откровенно высказала она свое мнение Ленке.

Был уж полдень, а они все еще валялись в постели. После ночного «веселья» голову, казалось, залили свинцом. Нина тупо смотрела на залитую вином скатерть, на пустые бутылки и грязные тарелки на столе, на одежду, в беспорядке разбросанную по стульям, и ждала, что скажет о Закмане подруга.

Откинув одеяло, Ленка вдруг засмеялась странным своим смехом, похожим на непрерывное икание. Ходуном ходили ее острые ключицы, лицо посинело от напряжения. Нине стало страшно видеть подругу, похожую на удавленницу.

— Ой, рассмешила!.. Ты или дура набитая или младенец непорочный, — заговорила наконец Ленка, вытирая уголком пододеяльника выступившие слезы. — Неужели ты думала… Да его зарплаты на папиросы ему не хватит. А ты думала, на эти деньги дачу построил, машину приобрел? Тебя в ресторан возит на эти деньги? И подарки тебе — тоже на эти? Да? Ой, сдохну от смеха!..

— А откуда же он все это… берет?

— Откуда? — переспросила Ленка, хмуря выщипанные брови. Она сразу стала мрачной, как демон, и зашипела, вытягивая шею: — Он же в промкомбинате складом заведует, пойми! Там золотое дно. Только опасно… Ему верные люди нужны, чтобы помогать. Тебе он еще ничего не говорил об этом?

— Нет…

— Ну, скажет. Ты думаешь, он задаром будет с тобой цацкаться?

И действительно, Борис Львович не любил цацкаться задаром. Как видно, Ленка Мохова в какой-то степени была уже посвящена в тайны его подпольной коммерческой деятельности и оказывала ему в этом посильное содействие. Теперь очередь дошла и до Нины.

— Вот что, Нинусенька, — сказал ей однажды Закман в присутствии Ленки, — от гулянок и безделья может мигрень приключиться. Не прогуляться ли вам с Ленусенькой куда-нибудь? Скажем, до Москвы, а?

— А зачем?

— Просто так, для развлечения. Заодно захватите пару моих чемоданчиков. Правда, они будут довольно тяжеленьки… Но ничего, вам их таскать не придется. Передадите добрым людям в Москве прямо на вокзале… Погуляете по столице — и назад. Лады?

— Лады! — за себя и за подругу поспешно ответила Ленка.

И тут Нина до боли в сердце отчетливо представила себя стоящей на краю пропасти. Еще шаг, может быть, полшага — и полетишь в тартарары… Вот она, «красивая» жизнь! Дошла до ручки Нина Васильевна Захарчук, жена офицера! А Григорий там своим делом занимается, солдат обучает… И не вспоминает небось про свою беспутную жену, черномазый! Ему, видите ли, не важно, что она пропадает тут, как уголовница какая. Умереть можно… А Закману, видно, опасно стало самолетом отправлять чемоданы с наворованным хромом и замшей. «Прогуляйтесь до Москвы, Ленусенька с Нинусенькой…» Нет уж, спасибо. Хватит!

Ничего не говоря, Нина поднялась и начала торопливо собирать и сортировать свое барахлишко. Собственные вещи она как попало, комом засовывала в чемодан, а подаренные Борисом Львовичем кидала ему чуть ли не в лицо.

— На, возьми, подавись! За тряпки хотел купить… Ах ты, паразит! На, возьми, на!..

Закман и Ленка сначала просто оцепенели от неожиданности. Потом все же пришли в себя.

— Ты что это, дура ненормальная?! — истошно заверещала Ленка. — Сядь сейчас же, подлая!

Однако Нина будто и не слышала подругу, продолжая свое дело. Борис Львович то расстегивал, то снова застегивал пиджак, исподлобья наблюдая за суматошными движениями маленькой, взбудораженной женщины. Ни слова не проронил Борис Львович, даже не попытался помочь Ленке задержать взбунтовавшуюся Нину. И только когда та ступила на порог, он тяжело опустил на ее плечо волосатую руку.

— Одну минуточку!.. А за пиры и развлечения кто за вас будет расплачиваться, пташечка? Впрочем, я добрый, прощаю. Одно прошу запомнить: мы друг друга не знаем. И вообще… Вам помалкивать выгоднее. Иначе хуже будет… Идите!

Он подтолкнул ее через порог и захлопнул дверь. В сознании Нины, словно на фотопленке, так и запечатлелись злые кабаньи глазки Бориса Львовича, его отвисшая нижняя губа и хищный золотой зуб, торчащий изо рта.

Серафима Васильевна не удивилась, когда ее младшая сестра, похожая на побитую собачонку, пожаловала к ней. Оказывается, она уже знала, что Нинка снова сбежала от Григория, что обитает она где-то здесь, в Риге, появляется в ресторанах с какими-то подозрительными типами. Намеревалась встретиться с нею, поговорить по душам, да все как-то не удавалось. И вот она — добро пожаловать! — явилась собственной персоной.

— Нагулялась? — спросила Серафима Васильевна. Укор и обида, жалость и любовь — все было вложено старшей сестрой в этот вопрос.

Нина не ответила. Как и полагается в таких случаях, она, не раздеваясь, опустилась на краешек табуретки, упала головой на столик и зарыдала. Зная по опыту, что успокаивать ее бесполезно, Серафима Васильевна и не стала делать этого. Она лишь тихонько вздыхала.

Старшей сестре Нина исповедалась во всех своих грехах без утайки. Поругала Сима младшую, постыдила, а потом и сама вдруг всплакнула.

— В кого ты, Нинка, уродилась у нас такая забубенная!..

И так захотелось Нине снова в Малые Сосенки, к Григорию, к настоящим друзьям, отвергнутым ею, — так захотелось, что сердце сжалось тоскливой болью.

Утром, угадывая мысли сестры, Серафима Васильевна спросила:

— Чем теперь заниматься-то думаешь?

— Не знаю…

— Может, снова туда?

— Куда? — испугалась Нина, подумав о Закмане, Ленке Моховой и всей их теплой компании.

Но Серафима Васильевна имела в виду другое. Она пошевелила в воздухе пальцами:

— В Крым-пески, туманны горы.

— Туда мне дорога заказана.

— Почему так?

— Потому… Меня там небось анафеме предали.

— Значит, не поедешь?

— Нет.

— Как жить будешь?

— Работать поступлю.

Она тихонько прислонилась лбом к плечу сестры и сказала каким-то незнакомым, жалобным голосом:

— Не гони меня, Сима, дай оглядеться, одуматься, в себя прийти.

Она поступила работать учетчицей в трест по очистке города. Считала рейсы грузовиков, отвозивших снег из-под конвейера снегоочистительной машины, ругалась, не боясь соленого словца, с шоферами, слыла черт-девкой.

Наконец Нина не выдержала. Села в автобус и, не предупредив Симу, удрала в Малые Сосенки. Не жить, нет! Она была твердо убеждена, что все мосты для ее возвращения туда сожжены. Ей хотелось просто посмотреть на военный городок — каков-то он зимою? Смутно надеялась на то, что удастся хоть бы издали увидеть Григория.

И вот как неожиданно все обернулось. Они с Григорием вместе, в одной комнате, но как далеки друг от друга!

— Уезжать прикажешь обратно? — наконец спрашивает она.

— И без приказа уедешь. Гуляла долго, погуляй еще.

— Гонишь?

— Понимай как хочешь.

— Ну и шут с тобой! Подумаешь, испугал… Не пропаду, не беспокойся! — Нина вскакивает с места, начинает бестолково бегать по комнате. — Сам приедешь звать! Приедешь! А может, Томку пришлешь? Да?

Кивком головы Григорий откидывает назад черные волосы. Миролюбиво произносит:

— Послушай, Нина, я не стану с тобой браниться. Хочешь, провожу до автобусной остановки?

— Иди-ка ты со своим провожанием!..

— Как угодно.

Захарчук надел шапку и, не оглянувшись, перешагнул порог. Через минуту вернулась Марья Ивановна.

— Помирились?

— Помирились, — сказала Нина. Злые слезы стояли в ее глазах. — Вы с Томкой привели меня сюда, вы и отсюда ведите. До автобусной остановки.

ЗВЕЗДА ГЕРОЯ

Старший лейтенант Званцев предложил итоги социалистического соревнования подводить в конце каждой недели. Обсуждались они на «летучках», продолжавшихся не более 15—20 минут. Лучшему отделению или расчету тут же вручался переходящий вымпел.

Такой порядок Лыков хотя и одобрил, но относился к нему довольно скептически.

— Пошумим, Кузьмич? — спрашивал он Алексея перед каждой «летучкой».

Явной иронии командира роты Алексей не принимал. Отвечал с подчеркнуто бодрым простодушием:

— Пошумим, Яков Миронович!

Но социалистическое соревнование, в которое Яков Миронович не очень-то верил, помогало солдатам в повышении боевого мастерства, и дела в роте — это было очевидно — с каждым днем шли все лучше. Даже солдаты первого года службы готовы были к сдаче испытаний на звание классных операторов и радиотелеграфистов. А некоторым из них, таким бойким, как рядовой Гречуха, хоть сейчас присваивай второй класс. Старослужащим мало одного — подавай два экзамена: на повышение классности по основной специальности и на получение классности по смежной. Наконец-то Лыков окончательно уверовал, что и в армии социалистическое соревнование — могучая сила. Вместо ехидного «Пошумим, Кузьмич?» он теперь говорил благосклонно:

— Подобьем бабки, Кузьмич?

Произносил он эти слова, сурово хмурясь.

Вот и сегодня: появляется командир роты на пороге кабинетика своего зама, худощавое лицо озабочено, а глаза весело щурятся. Алексей с лейтенантом Гарусовым и младшим сержантом Ветохиным сидят за столом — определяют, кому за эту неделю присудить переходящий вымпел. Все трое поднимаются, уступая место командиру роты, ожидают знакомого: «Подобьем бабки?» Майор многозначительно теребит усики и не спешит с вопросом. За стол он тоже не садится. Не дождавшись вопроса, Алексей говорит:

— Операторам придется расстаться с вымпелом. Передадим его радиотелеграфистам.

— Ну что ж… Кто завоевал его, тот и получит.

По тону Лыкова сразу можно определить: повседневные, будничные дела отодвигаются на второй план, есть что-то более важное.

— Вот что, товарищи политработники, вы тут того… — Яков Миронович нетерпеливо крутит пальцем в воздухе. — Закругляйтесь. Готовьтесь, други мои, гостей встречать.

— Что за гости?

— Едет к нам начальник политотдела, а с ним… Ну-ка угадай, кто с ним?

— Не знаю… Очень уж тон торжественный. Генерал Дремин?

— Нет.

— Кто же в таком случае? Полковник Рощупкин?

— Нет.

— Начальник полкового клуба Пышкин? — шутя спрашивает Алексей.

Даже отфыркнулся сердито Яков Миронович:

— Нашел тоже мне гостя-посетителя! Вспомни: с кем мы переписку вели несколько месяцев?

— Неужели Безуглов?

— Дошло наконец!.. Едет к нам ветеран части Герой Советского Союза Безуглов! Так вот учтите, наследники боевой славы: чтобы не осрамиться!

И вот они, гости. Видавший виды газик Воронина подкатывает к ротной канцелярии, шофер Дробышев делает крутой разворот и останавливает машину. Гости выходят на дорожку, густо присыпанную — хотя и нет гололедицы — желтым песочком.

Рядом с представительным подполковником Ворониным ветеран части Безуглов выглядит совсем невзрачным. Он маленький, щупленький, в рыженькой шапке-треушке, демисезонном пальтишке. Пустой левый рукав засунут в карман.

Придерживаясь заранее намеченного плана, Лыков приглашает гостей в свой кабинет. И тут этот план начинает трещать по швам.

— Вот что, майор, — говорит Воронин, — у нас с товарищем Безугловым есть к вам одна просьба…

Так и подался вперед Яков Миронович, даже кадык из-под ворота шинели вылезает.

— Слушаю!..

— Не отступайте ради нас от распорядка дня. Мы сами постараемся приспособиться к нему. Чем сейчас занимается личный состав?

— Самоподготовкой.

— А потом?

— Потом…

Секунду-другую майор соображает: сказать или не сказать, что через несколько минут в роте предполагалось небольшое собрание? Он отменил его по случаю торжественной встречи гостей — будничные дела пока в сторону. Воронин замечает заминку командира и переводит взгляд на его заместителя.

— Что потом?

— По плану мы через… — Алексей поднимает левый обшлаг, чтобы видеть часы, — через семь минут должны подводить итоги соревнования за неделю.

— Вот и прекрасно! — восклицает Воронин. — С вашего разрешения и мы поприсутствуем на вашем вече. Как вы на это смотрите, Сергей Петрович? — обращается он к Безуглову.

— С большим удовольствием, — отзывается тот приятным баском. — Мне же, вы сами понимаете, интересно все, что здесь делается.

Из казармы показывается старшина Пахоменко. Командир роты незаметно подзывает его к себе.

— Весь личный состав мигом в зал! — приказывает он.

Когда ветеран в сопровождении офицеров входит в маленький зал солдатского клуба, там уже собралась вся рота. При виде начальства солдаты мгновенно прекращают разговоры.

— Рота, смирно-о!

На середину прохода между скамейками навстречу вошедшим проворно выбегает воин невысокого роста.

— Товарищ подполковник, — докладывает он Воронину, — личный состав радиотехнической роты собран…

— Вольно, — разрешает подполковник.

— Во-ольно-о!

Начальник политотдела смотрит на воина, на красную повязку с крупными буквами: «Дежурный по роте». Вокруг глаз подполковника появляются ласковые, ободряющие лучики.

— А ведь мы с вами уже знакомы, товарищ Шмелев, — говорит Воронин. — Помните, вы мне летом рапортовали?

— Так точно, помню, товарищ подполковник.

— Если не ошибаюсь, вы тогда носили погоны без нашивок, а теперь с двумя лычками. Тогда были дневальным за дежурного, а теперь полноправный дежурный. Видите, как мы растем.

— Подрастаем помаленьку, — соглашается польщенный Шмелев.

— Почему же помаленьку? Хорошо растем! Только мы сами этого не замечаем. Когда потребуется, и до Героя поднимемся. Правда?

— Так точно, поднимемся, — подтверждает Шмелев и, осмелев, делает два шага в сторону, становится рядом с Героем Советского Союза Безугловым — плечом к плечу. Оба они оказываются одного роста и чем-то неуловимо похожи один на другого. Вокруг раздается смех, и младший сержант Шмелев вянет, снова засмущавшись.

— А вы не стесняйтесь, однополчанин, — успокаивает его Безуглов, обнимая. — Стремиться к хорошему для советского человека вполне законно и естественно. Главное, чтобы дела твои соответствовали этому стремлению. А дела у вас в роте, слышал я, неплохие. Не ошибаюсь я, товарищ подполковник?

— Думаю, что нет. Народ тут боевой. Вот сейчас узнаем, какие у них тут дела.

Мимолетный разговор в проходе между скамейками, как увертюра к опере, задал тон всем выступлениям на собрании. Сама собой в зале создалась атмосфера откровенности и душевной искренности, атмосфера прямоты. Присутствие Воронина и Безуглова никого не стесняло. Наоборот, оно, их присутствие, подталкивало людей на трибуну, заставляло выкладывать все, что есть на сердце. Направляясь к сцене держать речь, ораторы невольно бросали беглый взгляд на знатного ветерана части. Безуглов успел снять пальто и сидел за столом президиума в темном пиджаке, на котором, ярко выделяясь, поблескивали две золотые пятиконечные звездочки. Уголки одной из них более округлые — Звезда Героя Советского Союза; уголки другой поострее — Звезда Героя Социалистического Труда. За какие подвиги Сергей Безуглов получил первую, всем было известно. А за что награжден второй? «Ничего, узнаем», — решили солдаты.

Верный себе, майор Лыков делал все возможное, чтобы придать собранию побольше парадности: не часто ведь происходят такие события в маленьком отдаленном гарнизоне! Стол по его приказанию был накрыт не стареньким кумачом, а красным сукном, которое старшина Пахоменко доставал из каптерки лишь в самые торжественные дни. Над сценой ярко выделялся броский лозунг: «В жизни всегда есть место подвигу». Этот лозунг был написан за какие-нибудь двадцать минут — показал свою оперативность Яша Гуревич! Правда, Лыков предлагал написать так: «Привет герою-ветерану от наследников боевой славы!» Однако Званцев убедил его изменить текст лозунга.

Первое слово на собрании майор хотел предоставить все же начальнику политотдела, но Воронин предупредил его:

— Ведите собрание так, как обычно ведете. Считайте, что нас с Сергеем Петровичем здесь совсем нет.

И все же, открывая собрание, Яков Миронович торжественно провозгласил:

— Товарищи! У нас сегодня присутствуют высокие гости — наш бывший однополчанин Герой Советского Союза и Герой Социалистического Труда Сергей Петрович Безуглов, ныне председатель колхоза «Путь к коммунизму», Орловской области, и начальник политотдела подполковник Воронин Аркадий Игнатьевич. Давайте отрапортуем им, чего мы с вами достигли в учебе и службе, что у нас еще не доделано.

Насчет недоделок командир роты сказал так, для красного словца. Больше он имел в виду рапорты о достижениях. Недостатки? Они, конечно, есть в роте, не без них. Однако с недостатками можно разобраться потом самим, без гостей.

Сначала все шло чинно. Званцев по поручению командира коротко доложил об итогах социалистического соревнования в роте за неделю. Выходило, что на этот раз лучшие показатели не у операторов, а у радиотелеграфистов. Особенно отличилось отделение младшего сержанта Клюшкина. Лейтенант Фомин, слегка покрасневший от волнения, принимал переходящий вымпел, завоеванный его взводом; Клюшкин принимал вымпел, которым награждалось его отделение. К всеобщему удовольствию, вручал вымпелы Безуглов.

После этого, как обычно в конце собрания-летучки, Лыков обратился к собравшимся:

— Какие есть вопросы? Замечания?

И вот тут-то началось то, чего он не мог предвидеть.

Первым поднимает руку Клюшкин. Высказаться решает он не с места, как обычно, а с вымпелом в руке направляется к трибуне. По тому, как воинственно торчит светлый хохолок на его затылке, Яков Миронович догадывается: быть неприятности. Но что собирается отколоть задиристый Клюшкин?

Взмахнув красным флажком, Клюшкин ловко вскакивает на сцену и останавливается на ее краю — руки по швам. Смотрит он прямо перед собой, в зал, но одним глазком косится на президиум, где сидит начальство.

— Наш взвод и мое, к примеру, отделение, — начинает Володя, и уши его сразу становятся ярко-красными, под цвет флажка. — Ну… удостоены, значит, почетных вымпелов. Вот он, вымпел, у меня в руке. Мы, конечно, рады, что вышли в соцсоревновании победителями. Обещаем… Торжественно обещаем высоко держать честь радиотелеграфистов. Одним словом, в лепешку разобьемся, а вымпел обратно никому не отдадим. Вот!..

Клюшкин глубоко вздыхает, переводя дух — готовится ко второй, еще более ответственной части своей речи. Трудно Володе Клюшкину! Принимать радиограммы, даже в условиях самых сильных помех, значительно легче, чем выступать на собрании, когда тебя слушает сам начальник политотдела и герой-ветеран. И все же Клюшкин не отступит, выложит все, что думает. Он и раньше об этом говорил, но майор Лыков почему-то отмахивался. Пусть теперь еще раз послушает!

Сделав над собой усилие, чтобы смотреть только вперед, не поворачивая головы к президиуму, Клюшкин продолжает:

— Теперь насчет помех… Впрочем, нет, я не с того конца. Вот еще раз о переходящем вымпеле. Нам желательно… В общем, мы хотим заслужить его по-настоящему, а не так, чтобы вроде напрасно получить.

— Почему же напрасно? — нетерпеливо спрашивает Лыков, и сухие пальцы его непроизвольно отбивают по столу нервную дробь.

— Почему? — переспрашивает Клюшкин, сделав четкий полуоборот к президиуму. — Я скажу, товарищ майор, почему. Когда нам, радиотелеграфистам, дается настоящая нагрузка? Только во время дежурства на станции. Тут, верно, обстановка бывает похожа на боевую. И то далеко не всегда. Разве не правда? Правда! А во время обычных тренировок? Учебные радиограммы мы принимаем в спокойной обстановке, почти без помех — раз; корреспондент чаще всего сидит в том же классе, искать его в эфире нет необходимости — два; на запасную волну переходить тоже не приходится, потому что незачем — три. Ни заботы, ни труда, как говорится… Разве это дело? Не дело!

— Правильно, не дело, — ободряюще соглашается подполковник Воронин и делает какие-то пометки в записной книжке. — Вы правы, товарищ младший сержант. Обучение необходимо еще более приблизить к условиям боевой действительности. Об этом уже думают те, кому положено. А что вы сами могли бы предложить?

— А мы, товарищ подполковник, мозгами тоже маленько шевелим. Мы тут… В общем, приборчик такой мастерим — для искусственного создания радиопомех. Громкость и характер шумов в нем можно регулировать по мере необходимости.

— Молодцы! Кто же у вас придумал такую штуку?

Не хвастун Володя Клюшкин, но очень уж хочется ему сказать, что это он придумал такую штуку. Сказать или не сказать? Нет, не надо. К тому же не совсем это будет верно, будто он один выдумал и конструирует шумовозбудитель. Майор Лыков, хотя и не очень одобряет затею, но разве он не помогает найти необходимые детали и материалы? Разве старший лейтенант Званцев и лейтенант Фомин не дают ему добрых советов, как лучше сделать прибор? Разве они лично не копаются вместе с ним до самого отбоя с отверткой или паяльником в руках? Разве все сослуживцы не интересуются прибором и не помогают кто чем может?

— Вместе придумали и вместе делаем! — твердо заявляет Клюшкин.

Но тут подает голос Званцев:

— Не скромничайте, Клюшкин, не скромничайте. Рационализаторское предложение ваше, и вы его автор.

— Дело не только в этом приборе, — уклончиво говорит Клюшкин, пытаясь перевести разговор на другое.

Выжидательно склонив голову к плечу, подполковник Воронин посматривает то на командира роты, то на его заместителя по политической части. Первый из них сидит, насупившись, второй усмехается загадочно. Вида Воронин не подает, но ему в основном ясна нехитрая ситуация. Майору Лыкову хочется, как он сам выражается, «показать товар лицом» — всегда страдал этой болезнью Яков Миронович. А старший лейтенант Званцев — тот готов все нутро вывернуть наизнанку: смотрите, что у нас есть хорошего и плохого, критикуйте, советуйте, помогайте.

— Обстановка у нас для тренировок не совсем подходящая, — говорит Клюшкин. — Работаем много, но, как бы это сказать… слишком спокойно.

Клюшкин не сходит со сцены по ступенькам — это долгая песня, — а, взмахнув вымпелом, спрыгивает с нее. Воронин провожает его теплым взглядом и замечает вполголоса, так, чтобы слышал только Лыков:

— Золотой у нас народ, Яков Миронович, честное слово, золотой! Сам ищет трудностей. И правильно ищет! Командиру хорошо с таким народом: давай любую задачу — справятся, любую нагрузку — выдержат.

— Это верно, — соглашается Лыков, — только не от нас она зависит порой, эта самая трудность-нагрузка…

— Ничего, ничего! Вы используйте тут свои возможности, чтобы создавать боевое напряжение в обучении, а мы тоже подумаем.

Потом слово просит ефрейтор Анатолий Ветохин. Этот не топчется возле трибуны, а уверенно забирается на нее — любит держать речи Толя!

— Кое-кто из наших операторов нос повесил, — докладывает Толя и тут же демонстрирует, как вешают носы операторы: берет себя за нос и под общий смех наклоняет к самой трибуне. — Конечно, плохо, что радиотелеграфисты отобрали у нас вымпел, но ничего — злее будем. Правда, Николай?

Брат Толи смущается и с места машет недовольно рукой: говори, мол, как следует, не ломай комедию. Но разве Толю остановишь?

— Вот я и говорю, — продолжает он, — что за одного битого двух небитых дают. А верх все равно будет наш! Вымпел мы обязательно отберем у радиотелеграфистов. Это я ответственно заявляю. Между собой мы об этом твердо порешили. Правда, Николай? Он машет, товарищ подполковник, не потому, что неправда, он требует, чтобы я говорил по существу. Ладно, Николай, не сердись, буду по существу. Вот тут Клюшкин сейчас просил: подайте ему побольше трудностей. А ведь радиотелеграфисты в этом смысле имеют лучшие условия, чем мы, операторы. Им что: смастерили взамен помех трещотку какую-то и шпарят под нее. А нам что делать? Если нет воздушных целей, искусственно их не создашь. Вот и сиди, жди у моря погоды. Какое же это напряжение в работе, если за сутки промаячат в небе два-три самолетишка — и все. А потом на экране снова наши постоянные импульсы: мачты линии высокого напряжения да труба кирпичного завода. А хотелось бы иметь почаще сложную воздушную обстановку, чтобы с тебя у индикатора семь потов сошло. Вот это была бы тренировочка! Правда, Николай?

Не успевает сойти с трибуны Толя Ветохин, как на ней уже Дзюба.

— Товарищ подполковник! — патетически восклицает он, и смоляной чуб его колышется от благородного негодования. — Не можем мы двигаться вперед без дополнительных моторесурсов! Мне командир роты доверил руководство автокружком. По книжкам и по схемам автомобиль изучили мои слушатели — хоть на первый класс. А практическое вождение? Говорят, автокружок — это дело добровольное, не положено на это дело горючее расходовать. Вот в гараже вся наша практика и проходит. Залезут там солдаты в кабину машины, подержатся за баранку — и ладно. Вот как обстоит у нас дело с освоением смежной специальности. Многие хотели бы иметь у нас права водителя, да не получается — нет практики. Я и сам, наверное, скоро разучусь водить машину. Какой же из меня инструктор по подготовке молодых водителей? Никакой…

Как сговорились подчиненные майора Лыкова: жалоба за жалобой! Даже Анисимов, который на всех собраниях вечно сидел молчуном, — даже он вдруг заговорил. Видно, что страшновато первый раз держать речь, да к тому же при высоких гостях, но держит. Судорожно уцепился Анисимов за края трибуны, словно новичок-шофер за руль, продолговатое лицо его еще более вытянулось.

— Я, конечно, извиняюсь, но у меня тоже есть пожелания, вот какое дело-то…

Не одно, не два, а целая куча пожеланий скопилась у Степана Анисимова. Прежде всего, ему, как планшетисту, по душе, чтобы планшет, отражающий все, что делается на небе, был испещрен маршрутами воздушных целей и данными о каждой цели, чтобы некогда было зевать с карандашом в руках. А то ведь что получается? Вместо того чтобы как следует тренироваться, планшетисты в шахматы играют. Во-вторых, Анисимов хотел бы побыстрее стать радиотелеграфистом. Да разве станешь, если занятия проводятся лишь два раза в неделю и то всего по два часа? Клюшкин хорошо руководит кружком, против него Анисимов не возражает, но ведь у него других дел сколько! Хотели тренироваться самостоятельно — не разрешают: руку, мол, можете сорвать… Надо как-то подумать об этом, иначе пункт об овладении смежными специальностями останется невыполненным. В-третьих, почему бы не организовать в роте изучение мотоцикла? Овладеть им не так трудно, как автомобилем. И мотоцикл, кстати, имеется — стоит в углу гаража под старым брезентом. Оставил о себе память покойный лейтенант Крупеня…

Анисимов замечает, как в недовольно-скорбный пучок стягиваются губы майора Лыкова, и продолжает, словно оправдываясь:

— Лейтенант Крупеня, он что — его теперь нету, а машина осталась вроде беспризорной. Вот оно какое дело-то… А за почтой, к примеру, знаете как быстро можно скатать на мотоцикле? Одним моментом!

Сильные руки Анисимова непроизвольно стискивают край трибуны — за рулем мотоцикла воображает себя Степан. А еще представляется ему в этот миг, как лихо подкатит он к почтовому отделению, как, заслышав треск мотора, поспешно выбежит за порог Маруся-почтарша. «А вот и мы!» — воскликнет Степан браво. Придерживая на шее концы платочка, Маруся спросит: «Степа, неужели это вы приехали на мотоцикле?» — «Конечно я, Марусенька». — «Разве умеете вы?» — «Как видите. Солдат все умеет. Хотите, прокачу?» — «С удовольствием, Степа!»

Видно, рядовой Анисимов излечился от своей «хворобы», если в голове такие мысли, если бледнеющий образ изменницы Зины Романовой стал заслоняться милым образом Маруси-почтарши. Может, потому и набрался Степан смелости выступить с речью.

Майор Лыков был явно расстроен многочисленными жалобами и претензиями выступавших. Еще бы: в передовой роте — и такая уйма недостатков! Переходящее Красное знамя, учрежденное политотделом для вручения лучшему подразделению, теперь, того и жди, уплывет куда-нибудь на сторону, а в лыковскую роту так и не попадет. А кто виноват? Комиссар! Это он, верзила несуразный, подзуживает вытряхивать весь мусор прямо на переднюю линейку. Тоже нашелся мне критик-самобичеватель! Заварил кашу, теперь расхлебывай!.. Какое впечатление останется от роты у Героя Советского Союза Безуглова? Что скажет начальник политотдела? Ругать он, возможно, не станет, чтобы не портить встречу с ветераном, но мягонько все-таки выскажет свое неудовольствие.

Однако подполковник Воронин, как ни удивительно, оставался в преотличнейшем расположении духа. Он с удовольствием повторял, наклоняясь к уху командира роты: «Золотой народ у нас в армии, золотой!»

Когда все высказались, Воронин подсунул под руку Лыкова свою раскрытую записную книжку. Там было написано крупно и четко: «Дозволь, Яков Миронович, и мне слово сказать».

— Разговор у нас получается, товарищи, хороший, — начинает подполковник, поднявшись за столом, и тон его речи такой, словно это не собрание, а дружеская беседа в курилке. — Хороший и полезный. Это же замечательно, когда люди, имея известные успехи, не довольствуются ими, а стремятся захватить новые рубежи! В этом я, товарищи, усматриваю добрую примету. К чему человек стремится, того он и достигнет! Недаром же поется в песне: «Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!» Особенно отрадно, что вы не страшитесь никаких трудностей на пути к поставленной цели. Да чего там «не страшитесь»! Вы, как я понял, сами ищете эти трудности, чтобы преодолевать их и подниматься все выше по ступенькам боевого совершенствования. Да ведь это и есть, если хотите знать, подступы к подвигу!..

Свою речь подполковник закончил так:

— Солдатской романтики без трудностей не бывает. Это верно. Ваши претензии мы в полку учтем. Сделаем все, что в наших силах. Надо полагать, и ваше ротное начальство примет меры к тому, чтобы меньше было послаблений и условностей, чтобы еще выше было напряжение в социалистическом соревновании. Так, майор Лыков и старший лейтенант Званцев?

— Так! — в один голос отозвалось ротное начальство.

— Ну вот, кажется, и все… Записка тут поступила такого содержания: «Когда состоятся большие учения и будет ли наша рота участвовать в них?»

Положив на стол записку, подполковник Воронин бережно разглаживает ее и, негромко рассмеявшись, говорит:

— Что с вами делать?! Подавай вам боевую романтику, и баста… Учения, товарищи, будут… Еще вот одна записка поступила. Просят выступить товарища Безуглова. Как вы, Сергей Петрович, смотрите на это?

— Что же делать?.. — пожимает плечами Безуглов. — Отчитаться перед однополчанами я обязан. Тем более что долгое время мы не знали ничего друг о друге. Это вот спасибо Алексею Кузьмичу Званцеву. Он нашел меня и сообщил свои координаты. Надеюсь, что теперь мы не растеряем друг друга, будем постоянную связь поддерживать.

Солдаты глядят на Героя с нескрываемым интересом и уважением. А рядовой Гуревич присматривается еще со своей профессиональной точки зрения: похож ли герой на свой портрет, написанный Гуревичем с фронтовой фотокарточки? «В основном похож, — с удовлетворением отмечает Гуревич. — Только постарел и стал каким-то более земным, что ли. На портрете он получился очень уж одухотворенным — как в сказке. Хорошо бы написать портрет Безуглова сейчас, с натуры. Согласится Сергей Петрович или не согласится?..»

Безуглов, не торопясь, подходит к трибуне. На него в нетерпеливом ожидании устремлены десятки глаз. Еще бы: ведь его боевой подвиг стал легендой. Что расскажет герой?

О своем героическом подвиге в бою рядовой запаса Сергей Безуглов не стал, однако, много распространяться.

— В истории боевого пути части об этом случае подробно написано, — сказал он не то с недоумением, не то с сожалением. — Даже слишком, я бы сказал, подробно. Присочинили такие подробности, которых я и сам-то не помню… Правда!..

Он засмеялся как-то застенчиво, и сразу из туманной легенды вышел на трибуну живой человек — обыкновенный и простой. Вот даже хохолок на затылке топорщится так же, как у Володи Клюшкина.

— Да, приукрасили маленько тот боевой эпизод, — повторяет Безуглов. — А дело-то было куда проще. Телефонный провод у нас часто минами и снарядами перешибало, а мы, связисты, следом устраняли повреждения. Ну вот… Вышел я на линию, нашел обрыв кабеля, а тут фашисты снова устроили артиллерийский налет. Осколком мне руку-то, значит, того… раздробило. А ведь бой-то идет, по телефонному проводу команды передаваться должны, приказы, распоряжения. Представилось мне, как телефонист вспотел от волнения, в трубку нетерпеливо дует: «Кама, Кама!..» А «Кама» не отвечает. Командир батальона рядом с телефонистом стоит, губы кусает. Я понимал, конечно, что от исправности линии связи исход боя зависит, а исправность линии зависит от меня. Только одной рукой никак невозможно соединить концы провода, вы это сами понимаете. А тут еще — от потери крови, что ли? — стало в глазах темнеть. Вижу, совсем дело дрянь. Оставалось одно: взять концы провода в рот и поплотнее зубы стиснуть. Уверен, что и другой на моем месте так же поступил бы. Почему? Да потому, что иного выхода не было… В общем, товарищи, все это описано и не стоит повторять.

Разрешите лучше доложить о своем колхозе. Считаю долгом отчитаться перед вами…

Интересен и показателен был этот отчет! Из госпиталя после выздоровления солдат был вызван в Москву. Там, в Кремле, сам Михаил Иванович Калинин вручил ему орден Ленина и Золотую Звезду Героя. Из Москвы Сергей Безуглов направился в свою родную Сосновку, что на Орловщине. Она тогда еще лежала в руинах — и года не прошло после ее освобождения от врага. Люди колхоза «Землероб», который и до войны не считался богатым, ютились в землянках или в наскоро сколоченных хибарках, поля артели заросли пыреем и осотом, а по сохранившимся после боев окопам и траншеям стлался цепкий вьюнок.

Правление колхоза помещалось в полуразрушенном кирпичном доме без вывески. Когда Сергей Безуглов перешагнул порог этого дома, его встретила… родная мать Пелагея Тихоновна — исхудавшая, поседевшая, с лихорадочным блеском в воспаленных глазах. Ахнула она при виде сына, расцеловалась с ним, всплакнула немножко, а потом и говорит: «Измучилась я, Сереженька, на председательском посту, не могу больше. Вот собрание общее соберем — принимай у меня руководство».

Так и вышло, как хотела Пелагея Тихоновна. Собрали общее собрание и председателем правления колхоза избрали инвалида Великой Отечественной войны Сергея Петровича Безуглова. Новому председателю тогда только-только стукнуло двадцать два. Он поблагодарил земляков за доверие и тут же предложил: «Поскольку наша жизнь в артели начинается вроде как заново, давайте и название колхозу придумаем новое. Неплохо бы назвать «Путь к коммунизму». Так и назвали.

И вот прошло двенадцать лет — двенадцать трудных и вдохновенных лет. За эти годы колхоз «Путь к коммунизму», набираясь сил, неуклонно шел в гору. На глазах у людей преображалась Сосновка. И люди изменялись, в труде обогащались опытом и знаниями, становились богаче духовно. Семеро Героев Труда в колхозе «Путь к коммунизму» — две звеньевые из полеводческой бригады, комбайнер, доярка, телятница, птичница и вот он, однорукий председатель.

О родном колхозе Сергей Петрович говорил с великой любовью. Рассказал и о достижениях и о том, что предстоит сделать. Широкие планы у колхозников артели «Путь к коммунизму»!

Из зала раздается нетерпеливый голос:

— А когда все сделаете, тогда что?

— Тогда?.. — Безуглов с усмешкой, словно шутливо и безмолвно прося совета, смотрит на офицеров, что сидят за столом президиума. Коля Ветохин, перехватив этот взгляд, с радостным удивлением, словно открытие сделал, замечает, что морщинки вокруг глаз у Безуглова и подполковника Воронина одинаковые — такие же добрые, веселые и чуть-чуть хитроватые.

— Что тогда? — еще раз переспрашивает Безуглов. — Очевидно, тогда появятся новые недоделки… Такой уж закон жизни: одно за другим появляются и преодолеваются препятствия и — все вперед да вперед. Как же иначе?

Гулкие рукоплескания не дают договорить ему, герою боев и герою труда. Коля Ветохин аплодирует вместе со всеми, а в голову ему невольно приходит сравнение: ведь и в военном деле так же — от одного препятствия к другому, все вперед да вперед!..

И еще одно теплое и волнующее чувство с новой силой овладело им — чувство неразрывного единства армии и народа. Пусть радиотехническая рота, этот крошечный гарнизон — лишь частица могучих Вооруженных Сил страны, оберегающих жизнь, труд, спокойствие и счастье советских людей. Не может он, младший сержант Ветохин, допустить, чтобы бомбардировщики с чужими знаками на черных плоскостях появились над цветущим колхозом «Путь к коммунизму», над просторами родной земли! Невозможно допустить это!

Налево, направо оглядывается Ветохин, и всюду замечает на лицах сослуживцев одно и то же: гордое счастье, восторг и решимость. Видно, большое и светлое чувство, овладевшее Колей, взволновало и его бойкого и насмешливого брата Толю, и простоватого великана Тихона Дорожкина, и угрюмого Кузьму Калашникова, и нежно-задумчивого, как девушка, Сергея Васина — всех, всех…

В КОЛХОЗЕ «НОВОСЕЛ»

Это была затея Тамары Званцевой — затащить гостя с двумя Золотыми Звездами в «Новосел». Как ни спешил Сергей Петрович Безуглов на родную Орловщину — без хозяина, мол, изба плачет, — однако приглашение Тамары принял охотно. Ему и самому хотелось поближе познакомиться с хозяйством одного из молодых, но довольно крепких прибалтийских колхозов, поделиться опытом.

— И вы, Аркадий Игнатьевич, с нами, пожалуйста, — обратилась Тамара к начальнику политотдела, — узнаете поближе наших соседей.

Воронин шутливо сказал:

— Вы, Тамара Павловна, колхоз полюбили, замечаю я, больше, чем воинское подразделение.

— Ее туда как магнитом тянет! — подхватил Алексей. — Дома семья… К тому же этот рабфак домашний… Ей, поверьте, товарищ подполковник, вздохнуть некогда. И все же так и рвется в свой колхоз.

Тамара укоризненно покачала головой:

— Что ты жалуешься, Алеша? Ведь я в «Новоселе» на партийном учете состою. Должна я что-нибудь делать для своей партийной организации или не должна?

— Должна, конечно…

— Ну вот! А ты горячишься, жалуешься… Аркадий Игнатьевич и Сергей Петрович могут бог знает что обо мне подумать. Будто я какая-то бродяжка непутевая.

— Наоборот, они теперь подумают, что я великий тиран или, как ты выражаешься, жестокий феодал, что я хочу тебя приковать к плите и корыту.

— Не ошибутся, если так!

— Это уж чисто семейные дела начались, — засмеялся Воронин. — Надо скорее принимать какое-то решение, пока не дошло до настоящей ссоры.

Разговор этот происходил возле офицерских домиков на второй день после приезда Воронина и Безуглова в Малые Сосенки. Гости собирались ехать назад в Солнечное. Неподалеку уже стояла машина подполковника Воронина, и шофер Дробышев, нажав на стартер, с терпеливым ожиданием посматривал на своих пассажиров сквозь ветровое стекло.

День стоял хороший и ясный. Февраль едва успел передать эстафету марту, а небо над Малыми Сосенками было уже по-весеннему глубоким и синим. Правда, с севера, со стороны Скандинавии, тянуло морозным ветром, но и солнце работало старательно. И получалось своеобразное соревнование: солнечные лучи, как горячими иголками, кололи снег, плавили его, а морозец тут же подсушивал. В результате поверхность сугробов украшалась тончайшими, туго накрахмаленными, ломкими кружевами. Эти кружева стояли торчком, острием к солнцу. Светланка протащила по ним свои санки — послушайте, как захрустело под полозьями!..

— Так какое решение примем, Сергей Петрович? — спросил Воронин.

— Я уже сказал Тамаре Павловне, что с удовольствием побывал бы в «Новоселе».

— Ну что ж, пусть так и будет. Задержимся еще на денек. Дробышев, глуши мотор! Устроим встречу дружбы. Передовых воинов, свободных от вахты и нарядов, тоже надо пригласить с собой. Как смотрит на это ротное начальство?

Лыков был не большим сторонником таких, как он выражался, «скользких мероприятий». Объяснял он свой консерватизм просто: «Знаем мы эти прогулки! Произойдет какое-нибудь чепе — на кого всех собак будут вешать? На командира подразделения!» Но сейчас, когда ответственность брал на себя сам начальник политического отдела, Яков Миронович сказал одобрительно:

— Хорошая мысль, товарищ подполковник. Отдых-разрядка всегда солдатской службе на пользу.

— Верно! А для того чтобы отдых был интереснее и полнее, неплохо бы устроить в колхозе концерт художественной самодеятельности. Реально это, Тамара Павловна, или не реально? Я обращаюсь к вам, как к посреднику между колхозом и подразделением.

— Реально, — живо ответила Тамара, — вполне реально!

Невольно вспомнила она о Нине Захарчук, о ее способности организовывать концерты. Но Нины нет — не принял Григорий. И правильно сделал! Сколько можно куролесить? А концерт и без нее состоится. Вот подходит один из активистов самодеятельности — Виктор Дзюба.

— Ну как, Виктор, — спрашивает Тамара, — готовы наши артисты к выступлению?

Гордый тем, что именно к нему обращаются, Дзюба уверенно заявляет:

— Мы такой импровизированный концерт закатим, что на всю Прибалтику можно будет транслировать! Мы с лейтенантом Гарусовым и программу составили.

Дополнительные дипломатические переговоры по телефону с председателем «Новосела» Митрофаном Кирилловичем Глинским, недолгие сборы — и вот рядовой Магомеджанов уже выводит из гаража грузовую машину.

— Залезай, делегаты! — командует Дзюба.

Перед тем как сказать Магомеджанову: «Трогай», майор Лыков заставил лейтенанта Гарусова наклониться к нему из кузова машины:

— Ты смотри там, парторг! Веселье весельем, но чтобы полный порядок. А то знаю я вас артистов-эстрадников.

Такое же внушение сделал он и старшему лейтенанту Званцеву, который тоже отправился в «Новосел» с делегацией. Потом вызвал в канцелярию лейтенанта Фомина и старшину Пахоменко. Теребя жесткую щеточку рыжих усов, сказал внушительно:

— Вот что, други милые, учтите, что в гости мы отправили чуть ли не половину личного состава, в том числе трех офицеров. Повысить бдительность и смотреть в оба. Ясно?

И до самого возвращения из колхоза делегации напрасно Марья Ивановна ждала своего Яшеньку и разогревала ужин. Лыков самолично проверял, как несут службу дежурные операторы, радиотелеграфисты, планшетисты, как стоят на постах часовые. Твердо решив уволиться в запас, Яков Миронович хотел, чтобы последние месяцы его службы прошли «без сучка и без задоринки».

В «Новоселе» гостей встретили радушно. Митрофан Кириллович, знакомясь с Ворониным и Безугловым, успевал отдавать своим подручным всевозможные распоряжения, и все вокруг него вертелось колесом.

— Спасибо, спасибо, что решили навестить нас, — говорил он, и его круглые, гладко выбритые щеки лоснились от удовольствия, — дорогим гостям мы всегда рады!

Тем временем, пока Митрофан Кириллович, принимая гостей, отдавал своим помощникам разные распоряжения, а затем беседовал с подполковником Ворониным, гость, приехавший из далекой Орловщины, завязал оживленный разговор с Хмельным. Рыбак рыбака видит издалека. А тут и видеть нечего: оба инвалиды, оба пострадали в боях за Родину. Оказалось, что и воевали-то они почти рядом, в одной армии, и ранены-то были в одном месте — в районе села Рамушева, что под Старой Руссой, и общих знакомых-то у них немало. Начались неизбежные в таких случаях «а помнишь?». Без них беседа фронтовиков — не беседа.

После первых расспросов и первого знакомства решено было действовать «секционно». Ведущие артисты во главе с Виктором Дзюбой сразу направились в колхозный клуб, чтобы начать подготовку к концерту. Остальных Митрофан Кириллович, по просьбе Воронина и Безуглова, повел по поселку — показывать артельное хозяйство.

Особенно любопытным оказался гость с Орловщины. Он расспрашивал, как хранится зимой и когда вывозится в поле навоз, где и как выращивается капустная рассада, чем зимой подкармливаются пчелы, насколько глубоко производится вспашка под зерновые и пропашные культуры — буквально обо всем.

Не оставался в долгу и Митрофан Кириллович. Он тоже «вытягивал» из гостя все, что мог. Почесывая бритый наголо затылок, сокрушенно говорил:

— По этим показателям отстаем мы от вас, Сергей Петрович. Явно отстаем…

Или же самодовольно:

— А тут мы вас обскакали, явно обскакали!

Но разве сразу узнаешь большое артельное хозяйство? Договорились поддерживать дружбу, обмениваться делегациями, соревноваться. Прямо на улице руководители двух артелей крепким рукопожатием скрепили договор.

— Разнимите, товарищ подполковник, — попросил Глинский.

— Выходит, вы меня арбитром приглашаете, — засмеялся Воронин. — Это очень почетно, но гожусь ли я? От сельского хозяйства давненько оторвался…

— Вы у нас будете почетным арбитром, — сказал Безуглов. — Разнимайте, товарищ подполковник!

Ребром ладони Воронин разнял руки двух председателей. Затем снова соединил их.

— За вечную дружбу Прибалтики с Орловщиной! — сказал он серьезно. — Что же касается арбитража в вашем соревновании, то попросим вот его, старшего лейтенанта Званцева. Не возражаете, Алексей Кузьмич?

На массивном лице Алексея чуть заметно шевельнулись брови.

— Я человек военный, товарищ подполковник, — сказал Алексей, — и просьбу старшего начальника воспринимаю, как приказание.

— Э, нет! Тут дело тонкое, тут я приказывать не могу. Тут сама логика подсказывает, что вам, Алексей Кузьмич, удобнее всего быть арбитром в соревновании колхозов «Новосел» и «Путь к коммунизму». Вы завязали добрососедские отношения с Митрофаном Кирилловичем. Вы разыскали и пригласили в гости Сергея Петровича. Вы их свели…

— Много приписываете мне, товарищ подполковник. Чтобы встретиться вот здесь — эту мысль мне жена подала.

— Верно… Незаслуженно обидел я вашу супругу. А куда она исчезла?

— В клубе. Артистам помогает подготовиться к выступлению.

— Она у вас неутомимая.

— Именно неутомимая, — подтвердил Митрофан Кириллович. — Вот наши ребята ходят к ней на занятия. Уверяют, что все весною аттестаты зрелости получат. По партийной линии мы Тамаре Павловне других поручений не даем, она сама во все вникает. Стенную газету помогает выпускать, о новых книгах рассказывала, о советских художниках, о воспитании детей. Наши бабы молиться на нее готовы…

В это время на улице показалась Дуняша Березкина. Она торопливо шла от клуба, возле которого было многолюдно и шумно. Митрофан Кириллович подождал, когда она приблизится, и продолжал, будто не замечая ее, но так, чтобы она слышала:

— Или вот возьмите нашего бухгалтера Евдокию Трофимовну — ее нам тоже Тамара Павловна рекомендовала. Такие она строгости завела, что матерщины теперь не услышишь в правлении колхоза. Так и объявила: за каждое черное слово — штраф один трудодень. Да и нельзя при ней сквернословить: как глянет на нее колхозник, так и застрянет черное слово в горле. При всей строгости такая она у нас ласковая, нежная. Вся будто светится изнутри, честное слово!.. Да вы ее видели, выходила она из помещения, где правление колхоза находится.

Дуняша постояла минутку за спиной председателя, подождала, когда он закончит свою хвалебную речь.

— Митрофан Кириллович, — сказала она, — поете вы, словно курский соловей, право…

Глинский притворно вздрогнул, проворно повернулся:

— Простите, Евдокия Трофимовна, не заметил, как вы подошли.

— Заметили, давно заметили! Зачем неправду говорите?

— Разве я о вас неправду сказал?

— Неправда то, что будто не заметили меня. Да ну вас!.. Кончайте свое собеседование, идемте в клуб. Сейчас концерт начнется.

Подполковник Воронин поддержал Дуняшу:

— Да, идемте, нехорошо опаздывать. Посмотрим, какие таланты скрываются в Малых Сосенках.

Концерт, хотя и был дан «с ходу», получился на славу. Тут уж постарались его организаторы. Колхозные артисты и артисты из «хозяйства» майора Лыкова выступали вперемежку — так посоветовал лейтенант Гарусов. Пели, плясали, декламировали. «Сводный» оркестр исполнял и военные и невоенные песни. А Толя Ветохин, не спросив разрешения брата, прочел его новое стихотворение. Театрально поднимая руку, сжатую в кулак, он с пафосом произносил:

Народ советский нам доверил

От неба Родины ключи.

Врага в глубокой стратосфере

Пронзят локаторов лучи.

— Артист, настоящий артист! — восхищенно прошептал Глинский, подавшись всем своим грузным туловищем к подполковнику Воронину.

Тот довольно кашлянул в кулак, строго приподнял указательный палец.

— Такие ребята, будьте уверены, и в бою будут артистами. Не подведут.

Алексей, сидевший за спиной у Глинского, слышал его разговор с Ворониным, но не вмешивался в него. Лестные отзывы в адрес воинов роты наполняли его сердце гордой радостью. Казалось Алексею, будто и братья Ветохины, и все «ребята», которые служат вместе с ними, усыновлены им, старшим лейтенантом Званцевым, и что они оправдывают его отцовские надежды. Он подумал, что об услышанных репликах надо обязательно сказать Тамаре: ей тоже будет отрадно. Кстати, что-то она застряла за кулисами и не показывается на сцене.

В эту минуту Виктор Дзюба, непревзойденный ротный конферансье, громогласно объявил:

— Тамара Павловна Званцева. Русская народная песня «Липа вековая».

Он выдержал паузу и добавил вполголоса интимно:

— Песня хотя и про липу, но не липовая. Хорошая песня. Исполнение тоже, будьте уверены, не липовое. В этом вы сейчас сами убедитесь. Прошу, Тамара Павловна.

Конферансье не обманул слушателей: песня и в самом деле была хорошей — какой-то широкой и раздольной. Низкий, грудной голос певицы волновал, пробуждая что-то хорошее, полузабытое. Всем казалось, что перед глазами шире распахиваются просторы родной земли.

После концерта начались танцы. Пары кружились и в зале, где скамейки были раздвинуты в стороны, и в просторном фойе. Безуглов и Воронин, собравшиеся было уезжать, уступили общей просьбе и тоже по-вальсировали с колхозными девчатами.

— Правильно! — кричал восхищенный Глинский. — Правильно, Сергей Петрович! Дважды Герою не к лицу отступать перед трудностями!

Алексей пригласил танцевать жену. Сверху вниз глядел он на Тамару, такую тоненькую и большеглазую, и она казалась ему снова молоденькой студенточкой. Чудилось, что и познакомился он с ней вот только-только, и танцуют они впервые. Как-то не верилось, что Томка стала мамой… Какая же она мама? Девчонка!..

— И Дуняша немного ожила, — сказала Тамара. — Обрати, Алеша, на нее внимание.

Дуняша Березкина, исполненная тихой задумчивости и какого-то спокойного целомудрия, танцевала с Виктором Дзюбой. Свет от люстры как бы впитывался ее некрасивым, но милым лицом, застревал в пушистых волосах. Кивком головы Дзюба то и дело откидывал назад упрямый иссиня-черный чуб и говорил Дуняше что-то смешное. Та улыбалась сдержанно, с достоинством.

Известно Алексею, что остепенившийся Дзюба решил обзавестись семьей и недели две назад сделал предложение Дуняше Березкиной. Доподлинно знает Алексей — Тамара информирует! — что Дуняша еще не дала Виктору окончательного ответа. Слов нет, Виктор и пригож и красноречив, энергичен и весел. Только очень уж напоминает он чем-то покойного Анатолия Крупеню. Найдет ли она с ним счастье? И еще одно важное обстоятельство заставляет Дуняшу воздерживаться с ответом: что станет тогда с Петром Ивановичем Хмельным? Правда, она не подавала Петру Ивановичу никакого повода на что-то надеяться, но с какой любовью, мукой и молчаливой мольбой смотрит он на Дуняшу! Вот и сейчас: забился в уголок возле ступенек, ведущих на сцену, и неотрывно наблюдает за Дуняшей, любуется ею. Искусственная нога неловко отставлена в сторону… О чем он думает?

Алексей озабоченно спрашивает у Тамары:

— С тобой Дуняша насчет Хмельного советовалась?

— Да.

— И что же ты ей сказала?

— Ой, Алеша, не знаю, что подсказать, что посоветовать. Очень уж трудное это дело — давать советы в таких вопросах…

— Да, дело нелегкое… Воронин с Безугловым сейчас уезжают. Они хотят сделать это тихонько, чтобы не нарушать веселья. Выйдем проводить их?

— Конечно.

— А потом домой пешочком?

— Хорошо. Там Кузик небось маме жару дает…

Выходя из колхозного клуба, столкнулись с лейтенантом Гарусовым и учительницей Глафирой Сергеевной.

— Вот что, Федор Федорович, — Алексей поманил за собой Гарусова в сторонку. — Мы с Тамарой проводим сейчас наших гостей, а потом, очевидно, потихоньку подадимся домой. Ты уж тут последи, пожалуйста, чтобы все было в порядке.

— Не беспокойся, Алексей Кузьмич.

Проводы гостей затянулись: очень уж много оказалось «последних» слов у Глинского и Безуглова. Наконец колхозные «головы» распрощались. Последние рукопожатия, и машина почти бесшумно тронулась. Под колесами захрустели тонкие корочки льда на лужицах, которые образовались за день.

В колхозном клубе звучала музыка, молодежь продолжала веселиться.

Званцевы постояли, прислушиваясь к замирающему урчанию машины подполковника Воронина. Затем, взявшись за руки, направились к своему маленькому военному городку — домой.

СМЕНА МОЛОДАЯ

Над Малыми Сосенками теплым дыханием повеял апрель. Почти до полудня над землей неподвижно расстилается синеватый тяжелый туман. С высокого холма, где стоят боевые машины, он кажется морем, широко расплескавшимся вокруг. Из тумана, как из воды, торчат верхушки деревьев. Сам бугор напоминает корабль, плывущий по волнам, а широкие, изогнутые антенны локаторов похожи на паруса.

Именно такое впечатление создается у рядового Васина. Своими наблюдениями солдат робко делится с Николаем Ветохиным.

— Смотрите! — Васин с детским изумлением оглядывается вокруг. — Мы плывем по морю в неведомые края!..

Коля понимает и принимает фантазирование Васина. Еще по одной лычке прибавилось на погонах у Коли, но он остается все таким же романтиком-мечтателем, как и Васин. Продолжая мысль Васина, он говорит ему в тон:

— Да, в неведомые края… Мы откроем новые земли, дадим им звучные названия… Ты, Сережка, стихи пишешь?

— Балуюсь иногда, — признается Васин так виновато, словно дисциплинарный проступок совершил. — Только никому не показываю…

— Почему?

— Так, стесняюсь…

— Напрасно. Стесняться тут нечего. Товарищи если и покритикуют, то по-дружески, чтобы помочь. Хочешь, сейчас вместе сочиним стихотворение о нашем корабле?

— Хочу.

— Начинай!

Некоторое время Васин пристально смотрит вдаль, словно ищет там нужные образы и рифмы. Затем негромко произносит первые строчки рождающегося стихотворения:

Паруса натянет ветер туже,

Путь лежит без края и конца…

В напряженном раздумье пошевелив губами, Коля Ветохин заканчивает начатую строфу:

Самым верным компасом нам служат

Молодые смелые сердца…

Оба увлечены необычным коллективным творчеством. Они почти зримо представляют себя и своих товарищей на дивном корабле, несущемся в неведомые дали. Отважный экипаж отлично сознает, что ему встретятся и штормы, и рифы, и другие трудности и опасности. Васин заявляет:

В широко распахнутые дали

Верным курсом смело мы идем…

Если курс взят верный, если душа преисполнена благородных порывов, — не страшны никакие испытания. Эту мысль и высказывает Коля Ветохин заключительными строчками четверостишия:

Мы, героев смена молодая,

Свой корабль до цели доведем!

Солдат очень доволен стихотворением, сочиненным экспромтом, а сержант хмурится:

— Коряво получилось. Придется на досуге подшлифовать. А сейчас, Сергей, за индикаторы, тренироваться. Учти: наш корабль флагманский, на нас особая ответственность возлагается. Понятно?

— Так точно, товарищ сержант, понятно.

Без разъяснений Васин догадывается, что значит флагманский корабль. В социалистическом соревновании рота, где они служат, завоевала первенство по округу, ей вручено переходящее знамя. Нельзя снижать темпов.

Оба заходят в машину, где уже сидит перед экраном Анатолий Ветохин. Все трое дежурили сегодня ночью и сейчас могли бы отдыхать, но боевая техника тянет их к себе, как магнит. Иначе нельзя: на флагманском корабле идут!

Тем временем, пока командир отделения Николай Ветохин «гоняет» подчиненных по всем узлам и блокам радиолокатора, туман под лучами весеннего солнца и под набежавшим ветерком начинает шевелиться, подниматься вверх, рассеиваться. «Море» захлестывает теперь и верхушки деревьев, но оно становится все реже, все прозрачнее, и видно все дальше.

Вчера еще там и сям — по оврагам, лощинкам, под деревьями — выделялись белые пятна снега. Сегодня их совсем мало. А если глянуть в сторону шоссе, на песчаные дюны, заросшие реденьким, низкорослым сосняком, то не обнаружишь ни одного пятнышка. Там весь снег без остатка растаял, а влагу жадно всосал песок.

Пройдет немного времени, и, если постоит сухая погода с ветерком, песок высохнет, станет зыбучим — не пройти. А сейчас, пока влажный, он тверд, как бетон. Хорошо побродить в сосняке, вдыхая непередаваемо тонкие запахи весны, будоражащие душу!

Не занимайся братья Ветохины и рядовой Васин изучением локатора, они посмотрели бы из машины в окно и заметили бы две фигурки, мелькающие между соснами. Кто же это там прогуливается с дюны на дюну без тропок-дорожек?

Высокий подросток в форме суворовца явно бравирует и своим военным обмундированием, и строевой выправкой, и познаниями в разных вопросах. Шагая через перекрученные корневища и вежливо давая возможность своей спутнице миновать препятствия, он говорит ломающимся баском:

— Нет, Ирина, вы не правы. Советский офицер — самый передовой в мире человек! Современная военная наука требует от него глубоких и всесторонних знаний.

— Ой какие там всесторонние! — до обидного беспечно смеется спутница, белокурая девчушка лет пятнадцати. — Небось одни уставы зубрите день и ночь.

— Вы не правы…

— Права, права! Признайтесь, Володя, что вы тем и занимаетесь, что зубрите уставы да шагаете по плацу. Ать-два-три! Ать-два-три!

— Нет, вы не правы. Овладение современной боевой техникой, в том числе реактивной, ядерной и термоядерной, невозможно без освоения последних достижений математики, физики, химии и других точных наук.

Быть Владимиру Пахоменко генералом! Кто-кто, а Иринка в этом не сомневается. Она с уважением, даже благоговейно прикасается к черному сукну его шинели.

— Ой как вы красиво говорите, Володечка!

— Как умею…

— Вы твердо решили стать военным?

— Да!

— На всю жизнь?

— Да!

— А у меня после окончания техникума специальность будет совсем не романтическая: экономист-плановик…

— Ничего, — подумав, успокаивает ее Володя, — романтику можно в любом деле найти. Главное, полюбить это дело — тогда и романтика откроется.

— Я и полюбила! Это же очень важно — все рассчитать, распределить, спланировать. Папа говорит, что у меня мамин характер — хозяйственная. Буду работать и заочно учиться в институте по своей специальности. Правильно?

— Да, решение у вас, Ирина, совершенно правильное.

Шагают двое юных между приземистыми сосенками, мечтают о будущем. Солнце пригревает все сильнее. Южные склоны песчаных бугров там, где они не затенены деревьями, исходят паром. Пар мягко струится, и кажется, что земля дышит — спокойно и радостно.

Далеко от дома забрели Володя Пахоменко с Иринкой Лыковой. Их совсем уже не видно, а матери все стоят на крылечке и глядят в ту сторону, где они скрылись.

— Вот и выросли наши дети, — вздыхает Ольга Максимовна. — А мы стареем…

Марья Ивановна не в пример соседке настроена более оптимистично.

— Придумаешь ты, лапушка: «Стареем»!.. Да мы с тобой, если хочешь знать, совсем еще молодые! И дети взрослые и сами молодые — вот как! Вот они, наши птенчики, видишь?

— Где? Что-то не вижу…

— Да вон, за кривым стволиком. Видишь, голубенькое с красным?

— Вижу, вижу! Рядышком идут…

Две женщины стоят на крылечке и, щурясь от солнца, из-под ладошек смотрят на песчаные дюны. И рады обе, когда сквозь зелень хвои мелькнет на секунду голубой Иринкин берет или красный Володин погон. Одна и та же невысказанная мысль владеет сердцами матерей: вот расправят дети крылья и улетят в дальние края. И до конца дней будешь, как сейчас, смотреть вдаль и ждать…

Что ж, роптать матери не станут. Они ведь понимают, что такова жизнь.

ЭКСТЕРНОМ

У Тамары праздник: все девять ее учеников сдали экзамен за среднюю школу и получили аттестаты зрелости. «Учебный комбинат» Тамары закончил свою работу досрочно — к началу весеннего сева. Об этом усердно просил Глинский.

— Постарайтесь, благодетельница, — шутя говорил он, скрестив на животе пальцы. — Начнутся полевые работы, будет не до учебы. Каждый человек в колхозе на строгом учете…

— Сделаем все, что в наших силах, — обещала Тамара. — Организуем дополнительные занятия, консультации. Только вот с Глафирой Сергеевной надо поговорить. Трудно ей проводить занятия и в своей школе, и у нас.

Глинский заверил:

— С Глашенькой уже велись дипломатические переговоры. Она целиком и полностью «за».

— Еще бы: ведь наша вечерняя школа — ее затея.

— Не знаю, уважаемая Тамара Павловна, чья затея, но директором «учебного комбината» величают вас. А Глашенька что ж… У нее особый интерес: приворожили вы ее там, в своем военном городке. Ладно, ладно, не разъясняйте, и так все понятно. Значит, первое мая — крайний срок завершения учебы. Договорились?

— Договорились.

Нелегко было выполнить это обещание. Комната, которую Лыков отвел под офицерское общежитие, превратилась в шумный клуб учащейся молодежи. Здесь «грызли» науки, по которым предстояло держать экстерном экзамен за десятилетку, проводились консультации, собеседования по литературе, истории и другим предметам. Тамара Павловна и Глафира Сергеевна старались все время находиться среди своих выпускников. С какими только вопросами не обращались к ним! Молодые учительницы вынуждены были вспоминать реформы Петра Первого и поэзию Маяковского, углубляться в бесконечные дали вселенной и невидимый мир атомов, разъяснять бином Ньютона и правописание наречий, выводить формулы кислот и чертить схемы преломления света.

Нередко случалось и так: только заглянет Тамара в свою квартиру, только возьмет на руки Кузьму — приоткрывается дверь и просовывается лобастая голова Антона Шурая, колхозного зоотехника:

— Простите, Тамара Павловна, что не вовремя. Мне хотелось бы проверить, правильно ли я понимаю образ Печорина…

Тамара читает сочинение своего ученика, а Шурай, как большой притихший ребенок, сидит на краешке стула и хрустит пальцами: вдруг образ Печорина понят им неправильно?

Следом за Шураем является Валя Пономарева. Смущенно прыснув в кулак, она сознается, что все удельные киевские князья перемешались в ее голове и получилась сплошная междоусобица.

— Тамара Павловна, миленькая, — просит она, — уж вы помогите мне просеять этих князей. Каких покрупнее оставлю для экзамена, а остальных выкину к шутам.

Дело с консультацией на дому кончается тем, что Зинаида Карповна отнимает у Тамары ребенка и безапелляционно изрекает:

— Иди уж, ученый академик, занимайся, своим делом. Ишь, дозанималась — одни глазищи остались…

Посильную помощь педагогам оказывали и офицеры. Захарчук продолжал вести английский язык. Гарусов охотно взял на себя обязанности консультанта по физике, чтобы облегчить нагрузку своей Глашеньке. Помогал он и Захарчуку преподавать английский. Алексей «отобрал» у Тамары историю.

Общеобразовательная «эпидемия» проникла и в казарму. Вокруг Калашникова и Клюшкина, завершающих программу десятилетки, собирались группы солдат. Коллективно вспоминали пройденное в средней школе, азартно спорили.

Майор Лыков как-то пригласил к себе Алексея. Взял его за пуговицу кителя и спросил обеспокоенно:

— Тебя, Кузьмич, не смущает вся эта школа-интернат?

— Нет, почему же?

— Как бы она боевой подготовке не пошла в ущерб.

Бугристые брови Алексея чуть-чуть шевельнулись.

— Ну что вы, Яков Миронович!.. Школа-интернат службе не помеха. Клюшкин и Калашников и в ней занимаются и отличниками в роте остаются.

— Что верно, то верно…

Немало огорчений испытали Тамара с Глафирой в районо. Никак не могли добиться, чтобы создали специальную комиссию для приема экзаменов. Все районо во главе с заведующей, неплохой, в общем, женщиной, уперлось лбом в бумажки: «Не предусмотрено!», «Не положено!» Пришлось писать в областной отдел народного образования, обращаться в райком партии. Секретарь райкома Комлев принял Тамару как старую знакомую.

— А, связующее звено прибыло! Ну садитесь, Тамара Павловна, садитесь. Слышал о вашем учебном комбинате. Одобряю и благодарю за живое дело. Что касается экзаменов, не бойтесь: заставим создать комиссию. Лишь бы ваши рабфаковцы не ударили лицом в грязь. Усердно грызут гранит науки?

— Грызут-то усердно, — улыбнулась Тамара, — да вот трудновато им, Иван Александрович: одни в колхозе работают, другие военную службу несут.

— Без труда, говорят, не вытащишь и рыбки из пруда. И вам, знаю, нелегко. Зато люди получат аттестаты зрелости. Пусть не все, а половина из них выдержат экзамены — и то игра стоит свеч.

Из райкома Тамара вышла приободренной. Легко сбежав по ступенькам, увидела группу первоклассников. Одни из них были с ранцами за плечами, другие с портфельчиками в руках, — как видно, возвращались из школы. Неподалеку от здания райкома они прямо на тротуаре нарисовали мелом квадраты и, позабыв обо всем на свете, играли в классы. Тамаре тоже захотелось попрыгать на одной ножке, как в детстве.

— Разрешите, ребята, мне попробовать, — попросила она.

Дети послушно расступились. Белобрысый карапуз недоверчиво посмотрел на нее.

— Вы, тетя, в огонь можете попасть, — сказал он.

— Ну и что же?

— Сгорите…

— Не сгорю!

Она все-таки попрыгала на одной ножке, затем пошла своей дорогой. Ребятишки долго глядели ей вслед: чудная какая-то тетя.

Наконец наступили экзамены, длившиеся более недели. Принимали их в долговской средней школе. Тамара тоже была включена в состав экзаменационной комиссии. Сколько волнений и переживаний за каждого ученика было у нее! Ей казалось, что сама она держит решающие испытания, сама сидит перед строгой комиссией.

В присутствии посторонних ребята держались с Тамарой официально. Зато в коридоре, оставшись с нею наедине, сразу преображались. Вот подходит всегда тихий и сдержанный Антон Шурай. На этот раз на лице у него улыбка чуть ли не до ушей. Он осторожно, прямо-таки благоговейно протягивает большую, загрубевшую ладонь.

— Простите, Тамара Павловна, я не умею благодарить. Но поверьте слову: пока жив, всегда буду вас помнить!..

А вот Володя Клюшкин. На нем парадный мундир, пуговицы надраены до яркости белых звезд, подворотничок такой белый и подшит так ровно, словно Яша Гуревич аккуратно провел кисточкой вокруг шеи сержанта. Слегка прищелкнув каблуком о каблук, Володя рапортует, еле сдерживая ликование:

— Еще одна пятерка, Тамара Павловна, — по геометрии!

Затем откуда-то выпархивает Валя Пономарева, чем-то неуловимо похожая на Нину Захарчук. С разбегу уткнувшись лицом в плечо Тамары, она всхлипывает от радости.

— Четверка по алгебре, честное комсомольское, четверка! Тамара Павловна, миленькая, ведь я даже на тройку не надеялась…

Неужели эти радостно возбужденные юноши и девушки всего-навсего ее ученики? Нет, они для Тамары стали больше и дороже, чем ученики! Они стали ее младшими братишками и сестренками, за которых она теперь в ответе на всю жизнь. И куда бы ни разбросала их судьба по белу свету, она всегда будет помнить о них, первых своих выпускниках, беспокоиться о них, переписываться с ними.

День, когда официально объявили результаты сдачи экзаменов, был для Тамары одним из самых счастливых. Все, все без исключения успешно выдержали! Владимир Клюшкин, Кузьма Калашников и Антон Шурай по всем предметам получили отличные оценки. На торжества прибыл секретарь райкома партии Комлев. Он поздравил ребят с аттестатом зрелости, пожелал им и впредь быть такими же трудолюбивыми, требовательными к себе, настойчивыми.

В этот день выпускники буквально опустошили долговский цветочный магазин. Они принесли цветы прямо в школу и вручили их Тамаре Павловне. Радостно смущенная и немного растерявшаяся, «директриса» в обеих руках держала огромные охапки выращенной в оранжереях белой, как пена, сирени и не знала, как поступить, что сказать.

Матвей Трифонович, старый преподаватель русского языка и литературы, обеими руками потряс руку Тамары.

— Хороший дебют у вас, коллега, очень хороший. От души поздравляю, голубушка.

Так, нагруженная цветами, и прибыла Тамара в военный городок. Ее встретил Алексей.

— Чувствую, что в Долгово у тебя был триумф.

— Да, Алеша, был.

— Иди скорее, мать порадуй.

— Подожди, давай сначала зайдем в штаб-квартиру нашего бывшего учебного комбината.

Комната «комбината», из которой успели вынести классную доску, лишние столы и табуретки, показалась им пустой и неуютной, как сарай. Посреди комнаты как-то сиротливо стояли Федя Гарусов и Глаша. По-детски взявшись за руки, они озабоченно смотрели на потемневший потолок, потрескавшиеся и местами облупившиеся стены.

— Ага, ворона с места, сокол на место! — провозгласил Алексей. — Едва закрылась вечерняя школа, как помещение уже под семейный очаг присматривают!..

Гарусов переглянулся с невестой, виновато поскреб в затылке.

— Такое дело, Алексей Кузьмич… Порешили мы, что на первомайские праздники переберется ко мне Глаша насовсем.

— Да, мы с Федей так договорились, — подтвердила Глаша. — Если, конечно, начальники Феди не будут возражать…

— Какие там возражения! Это же просто замечательно!

Алексей пожал молодой паре руки, а Тамара обняла Глашу и расцеловала ее.

— Вот вам на первый случай, — сказала она, вручая Глаше один из букетов сирени. — Только не считайте это моим подарком. Это от наших учеников — твоя доля, Глаша.

Порог комнаты перешагнул майор Лыков, Как бы не замечая цветов, покрутил туда-сюда носом.

— Вот, оказывается, где цветник-оранжерея! То-то прохожу мимо — сиренью так и шибануло в нос… Ну что ж, где цветы, там и счастье.

Узнав о том, что накануне Первого мая лейтенант Гарусов отправляется с Глашей в загс, раскричался, притворился рассерженным.

— Так чего же вы молчали до сих пор? Вот тоже мне тихони-скромники!.. До Первого мая считанные дни остались, а они ни гугу. Кто же позволит молодоженам жить в ободранной комнате? До свадьбы надо срочно ремонт произвести! Человека три-четыре солдат могу выделить. Хотя и крепко заняты сейчас в роте, но что надо, то надо! И свадьбу справим, как положено. А вы хотели втихаря? Не выйдет!

— Никаких солдат выделять не надо, Яков Миронович, — заявила Тамара.

— Как так не надо?

— Очень просто: мы сами приведем в порядок помещение.

— За всякое дело сами и сами!.. — проворчал майор, явно довольный, что не придется отрывать солдат от учебы. — Посмотрим, как справитесь, техники-строители.

К ремонту комнаты для молодоженов женщины приступили на второй же день.

НОВОСТИ

В Малых Сосенках еще находились под свежим впечатлением первомайских праздников и свадебных торжеств, когда из Солнечного поступило приказание: майору Лыкову и старшему лейтенанту Званцеву срочно прибыть в штаб полка. Яков Миронович, месяц назад подавший рапорт об увольнении в запас и с нетерпением ждавший приказа, сразу как-то осунулся. От Марьи Ивановны, собиравшей его в дорогу, отворачивался виновато и стыдливо.

— Ладно, Маша, не журись, — сказал он, — не пропадем!..

— Сам ты, касатик, зажурился, гляжу я, — отвечала Марья Ивановна. — А чего нам журиться-то, скажи на милость? Э-эх, лапушка ты моя! Пенсией государство нас обеспечит, работать тебя давно приглашали и на вагоностроительный и в другие места… Милые мои, да чего же нам еще надо-то?

— Подсчитала пенсию? Вот тоже мне экономист-плановик!.. Разве в рублях дело? С армией расставаться трудно, голова ты садовая!

— А мне, думаешь, не трудно? — всхлипнула вдруг Марья Ивановна. — Я ведь тоже насквозь стала военной…

На стареньком газике, воспользовавшись случаем, пристроился с офицерами и Володя Пахоменко. Срок отпуска у него заканчивался, и ему пора было возвращаться в свое суворовское училище.

— Садись, кавалер, рядом с шофером, — предложил ему Яков Миронович. — Перед тобой должны все пути-дороги открываться. А мы уж как-нибудь на заднем сиденье.

Мимо, обласканные весенним солнцем, проплывали поля — нежно-изумрудная зелень озимых, матовая чернота яровых, по которым важно расхаживали грачи — тоже черные, но с синеватым отливом, побуревшая прошлогодняя стерня, на которой кое-где темнели приплюснутые к земле стожки соломы. За полями, как бы вращаясь на огромном диске, медленно двигались красные квадратики черепичных крыш, продолговатые строения животноводческих ферм, зубчатые выступы лесов и рощ.

Алексей вспоминал события последнего года своей службы в Малых Сосенках, и ему казалось, что они, эти события, проплывают перед глазами так же, как меняющиеся пейзажи по сторонам дороги. Впрочем, нет, не так! Не катил он в течение года вот так по асфальтированному шоссе. Это был, скорее всего, крутой подъем в гору. Поднималась вся рота, и он, замполит, поднимался вместе с нею. Росли люди, и он рос вместе с ними.

Губы Алексея невольно тронула улыбка: вспомнил, как по прибытии в Малые Сосенки представлял себе политработу в виде сложной машины со множеством кнопок и переключателей. И знал он эту машину только теоретически. Что ж, теперь он и практически маленько овладел ею. Но легче ли стало? Кажется, не легче. Только тропы, ведущие в гору, видны теперь отчетливее, и нога на каменистые уступы становится увереннее.

На собственном опыте Званцев убедился, как трудно порой подбирать ключики к солдатскому сердцу. Взять хотя бы того же Семена Марченко, чей упрямый затылок, высоко подстриженный под «бокс», торчит сейчас перед глазами Алексея. Сколько пришлось помучиться с этим «трудным» солдатом, подбирая злосчастные ключики! Подобрал или не подобрал? Кто ж его знает! Вот за Дзюбу, пожалуй, можно поручиться, а за этого нет. Пока кто-то из старших рядом, все идет честь по чести. Отвернешься на минутку — того и гляди, даст «руля влево».

А среди молодых солдат есть двое-трое похлеще Семена Марченко… Подбирай ключи, замполит!

Может, изменения по службе ждут Алексея Званцева? Но что именно предложат ему в Солнечном? Командование ротой? Нет, не хотел бы он снова на строевую. По душе пришлась должность политработника, не менее трудная и ответственная, чем должность строевого командира…

— Задремал, комиссар? — прервал мысли Алексея майор.

— Нет, просто задумался…

— Я тоже задумался.

— О чем?

— Знаешь, Кузьмич, все-таки решение я принял правильное!

— Ты все о том же?

— Все о том же. Не могу я рассчитывать на военную карьеру. Нет у меня для этого данных, пойми ты это! Военной академии я не кончал, в теории слабоват. Практика, скажешь? На одной практике, други мои, далеко не уедешь. А военное дело, сам видишь, как развивается. Вон какая сложная техника пошла!..

Нахохлившись, Яков Миронович замолчал. Алексей тоже не возобновлял разговора. Так до самого Солнечного и не промолвили больше ни слова.

И вот идут они по гулкому коридору штаба полка. Паркетный пол навощен и натерт до зеркального блеска. Фигуры майора Лыкова и старшего лейтенанта Званцева отражаются в нем. Ступают провинциалы осторожно — не привыкли ходить по паркетам.

У окна, в глубокой нише, стоит полковое Знамя, завернутое в черный чехол. Рядом с ним похожий на изваяние часовой с автоматом на груди. Лицо у часового торжественно-строгое. Майор и старший лейтенант подносят ладони к фуражкам, отдавая честь боевому Знамени.

И невольно представилось Лыкову его прощание — очевидно, скорое — со Знаменем. На широком плацу выстроится весь полк. У приспущенного алого полотнища он, майор запаса, преклонит колено и прильнет губами к шелку, пропахшему пороховым дымом, овеянному ветрами многочисленных сражений, украшенному победными орденами. Он поклянется быть и на поприще мирного труда верным боевым традициям, высоко нести честь офицера-гвардейца. Да есть ли на свете такие трудности, которых испугался бы человек, прошедший суровую закалку войны, много лет прослуживший вот под этим боевым Знаменем? Нет таких трудностей!

— Вот так, товарищ старший лейтенант, — промолвил Яков Миронович.

По тону, каким были произнесены эти слова, по взгляду майора — какому-то одухотворенному, спокойному и в то же время исполненному решимости — Алексей сразу разгадал настроение Лыкова, его мысли. Он и сам при виде Знамени испытывал чувство радостной приподнятости.

— Вот так, товарищ майор, — тихо отозвался Алексей.

Кабинеты командира полка и его заместителя по политической части находились в самом конце коридора, один напротив другого. Когда Лыков и Званцев приблизились к ним, дверь с надписью: «Подполковник Воронин» — распахнулась, и на пороге показался командир полка полковник Рощупкин.

— А-а, вот они, гости из далеких краев! — воскликнул он. И, не закрывая двери, крикнул в глубину комнаты: — Прибыли из Малых Сосенок. Ну, давайте сюда, товарищи, к начальнику политоргана. Аркадий Игнатьевич, я думаю, мы вместе тут и побеседуем, а?

— Конечно! — послышался голос подполковника Воронина. — Проходите, дорогие гости, садитесь. Да не там, давайте сюда поближе, в мягкие кресла.

Сначала речь шла о делах в роте, о том, как праздновали Первое мая, о женитьбе лейтенанта Гарусова. Яков Миронович знал, что это все присказка, а сказка будет впереди. Глубокое кресло казалось ему жестким и неудобным.

Видя его нетерпение, Воронин сказал, обращаясь к командиру полка:

— Не томите вы их, товарищ полковник, выкладывайте главное, зачем вызвали.

— Хорошо, — согласился тот, — давайте о главном. Вашему рапорту, товарищ майор, мы ходу пока не дали. Есть такая пропозиция: предложить вам иную должность в полку.

— Писарчуком? — невесело усмехнулся Лыков.

— Почему же писарчуком. Подберем что-нибудь другое. А в роте вы, действительно, засиделись.

— Я вообще в армии засиделся… Пора к берегу прибиваться.

— К берегу нам не положено, — вставил Воронин, — мы должны всегда оставаться на быстрине.

— Быстрина бывает разная…

Полковник Рощупкин сразу подхватил, будто ожидал эту реплику:

— А вот такая быстрина не подойдет — моим заместителем по хозяйственной части, а? Не торопитесь отвечать, продумайте все «за» и «против». Через недельку скажете. А в запас вы успеете уволиться в любое время. Так, что ли?

— Так… Задали вы мне ребус-задачу…

— Ничего, помозгуете — решите. Теперь о быстрине для Званцева. Тут ваше слово, Аркадий Игнатьевич.

В отличие от Якова Мироновича Алексей сидел в кресле неподвижно, будто влитый в него. Он не пошевелился и при последних словах командира полка. Только брови еле заметно дернулись. «На должность командира роты сватать не станут, — догадался он. — Что-то иное, поскольку беседовать будет Воронин. Но что именно?..»

— С обязанностями пропагандиста полка справитесь? — без всяких предисловий обратился к Алексею подполковник Воронин.

Алексей наконец-то неторопливо сменил позу в кресле, которое жалобно заскрипело под ним. Помолчав, сказал с шутливой обидой:

— Ну вот: майору Лыкову дали возможность подумать недельку, а меня заставляете отвечать сразу. Это несправедливо.

Все засмеялись.

— Я не заставляю вас отвечать сразу, — пояснил Воронин. — Я только поставил вопрос, а ответ на него можете дать тоже через недельку.

— Это другое дело…

— А сейчас…

Подполковник Воронин не успел объяснить, что произойдет сейчас, как в дверь постучали. После разрешения: «Да, войдите» — на пороге показалась жена командира полка Софья Матвеевна — та самая машинистка, которая перепечатывала Алексею формуляр истории части. Под мышкой она держала папку с бумагами.

— Борис Федорович, выписку из приказа… — начала она официально. И тут же радостно, узнав Алексея: — А, здравствуйте!..

Мягко пожимая руку женщине, Алексей признался полковнику Рощупкину:

— Софья Матвеевна меня очень выручила в тот раз. Она была моим добрым гением.

— Ну что ж, — довольно произнес полковник. — Пусть и сегодня она будет вашим добрым гением. Раскрывай-ка свою папку, Софья Матвеевна.

Выписка из приказа гласила о том, что Званцеву Алексею Кузьмичу присваивается воинское звание «капитан». Лейтенанты Гарусов, Захарчук и Фомин становились старшими лейтенантами.

Растроганно отвечая на поздравления, Алексей — вот ведь слабость человеческая! — как бы со стороны смотрел на себя, на свои золотые погоны с четырьмя серебряными звездочками. Видно, детское чувство самолюбования присуще каждому в любом положении, в любом возрасте. Ясно понимал Алексей, что повышение в звании — это признание его зрелости, как офицера-воспитателя, что оно, это признание, накладывает на него новые, более высокие обязательства. Но помимо его воли думалось в эту минуту о другом: о том, как воспримут новости в маленьком гарнизоне, как удивленно и радостно вскинет брови Тамара, как в роте почтительно будут произносить: «Товарищ капитан».

С трудом прогнал Алексей эти мелкие, тщеславные мыслишки и сказал дрогнувшим голосом:

— Оправдаю… Оправдаю доверие!

В папке, что принесла Софья Матвеевна, находилась и выписка из другого приказа: в звании повышались многие из числа рядового и сержантского состава радиотехнической роты, которой командовал майор Лыков.

Сколько радостного оживления будет в Малых Сосенках по этому поводу! Сколько восторженных разговоров и добродушных шуток вызовут новые золотистые нашивки на черных погонах!

Майор Лыков сам ходатайствовал о присвоении своим подчиненным новых званий, но теперь, читая приказ, словно впервые узнавал об этом. С удовлетворением говорил:

— Калашников и Рыжов вполне достойны быть старшими сержантами… Про братьев Ветохиных и разговору не может быть — золотые ребята. Гречухе для начала тоже надо по лычке на плечо. Хотя и молодой солдат, но гвоздь. И Анисимову, нашему аккуратному почтальону, звание младшего сержанта не помешает.

Чудилось Якову Мироновичу, что те, кого он называл, по очереди выходят из строя и громко произносят: «Служу Советскому Союзу!» Честь они отдают четко, по-уставному, но у каждого своя, неповторимая, как походка, манера поднимать руку, сгибать ее в локте, подносить ладонь к шапке или пилотке. У Якова Мироновича защемило вдруг сердце: расстанется он скоро со своими питомцами, навсегда расстанется! Кому прикажут передать их? Кто вместо него будет стоять перед строем на плацу, вымощенном кирпичами?

Помявшись, спросил:

— На мое место кого пошлете, товарищ полковник? Если, конечно, не секрет. Я полагал, что вот его, молодого капитана…

— Недурно бы, — с сожалением качнул головой полковник, — да не получается. За политработников подполковник Воронин зубами держится. Будем своими ресурсами обходиться. Старший лейтенант Захарчук не подойдет?

Задумался на минуту Яков Миронович, представляя Захарчука в роли командира радиотехнической роты. А почему бы нет? Знания и опыт есть, организаторские способности тоже. Чувство ответственности? Да он, если хотите знать, еще более почернеет, высохнет былинкой, ас новыми обязанностями справится!

— Подойдет! — без колебаний сказал Яков Миронович.

Упершись руками в колени, Алексей подался в кресле вперед, в сторону подполковника Воронина.

— Мне преемник тоже имеется, очевидно, на примете?

— А вот попробуем и вам подыскать преемника в роте, — рассмеялся Воронин. — Что, если попросим начальство перекантовать на политработу старшего лейтенанта Гарусова, а?

При этих словах майор Лыков поднялся, нервно повел плечами, кашлянул.

— Конечно, назначать на должности и делать перестановку по службе — дело начальников. Но я решительно возражаю против кандидатуры Гарусова. Да, возражаю!

— Не справится с обязанностями замполита роты? — живо спросил Рощупкин.

— Справится, товарищ полковник, но не в этом причина.

— В чем же?

— Гарусов хороший строевой командир, замечательный специалист — вот в чем причина! Он боевую технику знает как свои пять пальцев.

— А разве политработник должен быть профаном в боевой технике? — хитровато прищурился Воронин. — Насколько мне известно, вы не возражали, что Званцев силен в технике.

— Я с вами согласен, но… Это же, други мои, чистое разорение! За боеготовность вы с нас спросите? Спросите! А как ее обеспечить, если нет командно-технических кадров?

Так возмущен был майор Лыков явной несправедливостью, что даже залысинки у него вдруг вспотели. Предполагаемые изменения он принимал близко к сердцу, будто и не собирался уходить из роты, будто и впредь за успехи ее будет головой отвечать он, а не кто-то другой.

Полковник Рощупкин предупреждающе поднял руку.

— Не волнуйтесь, майор, роту мы не оголим. Через пару деньков еще один офицер к вам прибудет. Правда, молодой, только военное училище закончил, но… Все мы были молодыми. Что касается боеготовности, то она и от хорошего состояния политико-воспитательной работы зависит. Вот спросите у них, политработников.

— Это понятно… — смущенно пробормотал Яков Миронович.

— А пока вы будете обдумывать наше предложение, ответственность за боеготовность роты с вас не снимается. И со Званцева тоже. Головой отвечаете!

Алексей хотя и обещал подумать, но ответ на предложение Воронина у него созрел сразу: нет оснований отказываться от должности пропагандиста полка, хотя и жаль оставлять Малые Сосенки. На быстрину так на быстрину!

Зато Яков Миронович стоял на распутье: увольнение в запас или продолжение службы на новой должности? «Подумаем», — решает он, имея в виду семейный совет с Марьей Ивановной и старшей дочерью.

ПРИРОСЛИ

Предстоящий переезд из Малых Сосенок в Солнечное вызвал в душе Тамары сложные, противоречивые чувства. Она обрадовалась тому, что Алексею предлагают новую должность — с повышением, что жить будут в городе, где есть все удобства, где можно поступить на работу. Звездочки на погонах Алексея — новенькие, блестящие — казались путеводными звездами в новую жизнь.

Зинаида Карповна тоже была довольна повышением зятя по службе, хотя чувства свои держала при себе. По-прежнему оставалась суровой на вид, немногословной. Лишь наедине с дочерью обронила как бы невзначай:

— Видать, Алексей-то на примете у начальства, в гору идет… А сама-то как — довольна?

— Что ты спрашиваешь, мамочка? Конечно, довольна.

Ответила так Тамара и вдруг ужаснулась: довольна, что уезжает из Малых Сосенок? А как же все, с чем она тут сроднилась, к чему приросла душой? Как можно бросить людей, которые стали близкими, бросить вот эти уютные домики с приветливыми крылечками, эти кривые приземистые сосенки, призадумавшиеся на песчаных взгорьях?

Вдруг представились Тамаре проводы из Малых Сосенок. Ольга Максимовна протягивает вслед уезжающим руки, словно стараясь задержать дорогих соседей. Бледные тонкие губы ее подергиваются. Грустно машут вслед Дуняша с Глашей; поливает слезами вон ту березку Маргарита Ефимовна, упершись лбом в белый ствол и колыхаясь всем телом. Нины нет, а то устроила бы трагедию. Подбежала б к машине, вскочила б на подножку и просунула б в кабину маленькие, цепкие руки. Еще раз обхватила б шею Тамары: «Меня приучила тут жить, комиссарша, а сама удираешь? Умереть можно!..»

Немного в стороне, подняв над головою выцветшие пилотки, стоят Толя-Коля Ветохины. Толя напоследок пытается что-то «представить», но у него ничего не получается. Рядом с близнецами Володя Клюшкин, Кузьма Калашников, Степан Анисимов, Тихон Дорожкин — вся рота. И никак не поймет Тамара Званцева, кем они ей доводятся, эти воины-локаторщики, — сыновьями или братьями…

А с бугра неторопливо машет крыльями антенны радиолокатор — тоже прощается…

Одно лишь отрадно Тамаре: кажется, и Лыковы собираются жить в Солнечном. Может, снова будут соседями? Это было бы замечательно — и там поселиться рядом с «лапушкой-касаточкой»! Каждый день встречаться, вместе вспоминать милые сердцу Малые Сосенки!

Хорошо бы!.. Но вдруг Яков Миронович откажется от новой должности и настоит, чтобы уволили его в запас? Тогда Лыковы уедут, конечно, в свой Брянск. Какое же все-таки окончательное решение приняли они на семейном совете?

— Мамочка, я на минутку к Марье Ивановне! — на ходу бросает Тамара и выбегает из комнаты.

А Марья Ивановна, взволнованная и растерянная, жаждущая доброго совета, спешит к Званцевым. Женщины сталкиваются в коридоре. Некоторое время они молча смотрят одна на другую и вдруг, обнявшись, заливаются смехом.

— И-их, Томочка, лапушка ты моя!.. Вот ведь кутерьма-то! — сквозь смех произносит Марья Ивановна и уголком фартука вытирает выступившие слезы. — Прямо голова кругом идет…

Тамара заправляет в прическу соседки золотистый локон, свесившийся на лоб.

— Говори, Марья Ивановна, что надумали?

— Ничегошеньки, милые мои, как есть ничегошеньки! И так повернем — хорошо, и этак — тоже вроде неплохо. Все равно перелом в жизни. Ох, какой перелом!.. Я-то больше за то, чтобы не до конца жизнь ломать, если есть такая возможность. Милые мои, ведь столько лет мы с Яшенькой в армии прослужили! И вдруг снимай военную форму, надевай гражданскую… Странно, ой как странно, Томочка, и непривычно!..

— А как Яков Миронович? За то, чтобы до конца ломать жизнь или не до конца?

— Думает. Так думает, касатик, что до еды почти не прикасается. И мундир ему снимать жалко, и повернуть хочется покруче. Утром говорит мне: «Хотя и сватают на хорошую должность, однако надо отказаться. Давай, — говорит, — Маша, выходить на прямую». Вот куда его, упрямого, клонит. А тут еще Иринка подстрекает: «Я советую папе увольняться из армии, поскольку он отстает от современных требований военной науки. Надо уступать молодой смене». Вот ведь какие словеса, скажи на милость! Отец аж побледнел: «Кто тебе сказал такую ересь, будто я отстаю?» Пугнул ее, а потом, касатик, головой поник: «Правильно, доченька, все правильно!..» Милые мои, да где же тут правильно? Всю войну насквозь прошел, можно сказать, героем, после войны честь по чести служит. Вот и Красное знамя в клубе за первое место стоит… И вдруг «отстает»! Ой, не пойму я что-то ничего!..

— Успокойся, Марья Ивановна.

— Тома, лапушка ты моя!..

— Что же мы стоим в коридоре? Пойдем на воздух прогуляемся, что ли.

— И то правда, пойдем! А то от разных мыслей в голове затмение может получиться.

Две женщины — высокая, стройная и низенькая, толстенькая — идут рядышком по направлению к солдатской казарме. Вечереет. Над военным городком бегут низкие тучи, угрожая ненастьем и радуя обещанием дождя. Листочки на молодых, недавно посаженных березках трепещут. Они будто и ждут благодатной грозы и побаиваются ее.

Со спортивной площадки доносятся звучные удары: там, на бетонированных квадратах, идет сражение в городки. После одного из ударов, особенно громкого и какого-то сочного, послышались нестройные голоса одобрения. Выделяется бас Тихона Дорожкина: «Вот как научился, однако, бить товарищ капитан — всю фигуру как метлой!»

— Откуда там капитан появился? — недоумевает Тамара. — У нас же нет капитанов!..

— Ой, милые мои, от мужа отказывается!.. Да твой же Алексей там лупит по бабкам! Эх ты, капитанша!..

Марья Ивановна хохочет, запрокинув голову. Тамара тоже смеется, но сдержанно и смущенно.

— Совсем позабыла, что Алеша теперь капитан. Непривычно как-то…

— Привыкнешь!

Они идут по кирпичным тротуарчикам, выложенным в прошлом году, а по обе стороны зеленеют газоны. Швы между пластами дерна срослись и стали почти незаметны. Жесткая травка ровной густой щетиной тянется вверх. Листочки ее кажутся особенно узкими, потому что, оберегая скудную влагу, свернулись в трубочки. Каждый листочек, устремленный к небу, просит: «Ну, брызни, дождик, что тебе стоит!»

Не станет дело за дождиком!..

Наклонившись, Тамара пробует осторожно приподнять край дернины. Ей интересно посмотреть: как трава вросла в землю своими корешками? Но дернина не поддается: так крепко уцепились за землю маленькие живые корешки. Еще одно усилие — и вот они, молодые, прочные, как беленькие электропровода, корни показались из-под дернового пласта. Было похоже, что пласт крепко-накрепко пришит ими к песчаной почве военного городка.

— Вот они какие! — торжествуя, восклицает Тамара. — Приросли все-таки!

Марья Ивановна приседает на корточки, ласково прикасается к корешкам, таким нежным и таким сильным. Она словно хочет убедиться: настоящие они или не настоящие?

— Лапушки мои хорошие, — с умилением произносит она, — живут… Скажите пожалуйста, приросли!..

Женщинам кажется, что и сами они, офицерские жены, корешочками приросли к неудобной почве Малых Сосенок. Даже не представлялось, как можно уехать отсюда, жить где-то в другом месте.

— Ой, нелегка будет пересадка! — вздыхает Марья Ивановна, уверенная, что соседка понимает ее.

У Тамары тоже щекочет в горле и сердце начинает щемить.

Прощайте, Малые Сосенки, милые Сосенки!

«БУРАН»

Прощание с Малыми Сосенками пришлось, однако, на некоторое время отложить и Лыковым и Званцевым.

Прозрачным утром, когда травы сереют от росы, а край неба чуть правее того места, где только что дотлела вечерняя заря, начинает все сильнее накаляться зарей утренней, когда солдатам спится особенно сладко, — в этот неповторимый час прозвучало короткое, как выстрел, слово:

— «Буран»!

Это слово, брошенное по телефонным проводам с командного пункта полка, в считанные секунды подняло на ноги все «хозяйство» майора Лыкова. Вспыхнул свет в офицерских домиках, засветились окна солдатской казармы. Там и сям по военному городку замелькали серые фигурки людей.

Не впервые радиолокаторщикам подниматься по тревоге. Голова еще слегка затуманена после прерванного крепкого сна, а руки привычными движениями уже натягивают на ноги сапоги, надевают гимнастерку, которая застегивается потом, на ходу.

И вот уже каждый на своем боевом посту. Расторопный Дзюба сегодня «сам» дежурит у дизеля. Он уже запустил его и по сигналу подает на локатор напряжение. Голубоватым светом озаряются изнутри экраны, и первые импульсы вспыхивают на них. Старший сержант Николай Ветохин и вся его смена не обращают внимания на эти давно знакомые импульсы: местные предметы. Квадрат за квадратом прощупывают операторы небо невидимым лучом, внимательно и терпеливо ищут воздушные цели — врага, который вторгнется в просторы нашего неба.

А сержант Рыжов в ожидании данных о целях сидит у своей радиостанции. На голове у него прижатые металлической дужкой наушники, рука — на головке ключа. Младший сержант Анисимов сосредоточенно застыл у планшетов.

Все наготове, все начеку.

Командир роты вскочил с постели с первой трелью телефонного звонка. Григорий Захарчук, дежуривший в эту мочь на командном пункте роты, сказал спокойно, даже слишком спокойно:

— Товарищ майор, «буран».

«Буран»!.. Это означало, что в полную боевую готовность приводились все Вооруженные Силы страны. Выруливали на старт боевые самолеты, выходили на исходные рубежи автомашины и бронетранспортеры с пехотой, тяжелые танки, занимали огневые позиции артиллерийские батареи, нацеливались в небо грозные ракеты.

«Буран»!.. Это был один из тех тревожных дней, когда враги мира вынудили нас принять меры предосторожности. Они пытались нарушить границы социалистической, дружественной нам страны. Они будоражили провокационными маневрами «объединенного» флота мирные воды Балтийского моря. Они еще истошнее кричали о реванше, о походе на восток. Наше радио передавало ноты Советского правительства руководителям западных стран. Это был мудрый призыв к благоразумию, мужественный голос, требующий не допустить катастрофы.

«Буран»!.. Это означало, что в любую минуту надо быть в полной боевой готовности.

Торопливо одевшись, Лыков протягивает руку к вешалке — за фуражкой. В этот миг на плечи ему ложатся мягкие руки. Марья Ивановна стоит рядом, халат на ней накинут кое-как. Она вопрошающе заглядывает в глаза.

— Ну скажи, Яшенька!..

— Что тебе сказать?

— Учебная тревога-то?

На одну лишь секунду задумывается Яков Миронович.

— Нет, Маша, не учебная. Боевая тревога.

— Ой, миленькие мои!..

— Т-сс! Светланку разбудишь.

Майор бежит в роту, в свое родное боевое подразделение. Все светлее небо над Малыми Сосенками, и звезд на нем все меньше — остались самые крупные и яркие. Вот так и в мыслях Якова Мироновича: все второстепенное, будничное отступает куда-то на задний план, стирается; остается самое большое и важное, во имя чего и носит он, майор Лыков, двадцать пять лет военную форму. Увольнение в запас или переход на другую должность? Ни то, ни другое. Он должен сейчас находиться только здесь, на своем ответственном боевом посту.

«Буран»!.. Невольно вспоминается Якову Мироновичу страшное июньское утро 1941 года. Тогда он, курсант военного училища, проходил стажировку в пограничном гарнизоне. В то раннее утро стояла вот такая же тишина. Кто знал, что минуту спустя она взорвется войной?

«Буран»!.. Толя и Коля Ветохины очень смутно помнят, как полевод колхоза Иван Степанович Ветохин, их отец, уходил на фронт, как мать вместе со всеми односельчанами рыла противотанковые рвы. Совсем еще несмышленышами были тогда двойняшки. Потом уже, попозже, стало кое-что проясняться.

В сознании Коли рельефно и ярко запечатлелась такая картина. Мать стоит посреди улицы. Запрокинув голову и подняв руки, она глядит в небо, где воют немецкие самолеты, и дико, исступленно кричит: «Окаянные! Вы ответите за моего Ваню, ответите!» Маленькая бумажка, которую только что принесла колхозная почтальонша тетя Поля, трепещет в руке матери, как живая. И, как живые, шевелятся посеревшие почему-то волосы на непокрытой голове матери.

А Толя этого не помнит. Зато, как давнишний, но отчетливый сон, запомнилась ему эвакуация из родного села, телега, на которой везли его куда-то в осеннее ненастье. Мать шагает рядом, держась за край телеги; руки ее коричневые, в бугристых жилках. По грязной дороге бредут люди, коровы, овцы. А в стороне горят не то избы, не то скирды, и едкий дым, расстилаясь над дорогой, ест глаза…

Толя не прочь бы сейчас напомнить брату о том, что сохранилось в памяти о минувшей войне. Но он, Толя Ветохин, вместе с братом, вместе со своими боевыми товарищами оберегает мир от новой войны. Ему нельзя отвлекаться. Он позволяет себе лишь на один миг скосить глаза на Колю, который сидит у индикатора кругового обзора. Напряженно следя за светлыми точками импульсов, которые появляются на круглом экране, Коля докладывает данные о них на командный пункт.

Что это за самолеты? Нарушители границы? Нет, наши реактивные истребители, патрулирующие над побережьем Балтики.

«Буран» — это еще не война. Незваный гость может и не появиться в нашем небе во время дежурства братьев Ветохиных. А может, появится? Смотрите в оба, Коля-Толя!

Что это за точка у самого края экрана? Очень подозрительная точка. Условным шифром Коля сообщает ее координаты, высоту, направление и скорость движения. Без шифра это звучало бы так: к границам Советского Союза с северо-запада приближается неизвестный самолет. Летит он со сверхзвуковой скоростью на высоте двадцать тысяч метров.

Проходит всего несколько секунд, но они кажутся Коле часами. Наконец в наушниках слышится ровный, чуть с хрипотцой голос старшего лейтенанта Захарчука:

— Цель номер один… Вести.

И в нарушение правил служебных переговоров Захарчук добавляет шутливо:

— Ну, Николай, держитесь — будем сдавать экзамен на боевую зрелость.

— Есть! — односложно отвечает Коля.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Вечером того же дня по радио было передано сообщение ТАСС. В нем коротко говорилось о том, что разведывательный самолет одной западной державы пытался на большой высоте проникнуть в глубь Советского Союза. Встреченный метким огнем наших зенитных установок, он повернул назад, но загорелся и упал в Балтийское море.

В «хозяйстве» майора Лыкова сообщение ТАСС комментировали с особым оживлением. Ведь это же они, боевые радиолокаторщики, помогли «снять» хищную птицу с заоблачных высот!

Братьев Ветохиных и рядового Гречуху, который работал с ними в одной смене, поздравляли, просили рассказать подробнее, как они «вели» вражеский самолет.

— Обычное дело, — пожимал плечами Коля, — «вели», как положено, без провалов…

Подробные «интервью» давал более разговорчивый Толя. Он даже намекнул, что знает, с какого аэродрома вражеский разведчик поднялся. Коля осадил его:

— Брось трепаться, Толька! Нехорошо…

Алексей тоже пожал руки героям дня. Немного охладив общий восторг, сказал:

— Рано, товарищи, радоваться. Мы продолжаем оставаться в готовности номер один. На грани войны, понимаете? От агрессоров всего можно ожидать.

— Ничего, товарищ капитан, бдительность не ослабим, — за всех отозвался Виктор Дзюба.

Да, «буран» продолжался. Стало известно, что в наши территориальные воды пробовали проникнуть чужие подводные лодки. Не вышло. Самолеты без опознавательных знаков на крыльях, изменив тактику, подкрадывались к нашим границам на бреющем полете. Тоже не вышло. Советские радиолокаторщики научились своевременно обнаруживать и низко летящие цели.

— Смотреть в оба! — еще раз предупредил Лыков. — На нашем участке таких ползучих гадов пока не было, но могут появиться.

От полковника Рощупкина поступило приказание: «хозяйству» майора Лыкова рассредоточиться. Экипаж радиолокационной станции старшего лейтенанта Захарчука со всей боевой техникой должен немедленно в кратчайший срок передислоцироваться в район пункта Н, развернуться там и приступить к боевым действиям. Экипаж второго локатора во главе со старшим сержантом Калашниковым остается на месте, чтобы в своем районе действия обнаруживать и проводить воздушные цели.

Вот уже сняты маскировочные сетки, покорно сложила крылья антенна локатора, чтобы снова раскрыть их на новом месте. Вот уже первая машина, надрывно урча, выползает из окопа. Приоткрыв дверцу и высунувшись из кабины, Виктор Дзюба настороженно следит, чтобы колеса не сошли с настила, а сам насвистывает что-то бравурное. Пилотка у Дзюбы сдвинута на затылок, буйный чуб волной спадает на лоб.

Бесшабашный Дзюба в самый жаркий бой пойдет с песенкой.

За первой машиной вылезает на бревенчатую дорогу вторая, третья. Приподняв согнутую левую руку, Лыков смотрит на часы. К нему подходит Алексей. В походном обмундировании и боевом снаряжении, спокойный и сосредоточенный, он похож на космонавта перед полетом на Луну.

— Уложились в норму, товарищ майор?

— С запасцем…

Яков Миронович задерживает взгляд на своем заместителе. Не принимая официального тона, но без обычной своей шутливой иронии, говорит:

— Начинается, Кузьмич, страда боевая. Может, и не осмелятся они по-настоящему-то? Ведь теперь не сорок первый.

— Не довелось мне тогда, Яков Миронович…

— А мне довелось. Ничего, если потребуется, мы еще повоюем. Старый конь, говорят, борозды не портит. Вот так… Задача тебе ясна, капитан?

— Ясна.

— Значит, ты за старшего. Под твоим началом Захарчук и весь экипаж. Докажите там, почем сотня гребешков. А мы, оставшиеся, будем тут стараться. Ну, держи лапу!

Рука у Лыкова узкая, сухая, но очень сильная. Задержав ладонь Алексея в своей, Яков Миронович сердито сопит, оглядывается по сторонам. Поблизости никого нет, машины вытянулись по дороге в колонну — водители ждут последнего приказания.

— Давай-ка поцелуемся на всякий случай… — И, толкнув Алексея в бок: — Ладно, иди попрощайся со своей-то. Неизвестно, как дело обернется. Две минуты тебе, капитан, на все церемонии. И подавай команду в путь. А я к Калашникову, проверю, как там у него.

Званцевы стоят, взявшись за руки. Обняться бы, да неудобно — ведь как ни тревожно, а войны-то все-таки нет. Зачем психоз создавать? Тамара тихонько отстраняет от себя Алексея.

— Тебя ждут, Алеша.

— До свидания, Тома.

— Ни пуха ни пера! — напутствует она, стараясь казаться беспечной.

Он машет ей рукой, смеется.

— Иди к черту! — И громко подает команду: — По машинам!

И вот колонна трогается, выбираясь на проселочную дорогу. Крытые боевые машины урчат и тяжело переваливаются с боку на бок. Они, трудяги, готовы пройти столько, сколько потребуется, — хоть вокруг земли. Позади них медленно тают клочья голубоватого дыма, оставленного на бревенчатом настиле.

Три женщины стоят на опустевшем песчаном холме, у развороченных, похожих на развалины окопов. Обнявшись, они смотрят вслед удаляющейся колонне, которая движется куда-то на запад, навстречу темным тучам, что громоздятся на горизонте. В ту же сторону, оставляя далеко позади тревожный свистящий гул, проносятся несколько истребителей.

Женщинам кажется: и окрашенные в защитный цвет машины воинов-локаторщиков, и эти серебристо-белые стремительные истребители, и даже свежий ветерок — все направлено против мрачных туч, которые, угрожающе клубясь, надвигаются откуда-то из-за Балтийского моря.

— Как ни крепись, а сердце-то ноет… — нарушает молчание Марья Ивановна. — И-их, лапушки мои, до чего же мне знакома эта картина!… Так же вот уходили мужья… А сколько их не вернулось! Тома, скажи: неужто снова война начинается?

— Не знаю…

— А все-таки, как ты думаешь?

— Что ж тут думать-то? Давно бы она началась, если б наша армия послабее была. И мы не напрасно тут стоим, на самом западном краю земли.

— На самом краю… — задумчиво повторяет Глаша и плотнее прижимается плечом к Тамаре. — Мне представляется, что мы высоко-высоко, и нам сверху видна вся страна, как на большой карте. Одним краем в Тихий океан упирается, другим — в Балтийское море. А на самом краю нашей земли мы стоим, обнявшись. Себя мы тоже видим сверху…

Тамара вздыхает:

— Фантазерка ты, Глаша. Если такое дело, надо и дальше посмотреть — на весь мир. Пойдемте радио послушаем, какие там известия.

…Несколько дней люди всей земли жили в тягостном ожидании, чем закончится невиданно напряженная международная обстановка. Разразится или не разразится война?

Победил Разум, Воля людей к Миру. Без войны победили наши Вооруженные Силы, в боевой готовности и мощи которых враг убедился. Агрессоры отступили. Мир вздохнул с облегчением.

«Буран» кончился. Радиотехническая станция Захарчука возвратилась в Малые Сосенки. В военном городке царило радостное оживление — праздновали День Победы.

После того как боевая техника была приведена в полный порядок, локаторщики могли отдохнуть. Отдохнуть после нескольких суток бессонной работы, требующей напряжения всех сил.

Коля Ветохин, уединившись в солдатском «парке», сидел на скамейке. На коленях у него лежал раскрытый блокнот. Боевой, прославленный оператор сочинял новые стихи. На листок в клеточку легли пока две строчки:

Как флаг, подниму я над миром

Солдатскую гордость свою…

Вечером в маленьком военном городке — не в клубе, а на открытом воздухе, там, где Коля писал стихи, состоялся короткий митинг.

— Слово имеет капитан Званцев, — объявил командир роты.

Алексей, еще не успевший снять походного обмундирования, стоял перед уставшими, но довольными людьми. Ему почему-то казалось, что это не солдаты, а рабочие, только что окончившие трудную смену.

— Мы с вами выдержали серьезное испытание, товарищи, — сказал Алексей. — Но благодушествовать нам нельзя. Враги не спускают с нас злобного взгляда. И мы не имеем права поворачиваться к ним спиной. Стране очень важно, чтобы мы с вами находились именно здесь, в Малых Сосенках, чтобы наша бдительность и боеготовность удвоилась и утроилась. Нам, товарищи, можно гордиться и доверием народа и своими делами. Разве это не так?

Потом говорили Захарчук, Толя Ветохин, Гарусов, Володя Клюшкин. Всего по нескольку слов, подсказанных сердцем.

И одно большое, волнующее чувство все более овладевало всеми. Это была высокая солдатская гордость, счастье быть нужным и полезным своей стране, своему народу.

СЕРДЦЕ ПРИКАЗЫВАЕТ

Повесть

I

Вечер. Я сижу в ленинской комнате, неторопливо перелистываю журнал «Советский воин». За соседним столом над шахматной доской склонились младший сержант Лапиньш и ефрейтор Беридзе. И они не пошли в клуб смотреть старый кинофильм. Янис Лапиньш, длиннолицый и белокурый, сидит тихо, спокойно обдумывает каждый ход. В противоположность ему Костя Беридзе шумит, горячится, хватается то за одну фигуру, то за другую. Заранее можно сказать, что он проиграет. А может, на этот раз выиграет?

Поднимаюсь, чтобы поболеть за Костю. Но в этот момент он, мотнув черной, кудрявой, как у барашка, головой, смешивает фигуры и порывисто вскакивает. Костя сердится:

— Так нельзя, понимаешь!.. Человек «зевнул», а он воспользовался…

— Не кричи, Костя, — вмешиваюсь я. — Товарища надо учить, а не прощать ему ошибок. Ты почему в клуб не пошел?

— Га, в клуб! Там опять «Осторожно, бабушка». Что мне бабушка, скажи пожалуйста? Пойдем покурим.

— Ты же знаешь, что я бросил курить.

— Бросил, бросил!.. Хочешь стать положительным героем, да? Пошли, Янис.

Товарищи выходят покурить, а я остаюсь. В окна, вызывая сонливость, монотонно барабанит дождь. Это в декабре-то! Прибалтика… А у нас, в Воронежской области, пишут мне, стоят довольно крепкие морозцы…

Что делает вот в эту минуту мама? Должно быть, только что возвратилась с молочной фермы и разогревает ужин на плите. Весело потрескивают дрова, уютно светятся круглые отверстия в дверке плиты, а на дощатом полу, вымытом и выскобленном до желтизны, играют светлячки. С полотенцем на плече мама заглядывает в тетрадки Маруси и Ксаны. Девочки старательно готовят уроки. Первоклассница Ксана от усердия даже язык высунула.

Маруся и Ксана — мои сестренки. Правда, они не родные, но это не имеет значения. Отец их, угрюмый дядя Гаврюха, утонул в половодье, спасая семилетнего Васятку Воронихина. Мальчишку-то он вытолкал на берег, а сам из водоворота не выбрался. Говорили, что льдиной его по голове ударило. Вскоре умерла и тетя Варя, ласковая и добрая.

Но девочки не остались сиротами. Мама, которой тетя Варя доводилась двоюродной сестрой, привела их и сказала мне: «Вот, Феденька, тебе сестрички. Люби их и береги». Они были совсем крошечные: Ксане шел третий год, Марусе — четвертый…

А что делает сейчас Наташа? Может, пишет мне письмо? Той самой авторучкой, что я подарил ей на память? Нет, письмо она, пожалуй, уже написала и теперь несет его на почту. Представляю, как идет она по улице села в своем черном овчинном кожушке, в подшитых валенках. Правой рукой придерживает концы накинутой на плечи шали, в левой — книги, которые заодно надо обменять в библиотеке. Под ногами у Наташи поскрипывает сухой снег.

— О чем задумался, товарищ Данилов?

Милые моему сердцу картины, созданные воображением, разом рушатся и исчезают. Недовольно убираю со стола руки, поднимаюсь.

— Так… — односложно отвечаю я сержанту Бондаренко. Когда он успел войти в ленинскую комнату?

— Да вы сидите, сидите!..

Сержант нетерпеливо барабанит пальцами по столу, и я догадываюсь, что заговорил он со мной не случайно. Неужели напомнит о том, как утром на занятиях я не удержал в руках снаряд и уронил его прямо в грязь? Или пригласит в спортивный зал потренироваться на брусьях и перекладине?

— Скажите, Данилов, где воевал ваш отец?

— Здесь, в Прибалтике, — встрепенувшись, отвечаю я. — Здесь и погиб.

— Где именно погиб?

— Точно не знаю…

— А помните отца?

— Чуть-чуть…

— По фотографии узнаете?

— Еще бы! У нас дома висит фронтовая карточка.

Теперь уже не пальцами, а всей ладонью сержант ударяет по столу:

— Пошли в клуб!

Внутри у меня захолонуло от предчувствия чего-то очень большого и важного в моей жизни. Я даже не осмеливаюсь спросить у сержанта, зачем он ведет меня в клуб. Фотокарточка? Откуда она взялась?

Бешеный ветер носится по военному городку, порывами налетает на нас. Дождь, холодный и не по-зимнему крупный, хлещет в лицо. Слова сержанта Бондаренко, шагающего по лужам рядом со мной, доносятся откуда-то издалека, словно из приглушенного динамика.

— …Перелистываю, знаете ли, фронтовую подшивку, и вдруг на первой странице заметка: «Подвиг артиллериста Данилова». И тут же портрет — такой мужественный человек и на тебя сильно смахивает. Подумалось: «А не родственник ли нашему новичку?» Каких случаев не бывает в жизни…

В комнате боевой славы ни души — все солдаты в зрительном зале. Бондаренко разворачивает пожелтевшую подшивку газеты на том номере, который предусмотрительно заложен листочком, вырванным из блокнота.

— Ну-ка, глянь, может, просто однофамилец.

— Отец!!

Да, с газетной страницы на меня смотрели строгие и в то же время добрые отцовские глаза. И фотокарточка была та же самая, что висела в рамке у нас дома. Только очень неясная, серая, выцветшая от времени.

— Отец!.. — повторяю я. Губы у меня вдруг становятся сухими-пресухими.

Рука сержанта, рука друга и старшего брата, ложится мне на плечо.

— Вот уж верно, каких только случаев не бывает… — Он произносит это тихо, словно боится нарушить торжественность минуты. — Ну раз такое дело, порядок. Ты пока почитай тут, что написано, а я пойду…

Заметка об отце и его боевых товарищах совсем маленькая. Вот она:

«В бою за мызу Яунауце героический подвиг совершил расчет противотанкового орудия во главе со старшим сержантом Степаном Даниловым. Наступая в боевых порядках пехоты, он метко поражал огневые точки противника.

Неожиданно с правого фланга ударили замаскировавшиеся вражеские танки. Весь расчет выбыл из строя. Старший сержант Данилов тоже получил несколько ранений. Однако он не покинул поля боя, продолжал один вести огонь по вражеским танкам. Подносить снаряды ему помогали оказавшиеся поблизости автоматчики Пестов и Сизоненко. Меткими выстрелами прямой наводкой мужественный и умелый артиллерист поджег две вражеские бронированные машины.

Воины-прибалтийцы, берите пример с героев! Вперед, на запад!

На снимке: командир орудийного расчета С. Данилов».

Немного повыше портрета — дата выпуска газеты: 27 июля 1944 года. Мне в то время было всего пять лет…

Смотрю на снимок и зримо представляю артиллериста-фронтовика, моего отца, приникшего к прицелу пушки. Из-под пилотки, выгоревшей, с темными от пота краями, сочится кровь. Она стекает по лицу, заливает глаза. Воин торопливо смахивает ее рукавом и берет в перекрестие прицела вторую вражескую машину, тревожно зашевелившуюся под ветвями маскировки. А рядом с нею пылает уже подбитый танк, и дым закрывает белые кресты на его броне.

— Получайте, гады, получайте!

Раздается еще один выстрел — и еще одна вражеская машина задымилась, завертелась волчком на одной гусенице. Гитлеровцы выскакивают из люков, пригнувшись, бегут от танков.

— Ага-а!

Несколько минут я неподвижно сижу перед раскрытой старой подшивкой, чего-то жду. Чего же? Наверное, жду, когда закончится бой за мызу Яунауце, неведомую мызу, ставшую для меня такой значимой. Жду, когда закончится бой, когда отец успокоится, обмоет у колодца разгоряченное лицо.

Ну вот и все. Теперь я, словно к живому, обращаюсь к нему мысленно:

— Что же дальше, отец? Что было дальше? Ведь ты не погиб в том сражении у мызы Яунауце — писал нам и в августе. Где же ты сложил свою голову? У какого латышского хутора, у какого прибалтийского городка? Мы с мамой так и не узнали об этом… А вот я, смотри, пришел тебе на смену. Тоже стал артиллеристом и служу в Прибалтике, где-то неподалеку от твоей могилы.

И чудится мне, что портрет оживает, и отец, лаская меня глазами, говорит: «Это хорошо, что ты стал солдатом… А меня, Федор, помнишь?»

Что сохранила память о живом отце? Расстегнутый ворот темной рубашки, жилистая шея, большие, пахнущие керосином ладони — вот все, что запечатлелось в детском мозгу. И еще на всю жизнь сохранилось от отца ощущение чего-то громоздкого, веселого и праздничного. После, по рассказам мамы и односельчан, близко знавших отца, в моем воображении штрих за штрихом, черточка за черточкой восстановился его цельный и чистый облик. Кто бы о нем ни вспоминал, все говорили только хорошее.

Как-то летним вечером — тогда я, двенадцатилетний парнишка, уже прицепщиком работал — сидели мы на полевом стане у костра. Дядя Макей, наш бригадир, приглаживая усы, задумчиво говорил:

— Есть, Федор, просто человеки. Они, может, и хорошие, но ничего особенного про них не скажешь. Обыкновенные. А есть такие, про которых песню сложить хочется. Вот таким, Федор, и был твой родитель, добрая ему память. И сам, бывало, с прямой борозды не свернет, и другому свихнуться не позволит.

Припоминаются мне и эти слова дяди Макея, и другие добрые высказывания об отце. И кажется, что не погиб мой отец, что стоит он где-то рядом со мной. «Я всегда буду вместе с тобой, — говорит он, — всегда буду помогать тебе в трудные минуты. Только ты слушайся меня, Федор».

А сержанту Бондаренко никуда не нужно было уходить. Он умышленно оставил меня в комнате славы — один на один с отцом.

Но вот кончился киносеанс. И через несколько минут все уже знали: отец молодого солдата Федора Данилова служил в нашем полку, был героем, портрет его напечатан во фронтовой газете.

Комнату славы заполняют и молодые солдаты, и старослужащие. Всем не терпится взглянуть на фотоснимок в газете и на меня, сравнить: действительно ли я так похож на отца? О сходстве успел рассказать сержант Бондаренко.

К столу, на котором лежит подшивка газет, протискивается рядовой Маньков. Он несколько раз быстро переводит взгляд со снимка на меня, с меня на снимок:

— Ну копия!

Костя Беридзе, оказавшийся рядом, трясет мою руку, и кудряшки его вздрагивают в такт:

— Удивительная история, понимаешь!.. Матери напиши обязательно.

В комнату славы входит подполковник Левицкий, замполит полка. Он высокий, но худощавый и очень подвижный, лучший игрок нашей баскетбольной команды. Острые, молодые глаза его всегда чуть-чуть прищурены. При встрече с ним — в клубе, на плацу, в классе или в ином месте — мне всегда кажется, что он смотрит только на меня. Смотрит и как бы спрашивает безмолвно: «А ну-ка поглядим, что ты за солдат и что ты за человек». Никакой неловкости при этом я не чувствую. Наоборот, мне приятно, что замполит обращает на меня внимание, и хочется ни в чем не подвести его.

— Ну поздравляю, Данилов, поздравляю! — говорит Левицкий своим негромким, глуховатым голосом. — Выходит, дорогой товарищ, тебе наш полк и по крови родной. А мы, конечно, виноваты перед героем-фронтовиком… До сих пор не знали о нем. То, что подшивка газеты появилась в полку всего неделю назад, нас не оправдывает. Не так ли? Но мы исправим свою ошибку, обязательно исправим! И могилу Степана Данилова найдем!

Из комнаты боевой славы выходим втроем — подполковник Левицкий, сержант Бондаренко и я. Офицер задумчиво потирает седеющие виски, силится что-то вспомнить. В коридоре клуба, надев шапку, кладет руки нам на плечи:

— Вот что, дорогие товарищи: завтра утром зайдите ко мне. Оба.

II

— Подъе-ом!

Я уже привык по этой команде, не вздрагивая, проворно вскакивать с койки, натягивать брюки, заученными движениями наматывать на ноги портянки. Давно оставлена домашняя привычка потягиваться и позевывать — нет на это времени. Знаю, понимаю сердцем и принимаю разумом: так надо. И все-таки каждый раз при крике дневального «подъем» с сожалением оставляешь теплую постель. В мозгу невольно проносится мысль: «Понежиться еще хотя бы полчасика, хотя бы еще одну минуточку!..»

А сегодня мысль эта не возникает. Нет ее! Просыпаюсь с ощущением необычайной легкости и какой-то светлой торжественности. Не потому ли, что день сегодня выходной и не надо шагать по строевому плацу, мерзнуть возле орудия, заниматься в учебном классе? Нет, не поэтому.

Отец! Вот кто с ласковой суровостью тормошит меня, поднимает с постели. Кажется, впервые жалею, что сегодня нет утренней физической зарядки. Нет — и не надо! Один сделаю пробежку по военному городку. До гаража и обратно.

Только-только начинает рассветать. После вчерашнего дождя ночью, как видно, шел снег, потом подморозило. Под сапогами похрустывает и тоненько звенит. Над военным городком мерцают редкие, но крупные звезды.

Часовой у гаража провожает меня долгим взглядом. Его удивляет: чего это вздумалось солдату бегать в воскресенье?

Возвратившись в казарму, заправляю постель и спешу в комнату быта. Надо побриться, подшить к мундиру свежий подворотничок. Но главное, что тянет меня сюда, — это большое трюмо. Не терпится посмотреться в него, чтобы еще раз убедиться, насколько я похож на отца.

Навстречу мне шагнул рослый солдат с еле заметной сутулостью, с лицом точно таким же, как на фотокарточке у нас дома, как на снимке во фронтовой газете.

Трудно назвать красивым это лицо. Скулы выпирают, и кожа на них блестит, словно отполированная, брови бесцветные, нос широкий, слегка приплюснутый… Просто непонятно, за что полюбила меня Наташа Ласточкина. За глаза, может быть? Глаза, пожалуй, подходящие: светло-карие, доверчивые.

Тут мне представляется, что сказала бы мама, если бы вошла в комнату и увидела меня у зеркала. С укоризной покачала бы головой: «Эх, Феденька, Феденька! Да разве во внешности дело? Поступками своими — вот чем красив человек».

Мне становится совестно, и я отхожу от трюмо. В этот момент дверь приоткрывается, показывается озабоченное лицо сержанта Бондаренко. Левая бровь выше правой — так всегда у него получается, когда надо что-то приказать, напомнить, о чем-то предупредить.

— Ага, ты здесь, Данилов!.. Не забудь: после завтрака нам к подполковнику Левицкому.

Замполита полка застаем за странным занятием: сидит за письменным столом и что-то рассматривает через увеличительное стекло. На мгновение подняв голову, он машет нам:

— Давайте сюда! — Подполковник поднимается за столом, платком вытирает заслезившиеся глаза. — Ну-ка, Данилов, возьмите лупу. Тут надпись есть, попробуйте прочитать.

На столе лежит небольшая, но довольно четкая фотография. На фоне хуторка видны могила, обнесенная невысоким штакетом, надмогильный столбик с пятиконечной звездой. К столбику прибита дощечка. На могиле и вокруг нее — цветы.

Что же написано на дощечке? Присмотревшись сквозь увеличительное стекло, я не без труда различаю такую полустершуюся надпись:

«Лейтенант Кравченко Михаил Иванович

Старший сержант Данилов Степан Васильевич

Рядовой Лацис Гунар Янович

пали смертью героев

в бою за свободу и независимость

Советской Родины

26 августа 1944 года».

Надпись я читаю вслух. Чувствую, как на второй строчке голос мой дрогнул. Беру себя в руки и читаю до конца. Да, все правильно: похоронная тоже извещала, что отец погиб 26 августа. Это значит, что после подвига, описанного в газете, он всего месяц жил, дышал, сражался с фашистскими захватчиками, думал о маме, обо мне…

— Выходит, все верно, — после некоторого молчания произносит подполковник. — А я не мог вспомнить фамилию: Давыдов, Данилов, Доронин… Помню, что на букву «д». Знаете, Бондаренко, где эта могила находится?

— Знаю, товарищ подполковник, — отвечает сержант, еще раз взглянув на фотокарточку. — Это по пути на полигон.

— Вот, вот!.. Прошлым летом я и заснял. Честно говоря, не знал, что наши однополчане там лежат.

Подполковник протягивает мне фотоснимок.

— Возьмите, Данилов, на память. Мать обрадуется и растревожится… Ну ладно, Данилов, на могиле отца мы скоро побываем.

Сняв телефонную трубку, подполковник приказывает соединить его с дежурным по полку.

— Дежурный? К одиннадцати ноль-ноль весь личный состав в клуб, в зрительный зал.

Я догадываюсь, что в клубе речь будет идти о моем отце, о других героях-фронтовиках, о боевых традициях, о предстоящих артиллерийских стрельбах.

III

Как медленно движется время! С нетерпением и каким-то душевным трепетом жду я выезда на полигон, где буду впервые участвовать в боевых артиллерийских стрельбах, жду той минуты, когда сниму шапку на могиле отца. Жду и немножко робею.

Друзья понимают, конечно, мое состояние. Бондаренко полушутя-полусерьезно подбадривает меня:

— Ну, ну, гвардеец! Через четверо суток на полигон. Давай еще у панорамы потренируемся, чтобы в случае чего и за наводчика смог…

И мы изучаем прицельные приспособления, тренируемся в наводке. Увлекшись, я забываю о времени. В эти минуты и часы оно, к моей радости, текло необыкновенно быстро.

И вот наступил он, этот долгожданный день. Дежурный по контрольно-пропускному пункту распахивает ворота, и колонну автомашин не спеша выползает из военного городка. Позади каждой машины на прицепе пушка, закрепленная по-походному.

«На стрельбы, на боевые стрельбы! — поет и замирает мое сердце. — К отцу, к отцу!»

Сколько разных мыслей в голове!

А колонна уходит все дальше и дальше от военного городка. После небольшой оттепели снова подморозило. Деревья, проплывающие по обочине шоссе, все в пушистом инее, словно яблони в цвету. Иней густо покрыл и телеграфные провода. Они провисли и похожи на толстые белые канаты. Пушки наши словно побелены. На шапках у нас серебрится иней. Даже низкое зимнее солнце кажется покрытым лохматым сияющим инеем.

На сердце у меня праздничная торжественность.

Неожиданно головная машина, в которой едет подполковник Левицкий, прижимается к правой обочине дороги и останавливается. И вся колонна делает то же. Поступает команда: «Слезай». А через минуту: «Можно закурить».

Сержант Бондаренко прикасается к моему рукаву:

— Идите.

— Куда?

— Ну вот тебе раз!.. А так ждал. Подполковник Левицкий зовет.

И только тут я догадываюсь, что колонна остановилась не случайно. Сердце замирает: приехали! Друзья-товарищи тоже сообразили, в чем дело. Прекращается возня, затихает смех.

У еле заметной проселочной дороги, что сворачивает с шоссе, ждет меня замполит. Бегу к нему.

— Видите голубую ограду у хутора? — спрашивает подполковник.

— Вижу…

— Идите пока один. Мы потом подойдем.

От шоссе до голубой ограды метров пятьсот. Я не иду, а лечу — напрямик, без дороги.

— Здравствуй, отец!

За оградой, вокруг могилы, посыпано песочком, на могильном холмике — живые цветы, не успевшие завянуть. Они даже инеем не успели покрыться. Несколько алых, словно пятна крови, горных фиалок. Чьи нежные руки положили их?

Я стою у могилы, перечитываю уже знакомую надпись, и волнение, охватившее меня, постепенно проходит. Оно сменяется тихой грустью.

Позади слышится легкий шорох. Оглядываюсь — у ограды стоит, зажав рукой подбородок, немолодая большеглазая женщина в клетчатом платке.

— Это вы за могилой ухаживаете? — спрашиваю я.

Вместо ответа женщина чуть ниже наклоняет голову.

— Где же вы цветы берете зимой?

— Там растут…

В той стороне, куда женщина показывает рукой, блестят на солнце стекла небольшой оранжереи. Над нею, из жестяной трубы курчавится сизый дымок.

— Гунар Лацис — ваш родственник?

— Нет, не родственник. Моего мужа тоже звали Гунаром. Он тоже есть убитый на войне. Только не здесь, а там, где есть Москва. И на его могилу цветы приносят…

— А тут мой отец, — признаюсь я.

— Оте-ец? — переспрашивает женщина и пристально, словно узнавая, смотрит на меня. — Очень вас прошу, не надо беспокойство за могилку. Все будет хорошо. Мы живем близко, нам не есть трудно. И школьники сюда приходят… Ой, сколько военных! Извините…

От дороги по взгорью, чуть пригнувшись, к могиле приближаются мои товарищи — весь дивизион. Впереди шагает подполковник Левицкий. Я беру в свои ладони руки женщины-латышки. Они у нее в красных заштопанных варежках, по-мужски большие.

— Спасибо, мамаша, от всего сердца спасибо. Не уходите, вы не помешаете нам.

Она кивает головой в знак согласия, но все же отходит в сторону. «Матери, — подумалось мне, — всегда в сторонке, всегда в тени…»

Окружив братскую могилу, солдаты снимают шапки-ушанки. Некоторое время все стоят в молчании. И тишина вокруг такая, что слышно, как гудят у дороги телеграфные столбы.

IV

Вот и полигон. Мы с ходу занимаем огневые позиции. Наша машина, свернув с дороги и покачиваясь на кочковатом лугу, идет дальше. Бондаренко, подобрав полы шинели, бежит впереди нее, чтобы показать, где надо остановиться. Шапка у него сдвинута на затылок, а правую руку он держит на весу, словно ведет за собой машину на невидимом поводке. Мы в ожидании команды еще сидим в кузове, но каждый из нас, словно сжатая пружина, готов к действию.

— Стой! Слезай! Расцепляй!

Ефрейтор Беридзе проворно и в то же время бережно передает мне панораму орудия. Затем я беру у него и автомат. Костя первым выпрыгивает на землю и снова принимает у меня панораму, свое и мое оружие.

Следом за наводчиком и я соскакиваю с машины. Ноги ударяются о мерзлую землю, и я невольно приседаю. Костя поддерживает меня.

— Ай-яй!..

Теперь мы уже вдвоем помогаем остальным номерам расчета прыгать на землю.

В полном молчании отцепляем от машины орудие — каждый точно знает, что делать. Беридзе расчехляет прицел и вставляет в него панораму. Он слишком горячится, торопится, у него что-то не получается. Рядом с ним сержант Бондаренко. Иней на рыжеватых бровях растаял и теперь блестит росинками. Глаза его строгие и участливые.

— Спокойно, Беридзе, спокойно!..

Затем мы готовим под орудие площадку, отрываем сошниковые борозды. Мерзлая, твердая как железо земля звенит под ломами и кирками, голубоватые искры высекаются из нее.

Мне становится жарко. Капельки пота сползают со лба на щеку, затем на губы. Они соленые и щекочут, но нет времени смахнуть их. Ведь наше орудие первое, оно будет вести пристрелку.

Едва закончили на огневой позиции самые необходимые работы, как послышался звонкий голос радиста ефрейтора Горлова. Ефрейтор откликается на позывные с наблюдательного пункта. Я знаю, что это начало «боя».

Дальнейшее происходит словно в каком-то угаре. С наблюдательного пункта одна за другой поступают команды. Их принимает и звонко выкрикивает, высунувшись по пояс из окопчика, радист Горлов, затем повторяет старший по батарее, а за ним — сержант Бондаренко.

Я делаю все, что положено делать заряжающему, но чувствую, что получается у меня не так хорошо, как получалось в орудийном парке. От сознания своей неловкости еще более потею, теряюсь, все тело становится каким-то деревянным. Мне кажется, что не сам я, а кто-то другой, более сильный и спокойный, берет тяжелый снаряд, затем, шагнув с ним, становится на то место, где секунду назад стоял замковый Егорычев, и направляет снаряд в темное отверстие ствола. С ужасом сознаю, что не могу управлять своими движениями, не могу их ускорить. И еще странно: даже в смысл команд, таких понятных и ясных на тренировках, не могу сейчас вникнуть. Беридзе производит манипуляции у прицельных приспособлений, вслух читает показатели на шкалах. И его я не понимаю, хотя и слышу.

Что же это происходит со мной, ребята? Только бы выдержать, не подвести расчет!

Первый выстрел окончательно оглушил меня. Растерянно смотрю на рваные клочки пороховых газов и… не знаю, что делать дальше.

— Данилов! Не мешкайте, Данилов!

Наши снаряды падают где-то за волнистой кромкой синеющего вдали леса. Мы не видим разрывов, но их видят с наблюдательного пункта все, кто там находятся, в том числе и наш генерал. Неужели не выполним задачу?

И вот отбой. Стреляли мы, оказывается, хорошо. Весь я начинаю словно оттаивать. Хорошо!..

Обедаем у походной кухни, расположившейся на опушке леса. Неподалеку, на огневой позиции, темнеют орудия нашей батареи. Там и сям на бивуаке видны группы солдат, слышен оживленный разговор, смех. Наверное, вот так же было на фронте после боя.

Пристроившись на еловых ветках, набросанных кем-то на предыдущих стрельбах, я лениво хлебаю наваристый борщ. Ко мне подсаживается командир расчета:

— Зажурился, Данилов?

— Есть такое дело, товарищ сержант.

— Дивчина разлюбила?

— Нет, дивчина как будто не разлюбила.

— Мать заболела?

— И мать здорова…

— В таком случае, что за причина журиться? В чем непорядок?

Сержант разговаривает со мной серьезным тоном, почти сердито. Только в глазах его под насупленными рыжими бровями притаилась веселая хитринка.

— Так в чем же дело, Данилов? — еще раз спрашивает сержант, задерживая на полпути ко рту ложку с борщом.

— Да нет, все вроде в порядке, — выдавливаю я из себя.

— Ладно, — смеется Бондаренко. — Думаешь, не понимаю. Хотелось на первом же выезде отличиться. Ишь какой прыткий! Нет, ты потанцуй у орудия, сто потов пролей возле него — вот тогда из тебя пушкарь получится. Тогда будет порядок.

V

Зимний лагерь еще более сплотил наш расчет. Душою приросли мы друг к другу. Особенно сблизился я с Костей Беридзе. Он учил меня премудростям, которыми должен овладеть наводчик орудия. Не скажу, что очень терпеливо учил. Порой он вспыхивал как порох, кричал на меня. Я в таких случаях старался отмалчиваться: ведь для меня же старается.

Хорошо в зимнем лагере! И все-таки меня снова потянуло в казарму. Костя заметил перемену в моем настроении.

— Почему грустный, Федя? — допытывался он. — Ну скажи, пожалуйста, почему? Посмотри, красотища какая вокруг!.. Только девчат не хватает…

— Легкомысленный ты человек, Костя.

— Зато ты серьезный. Ну скажи, чего нос повесил?

Я не отвечаю. С разрешения командира расчета мы с Костей идем на лыжную прогулку вокруг лагеря. День выдался ясный, морозный. Полуденное солнце не поднимается над лесом, а светит сквозь ветки. Лучи его дробятся, вспыхивают, словно огневые искры. На открытых полянах снег ослепительно-белый, а в тени разлапистых елей кажется густо подсиненным.

Мы идем рядом по целине, которая мягко оседает под лыжами. Не дождавшись от меня ответа, Костя прижимает своей палкой мою. Оба останавливаемся, морозный пар нашего дыхания розовато светится в лучах солнца. Верхняя губа Кости с тонкими усиками нервно вздрагивает.

— Отвечать будешь, когда спрашивают?

— Что отвечать?

— Чем не доволен?

— В казарму хочется, — признаюсь я.

Костя насмешливо присвистывает.

— Ладно, считай, что поверил.

Снова скользим рядом на лыжах. Лес кончается, перед нами открывается нетронутый и чистый снежный простор. Оба молчим. Костя пытливо косит в мою сторону черным глазом. Догадливый! Знает, о чем я не хотел сказать. Знает, но больше не допытывается, спасибо ему.

У меня лишь одна надежда: приедем со стрельбищ, а на тумбочке белеют долгожданные письма…

И вот мы возвратились со стрельб… Вместе с товарищами иду в казарму, поднимаюсь по каменным ступенькам на второй этаж, где располагается наша батарея. От радости перехватило дыхание: на тумбочке два письма.

Первое — вижу это по крупному почерку на конверте — от мамы. Второе… тоже от нее…

Раскрываю первое письмо. Обычно у мамы все идет вперемежку — и семейные дела, и колхозные новости, а мне разные советы.

Читаю неказистые строчки… Ого, какие события! Нашего председателя Ивана Герасимовича, оказывается, поставили на ответственную должность в район, а вместо него избрали Макея Петровича Мануковского. Эта новость для меня особенно приятна: дядя Макей — мой учитель жизни.

Дальше мама писала так:

«И меня, простую доярку, на старости лет вытолкали в начальники — заставили заведовать молочной фермой. Все хозяйство фермы теперь на моем попечении — дыхнуть некогда…»

Вроде и жалуется мама, но как я понимаю ее! За каждым словом скрывается радость и гордость…

На последней страничке на полях, вдоль листа, — приписка:

«Феденька, ты извини, но я душой вот за что болею: пишет тебе Наталья Ласточкина или не пишет? Ведь горе у нее большое: мать скончалась с месяц назад. Наталья после похорон переехала жить в Репное, к тетке. А в ее доме на время поселился Петруха Лапин с семьей…»

Значит, умерла Прасковья Афанасьевна, или Просянка, как все называли ее в селе!..

Признаться, я недолюбливал крикливую Просянку, а вот теперь жалко…

Торопливо разрываю второй конверт. Может, в этом письме есть еще что-нибудь о Наташе?

На койку вываливаются несколько листочков из тетради в косую линейку. На листочках милые каракули моих сестренок, забавные рисунки цветными карандашами. Представляю, с каким старанием и любовью все это делалось для меня!

О Наташе больше ни слова…

Тревожное ожидание не покидало меня все последующие дни. Как ни старался скрыть свое настроение от товарищей, да разве скроешь? Все узнали, что у моей Наташи умерла мать, что сама она почему-то ничего не пишет. Меня старались приободрить.

Письмо от Наташи пришло недели через две после нашего возвращения из зимнего лагеря. Но что за письмо! Написано оно было не прежним красивым и аккуратным почерком, а размашисто, небрежно. Вероятно, девушка находилась в каком-то душевном смятении.

И слова были не те, что раньше. Они удивили меня и окончательно расстроили. Наташа писала:

«Жизнь, Федор Степанович, складывается не так, как нам хотелось бы, а как бог велит. Вот осталась я круглой сиротой — кому нужна? Только ты не жалей меня и не беспокойся обо мне. Господь не оставит меня без благости своей. И добрые люди, спасибо им, наставляют на путь истинный… Живу пока у тети Глафиры, у маминой сестры. Писать мне не надо — что было, то прошло и быльем поросло. Так будет лучше для нас обоих…»

Друзья мои! Товарищи дорогие! Что же это такое? Почему Наташа отчужденно называет меня по имени-отчеству? Почему городит какую-то божественную чепуху? Кто мне поможет разобраться во всем этом?

Мама — вот кто поможет!

VI

Эх, Наташа, Наташа! Наши дорожки сошлись еще в то время, когда мы были школьниками. Как сейчас, стоит перед моими глазами Наташка-монашка с огромными испуганными глазами.

Почему тебя прозвали монашкой? Не потому ли, что мать у тебя была очень верующей? А может, потому, что вся ты была какая-то темненькая? У тебя, помню, выделялось темным цветом и платье, и пальтишко, длинное — на вырост, и старый материнский платок, и глаза, и ресницы — все черное. А может, монашкой дразнили тебя за то, что всегда ты уединялась в сторонку, избегала наших веселых игр?

Скорее всего, и понравилась ты мне именно потому, что была не похожа на других девчонок.

Мои сверстники не любили «тихонь». Над тобой постоянно издевались, правда, беззлобно, со смехом.

Помню, прижалась ты к школьному забору, а шумная ватага сорванцов окружила тебя полукольцом и забрасывает снежками: «Бей монашку!», «Лупи божью рабу!»

Стояла оттепель, снежки были влажные и твердые. Ты подняла руку, чтобы закрыть лицо. Из длинного рукава торчали твои пальчики. Варежка валялась рядом, на снегу…

И вот тогда-то я впервые вступился за тебя. В расстегнутом полушубке ворвался в толпу обидчиков, с разбегу дал оплеуху одному, толкнул в сугроб второго, сбил шапку с третьего. Запальчиво крикнул:

— А ну подходи, кто еще хочет получить!

Я стоял один против десятка одноклассников, заслонив тебя, и вид у меня, наверное, был очень воинственный. Напасть на меня никто не решался. Мальчишки топтались на месте, мяли в руках снежки — на всякий случай.

— Нашелся девчачий заступник! — шмыгнув носом, зло обронил заводила класса Васька Волошин. — Вот — дам по морде — будешь знать, как заступаться за девчонок.

— Попробуй, дай!

Васька почему-то не захотел пробовать. Запустил снежком в забор с такой силой, что он взорвался, словно граната. На заборе осталась белая лучистая звезда.

— Связываться с тобой… — сказал Васька и отошел прочь. За ним потянулись остальные ребятишки.

С тех пор ты старалась на переменах выбирать самую удобную позицию: не очень близко ко мне, чтобы не заметили, что ищешь моей защиты, но и не так далеко от меня, чтобы в случае чего я мог за тебя постоять. Когда мы возвращались из школы, ты в своем длинном пальтишке семенила где-то поблизости. Рядом идти стеснялась — засмеют. Впрочем, все равно насмехались: «Жених и невеста из кислого теста». Помнишь?

А ты не забыла, Наташа, тот солнечный майский день, когда мы сидели на скамеечке в колхозном саду, готовясь к экзаменам? Позади оставался седьмой класс… Мы чувствовали себя почти взрослыми, и будущее представлялось нам цветущим садом.

— Кем ты хочешь быть? — спросил я.

И сразу ты как-то померкла, завяла. Рассеянно шевеля страницы книги, ответила со вздохом:

— Разве это от меня зависит?

— А от кого же?

— Мало ли от кого…

С большим трудом я допытался, что мать запрещает тебе учиться дальше.

— Но почему?

— Так…

Да, Просянка и тебя хотела приспособить поближе к боженьке. Поэтому и в школу не пускала. Наша юношеская дружба, чистая, как родниковая вода, ей не нравилась. Наверное, она видела в ней то, что не угодно богу. Меня она не выносила, ты это сама знаешь. Бывало, как увидит, начинает визгливо, со слезой в голосе кричать:

— Чего к девчонке пристаешь? Чего надо, сатана непутевый? Господи, прости меня грешную… Вот навязался на мою душу!.. Чего бельма вытаращил? Носит тут тебя нечистая сила!..

Как-то утром я по пути в школу подошел к твоему дому. Мне нужно было предупредить тебя, чтобы ты захватила краски — оформлять стенную газету. Чтобы Просянка не заметила, притаился за плетнем. И вот слышу она кричит:

— Нечего тебе там хвостом вертеть, в твоей школе! Прыгают, полуголые, гогочут, беса тешат… А мать тут хоть разорвись одна.

— Мама, я тебе помогаю, — робко возразила ты.

— Уж напомогала! Все с книжками да с книжками… Какую-то стенгазету выдумали. Тьфу! Не пойдешь больше в школу! Писать-читать умеешь, и хватит.

— Нет, пойду.

— Не пущу я тебя, окаянная, не пущу! Слышишь? На грех на великий… Не пущу! Небось энтот, Данилов-то Федька, антихрист лохматый, где-нибудь уж дожидается. Ишь, разбаловалась — в открытую с ребятами шлындается. Поди и в комсомол бесовский тянет? Отвечай, если мать спрашивает!

Ты со школьным портфелем стояла у порога, прислонившись лбом к дверной притолоке. Сквозь щель в плетне я видел твои худенькие плечи и две толстые, нетуго заплетенные косы, которые мягко спускались по спине. Мать замахнулась на тебя комлем веника, но ты даже не пошевельнулась.

— Как хочешь бей, а учиться я все равно буду! — произнесла ты негромко, с каким-то упрямым отчаянием. — И в комсомол все равно вступлю!

— Вот ты как с матерью разговариваешь!.. Господи, за что ты наказываешь меня, разнесчастную? Ну за что? Сил моих нету… Уж лучше возьми меня от этой жизни треклятой! О господи!..

Она упала головой на порог и, полузакрыв лицо фартуком, начала биться в истерике. Ты присела рядом с ней на корточки.

Я не стал дожидаться, чем все кончится. Без оглядки побрел, сам не зная куда.

В тот же день я попытался заговорить с тобой о твоей матери, но ты обожгла меня сердитым взглядом.

— Мою мать не тронь! Что она тебе сделала плохого?

— Она тебе плохое делает!

— Сами как-нибудь разберемся. Не вмешивайся в чужие семейные дела.

Не вмешивайся! Как мог я не вмешиваться, если видел такое. Но если уж ты сама потребовала не вмешиваться, что ж… Пусть будет так.

— Ладно, разбирайтесь, — сказал я угрюмо.

Разговор на этом мог бы закончиться. Но ты, Наташа, сама виновата, что произнесла тогда очень обидные слова. Удаляясь от меня, ты оглянулась и через плечо обронила:

— Разберемся, не беспокойся. И вообще, чего ты за мной бродишь как тень? Стыдно к девчонкам приставать.

Приставать! Я не мог снести обиды и в ответ тоже зло обидел тебя. Словно камнем бросил тебе в спину:

— Очень ты мне нужна, монашенка несчастная! Иди и молись со своей ненормальной мамашей.

Так произошла наша первая в жизни размолвка. Моя мама сказала однажды с ласковой требовательностью:

— Ну-ка, рассказывай, Феденька, что с тобой творится.

— Так, ничего…

— Не обманывай! Разве не вижу, какой ты сумрачный?

Краснея и запинаясь, я рассказал ей, что обидно мне за Наташу, которую Просянка с толку сбивает. Мать слушала, не перебивая. Потом вздохнула и сказала удивленно:

— А ведь ты вырос у меня, Феденька… Ну что тебе присоветовать? Зря ты, хлопец, убиваешься, честное слово. Дружба у вас с Наташей, если она настоящая, останется. И кое-что посильнее дружбы придет — никуда от этого не денешься… Вот Прасковью Ласточкину сильно не осуждай, сынок. Жизнь у нее сложилась тяжелая. Не знаю, поймешь ты или нет, только сильно любила она одного забулдыгу. Наташа-то, почитай, и не знает своего отца. Бродил он где-то по белу свету, счастья-удачи шукал. Не бывает счастья человеку, если он только о себе думает, а людям горе приносит. Так и сгинул где-то Митрий Ласточкин. Ни слуху ни духу… Потому Прасковья и обозлилась, добрым людям перестала верить. Потому и в молитвы ударилась… Говорят, и дочь с толку сбивает. Вы бы там через комсомол, что ли, повлияли как-нибудь…

Но как могли мы повлиять на тебя, Наташа, если ты все-таки послушалась мать и в комсомол так и не вступила, если на все попытки одноклассников коснуться щекотливого вопроса отвечала резко, с каким-то надрывом:

— Да, моя мать верующая! А разве религия у нас под запретом? Может, и я верующая, это вас не касается. По успеваемости и дисциплине ко мне претензий нет? Нет! Чего же вы от меня хотите?

Меня ты избегала до самого окончания десятилетки. И даже на выпускном вечере, на том вечере, когда мы, получив аттестаты зрелости, почувствовали себя по-настоящему взрослыми, держалась подальше от меня. Разве я это не видел? И танцевала на вечере с другими ребятами, больше с Василием Волошиным. Я тоже делал вид, что не замечаю тебя, ухаживал за длинной, как жердь, глуповатой Клавдюхой Струковой…

Зачем мы так поступали, Наташа? Кого обманывали?

Но все-таки настал он, наш долгожданный солнечный май! Ты помнишь, Наташа? Шла посевная, был обычный будничный день, но он стал для нас краше любого праздника!

Я тогда окончил уже курсы механизаторов, водил трактор. А ты работали в полеводческой бригаде.

Мы сеяли. Наш бригадир, дядя Макей, поставил тебя на одну из сеялок, прицепленных к моему трактору. Почему именно тебя? Ох и хитрый он, Макей Петрович!

У дороги мы заправляли сеялку семенами. Я на плече поднес тяжелый мешок. Ты откинула крышку сеялки, сказала глухо, не глядя на меня:

— Не опускай, я сейчас развяжу…

Торопясь, распутывала узел бечевки, а он, видно, туго затянулся и не слушался тебя. Я чувствовал прикосновение твоего плеча, видел твое розовое ухо, темный завиток возле него, тоненькую синюю жилку, пульсирующую на виске.

Ты спешила развязать мешок: ведь я стоял с пятипудовой тяжестью на плече. А мне хотелось, чтобы бечева затянулась еще туже.

— Не развязывается… — виновато произнесла ты и подняла глаза на меня. — Опусти мешок на землю!.. Ну опусти же, Федя!..

— Хочешь, всю жизнь простою вот так, с мешком на плече?

Я шутил, но лицо мое было, наверное, слишком серьезным, может быть, даже мрачным. Ты не ответила на шутку. Прикусила губу, еще усерднее развязывая затянувшийся узел.

Наконец мешок развязался. Семена потекли в сеялку. Мы с тобой начали их разравнивать — ты с одного конца, я с другого. На середине ящика, под слоем янтарных зерен, наши руки встретились. Ты взглянула на меня испуганно, однако руку не отдернула, Я сжал ее в своей ладони и, кажется, чувствовал, как бьется пульс в твоей руке.

— Ноготь завернулся, когда мешок развязывала, — смущенно сказала ты.

— Больно?

— Немножко…

Там же, в зернах кукурузы, я один за другим ощупывал твои пальцы — искал завернувшийся ноготок. Не найдя, поднес обе твои руки к своим губам и долго дул на них — они были холодные.

Потом поцеловал их. Они пахли сухими семенами, весенними испарениями земли, горьковатым дымком костра.

Какой стоял хороший весенний день! Я вел трактор по широкому простору, теплый ветер обвевал мне лицо и пел веселую песню, сердце подпевало ему. А позади, за сеялками, поле расстилалось, выровненное четкими бороздками, словно причесанное гребешком. Это не поле, а жизнь свою собственными руками украшали мы по-праздничному!

Вот как все было, Наташа.

Моя мама радовалась нашей дружбе, нашему счастью, а твоя по-прежнему не понимала его, не признавала. Завидя нас, кричала на всю улицу:

— Наташка! Уйди от него, беспутная! Ну чего вы оба на меня бельма пялите? Горюшко мое великое… Привязался к девке, нечистая сила! Хоть бы в армию тебя скорее забрили, дьявола лохматого. Не верь ему, Наташка, не верь! Все они, паразиты, одинаковые.

Мы расставались, чтобы встретиться снова надолго, на всю жизнь. Мы обещали друг другу хранить любовь и верность.

Так что же случилось с тобой, Наташа? Догадываюсь, но не хочу верить.

VII

Вот и снова весною запахло!.. Липы возле нашей казармы стоят отволглые, потемневшие, упруго топорщатся каждой веточкой, словно ощупывая воздух: не пора ли почкам набухать? А за полковой баней, у ручья, распустилась верба — разбрелись по красным прутикам белые барашки…

— Смотри, какие мягонькие, — говорит рядовой Маньков и, зажав один из прутиков в ладони, проводит по нему сверху вниз. Барашки беспомощно осыпаются на землю.

Я с укоризной гляжу на Валерия.

— Зачем ты это?

— Тебе что, жалко?

— Жалко.

— Подумаешь, покровитель природы!

Валерий оголяет второй прутик, третий. Он знает, что рассержусь, и ждет этого: ему хочется разогнать мою хандру, расшевелить меня. Ведь он же не злой, мой лупоглазый друг. Ему тоже жалко губить пушистые прутики, однако он хватается еще за одну веточку вербы. Я лениво беру его за ворот.

— Ты чего? — еще больше выпучив глаза, кричит Валерий. — Ты чего?!

Отпустив его, угрюмо напоминаю:

— На чистку ковра старшина дал нам сорок минут.

Ковровая дорожка из ленинской комнаты, свернутая рулоном, лежит у наших ног. Валерий, не торопясь, раскатывает ее. Затем вместе мы вешаем ее на кривые сучья ветлы. Я начинаю колотить по ковру палкой, Валерий орудует щеткой. Пыль из дорожки летит во все стороны, оседает на ноздреватом снегу, сохранившемся под крутым берегом, покрывает влажную землю, наши сапоги.

— А за шиворот хватать не имеешь права, — заявляет Валерий после долгого молчания. — Или думаешь, что нацепил ефрейторские лычки, так теперь все можно? Да?

Не дождавшись ответа, он снова замолкает, но ненадолго. Заговаривает уже не сердито, а задумчиво:

— Федь, а Федь, может, наплевать тебе на эту самую Наталью-то? А?

— Разверни дорожку и края получше чисть, края!

— Подумаешь, из-за какой-то дуры переживать…

— Обмой щетку в ручье.

Маньков направляется к ручью. Плечи узенькие, лопатки под гимнастеркой острые.

Первое время после получения от Наташи непонятного письма я надеялся, что все обойдется. Видимо, смерть матери девушка переживает тяжело. Вот с горя и написала невесть что.

Я тогда же Наташе написал обо всем, что подсказывало сердце. А в ответ после долгого молчания писулька в несколько строчек:

«Не искушай меня, Федор, и больше, прошу тебя, не пиши. Постарайся выкинуть из головы нехорошие мысли. Каюсь, что в свое время не послушалась маму. Это бог меня покарал и оставил круглой сиротой. Свой грех я постараюсь искупить. Еще раз прошу: оставь меня в покое. Наталья».

Нет, это не ее слова, не ее голос! Сомнений не оставалось: кто-то забил голову Наташе религиозным дурманом, кто-то довел до конца то, что не смогла сделать Просянка. Кто же это? Не тетка ли, у которой Наташа живет? Скорее всего, она.

Мы занимались на плацу строевой подготовкой. Думая о своем, я в сердцах так «рубил», что грязь и мокрый снег далеко летели из-под моих сапог. Когда горнист просигналил перерыв, на плацу показался подполковник Левицкий. Шагает напрямик к нашей батарее и, как всегда, кажется, будто смотрит только на меня. Да нет, на этот раз не кажется. Именно на меня он и смотрит.

Поздоровавшись со всеми, подходит ко мне.

— Слышал, вы, Данилов, письмо неприятное получили?

— Получил.

Достаю из кармана Наташино письмо и подаю его подполковнику.

Левицкий неторопливо прочитал, снова вложил в конверт. Задумался.

— Да-а… Дело тут, по-видимому, серьезное. Религиозной секты в вашем селе нет, случаем?

— В нашем селе не слышно, а вот в Репном, где живет сейчас она… Ну, где Наталья-то живет, там — не знаю.

— После занятий зайдите ко мне.

— Есть, зайти!

Подполковник заводит разговор с другими солдатами, а я стою и думаю: «Как ухитряется он, наш замполит, узнавать о каждом солдате самое важное? И умеет помочь каждому?»

Вот еще за «Банник» благодарен я подполковнику Левицкому. Это Валерий Маньков, художник нашей батарейной сатирической стенгазеты, рассказал мне по секрету, как было дело. В очередном номере «Банника» решили поместить на меня карикатуру. Нарисовать ее предполагалось так. Понуро сгорбившись, должен я стоять возле пушки, а пушка изображена в виде девицы. Она со слезами обращается ко мне: «Полюби меня, ефрейтор Данилов». А я отмахиваюсь: «Отстань, в любви я верен одной».

Основания для такой карикатуры, признаться, были. Как-то после занятий не почистил панораму. Забыл. А вечером сержант Бондаренко выговаривал мне один на один.

— Личные переживания, Федор, у каждого могут быть. Но служба есть служба.

А редколлегия «Банника» уже готовила мне «сюрприз». Узнав о нем, подполковник Левицкий сказал: «Остроумно, ничего не скажешь. Только ведь критиковать надо с тактом. Я, дорогие товарищи, своего мнения редколлегии не навязываю, но вы подумайте, подумайте». Подумали ребята и… карикатуру на меня в «Баннике» все-таки поместили, но другую.

Когда я зашел в кабинет к подполковнику Левицкому, он сказал:

— Я написал вашему районному начальству… По-слушайте, может, что изменим, добавим.

Но что изменять и добавлять, если письмо, на мой взгляд, было складное и убедительное! О чем оно? О Наташе Ласточкиной, запутавшейся в тенетах сектантов. Замполит просил помочь девушке выбраться на свет и повнимательней присмотреться, как обстоит дело с антирелигиозной пропагандой в селах, в частности в Репном.

— Значит, утвердим письмо? — спросил он. И сам же ответил: — Утвердим. А теперь… Портрет отца в комнате боевой славы видели? Кажется, удачный.

Я знал, что наш полковой художник сержант Цыбин с фронтового снимка сделал красочный портрет героя-фронтовика Степана Данилова. Знал, но в клуб не заходил: боялся почему-то отцовского взгляда. Замполит, очевидно, догадывался об этом. И не случайно напомнил о портрете.

Ни слова не сказал больше о моем отце Левицкий Виктор Андреевич. Но я и без слов понял его. Быть мужественным, не падать духом, во всех делах и поступках своих быть достойным отца — вот о чем он напоминал мне.

VIII

Накануне Первого мая мы с Янисом Лапиньшем прикрепляли над входом в казарму красное полотнище. Неожиданно из-за угла показался Костя Беридзе. Крикнул:

— Данилов, встречай гостя!

— Какого гостя?

— Не какого, а какую, непонятливый ты человек! Бегом в проходную!

Молоток выскользнул у меня из рук. И сам я чуть ли не кувырком слетел с деревянной стремянки: «Наташа! Наташа приехала!»

Янис, будто ничего не случилось, забивает гвоздь, затем неторопливо поправляет край кумача. Слегка откидывается на лестнице назад, чтобы лучше видеть, и еще раз поправляет уголок полотнища. Только после этого оглядывается на меня.

— Ну иди. Мы тут с Константином закончим.

Мне удивительно слышать такой невозмутимый и будничный голос Яниса. Вот человек! Появись на небе два солнца — он все равно не потеряет спокойствия.

Я бегу, вернее, не бегу, а лечу к проходной. От ожидания встречи у меня захватывает дыхание.

Вихрем врываюсь в проходную. С топчана мне навстречу поднимается…

— Мама?!

Наверное, не сумел я скрыть недоумения и разочарования, остановившись на пороге. Может быть, кто другой и не заметил бы моих чувств, но от матери разве скроешь?

— Не рад, что ли, Феденька? — спрашивает она.

Вокруг ласковых и чуть-чуть виноватых глаз я замечаю морщинки, которых не было раньше. Из-под темно-сиреневого полушалка, которым мама покрывается только в праздники, выглядывает прядка волос. Она, эта прядка, стала значительно светлее, чем была раньше. Совсем ты, мама, поседела! Сколько тяжелого в жизни выпало на твою долю! И ростом ты стала как будто меньше…

Невыразимое щемящее чувство жалости и нежности к матери охватывает меня. Я обнимаю маму, прижимаю к себе ее голову. Полушалок сползает ей на плечи. Простоволосая, она замирает у меня на груди. Я глажу ее волосы, которые когда-то — я ведь помню это! — были совсем темные…

— Мама, родная моя!..

— Дай-ка поглядеть на тебя, — отстраняется она. — Видал, какой гвардеец! А похож на отца-то, господи… Ну все капельки собрал!

Через несколько минут мы с мамой сидим в кабинете Левицкого.

— Это очень хорошо, Екатерина Михайловна, что вы приехали.

— Не приехала, а прилетела, — поправляет мама. — Ведь время-то сейчас какое: посевная! В колхозе каждая минуточка на учете.

— Понятно, понятно… Погостите немного, узнаете, как мы тут живем, как службу несем.

Подполковник посматривает на меня, и я догадываюсь о том, что скрывается за его словами. «Не беспокойся, Данилов, — одними глазами говорит мне он, — я не скажу твоей родительнице о том, что за последнее время ты учишься и служишь, прямо скажем, плоховато».

— Узнать-то я все не смогу, — говорит мама, — а сердцем учую.

На некоторое время наступает молчание. Мама у меня умная: она понимает, что недосказал офицер с теплым, участливым взглядом. Наверное, на это недосказанное ей хочется возразить, немножко оправдывая меня: «Известное дело, служба прежде всего. Только ведь на душе-то у Феденьки очень уж муторно…»

Как бы угадывая ее мысли, подполковник осторожно сообщает:

— До нас с Федором дошли слухи, будто в ваших местах сектанты активничают. Не так ли, Екатерина Михайловна?

— Да уж известное дело, куда солнышко не заглянет да сквознячком не продует, там и заводится разная плесень.

— Вот мы с Федором и написали вашим властям. Попросили, чтобы проветрили маленько, чтобы общественность подняли против мракобесов.

— Хорошо сделали. Только власти-то наши больно тяжелы на подъем…

Разговор идет пока «в общем и целом», не касаясь Наташи. Я и не хочу, чтобы говорили о ней.

И мама и подполковник замечают мою настороженность. «Ладно, ладно, — взглядом успокаивает меня замполит, — о личном пока помолчим». Мама поднимается.

— Вы уж, Виктор Андреевич, извините меня за нетерпеливость, но… Портретик Степана Васильевича покажите, пожалуйста.

Мы идем в клуб, в комнату боевой славы. Долго стоим перед картиной. Мама заходит то с одной стороны, то с другой и все не может разглядеть в лице отца каких-то черточек, известных только ей одной. Она вздыхает:

— Да-а… Красивый портрет. Спасибо вам, что Степана Васильевича так почитаете. А на фото в газете можно взглянуть?

И едва раскрыл я подшивку газеты на той странице, где помещен фотоснимок отца, как лицо мамы сразу изменилось. Оно осветилось знакомым мне невидимым светом.

Поместили маму в комнате для приезжих в том же здании, где расположен наш солдатский клуб. В этой комнате временно жила наша библиотекарша Верочка Скворцова.

Командир полка суровый на вид и неразговорчивый полковник Третьяк и подполковник Левицкий проводили гостью в «гостиницу». Посидели немного, поговорили и, пообещав завтра свезти на могилу мужа, распрощались. Вера в это время выдавала солдатам книги.

Мы с мамой остались одни. Она рассказывала о колхозных и домашних новостях. Осуждала за излишнюю доброту и доверчивость нового председателя Макея Петровича, хвалила Ксану и Марусю, от которых в доме «светло и звонко», говорила о том, что к будущей зиме уж, будь спокоен, запасутся кормами в колхозе. О моем горе она избегала говорить. Посматривает озабоченно, как на больного, но ни о чем не расспрашивает.

И только в самом конце разговора, склонив голову к плечу, произнесла как-то особенно сердечно:

— Худущий-то какой, господи… Все солдаты, гляжу, как солдаты — гладкие, мордастые. А ты как шкилет. Чего сохнешь-то, Феденька?

— Ничего я не сохну.

— Ну уж, не скрывай. Небось все по Наталье страдаешь?

И тут, словно ясным лучом, сознание мое пронизывает мысль: а ведь не напрасно мама приехала ко мне в трудное для колхоза время! Наверное, чувствует своим материнским сердцем, как нелегко мне. Возможно, что-нибудь знает о Наташе, но пока скрывает.

— Что-либо знаешь о ней?

— Знаю.

— Что? Как она?

И по тому, как я рванулся, привстав на стуле, и по нетерпеливости, с какой спрашиваю, мама сразу убеждается, что не забыл я о девушке, с которой дружил с детства.

Опустив голову, она теребит кончики полушалка. Потом поднимает на меня глаза. В них и ласка, и боль, и грусть, и сочувствие.

— Просянка была помешана на боженьке, а Глафира того пуще. Какая-то секта у них там, в Репном. И Наталью в нее затащили, пауки проклятущие. Говорят, когда умирала Просянка-то, слово с дочери взяла, что богу себя отдаст. Глафира и рада стараться. Вот они какие дела-то…

Чувствую, жмется мама, чего-то недосказывает. Взгляд испытующий: можно ли до конца открыться?

— Ну говори же!

— Не знаю, как и признаться… Ведь была я в Репном, у Глафиры. И Наталью видела.

— Ну и что?

— Ну и ничего. Глафира прикинулась такой тихой, ласковой. Сложила руки на груди: «Миленькая, чего беспокоишься? Сама ты двоих малолеток приютила, почти чужих. Неужто я родную племянницу оставлю одну, как былинку в поле? Мы, слава богу, живем с ней хорошо». Спрашиваю: «Зачем разлучаешь ее с моим Федором, почему не велишь письма писать?» И глазом не моргнула Глафира: «Миленькая, чего ко мне-то с ножом к горлу? В личные дела племянницы я не вмешиваюсь. Она сама себе хозяйка, спроси у нее, если надо». А Наталья к дверному косяку прислонилась, вся окаменела, на лице ни кровинки. Еле шепчет: «Не сердись на меня, тетя Катя. И Федя пусть не обижается. Что было, то прошло». Глафира подхватывает: «Вот слышишь? Насильно мил не будешь, на все воля божья». Пробовала я Наталью на улицу вытащить, чтобы наедине поговорить — где там! Глафириной ласки как не было. Накинулась на меня ястребицей: «Некогда ей прогуливаться, некогда! И тебе, активистка, нечего тут языком трепать. Езжай с богом домой, езжай!» Так и выпроводила за порог. Что я могла сделать?

И снова молчание — тягостное, невыносимое. Состояние такое, словно только что похоронили близкого человека.

— Может, я неправильно поступила, что ездила в Репное-то? — виновато спрашивает мама. — Ты уж прости меня, Феденька, я хотела как лучше…

— Правильно, мама. Только напрасно за меня ты так переживаешь.

— Я что! Ты сам-то, Феденька, сильно не убивайся. В жизни чего не бывает. А сектантам мы не дадим распоясаться. Не дадим! Хоть и некогда мне, а сама поеду в район, растолкаю там кого надо.

Обнимать и ласкать меня, как раньше, мама почему-то стесняется. Но когда я собираюсь уходить, она вдруг повисает у меня на шее.

— Ненаглядный ты мой!..

И я смущаюсь от непривычной ласки. Торопливо целую ее несколько раз.

— Мама… Ну спокойной ночи, мама. Мне пора на вечернюю поверку.

IX

И снова знакомый холмик за голубой оградой. Как и прежде, весь он в живых цветах. Только теперь они не лежат на могиле, как в тот раз, зимой, а растут в открытом грунте. Это анютины глазки. Заботливые руки высадили их в определенном порядке: в самом центре холмика — темно-синие, почти черные, дальше — посветлее, затем — еще светлее и наконец золотым ободком — желтые. А по самому краю могилы, выбираясь на свет, бледно-зелеными кинжалами разрезают землю многолетние ирисы.

Вокруг могилы посыпано желтым песком. Рядом с холмиком, похожим на клумбу, врыта в землю низенькая скамеечка. И столб, на котором прибита дощечка с надписью, и скамья — все это, как и ограда, покрашено в голубой цвет. Кажется, что кусочек весеннего неба спустился на могилу.

Зайдя за ограду, мама становится на колени, приникает головой к цветущему холмику. Она надолго замирает в таком положении. А вокруг тишина и покой. Пригревает солнышко, над цветами порхают две бабочки, сами похожие на анютины глазки.

Наконец мама поднимается, вяло отряхивает платье. Щурясь от солнца, медленно читает надпись. Губы ее шевелятся, вздрагивают.

— Старший сержант Данилов Степан Васильевич… Степа!.. Вот она, твоя последняя остановка. Даже могилку твою не могу убрать своими руками. Господи, чужие люди убирают…

— Они, мама, не чужие, — замечаю я.

— Должно быть, и впрямь не чужие, если так стараются…

К могиле приближаются двое с разных сторон. От легковой машины командира полка, на которой мы приехали, — шофер Женя Сапожков, веселый, очень общительный солдат, а из дома — молодая девушка. Не доходя до нас, они встречаются, о чем-то разговаривают. Затем вместе подходят к голубой ограде.

— Свейки, — приветствует нас девушка. — Здравствуйте.

— Здравствуй, доченька, — отвечает мама. — Уж не ты ли цветочки-то посадила?

— И я, и мама, и… Тут многие приходят.

— Мама твоя дома?

— Нет…

— Где же она?

Девушка пытается улыбнуться:

— Так есть: вы сюда приехали, а моя мама туда, — девушка машет рукой куда-то в сторону солнца. — Близко от Москвы есть такой город — Волоколамск. Правильно я говорю? Там мой отец — тоже в земле лежит… Мама к нему поехала.

— Кровью все люди на земле на нашей породнились… — в раздумье произносит мама. — На веки вечные!

Женя Сапожков и Зента — так звали молодую латышку — удаляются, чтобы дать нам возможность одним побыть на могиле. Мы с мамой сидим на скамеечке, молча наблюдаем за угловатым полетом бабочек. Оба молчим — так лучше. Мама поднимается первой.

— Теперь на душе будет легче, — говорит она. — Не забыть бы отдать семена бархоток. Я их много привезла — пусть везде тут растут…

X

В разгаре летняя учеба. Каждый вечер сержант Бондаренко подводит итоги, достигнутые расчетом за день. В конце беседы он не забывает многозначительно покачать пальцем и напомнить:

— Наш первый расчет должен в соревновании тон задавать. Ясно, пушкари? Ну, порядок, если ясно.

Летняя учеба… С каждым днем становимся мы все чернее, а наши гимнастерки, наоборот, на солнце все более бледнеют. Словно колхозники на уборке хлеба, стараемся мы не терять напрасно ни одного часа, ни одной минуты. Но ведь на колхозном поле во время страдной поры даже небольшой дождик — вынужденный отдых. А у нас, воинов, страдная пора еще труднее. Мы выходим в поле при любой погоде. Зимой — в лютые морозы, слепящие метели и слякотные оттепели. Летом — в невыносимый зной, когда на деревьях вянут и сворачиваются в унылые трубочки пыльные листья, в непогоду, когда льют затяжные дожди и раскисают дороги, когда ветры Балтики рвут полы шинелей…

Каждый род войск имеет свои трудности. Однако артиллеристам, кажется мне, достается особенно крепко. При каждой смене огневых позиций надо заново вкапывать в землю орудие, рыть окопы, маскироваться. Едва успеешь оборудовать огневую, как поступает команда открыть огонь. Отстрелялись — и снова смена огневой…

Мозоли на моих ладонях стали особенно твердыми. И я доволен, что учеба — горячая, напряженная — отвлекает меня от грустных размышлений. Что-то не отвечают районные власти на письмо подполковника Левицкого…

Если в свободное от занятий время охватит вдруг щемящая тоска, спешу взяться за любую работу, какая подвернется под руку: еще и еще тренируюсь у панорамы, до голубого сияния протираю оптические приборы, глажу свое обмундирование, вместе с Янисом Лапиньшем иду в полковую библиотеку, чтобы помочь Верочке «подлечить» старые книги.

Верочка обычно встречает меня вопросом:

— Что Екатерина Михайловна пишет, товарищ Данилов? Как там Маруся и Ксана прыгают?

У библиотекарши прямые, цвета ковыля волосы, острое, бледное личико. О моей семье она расспрашивает потому, что близко познакомилась с мамой, когда та жила в одной комнате с нею.

— Все в порядке, — отвечаю я в тон Верочке. — Вам от мамы низкий поклон.

— Спасибо. Ну, а… — Верочка бросает беглый взгляд на Яниса, уткнувшегося в книжку, почему-то краснеет и начинает чаще мигать загнутыми кверху, подкрашенными ресницами. — Ну, а со своей школьной подругой переписку не возобновили?

Я растерянно листаю книжку, почему-то оказавшуюся в моих руках. Не поднимая головы, спрашиваю:

— Верочка, можете быть моим другом?

— А разве я сейчас не друг?

— Давайте на эту тему никогда не распространяться. Хорошо? Я не хочу…

— Быть предметом ненужных разговоров? — подсказывает Верочка. — Так?

— Так.

— Ни одна живая душа не узнает! — обещает Верочка и комично закатывает глаза.

Наш негромкий смех привлекает внимание Яниса. Он ставит на полку томик, который держал раскрытым, направляется к нам.

— Нам пора на спортивную площадку.

— Идите, мальчики, идите, — Верочка становится серьезной и смотрит на меня, как на безнадежно больного.

XI

— Данилов, в канцелярию! — сержант Бондаренко испытующе смотрит на меня и добавляет: — Командир батареи вызывает. Потом доложите мне, как и что.

Командир батареи капитан Терновский внешне неприметен: невысокого роста, щуплый. И голос у него негромкий, с хрипотцой. Я не слышал, чтобы он повышал его. Наоборот, будучи чем-либо недоволен, он произносит еще тише: «Я на вашем месте, Данилов, помог бы шоферу почистить машину — вместе с ним щиты на стрельбище отвозили. А вы из кабины вылезли и пошли себе. Нехорошо!..» И так он на тебя посмотрит, что опрометью бежишь исправлять свою ошибку.

Что касается боевой специальности, то можете о капитане судить сами: на окружных артиллерийских соревнованиях он не раз занимал первое место. Чемпион точного огня — это не шутка! В общем, есть за что уважать человека.

При моем появлении капитан встал, шагнул навстречу.

— Проходите, Данилов, садитесь.

Сажусь. Жду. Мысли бегут и кружатся вихрем: зачем вызвал?

— Как самочувствие, Данилов? — приветливо улыбнувшись, спрашивает капитан.

— Нормальное…

— Очень хорошо, что нормальное. Будете домой писать — от меня привет матери передайте. И сестренкам тоже.

— Спасибо, товарищ капитан. Передам обязательно.

От сердца сразу отлегло: дома ничего плохого не случилось.

— Вот к Лапиньшу в госпиталь никак не соберусь… — продолжает капитан. — Как он там?

— Чувствует себя бодро, книжки читает. Но поваляться ему там придется.

С нашим Янисом Лапиньшем случилось несчастье. Шел он по улице и увидел, как колеса тяжелого МАЗа надвигаются на зазевавшуюся девчушку лет пяти. Выхватил Янис ребенка из-под машины, а самого бортом так стукнуло, что хрустнула ключица.

Я рассказал капитану, что мы с Костей Беридзе навестили вчера Яниса. Капитан вздохнул:

— Жаль парня!.. А тут скоро тактические учения. Второй расчет остался без наводчика. Придется туда ефрейтора Беридзе перебросить.

— А как же мы? — вырывается у меня. — Как же наш расчет?

Капитан лукаво усмехается. Его сухие пальцы, схлестнутые в тугой замок, легонько шевелятся.

— Обойдетесь своими силами. Я уже говорил с Бондаренко. Он заявил, что, мол, Данилов вполне справится. Справитесь?

Под выжидающим взглядом капитана мне почему-то вспоминаются слова мамы, в которых чувствовалась затаенная гордость: «Вот и меня на старости лет в начальники вытолкали…»

— Справлюсь, товарищ капитан, — без колебаний отвечаю я.

— Вот и отлично.

За дверью канцелярии поджидает Костя. Он хватает меня за локоть и ведет в самый конец коридора, к окну. Там дурашливо тычет меня кулаком в живот:

— Давай кто кого!

— На бокс, что ли?

— Какой там бокс, непонятливый ты человек! В боксе ты меня сразу, как муху, прихлопнешь. Мы же теперь оба наводчики — соревноваться давай, пожалуйста!

— Откуда ты знаешь, что…

Костя не дает мне договорить:

— Как же не знать, если у тебя на лице очень ясно написано: «Я, ефрейтор Данилов, назначен наводчиком!» Так принимаешь мой вызов?

Я обнимаю дружка за плечи.

— Принимаю, Костя, принимаю.

XII

На это учение мы выехали по тревоге. И вот уже звучит команда: «Расчеты, к орудиям!»

Мы стремглав несемся к опушке леса. Проходят считанные секунды — и каждый на своем месте.

Некоторое время над огневой позицией висит напряженная тишина. В ожидании последующих команд мы стоим под палящим солнцем, к чему-то прислушиваемся, будто надеясь раньше радиста Громова услышать приказания и команды с наблюдательного пункта.

Стараюсь представить, что сейчас делается на НП. Почти зримо передо мной всплывает невысокая ладная фигура капитана Терновского. Наш командир батареи вместе с другими офицерами стоит на высотке. Из-за колючих кустов шиповника наблюдает за «противником». Что он видит? Какие команды поступят сейчас на огневую?

— Газы! — неожиданно, словно испугавшись собственного голоса, выкрикивает лейтенант Морковин.

Дышится в резиновой маске трудно, будто сквозь подушку. И жара становится совсем невыносимой. Я дышу, как учил сержант, равномерно и спокойно.

Ничего, терпеть можно. Однако неужели придется вести в противогазах огонь? Ну держись, шапка с волосами!

И вот они, слова ожидаемых команд. Морковин, не снимая маски, бубнит их глухо, каким-то чужим голосом, однако вполне внятно. Стрелять будет не вся батарея, а лишь первое и второе орудия.

Я бросаю беглый взгляд в сторону второго расчета. Солдат, что стоит у прицельных приспособлений, поворачивается ко мне лицом-маской и поднимает руку. И моя рука поднимается над головой. Посоревнуемся, Костя, в условиях, приближенных к боевой действительности!

Больше мы с ефрейтором Беридзе до самого отбоя не обмениваемся ни взглядами, ни жестами — не до того.

— По пехоте… Взрыватель замедленный…

Это, повторяя команду, произносит сквозь маску Бондаренко. Снарядный быстро вынимает из ящика указанный снаряд.

— …Заряд второй…

Ловкие руки безошибочно выхватывают из гильзы два пучка заряда. Собери заряд неправильно — получится недолет или перелет на сотни метров от цели.

От зарядного тяжелый снаряд нежно и осторожно принимает заряжающий Бобков. Этот широкоплечий артиллерист, занявший мою прежнюю должность, кажется, тоже не подкачает.

Мною уже установлен указатель прицела против шкалы, соответствующей заряду. Слышу очередную команду:

— Прицел сто десять… Уровень тридцать ноль-ноль… Основное направление, правее ноль тридцать…

Спокойно устанавливаю угломер. Прильнув к панораме, вращаю маховичок поворотного механизма. Прямые паутинки перекрестия совпадают с точкой наводки — концом шеста, привязанного к сосне. Теперь следует поставить нужные деления на уровне и прицеле…

Но как все-таки душно и трудно в противогазе! Это неважно, что все лицо стало мокрым от пота. Глаза… Глаза потеют! Как же работать наводчику, если глаза застилает соленая влага?! Кажется, что еще мгновение — и я не буду видеть ни прицельных приспособлений, ни своих товарищей.

— Спокойно, Данилов, спокойно!

Я не вижу командира орудия, но слышу его голос, чувствую его присутствие. Глубоко вдохнув, выпячиваю нижнюю губу и с силой дую под маску. С глаз сбегают капли пота. И снова передо мной открывается белый свет. На миг за двумя парами очков вижу серые, с темным ободком глаза сержанта Бондаренко. Строгие и добрые глаза моего командира. Они требуют, ободряют, успокаивают.

Да что ж я за человек буду, если подведу товарищей!

Уверенно, словно и не было заминки, ставлю деления на уровне и прицеле, выгоняю пузырек продольного уровня на середину. Вслух читаю показатели на шкалах, чтобы командир расчета мог сверить их со своими вычислениями, контролируя мои действия.

— …Один снаряд… Огонь!

Замковый плавным движением правой руки открывает затвор и проворно освобождает место для заряжающего. Из сильных рук Бобкова снаряд с легким звоном досылается в ствол.

И едва сержант успевает произнести последнюю команду, как я резко, но не очень сильно дергаю за шнур. Раздается выстрел.

Пороховые газы синеватыми струйками растекаются по огневой позиции, медленно тают. В противогазе не могу чувствовать их запаха, но мне кажется, что я улавливаю этот горьковатый запах.

Охваченный боевым азартом, нетерпеливо жду следующих команд.

— Прицел сто два…

Ага, значит, первый снаряд разорвался за целью и пехота «противника» продолжает наступать. Скорее, скорее накрыть ее точным огнем!

Идут учения… Учения? Нет, это же настоящий бой, а не условный! Перебежками, падая и поднимаясь, к нашим траншеям приближаются зловещие фигурки в чужой, ненавистной мне форме.

Сколько продолжался этот «бой»? Не знаю. Я потерял всякое представление о времени.

Уже не пекло меня июльское полуденное солнце, не душила маска противогаза, плотно прилегающая к лицу.

Отбой показался мне неожиданным. Снимаю противогаз. До чего же приятен ветерок, освежающий лицо! Легкие мои заполняются чистым воздухом. Кружится голова, все вокруг медленно плывет, покачивается. Плывут мои улыбающиеся боевые товарищи. И я, наверное, улыбаюсь так же счастливо и слегка ошалело.

Еще раз глубоко, словно курильщик, затягиваюсь воздухом. Головокружение проходит. Как-то по-новому сияет мир, заполненный солнцем, зеленью, голубизной неба.

К нашему орудию подходят старший по батареи и незнакомый мне офицер с фотоаппаратом.

— Вот вам и Данилов, — кивая на меня, говорит Морковин, — самая подходящая кандидатура для очерка. Отец — артиллерист, геройски погиб в боях за Прибалтику. Сын тут же служит, отличник. Чего вам еще?

— Да, может получиться очерк, — соглашается корреспондент. — Для начала сделаем снимок, Повернитесь-ка; товарищ ефрейтор, вот в эту сторону.

Я почувствовал себя неловко и попросил:

— Разве наводчик второго орудия хуже работал?

— Наводчик второго? — подумав, переспрашивает лейтенант Морковин. — Трудно сказать… Оба расчета действовали отлично.

— Значит, и писать надо обо всем расчете!

— Ну посмотрим, посмотрим, — посмеивается корреспондент. — Давайте побеседуем.

Он завел с нами длинный разговор об учебе, солдатской жизни, о родных…

Сфотографировал расчет в полном составе у орудия.

Собираясь уходить, отвел меня и Костю в тень густой ели.

— Сделаем кадр на всякий случай. Ну-ка, обнимитесь, дружки, — попросил он. — И улыбайтесь, будто перед вами не я, а ваши девушки. Шире улыбайтесь!

От необычной просьбы мы и на самом деле растянули рты до ушей.

Именно этот снимок и поместили в окружной газете, которую мы получили через несколько дней, уже возвратись в военный городок.

Своего слова корреспондент все-таки не сдержал. В очерке он не столько писал о расчете, нашем дружном боевом коллективе, сколько расписывал меня. И заголовок очерка относился исключительно к моей особе: «По отцовской стезе».

Если говорить правду, то в солдатской жизни нет более счастливого события, чем отпуск домой, на побывку. Ведь он предоставляется за отличную учебу, старательную службу…

…Автобусная остановка в нашем селе как раз напротив школы. В эту школу мы с Наташей ходили десять лет. Как глаза близкого человека, смотрят на меня ее окна. И сдается, будто в них и радость оттого, что они вновь видят меня, и грусть оттого, что все дальше и дальше уходит мое детство.

Неведомая сила тянет меня поближе к школе. Мне знаком каждый кирпич в стене, каждый сучок в досках крылечка, каждая веточка на березах, что растут вокруг школьного двора…

Впрочем, нет, не все знакомо. Без меня посажены вот эти молоденькие яблони. Нет забора, возле которого Васька Волошин снежками «расстреливал» диковатую девчонку Наташку Ласточкину. Вместо забора — легкая ограда из штакетника.

А самое главное, в этом добром здании давно нет ни меня, ни Наташи. Там новая смена, новые ребячьи лица, новые голоса. Правда, сейчас в школе тихо: у ребят летние каникулы. Но мне кажется, что я слышу разноголосый гомон, слышу, как заливается звонок, зовущий на уроки, как хлопают двери.

Вот и сестренка бежит.

Я на лету подхватываю Марусю, черненькую, как головешку, в пестром сарафанчике. Высоко поднимаю ее. Цепкие ручонки обвивают мою шею.

— Ой, Феденька, братик!..

— Глазастая!.. Откуда мчалась-то?

— Из школы. Мы там гербарий делаем. Выглянула в окошко, а ты уже далеко. Я тебя сразу узнала!

А вот и Ксана мчится. Такой же, как на Марусе, сарафанчик пузырем надувается на ветру, волосенки светленькие. И вся она маленькая, легонькая, похожая на одуванчик. Будто ветерком несет ее ко мне вдоль улицы.

— Федя! Федя!..

Ах вы, стрекозюльки мои дорогие!

— А у нас дома знаешь кто? — спрашивает Ксана, и прозрачно-серые глаза ее округляются. — Милиционер, вот кто! На мотоцикле приехал. Хотел к маме на ферму, а я сказала, что мама скоро обедать придет. Он и остался на крыльце. Я к маме сейчас сбегаю — одним духом! — И убежала.

У нашего дома действительно стоял синий мотоцикл с коляской. На покосившемся крылечке (поправить надо во время отпуска!) сидел человек в милицейской форме. Синий папиросный дымок тянулся к резному карнизу.

Лицо милиционера, широкое, лукаво-озорное, показалось мне знакомым. Да это же Антон Лесных, бывший вожатый нашего пионерского отряда!

Антон тоже узнал меня. Рот растянулся в улыбке до самых ушей, и без того маленькие глазки превратились в щелочки. Спускается по ступенькам, руки в стороны.

— А не обманывает меня зрение? Федя Данилов собственной персоной! И без пионерского галстука… На погонах нашивки, на груди знаки отличия — военный человек!

— И тебя, — отвечаю, — не узнать, Антон. Лейтенант милиции…

Мы долго трясли друг другу руки. Втащив меня на крыльцо, Антон хохочет так заразительно, что и я не могу удержаться от смеха.

— Вот ведь какой вы народ, армейцы, — в самую точку бьете, — говорит Антон, хлопая меня по плечу. — И ваши письма издалека пришлись в самый раз… В общем, здорово!

— Да ты расскажи, Антон, расскажи, что тут делается! — прошу я. — Почему мой приезд кстати?

— Видишь какая петрушка получается… Про секту в Репном слышал?

— Слышал немного.

— Так вот расплодились там какие-то христиане, новые или евангельские — черт их разберет! Под молодежь тихой сапой подкапываются, колхозную дисциплину разлагают. Мы, говорят, гости на земле, поэтому думать надо людям не о земных делах, а о царствии небесном. Второго пришествия Христа ждут, паразиты. А наши атеисты больше в районном доме культуре ораторствуют. Вопрос об антирелигиозной пропаганде пришлось поставить на заседании райкома партии. Тут и подоспели письма из вашей воинской части. Знаешь о них?

— Знаю. Дальше, дальше что?

— Дальше такая петрушка. Активисты-пропагандисты начали нажимать на свои педали, а мы, работники уголовного розыска, на свои. А кто, думаем, пасет святых овечек? Вот тут-то и разинули мы рты от удивления. Но это пока секрет. Не обижайся.

— Понимаю, служба?

— По нашим сведениям, — продолжал Антон, — на днях состоится сборище секты в Репном. Обещал приехать и старший пресвитер. Вот он нам и нужен. Пусть узнают Христова помазанника.

— Когда это будет?

— У них своя конспирация. Может, завтра, может, послезавтра.

— Возьмите, Антон, меня на эту операцию!

— Чудак человек, я об этом тебе и толкую. По нашим сведениям, у тебя с сектантами личные счеты имеются.

— Да.

— Я к твоей маме и приехал затем, — помявшись, признается Антон. — Хотел поговорить о Наталье Ласточкиной. Она ведь ходила в Репное, с Натальей разговаривала.

— Мне тоже хочется сегодня или завтра в Репном побывать.

— Не надо, Федор. Можешь нам все испортить.

Мама, которую я с нетерпением поджидал, появилась неожиданно. Узнав от Ксаны о моем приезде, она бежала к дому прямиком через огороды и задворья. Вошла со двора в сени, порывисто распахнула дверь. И вот, вся сияющая от радости, стоит на пороге. Стоит всего одно мгновение, и вдруг кидается ко мне.

— Сыночек!.. Да как же ты надумал-то?.. Чего же вы тут на жарище? Проходите в дом!..

Антон задержался у нас недолго. Пошептался немного с мамой за штапельной занавеской и стал прощаться.

— Ну, Данилов, будь готов!

Я знаю, о чем он напоминает. В пионерском салюте поднимаю руку.

— Всегда готов!

XIII

На второй день перед вечером разыгралась гроза.

Едва вбежал я на свое крыльцо, возвращаясь с поля, как по сухой земле, покрытой пылью, мягко, будто по войлоку, зашлепали крупные дождевые капли. Сквозь нарастающий шум дождя до меня донесся гул автомобиля. Я задержался на крыльце.

Машина с закрытым кузовом остановилась у нашего дома. Не Антон ли? Конечно он! Машет мне из кабины:

— Давай, ефрейтор, собирайся быстрее! — И озорно кивает в кузов машины: — На охоту поедем.

В кузове машины было полутемно. Свет скупо проникал сюда через маленькие оконца, заделанные решеткой. Дождь вовсю барабанил по крыше кузова, пятнал на оконцах стекла, струился по ним.

С трудом разглядел я, что в кузове уже пристроились двое: незнакомый мне милиционер и старый Родион — член сельсовета.

…Когда приехали в Репное, гроза уже прошла. Летний вечер еще ярко горел чистой, будто обмытой дождем, зарей. Шофер притормозил. Крышу кузова с шуршанием обмело ветвями, обдало брызгами — мы остановились под деревьями.

Спрыгнув на землю, огляделись. Машина стояла в глухом переулке, полуприкрытая мокрой листвой ив. Неподалеку, на фоне зари, ставшей теперь багрово-тревожной, темнела мрачная бревенчатая пятистенка Терентия Бугаева. Все окна в ней были занавешены чем-то плотным.

Еще двое в милицейской форме вышли к нам из-за деревьев.

— Порядок? — спросил у них Антон.

— Полный, товарищ лейтенант. Собрались, молятся.

— А сам?

— Там же.

— Так… Вы, Аристов, станете у палисадника. Вы, Кащенко, позади двора. На всякий случай. Остальные со мной. Пошли.

Дверь молельни оказалась изнутри запертой. На наш стук долго не отзывались. Потом в сенях скрипнула половица. Вкрадчивый мужской голос спросил робко:

— Кого еще Христос привел?

— Открывай, дядя Терентий! — потребовал Антон.

— Кто это?

— Открывай, открывай!

Хозяин еще повозился у двери, потом засов со скрежетом отодвинулся. Из сеней осторожно выглянул благообразный, еще не старый дядька с острой бородкой. Не то от страха, не то от удивления рот его, влажный и какой-то припухлый, повело в сторону.

— Милиция… По какой оказии к нам, дозвольте узнать?

— Есть предписание проверить, что тут за народ.

— А ведомо вам, начальники хорошие, что вторгаетесь в молитвенный дом, по всем правилам зарегистрированный в соответствующих учреждениях?

— Ведомо. Не задерживай, дядя Терентий!

Легонько отстранив плечом благообразного дядьку, лейтенант входит в сени, из сеней в избу. Мы — басовитый милиционер, сидевший со мной в машине, дед Родион и я — следуем за ним.

В избе, превращенной в молельню, я в первые минуты чуть не задохнулся: настолько сперт в ней воздух, до отказа насыщенный сладковатой гарью свечей, тяжелыми испарениями потных человеческих тел. Люди — в большинстве пожилые женщины — стояли на коленях, тесно прижавшись друг к другу, и пели что-то божественное. Демонстрируя полную отрешенность от всего мирского, сектанты на нас не обращали ни малейшего внимания, продолжали тянуть свое странное песнопение.

— Тихо! — гаркнул басовитый.

Он стоял у порога. Антон Лесных проходил по рядам коленопреклоненных людей:

— Бабка Маланья, известная личность… Марья Сергеевна, что дочку в школу не пускает… Тетка Степанида… Та-ак!.. Павел Иванович Распопин, бывший бригадир, тоже в бабью отару затесался… Та-ак!.. Глафира Мочалина, ясновидящая пророчица, без нее, конечно, какое молебствие!..

При последних словах Антон оглянулся на меня, кивнул в сторону полной женщины с отвислыми, дряблыми щеками. Так вот какая она, Наташина тетка!

Признаться, я не очень вежливо рванул за плечо Глафиру.

— Где Наталья?

Обрюзгшее лицо, полное лицемерной кротости, осталось неподвижным, только уголки губ презрительно опустились вниз.

— Где Наталья? — повторяю я.

Не отвечая, женщина поводит крутым плечом, чтобы освободиться от моей руки. Но тут я и сам оставляю Глафиру, привлеченный истошным криком Родиона:

— Он, окаянная сила, он!

С искаженным лицом и вытянутыми вперед, судорожно скрюченными пальцами дед Родион пробирался к мордастому человеку, заросшему до самых бровей. Мордастый притулился за печкой. Полузакрыв глаза, он стоял на каком-то низком ящичке и шептал молитву. Шепот его, громкий, с придыханием, разносился по всей избе:

— …Блажен бога-Христа в душе несущий, деяния антихриста отвергающий…

Явно привлекая к себе внимание паствы, он как бы не видел ни старика, ни лейтенанта милиции, пробирающихся к нему. Перед ним, загораживая дорогу, появился вдруг Терентий — руки умоляюще сложены на груди, на слюнявых губах заискивающая, жалкая улыбочка.

— Христом богом прошу: не обижайте нашего пастыря духовного ни словом, ни делом!.. Всевышний осенил его своей благодатью…

— Отойди, дядя Терентий!

Но Терентий не отходит. Тщедушным телом своим прикрывает он мордастого и уже с угрозой вопит:

— Вы не имеете права тревожить брата Сергия во время молитвы!

— Имеем! — жестко говорит Антон. И к мордастому: — Ваши документы, гражданин!

Волосатый пастырь наконец-то изволил заметить рядом с собой лейтенанта милиции и старика, определенно не из числа верующих. Утробным, словно из пустой бочки, голосом произносит:

— Смирись, брат Терентий!.. Христос воздаст по заслугам и власть имущим за их деяния и нам за терпение наше. Вот мой паспорт, гражданин лейтенант.

Неторопливо, словно обдумывая что-то, достает он из кармана книжицу, завернутую в носовой платок. Разворачивает ее тоже медленно, с достоинством.

Бегло взглянув на паспорт, Антон говорит громко, чтобы все слышали:

— Липа, гражданин. Совсем вы не Попов и не Сергей Петрович. Слезайте с ящика!

— Я Сергей Попов.

— Брешешь! — снова кричит Родион. — Ты Сенька Шкура, фашистский холуй, убийца. Кто наших баб и детишек истреблял, кто палил их живьем? В святые залез, гадина!

Чуть не плачет старый Родион, голос у него дрожит от негодования. А что же мордастый? Он скорбно вздыхает, укоризненно качает головой.

— Я не осуждаю тебя, старый человек, не знаю твоего имени. Горе и злоба слепят людям глаза… Путаешь ты меня не ведаю с кем.

— Путаю? А ну-ка подними левый рукав, окаянная сила!

— Негоже брату оголять тело свое перед сестрами в доме молитвы.

— А вы не бойтесь, оголите! — приказывает Антон. — Всякая власть есть от бога, и власти я подчиняюсь. Извольте!..

Неторопливо расстегнул духовный пастырь одну пуговицу на рукаве черной сатиновой рубашки, начинает расстегивать другую. И вдруг рывком откуда-то не то из рукава, не то из-за пазухи выхватывает маленький никелированный пистолет. Антон снизу вверх ударяет бандита по руке. Почти одновременно с выстрелом звякнуло стекло, в которое угодила пуля.

Что тут началось! Перепуганные старухи бросились к двери, а милиционер, стоявший у порога, никого не выпускал. Визг, шум, переполох. Воспользовавшись смятением паствы, мордастый метнулся к окну.

Однако выскочить на улицу ему не удается. Мы с Антоном стаскиваем его с подоконника, заламываем ему за спину руки и стягиваем их моим брючным ремнем.

Не остается в стороне и дед Родион. Засучив левый рукав бандита до самого плеча, он торжествующе провозглашает:

— Глядите, люди добрые, глядите!

На мускулистой руке «духовного пастыря», пониже локтя, неистребимым клеймом вырисовывается свастика. Фашистский знак чернеет жирно, будто выложенный из толстых, насосавшихся крови пиявок.

— Глядите, кто ваш отец святой, глядите! Он карателем фашистским был во время войны!

Верующие глядят и ужасаются, в избе стоит разноголосый гомон. Одни громко молятся, прося бога избавить их от «антихристова наваждения», другие проклинают убийцу, втесавшегося в доверие к ним. Нашлись и такие, близкие которых погибли от рук фашистов и их наемников. Эти голосят, причитают, тянутся к Сеньке Шкуре, чтобы вцепиться ему в бороду. А он, хищно ощерясь, исподлобья зыркает по сторонам, нижняя губа у него отвисла от страха и бессильной ярости.

— Все видели? — спрашивает Антон. — А теперь можете продолжать молиться, можете расходиться по домам — по желанию почтенной публики.

Один за другим сектанты потянулись из избы. Не берусь судить о их чувствах и переживаниях, но не сомневаюсь, что у большинства из них слепая вера в бога поколебалась.

К выходу направилась было и тетка Глафира, но я беру ее под локоток.

— Обождите, тетушка, мы с вами разговор не закончили.

Брезгливо-презрительная гримаса соскочила с лица Глафиры, как маска. Теперь физиономия у нее испуганная и растерянная. Мешочки щек еще более обвисли и дрожат от сдержанных рыданий. Приложила к глазам платочек.

— О чем нам разговаривать-то, Христос с тобой?

— Где Наташа, что с ней?

— Да расхворалась она, Христос с ней!.. Дома лежит…

— Мне ее нужно видеть.

— Что ты, что ты! — испуганно машет Глафира. — Нельзя ее тревожить, никак нельзя. К тому же ночь на дворе. Девица в постели, а к ней парень… Ох, не возьму я такого греха на душу! В крайности, завтра придешь, Христос с тобой…

Вижу, хитрит чего-то преподобная, чего-то ловчит. Это укрепляет мое желание, мою волю увидеть Наташу сегодня же, немедленно.

— Чем болеет Наталья? — спрашиваю я.

Глафира не отзывается. Притворяясь, что не слышала моего вопроса, говорит — не мне, а будто бы сама себе:

— И меня господь сподобил благости своей, и мне ниспосылал откровения свои… Почему же меня не удостоили большой чести пострадать за веру Христову? Я готова разделить участь брата Сергия.

— Разделите, если надо, — успокаиваю я ее.

Неожиданно преподобная Глафира, готовая пострадать за веру Христову, обращается ко мне. Не скрывая неистовой злобы, шипит как змея:

— А не будет же по-твоему, искуситель проклятый! Богу Наталья принадлежит, а не тебе, вот! Все письма, письма строчил, грамоты антихристовы… И всем скопом бесовским бумагу составили девице… А я на что? Собирала ваши бумаги да в печку. Негоже девицу, ставшую на путь истинный, тревожить, негоже расстраивать.

— Значит, вы перехватывали письма к Наташе? Какая же вы стерва, тетка Глафира!

— А ты исчадье сатаны, тьфу, тьфу!

К нам приближается Антон. Он тянет шутливо:

— Ну, ладно, ладно, Глафира Тихоновна, не серчай, приглашай в гости.

Живет Глафира на самом краю села в небольшом кирпичном домике, крытом соломой. У порога вместо ступеньки лежит половинка мельничного жернова. Сердце мое сжимается сладкой болью: совсем рядом, вот за этой стеной, за этими окнами, — Наташа.

С удивительным проворством Глафира первой поднимается на жернов. Она предупреждающе выставляет вперед ладони.

— Уж обождите минутку, настырные!.. Предупредить надо Наталью, а то напугается, Христос с ней…

— Нет, войдем вместе! — твердо говорю я.

— Я за Наталью перед богом отвечаю. Ждите!

Мое нетерпение, мое взбудораженное состояние в какой-то степени передается и Антону. Оставив шутливый тон, лейтенант приказывает строго:

— А ну, тетка Глафира, не финти, открывай дверь! Видали, какой замчище навесила…

— Ох, грехи наши великие! Ну входите, что ли… В избу, в избу входите, там Наталья. Я сейчас…

— И вы вместе с нами! — требую я.

— Бесстыдники, неужто и на двор не пустите?

В эту минуту — не показалось ли мне? — в противоположной стороне сеней, в клети, отгороженной досками, кто-то глухо вскрикнул. Загремело железо, и что-то мягко упало на пол. Глафира испуганно и суетливо подталкивает нас в избу.

— Ну входите ж в избу, входите, Христос с вами!.. Я на одну минутку. Кошка в клеть забралась, свалила что-то.

— Тетка Глафира, не финти! — останавливает ее Антон. — Кошка не кричит человеческим голосом. Кто там?

Я не жду, что ответит Глафира. Хватаюсь за замок, что висит на двери в клеть, и вырываю его вместе с кольцами. На пол летят щепки, шурупы и еще что-то. Ударом ноги распахиваю дверь и вхожу в темную клеть. Антон следует за мной. Он тащит за собой Глафиру. Она упирается и бормочет не то молитвы, не то проклятия. Антон сует мне в руки карманный фонарик.

— Ну-ка, Федор, посвети.

Пучок света зайчиком пробегает по узенькому окошку, занавешенному байковым одеялом, по старинному, с выпуклой крышкой сундуку, по деревянной койке, на которой нет никакой постели. Из-под сбившейся рваной дерюги видны голые доски. С койки зайчик спрыгивает на пол. И тут на полу, возле койки…

До сих пор не могу без содрогания вспоминать ту минуту!

На полу, одетая в длинную, похожую на саван рубаху, без сознания лежит она, моя Наташа. Испитое, по-детски маленькое личико, в мучительном оскале, как у мертвой, белеют плотно стиснутые зубы. Левая рука девушки висит в воздухе, прикованная железной цепью к стене.

Что происходит дальше? Кажется, передав фонарик Антону, я поднимаю Наташу. Она такая легонькая, что я без всяких усилий мог бы донести ее до самого своего дома на вытянутых руках. Тяжелее ее хрупкого тельца цепь, что гремит при каждом движении.

Осторожно кладу Наташу на койку. Антон выталкивает Глафиру из клети.

— Воды быстрее!

Мне никак не удается разжать зубы девушки. Край эмалированной кружки стучит о них, вода расплескивается. А тетка Глафира, словно посторонняя, стоит себе в сторонке, вздыхает:

— Господь дает жизнь человеку, господь и отнимает ее. На все воля божья…

Чертова ведьма, она уже обрекла на смерть родную племянницу! Со сдержанной яростью потрясаю железной цепью.

— А это зачем? Тоже воля божья?

— Чья же еще? Известное дело, божья. Не подумайте чего худого, Христос с вами. Лукавый соблазнял Наталью, тянул в петлю или в омут… Разве углядишь? Пришлось на цепочку для спасения души…

На вопрос Антона, вызывала ли врача к больной, Глафира продолжает упрямо бубнить свое:

— Что доктор! На все воля божья…

Проклятая цепь! Я не могу даже вынести Наташу на свежий воздух. Заставляю Глафиру разомкнуть оковы, но та не трогается с места.

— Не знаю, не знаю… Запамятовала, где ключик.

В полутьме ощупываю цепь. Железный браслет, стискивающий запястье девушки, состоит из двух половинок, скрепленных небольшим круглым замком. Сорвать бы его, да боюсь поранить руку девушке. Тихонько выкручиваю его, выкручиваю — выкрутил! Цепь, звякнув, падает на пол.

Словно почувствовав освобождение, Наташа открывает глаза. Долго, непонимающе смотрит на меня. И вдруг, мучительно запрокинув голову, выдыхает со стоном:

— За что такие испытания, господи? Возьми меня скорее!..

Трудно понять, заснула она или снова потеряла сознание. Ясно одно: нужна срочная медицинская помощь. Антон тормошит меня, растерявшегося, не знающего, что же теперь делать.

— Неси, Федор, ее в машину. Завезем в больницу, потом уж со святой братией до места. Поехали, тетка Глафира!

— В больницу, что ли?

— Там тебе делать нечего. В другом месте полечим.

— Куда же?

— Увидишь.

— Что ж, Христос терпел и нам велел…

Эти слова Глафира произносит со вздохом покорности, но глаза ее на окаменевшем лице, освещенном фонариком, горят лютой ненавистью.

XIV

По всему району и дальше разнеслась весть о том, что в Репном арестован бандит и фашистский холуй, ловко игравший роль духовного пастыря. Известны стали и его объяснения на первых допросах. Вытирая красным кулачищем слезы, он уверял, что двадцать лет приносит покаяние в грехах, что сам Христос всемогущий призвал его возглавить паству и повести ее по пути спасения. Еще уверял, что душа у него стала в постах и молитвах кроткой, как у агнца.

— А браунинг, из которого вы стреляли в лейтенанта Лесных, тоже для спасения души? — спросил следователь.

— Сатана не оставляет меня, толкает на поступки необдуманные… Винюсь и каюсь, гражданин следователь.

Тетка Глафира на все расспросы следователя твердила одно:

— Цепь и воздержание в пище во имя спасения души… Богу посвятила себя Наталья, а письма нечестивые к греху призывали. Вот и хотела она в смятении с собой покончить, Христос с ней. Что мне оставалось делать?..

Истинные замыслы главарей секты раскрыла девяностолетняя сестра Маланья, помешавшаяся на своих религиозных убеждениях. Высохшая, как мумия, она трясла маленькой головкой, похожей на коричневый череп, повязанный белым платочком, и со зловещей откровенностью опровергала утверждения Глафиры.

— Ну чаво лукавит Глафира, ну чаво? — шамкала она, сердясь. — Скажет тоже: в омут али в петлю… Да какая ж то Христова невеста, коль без крови? Вот если косой горлышко чик-чик али под поезд толкнуть — то жертва угодная богу. Чаво, чаво? Зачем на цепи, спрашиваешь? Да как же иначе-то? Поначалу надобно буйную плоть смирить, дух укротить, тады уж того… Кровь во славу господню должна пролиться чистая, непорочная…

Мне, как лицу заинтересованному, было разрешено присутствовать при допросе свидетельницы Маланьи Подрезовой. Я сидел в сторонке, невольно выбивая зубами нервную дрожь.

Так вот какая участь готовилась моей Наташе!

…В палату к Наташе мне разрешили войти на второй же день. Не ласково встретила меня «Христова невеста». Медленно повернула голову, посмотрела безразлично и снова уставилась в потолок.

— Зачем пришел, ну, зачем? Мало я пережила без тебя? И еще… Господи, за что мне все это? Уходи, умоляю, не терзай мою душу!..

Она закрыла глаза и, кажется, по-настоящему уснула. Медсестра на цыпочках прошла по палате и сделала мне многозначительный знак: уходи немедленно! И я ушел.

Во время следующих моих посещений, уже зная о том, кем оказался старший пресвитер и что замышляли над ней, «Христовой невестой», главари секты, Наташа не гнала меня. Однако к моим попыткам заговорить с ней, как-то развеселить ее относилась безучастно. Задумчиво смотрит в потолок, на вопросы отвечает нехотя и односложно: «Да», «Нет», «Так», «Ничего». В мозгу Наташи происходила большая и трудная работа.

Так же скупо и вяло отвечала она нашему бывшему пионервожатому Антону Лесных, который хотел выяснить подробности ее жизни у Глафиры. Сначала она отрицала вину тети, утверждала, будто сама заточила себя в клети. Потом заплакала: «Что я могла с ними поделать? Ведь страшно мне было, страшно!»

И только дней через пять она сама задала мне свой первый вопрос, явившийся итогом ее мучительных раздумий:

— Если есть бог, почему он сам не вмешался, не остановил зло? Почему?

— Нет его, Наташа!

— А если есть? Боюсь, ох, боюсь! Нарушается мой обет и ему и маме…

Физически Наташа поправлялась быстро. Куда труднее было излечить ее от религиозных предубеждений. Но сама жизнь, освежающим ветром повеявшая ей в лицо, внимание многочисленных друзей, а может, и мое присутствие — все это было для Наташи замечательным лекарством.

Однажды, вижу, улыбается. Да, улыбается! И, будто только сейчас очнувшись, спрашивает:

— Ты откуда взялся-то, ангел-хранитель?

— Прилетел тебе на помощь.

— В отпуске?

— Да. Отпустили на десять суток.

— Много еще осталось?

— Послезавтра уезжаю.

— Господи, весь твой отпуск провалялась!.. Тетя Катя здорова?

— Здорова. Вот тебе кое-что вкусненького прислала. И привет от нее и ото всех наших.

— Ой, спасибо! Стыдно мне принимать… Как Маруся и Ксана?

— Что им! Про стрельбу из орудия расспрашивают.

— Воячки!..

И снова улыбка. Меня эти робкие улыбки приводят в неописуемый восторг: Наташа начала интересоваться житейскими делами! Наташа выздоравливает!

— Дядя Петруха свою избу не переложил? — озабоченно спрашивает она.

— Нет еще. Уборка сейчас, не до избы.

— Я понимаю… Только жить к тетке Глафире, если ее выпустят, я не пойду. Не пойду!

— Мы и не пустим тебя к ней. Мама сказала, чтобы из больницы прямо к нам.

В радостном изумлении, замешательстве, вроде даже в испуге, Наташа рывком отодвигается к стене. Говорит шепотом, чуть слышно:

— Что ты, Федя! После всего, что случилось…

— Именно поэтому тебе и нужно пожить у мамы. И сестренкам будет веселее.

— Уж от меня веселье!..

На некоторое время оба мы замолкаем, чувствуя какую-то хорошую неловкость. Покусывая губы, Наташа смотрит в широкое больничное окно. Поверх марлевой занавески, закрывающей нижнюю часть окна, в палату заглядывали молодые тополя. Заходящее солнце розовато отражалось в их глянцевитой листве.

— Вот вечер, а похоже на утро, — произносит Наташа, ощупью находя мою руку. — Мне, Федя, все эти дни кажется, что утро и утро. Хорошо это или плохо?

— Хорошо, родная, очень хорошо.

Из больницы Наташа выписалась в тот день, когда у меня кончался отпуск. Для поездки за ней Макей Петрович дал мне свою пролетку, запряженную вороным жеребчиком. Вместе со мною увязались Маруся и Ксана. Мама шутливо ругала их:

— Несет вас нелегкая! Ну туда кое-как, а оттуда? Вчетвером не поместитесь в пролетке.

— Мы маленькие, — лукаво отозвалась Маруся. — Мы в передке комочком. Правда, Федя?

К нашему возвращению, а заодно и к моим проводам мама напекла, нажарила разных разностей, накрыла стол. Наташа нерешительно перешагнула порог. Мама обняла ее:

— Здравствуй, доченька!.. С выздоровлением.

Эти слова, сказанные просто и сердечно, сняли всю настороженность Наташи. Она прижалась к плечу мамы и заплакала.

…В этот день я уезжал в свой полк.

ЗЕМЛЯКИ

Рассказы

ФИНИШНАЯ ЛЕНТОЧКА

Я скользил по гладкой и блестящей, словно покрытой глазурью, лыжне, и в груди у меня, если так можно выразиться, все пело и играло. В самом деле, как мне было не радоваться, если вчера на вечерней поверке мне объявлена еще одна благодарность, если дышится легко и свободно! Если ко всему этому добавить, что я сейчас, оставив позади всех участников кросса, вырвался вперед, то вам станет понятно, почему мне было так хорошо и радостно.

Вперед и вперед вела лыжня. Приветливо встречали меня на пути березки. Припорошенные снегом, они были похожи на девушек в белых пуховых платках. Алели на поворотах маршрута флажки, предупреждая: «Сюда, сюда, товарищ Локотков, не сбивайтесь, поворачивайте направо!» Перенося центр тяжести всего тела на правую ногу и искусно орудуя палками, я ловко поворачивал у флажка в сторону и снова мчался по белому полю, чуть подсиненному отражением безоблачного неба.

На душе у меня, повторяю, было так же светло и безоблачно. Первое небольшое облачко пробежало в то время, когда я оглянулся и увидел настигавшего меня ефрейтора Резникова, нашего комсомольского групорга. Он шел, как мне показалось, совсем неторопливо, однако очень споро. Движения его были размеренны и ритмичны.

Признаюсь откровенно, мне стало немножко неприятно. Не хотелось, чтобы кто-то другой первым пришел к финишу. Однако дело тут, если уж на то пошло, не только в первенстве. Неприятно мне было вспоминать вчерашний разговор с Резниковым. После вечерней поверки столкнулись мы с ним в коридоре. Он протягивает мне руку:

— Поздравляю, товарищ Локотков, с поощрением!

Пожимает руку, а у самого, вижу, искорки в глазах прыгают. Поздравляет, думаю, он меня искренне, это сразу видно. Но и уколоть в чем-то хочет. Это тоже от меня не скроешь. И действительно, улыбается ефрейтор и, не выпуская моей руки, говорит:

— Очень хорошо, что вы отлично учитесь, но у вас в отделении отстает рядовой Арапетян. Почему бы вам не помочь ему?

— Каждый отвечает за себя, — говорю я сухо и освобождаю тихонько свою руку из его руки.

— Вы неправы. Каждый из нас отвечает и за себя и за своих товарищей. А вы как-то в стороне от боевого коллектива стоите. Нехорошо…

«Нехорошо!» Какое он имел право делать мне замечание? Положим, он комсомольский вожак, но я-то не комсомолец! Поэтому замечание ефрейтора мог бы не взять в расчет, но… почему-то крепко засели у меня в голове эти слова: «Каждый из нас отвечает и за себя и за своих товарищей».

Чувствую, что в груди уже не поет и не играет, и лыжи плохо скользят, и встречные березки кажутся невзрачными, невеселыми. Откуда я взял, что они на девушек похожи?

А ефрейтор Резников все нажимает да нажимает. За товарищей он, конечно, отвечает, а первенство в соревновании тоже хочется завоевать. Нет, товарищ ефрейтор, не уступлю!

Мобилизую все свои силы и далеко ухожу от Резникова. А он идет все так же ровно, спокойно. Даже досадно стало: почему же ты, думаю, не гонишься за мной?

Прошли еще километра три-четыре. Ефрейтор не догоняет меня, но и не отстает. Идет себе полегоньку, палки в такт шагу выкидывает, будто играет ими. А мне, признаться, все труднее становится. Спина мокрая, из-под шапки по лицу пот ручейками течет.

Оглядываюсь еще раз и вижу Резникова уже шагах в пятидесяти от себя. Неужели мне придется уступить ему первенство? Снова делаю сильный рывок и… с разбега врезаюсь левой лыжей в пенек. В то же мгновение от удара разрывается ремень на лыже. Я кувырком, гремя палками и перекрещенными лыжами, лечу в снег. Поспешно поднявшись, осматриваю лыжу. Убеждаюсь, что для починки нужен небольшой ремешок или веревочка. Шарю по карманам: поломанная спичечная коробка, две монеты — и больше ничего!

Слышу, приближается Резников. Чуть поскрипывают его лыжи. Даже дыхание ефрейтора слышу — глубокое, ровное. Освобождая ему лыжню, отхожу в сторону. Вот, думаю, пройдет сейчас, бросив взгляд победителя. Чтобы не встречаться с ним взглядом, наклоняюсь над своей лыжей, перебираю ремешки, будто делом занят.

Резников поравнялся со мной и остановился. Мне хочется крикнуть ему: «Ну чего вы смотрите? Проезжайте!» Но сдерживаю себя и молчу, не поднимая головы.

— Что, товарищ Локотков, авария?

В голосе ефрейтора, слегка хрипловатом, что-то не улавливаю насмешки.

— Ремень порвался… — признаюсь я.

— А запасного не захватил? — Ефрейтор молча берет у меня лыжу и с самым серьезным видом начинает прилаживать к ней новое крепление. Он щурится от яркого солнца, и в серых глазах его, в самых зрачках, прыгают знакомые мне озорные искорки. Шапка его сдвинута на затылок, а ко лбу приклеился мокрый, коротко подстриженный рыжеватый чубчик.

— Товарищ ефрейтор, оставьте, я сам. Не теряйте напрасно времени.

— Я его и не теряю, тем более напрасно. Польза прямая: видите, капитальный ремонт приближается к концу.

Буквально через минуту моя лыжа лежит на снегу. Едва всунул я носок сапога в ремень, как Резников быстро затянул крепление.

— Идите!

Поблагодарив ефрейтора, я с силой отталкиваюсь палками. И снова кланяются мне березки в пуховых платках, опуская чуть не до земли свои ветки, в торжественном молчании замирают красавицы ели, снова, как маленькие костры, вспыхивают на поворотах сигнальные флажки.

Первые минуты после короткого вынужденного отдыха я чувствовал себя хорошо. Однако вскоре усталость начала с новой силой сковывать мускулы. Ноги стали тяжелые, будто налитые свинцом, не хотели гнуться. Ныла спина. И очень хотелось пить. Зацепив на ходу горсть снега, я отправил его в рот. Мягкий и пушистый, он быстро растаял в пересохшем рту. От него и влаги почти не осталось. Я нагнулся и взял снега побольше, сжал его в ком.

— Не забываться! — ефрейтор Резников в шутку грозит мне палкой. — Вы разве не знаете, что снег нельзя есть?

Да, я это знал. И врач, и командир предупреждали нас об этом. Они говорили, что можно простудить горло, заболеть. Но я больше не мог терпеть. И двигаться был уже не в состоянии. Вот тебе и финиш, вот тебе и первенство!..

Ефрейтор поравнялся со мной и сунул мне в руку что-то белое, твердое.

— Положите в рот, это очень помогает.

Сахар! Многие опытные лыжники говорили, что в кроссе на большую дистанцию рекомендуется сосать сахар. Но почему же я забыл в тумбочке специально приготовленный кусочек? А вот, ефрейтор Резников не забыл. И отдает мне свой запас.

— Не возьму, — твердо сказал я.

— Почему?

— Потому что вы для себя взяли.

— Чудак человек! Если бы я хотел, то давно бы съел. Кладите в рот и не отставайте от меня!

Он пошел вперед своим неторопливым, размашистым шагом и даже не оглянулся, будучи уверен, что я не отстану.

Кусок ли сахару, медленно таявший во рту, или вера ефрейтора в мои способности — не знаю, что придало мне силы, но я не отставал. По инерции передвигались мои ноги, механически взмахивали руки. Будто на невидимом буксире вел меня за собой ефрейтор Резников, наш комсомольский вожак. В тот момент, когда мне становилось особенно трудно, когда я не мог поспевать за своим ведущим, ефрейтор немного замедлял движение.

Я понимал, что Резников мог бы идти быстрее, но он не хотел оставлять меня. И я, чтобы не подводить его, находил в себе силы следовать за ним.

До финиша оставалось совсем немного: подняться на последнюю, самую крутую гору и, скатившись с нее, пройти каких-нибудь триста метров.

Вот мы и поднялись. Теперь под гору легче.

— Не отставайте, товарищ Локотков!

У финиша много народу, сверкают на солнце трубы оркестра, пылают красные полотнища с лозунгами. И вот оркестр грянул марш. Бодрые звуки его отдаются в моем сердце, и оно колотится часто-часто от напряжения, радости и восторга.

Мне видна финишная ленточка — узкая бумажная полоска. Я собираю последние силы и стараюсь пойти рядом с ефрейтором. Он усмехается лукаво, подзадоривающе и вырывается вперед, разрывая грудью ленточку.

Я прохожу финиш секундой позже и также касаюсь грудью ленточки, которая вьется за ефрейтором Резниковым.

Затем мы замедляем движение, не спеша идем рядом, и гром аплодисментов сопровождает нас. Финишная ленточка, приставшая к нашей одежде, соединяет меня с комсомольским организатором. И кажется мне, что она, такая воздушная и невесомая, крепче любой стали сковывает нас.

— Ну вот и все, — говорит ефрейтор просто.

— Все… — повторяю я машинально.

Взгляд мой останавливается на комсомольском значке, который рдеет на груди Резникова. И я не могу оторвать от значка своего взгляда.

Признаюсь, в тот момент мне впервые так остро захотелось иметь на груди комсомольский значок.

А еще я думаю о том, что сегодня же начну помогать солдату Арапетяну. Я сделаю все для того, чтобы он тоже стал отличником!

ВМЕСТЕ С ТОБОЮ

В конце сентября у рядового Сурена Арапетяна умерла мать. Об этом он узнал дней через десять из письма своей дальней родственницы, работавшей вместе с матерью Сурена на Ереванском часовом заводе. Тетя Мариэтта выражала сочувствие и сожалела, что Сурен по телеграмме не приехал на похороны.

А телеграмму Арапетян не получил: на телеграфе перепутали номер воинской части.

Печальная весть потрясла Сурена. Он еще и еще раз, не мигая, смотрел на неровные строчки, и белый листок, как живой, трепетал в его руках. Не верилось, что нет на свете самого дорогого человека, что никогда не увидит он глаз матери, милых морщинок на ее лице, что никогда ее маленькие теплые ладони не прикоснутся к его щекам…

Хороший, старательный солдат теперь охладел к службе, стал сторониться товарищей, пытавшихся заговорить с ним. После занятий он уходил за казарму, где был разбит небольшой парк, садился на скамейку и словно замирал. Старые клены, как бы прислушиваясь к его мыслям, осторожно роняли желтые зубчатые листья, и те, покружившись в воздухе, неслышно ложились на землю. В небе, на редкость светлом и просторном, с юга плыли облака, похожие на льдины. Тоскливое, холодное чувство одиночества сжимало сердце Сурена.

Однажды в выходной день, когда Арапетян, вот так же задумавшись, сидел на скамейке, к нему подошел старшина сверхсрочной службы Яремчук. Солдат встал, отдал честь.

— Сидите, сидите, — сказал старшина, опускаясь рядом.

Арапетян ожидал, что строгий и требовательный старшина сделает ему замечание за нечищеные пуговицы и помятый подворотничок. Однако тот ни слова не сказал о внешнем виде солдата.

— Уединяетесь? — спросил старшина. — Напрасно, напрасно! С друзьями легче любое горе переносится. Через час построение увольняемых в городской отпуск. Почему не готовитесь?

— Не хочется мне, товарищ старшина, в город идти…

— А вы все-таки сходите.

Привыкший никогда и ни в чем не возражать командирам, Арапетян отозвался рассеянно:

— Хорошо…

— Знаете, где я живу?

— Знаю.

— Если будет желание, зайдите, побеседуем.

Старшина хотел еще что-то добавить, но его позвал командир роты, появившийся в полуоткрытых воротах гаража. На полпути старшина оглянулся. Солдат все так же сидел на скамейке, устремив взгляд в пространство.

— Не задерживайтесь, Арапетян, — напомнил старшина.

Сурен неохотно направился в казарму.

В хозяйственном уголке было оживленно. Одни гладили обмундирование, другие надраивали пуговицы, третьи подшивали подворотнички. Приход Арапетяна явно всех обрадовал.

— Тоже в город, Сурен?

— Вот и замечательно!

— Товарищи, и Сурен с нами!

Белокурый, застенчивый солдат Васин вплотную приблизился к Арапетяну и, заикаясь, сказал:

— М-мы, Сурен, по-понимаем твое состояние. Но, з-знаешь, мы всегда с тобою. В-веришь?

— Верю, Алеша, спасибо.

Сурен открыл ящик, в котором хранился запас чистых подворотничков, и начал выбирать, какой получше. Но подворотнички остались с брачком — потертые на сгибах, со взлохмаченными краями, в желтых пятнах.

— Обожди, Сурен! — воскликнул рядовой Коваленко. — Мне же их целую пачку сестра прислала в посылке.

Он принес и подал Арапетяну искрящийся белизной, туго накрахмаленный подворотничок.

— На, пришивай. Впрочем, дай-ка я это сделаю, у меня лучше получается. А ты пока сапоги почисть.

В комнате для чистки обуви Арапетян с такой яростью орудовал щеткой, словно сапоги были виноваты и в его горе, и в том, что он неправильно относился к товарищам, разделявшим с ним это горе. Потом он суконкой начал наводить лоск. Кто-то протянул ему длинный кусок плюша.

— Возьми-ка бархотку, Сурен. Сразу сапоги глянцем заиграют.

Через несколько минут солдаты выстроились в коридоре казармы. Перед строем прохаживался старшина Яремчук и придирчиво осматривал солдат. Он был все такой же спокойный, подтянутый. Глубокие складки лежали около упрямого рта. И снова Арапетяну подумалось, что помимо службы нет, очевидно, иных забот у этого до щепетильности точного человека.

Когда вышли на улицу, Коваленко жестом пригласил друзей подойти к нему поближе. На его подвижном лице отражались восхищение и удивление. Он заговорил вполголоса, будто делясь секретом:

— Смотрю я, товарищи, на нашего старшину и диву даюсь: жена больная, ребятишки малые, а он героем держится!..

— Б-больная? — переспросил Васин.

— Да, говорят, в больнице лежит…

Сообщение о том, что у старшины Яремчука больна жена, привело Арапетяна в недоумение. Как же так? В семье такое несчастье, а он спокойный и бодрый. Видно, черствое сердце у старшины.

Не сговариваясь, солдаты вышли к реке. На противоположном берегу поредевшей листвой золотилась роща. Осенний воздух был прозрачно-хрустален. Товарищи Сурена говорили о родных краях, о вестях из дому, о службе. Арапетян не принимал участия в беседе. Он смотрел на грустный пейзаж и снова думал о своей матери, о старшине Яремчуке, которому и горе нипочем.

Неожиданно для самого себя он признался друзьям:

— Меня старшина домой к себе приглашал.

— Если приглашал, обязательно зайди, — посоветовал Коваленко.

— Что-то не хочется…

— В таком случае пойдем с нами в клуб текстильщиков. Там сегодня концерт самодеятельности. Девчата приглашали.

— Нет, товарищи, на концерт я не пойду.

— Од-дного тебя м-мы не оставим все равно, — решительно заявил Васин.

Еле заметная улыбка признательности тронула губы Сурена.

— Спасибо. Я все-таки навещу старшину.

— В-вот и хорошо. Ребята, п-проводим Сурена.

Все шестеро направились на Садовую улицу, где жил старшина Яремчук. Вот и знакомый серый дом с маленькими, как ласточкины гнезда, балкончиками. Сурен поднялся на второй этаж и нерешительно позвонил. Он не мог себе представить, каков старшина в домашней обстановке, чем он занимается.

Ему открыл сам Яремчук. Без гимнастерки, с засученными по локоть рукавами сиреневой нательной рубашки, в синем фартуке, он не походил на того сурового старшину, каким его знали в роте.

— Молодец, Арапетян, что зашел, — приветливо встретил он солдата. — Я тут кулинарией занялся. Мы ведь с дочками без матери…

Старшая дочка первоклассница Валя за низеньким столиком готовила уроки. Склонив к плечу голову, она старательно выводила что-то в тетрадке. Трехлетняя Маринка раскладывала на коврике разноцветные кубики.

— Я думала, мама пришла, — разочарованно протянула она.

— Ничего, дочка, скоро и мама придет, — заметил Яремчук беспечно-веселым голосом. Он-то знал, что мама придет не скоро.

Широкой ладонью провел по светлым кудряшкам девочки. Подошел к старшей и поправил ей локоток. Затем с кухни принес полную чашку румяных пончиков.

— Давайте, Сурен, с нами чаевничать.

Быстро расставил на столе посуду, из банки наложил в вазочку варенья. Угощая солдата, Яремчук успевал вытереть нос Маринке, заглянуть в тетрадку Вали.

Будто в новом свете предстал старшина перед Арапетяном. Какой же он, оказывается, простой и человечный! Но откуда берет он силу и мужество, чтобы, глубоко запрятав горе, оставаться бодрым и в роте и в семье?

Набравшись смелости, Сурен откровенно поделился своими мыслями со старшиной. Тот покосился на старшую дочь: не догадывается ли она, о чем идет речь?

— Вот и я хотел поговорить с вами о том же. Скажите, как бы вы поступили, узнав о своем несчастье не сейчас, а в боевой обстановке?

— Ну как… Продолжал бы выполнять свой долг, — смущенно ответил Арапетян.

— А разве сейчас мы не на боевом посту? Кто дал нам право раскисать? При любом несчастье, в любой беде мы должны держать себя в руках. В этом, друг мой, тоже состоит наше солдатское мужество.

— Кроме того, — помолчав, продолжал старшина, — нельзя забывать, что ты не один, что рядом с тобой друзья. Признаться, и я сначала пал духом, да, спасибо, поддержали командиры, партийная организация. И соседи по квартире помогают. За детишками присматривают, в квартире вот убрали, полы вымыли. Это, брат, ценить надо. А разве вас забывают друзья?

— Не забывают, товарищ старшина.

Сурен механически взглянул в окно и увидел: все пятеро солдат терпеливо стоят на противоположной стороне улицы — ждут, поеживаясь от холода. Значит, ради него они не пошли в клуб текстильщиков, отказались от свидания со знакомыми девушками.

Нет, не погасло, не прошло горе рядового Арапетяна. Но оно не было теперь таким тяжелым. Сурену казалось, что оно по частям распределено на плечи всех его друзей.

ЗЕМЛЯКИ

После обеда Линьков заспешил к своему наблюдательному пункту у крайнего окна казармы. Отсюда, с третьего этажа, в просвете между ветвями лип была отлично видна массивная дверь продовольственного склада. Раскрыв на подоконнике «Трех мушкетеров», Линьков сделал вид, что читает.

Вывести сержанта Шурыгина «на чистую воду» Линьков решил во что бы то ни стало. Он уже не раз мысленно обращался к Шурыгину: «Удивительно, землячок, как это тебе лычки на погоны нацепили? Как материальные ценности доверили? Ни черта тебя армия не исправила — каким был, таким и остался. Ну, теперь держись!»

И тут же, как волна на волну, набегала другая мысль: «Стоит ли шум поднимать из-за пустяков? Кусок говядины, пачка галет… Подумаешь, дело великое! На солдатском довольствии это никак не отразится. Небось по нормам положена разная там усушка-утруска. А Шурыгин, что ни говори, свой человек, односельчанин…»

Однако эта мысль и минуты не продержалась в голове. Перед глазами солдата удивительно зримо встал отец — колхозный счетовод, инвалид войны. Он в сердцах, со стуком сдвинул костяшки на счетах, прикрикнул: «Ты что, Васька, ошалел? Как же это можно против своей совести идти? Я за каждую общественную копейку душой болею, а для тебя народное добро — пустяки? А еще комсомолец!»

Вспышки отцовского гнева всегда были кратковременными. Так и сейчас. Устало опустился Иван Данилович на стул, промолвил душевно: «Не обижайся, Васятка. Чего я хочу? Хочу, чтобы ты был кристальным человеком и в большом, и в малом. Вот и служить тебе довелось в тех местах, где я воевал, где ногу в бою потерял. Ты уж, пожалуйста, меня не срами. Что говорится в Военной присяге и в моральном кодексе? Не хвастайся, что назубок заучил, не хвастайся! Прочитай-ка еще разок да вникни как следует. Тогда не ошибешься в жизни».

— Вася, в город идешь?

Даже вздрогнул Линьков от неожиданного оклика. Рядом стоял дружок, рядовой Берзинь, подтянутый, начищенный, сияющий. «Может, сказать ему о своих подозрениях и действовать вместе? — подумал Линьков. — А вдруг ошибка? Вдруг зря я на сержанта? Нет, лучше не впутывать Берзиня в это дело». Нащупав в кармане увольнительную записку, сказал:

— Не пойду я, Гунар.

— Почему?

— Видишь, книжка попалась интересная.

Постепенно казарма опустела. Одни отправились в город, другие — в полковой клуб, третьи — на спортивную площадку. А Линьков все лежал грудью на подоконнике, не спуская глаз с продовольственного склада. Вот, переваливаясь, как гусь, проследовал туда старший повар в белой куртке нараспашку. Он размахивал пустым бачком, в котором отражалось солнце. Казалось, повар прихватил с собой пламя из печки. Сзади, сдвинув фуражку на затылок, шагал дежурный по кухне. За ним по пятам шел рабочий суточного наряда. Все трое по каменным ступенькам спустились к входу в подвальное помещение. Пламя в руках повара погасло. В проеме раскрывшейся двери на некоторое время, как на экране, появился стол, накрытый серой оберточной бумагой, весы на нем, у стола сухощавая фигура заведующего продовольственным складом сержанта сверхсрочной службы Шурыгина.

Продукты на ужин он будет отпускать минут двадцать — Линьков это хорошо знал. Чтобы как-то убить время, начал вспоминать прошлое.

* * *

Васятке Линькову было лет двенадцать, когда он впервые увидел пойманным неуловимого, отчаянного до дерзости Сеньку Шурыгина. Его вели по колхозной улице ранним утром, когда еще искрилась в траве роса. С одной стороны Сеньку крепко держал за локоть кладовщик Иван Хорьков, с другой — ночной сторож бородатый Митрич. А ворюга и не думал вырываться. Хрупкий курчавый подросток в коричневых лыжных штанах и сиреневой майке спокойно, вроде даже торжественно шел между дюжими мужиками и улыбался, как победитель.

— На общественное добро позарился, сукин сын! — на всю улицу орал Хорьков и кулаком тыкал Сеньку в спину.

Сенька мужественно сносил удары, будто вовсе их не чувствовал. Полуобернувшись, он снизу вверх насмешливо глядел в лицо Хорькову, цыганские глаза его щурились:

— Ничего, и ты еще попадешься! Небось побольше моего из склада потаскал…

Позади вора и его конвойных, размахивая руками, семенили три или четыре тетки. Они тоже что-то кричали, не то в адрес Сеньки, не раз забиравшегося в их погреба и клети, не то в адрес Хорькова, у которого, как говорили, тоже «рыльце в пушку». Вокруг процессии, направившейся к правлению колхоза, вертелись вездесущие ребятишки. Васька Линьков тоже присоединился к шумной ватаге.

Сенька был несовершеннолетним, и его не судили. В тюрьму он угодил года три спустя. Был он тогда уже взрослым парнем, и конвоировали его милиционеры с револьверами. Красивое смуглое лицо с маленькими усиками, крутые колечки темных кудрей, озорные глаза — таким он запомнился Васятке Линькову.

Неизвестно, где Сенька Шурыгин отбывал наказание, но из села он исчез, как в воду канул. Встретился с ним Линьков неожиданно в армии. Еще находясь в карантине, услышал знакомый, с легкой картавинкой голос:

— Руки в карманы не совать, орлы! Вы тут бросьте мне гражданские привычки!

Резко повернулся: точно он, смуглый и курчавый Сенька Шурыгин. Военная форма сидела на нем ладно, на плечах сержантские погоны. Вот тебе и на…

Сержант Шурыгин не узнал земляка. Как-то после занятий Линьков сам подошел к нему, смущенно представился.

— Вот оно что! — обрадовался сержант. — Значит, отпрыск Ивана Данилыча? Ну, если в папашу пошел, должен из тебя хороший солдат получиться. У того вся грудь в орденах и медалях. Как он там на костылях-то удерживается?

— Жив-здоров.

— А Хорьков?

— Попался, осужден.

— Это самое интересное кино! — засмеялся сержант.

В манере держаться и разговаривать, посмеиваясь и слегка подмигивая, осталось у Семена Шурыгина что-то от беспризорщины, от его воровского прошлого. Никак не поймешь: серьезно говорит или подшучивает над рядовым Линьковым, над проворовавшимся Хорьковым, над самим собой. «Крепко держится блатная закваска», — подумал тогда Линьков.

При упоминании о прошлом Семен Шурыгин шевельнул черной бровью, вздохнул не то с печалью, не то с сожалением.

— Да-а, — протянул неопределенно, — пролетела наша юность… Ну ладно, земляк, будем служить вместе. Жаль, в мое отделение не попал — уж я научил бы тебя уму-разуму. Впрочем, мне в запас скоро.

Однако в запас сержант Шурыгин не ушел — остался на сверхсрочную службу. Его назначили заведующим продовольственным складом. И вот тут-то Линьков стал замечать, что земляк каждый вечер, а зачастую и в обед, прихватив с собой увесистый сверток, куда-то уходит. Сначала солдат заметил это случайно. Потом, чтобы проверить свои подозрения, облюбовал наблюдательный пункт И стал следить специально. Сомнений не оставалось: ворует подлый Шурыга! Видно, горбатого могила исправит…

* * *

Раскрытая книга лежала на подоконнике. На одной из ее страниц красовался рисунок: храбрый мушкетер, ловко орудуя шпагой, повергал своих врагов насмерть. И рядовому Линькову тоже предстояла схватка. Правда, не такая опасная, но все же. Победить хитрого Шурыгу не так-то просто.

Первым со склада вышел солдат. Он неловко обхватил половинку бараньей туши, которая была обернута полотенцем. За ним показался дежурный по кухне — с мешком. Замыкал «колонну» повар с бачком.

Линьков волновался. Его воображению рисовалось, как Шурыга ножом отхватывает кусок ветчины, как заворачивает в пергаментную бумагу сливочное масло. Что еще? Должно быть, тащит лавровый лист, гвоздику, корицу. Разные специи, поди, на кухню без весу выдал, себе натягивая. Теперь все добро заворачивает в бумагу, берется за ручку двери…

В этот момент на пороге склада показался заведующий. Даже удивился солдат — до чего же все точно предугадал! Сверток под мышкой у Шурыгина квадратненький, аккуратненький, как и следовало ожидать.

От внутреннего напряжения на лбу и на переносице у Линькова выступил пот. Ох, и трудное это дело — ловить расхитителей народного добра!

Лязгнул тяжелый замок. Шурыгин положил в карман ключи, огляделся по сторонам и направился к проходной. «Пора, Василий Иванович, — подбодрил себя Линьков. — Действуй решительно!» Сунул за ремень «Трех мушкетеров» и скатился по лестнице вниз.

Сержанта Шурыгина он догнал уже возле КПП. Тот смеялся, о чем-то оживленно разговаривая со старшиной, на рукаве у которого алела повязка. «Зубы заговаривает, — догадался Линьков. — Сейчас подойду, заявлю: «Товарищ дежурный по контрольно-пропускному пункту! Прошу задержать сержанта Шурыгина, у него краденые продукты». Тут главное не теряться».

И все-таки Линьков растерялся, когда Шурыгин подмигнул ему и сказал:

— Куда, земляк, мчишься на всех парах? На свидание небось?

— Никак нет…

— А куда же?

— Просто так, прогуляться по городу.

Проклиная себя за трусость и нерешительность, Линьков протянул увольнительную записку дежурному. И тут же, оправдываясь перед собой, подумал: «Выйду на улицу и незаметно прослежу, куда он пойдет».

А Шурыгин вдруг положил руку ему на плечо и сказал:

— Если просто так, пройдемся вместе.

— Хорошо, — пробормотал солдат.

На окраинной улице было немноголюдно и тихо. Летний день клонился к вечеру и терял свою яркость. Наверное, от этого он показался Линькову необычайно красивым и ласковым. А Семен Шурыгин, не замечая земной красоты, шагает по улице, несет под мышкой продукты, украденные со склада воинской части… И он, Василий Линьков, поступает недостойно. Намереваясь изобличить вора, лицемерно разговаривает с ним о том, о сем. Фу, как противно!

Неожиданно для самого себя Линьков тронул сержанта за локоть, волнуясь, проговорил:

— Товарищ сержант, а я ведь знаю, что у вас в газете завернуто.

— Неужели? — Сержант, не останавливаясь, довольно похлопал по свертку.

— Знаю. Я давно за вами наблюдаю.

— Ишь ты, какой следопыт! А куда иду, тоже знаешь?

— Пока нет…

— Ну уж ладно, как земляку, скажу по секрету. Есть, брат, у меня одна знакомая — славная девушка. Она мне во всем помогает. Вот сейчас к ней путь и держу.

Линьков промолчал. Он просто не знал, что ответить на такое откровенное признание сержанта. Ведь надо же: хвастает, что девушка помогает в воровских делах! И таким тоном, будто она с ним в космос летит!

Не замечая смущения солдата или притворяясь, что не замечает, сержант предложил:

— Зайдем вместе, познакомлю. Она тут недалеко живет.

По мысли Линькова, все складывалось как нельзя лучше. Он пойдет вместе с Шурыгиным, узнает, где живет его сообщница. А потом обо всем доложит командиру полка. Тот примет необходимые меры, и Шурыгин попадется.

Они поднялись на четвертый этаж. Сержант осторожно нажал на черную кнопку звонка. Послышался стук каблучков, и дверь распахнулась. На пороге стояла невысокая светловолосая девушка в черной юбке и белой блузке — очень миловидная.

— Проходите, пожалуйста, — сказала она с заметным акцентом.

Шурыгин мягко подтолкнул земляка к хозяйке квартиры:

— Познакомьтесь.

Девушка назвалась Лаймой. Ее маленькая рука показалась Линькову довольно сильной.

— Спортом занимаетесь? — спросил он.

— Занимаюсь. Как вы узнали?

— Узнал…

— Он великий следопыт, — с усмешкой пояснил сержант, кладя на стол сверток.

Лайма посмотрела на сверток, потом перевела многозначительный взгляд на Шурыгина, Наблюдательный Линьков отметил и это.

— Принес? — спросила Лайма.

— Принес, — смущенно ответил бойкий сержант и покосился на Линькова. — Не знаю, угодил или нет, но… старался.

— Показывай.

Линьков едва переводил дух, следя за пальцами Шурыгина, которые неторопливо разворачивали сверток. Что в нем?

По мере того как раскрывалось содержимое пакета, на лице Линькова появлялось недоумение, удивление. Да что же это такое? Книжка, еще книжка… Общая тетрадь, несколько маленьких синих блокнотов. Линейка, транспортир, карандаши… Чудеса в решете!

Лайма бегло просмотрела тетради с какими-то чертежами и математическими формулами.

— Что ж, сделано чисто, — одобрила она. — Посмотрим, насколько правильно. Однако сначала чаю попьем. Извините, мама в деревню уехала, в гости. Так что я — как это называется? — главнокомандующая.

Она ушла на кухню, откуда вскоре послышалось позвякивание тарелок. Вася Линьков стоял у этажерки, смущенный, растерянный, недоумевающий. Запинаясь, он заговорил:

— Ничего не понимаю, товарищ сержант. Как же это? Честно признаться, я… В общем, не стоит говорить…

— О чем? Да у тебя, брат, уши малиновые! Что с тобой?

— Просто так…

— Признавайся! — потребовал сержант.

— Нехорошо я подумал о вас. Вижу, каждый день со свертком уходите. В общем, имел подозрение, что вы продукты со склада…

— Ворую, что ли?

— Вроде того…

— Да ты что?!

Цыганские, слегка навыкате глаза изумленно и зло уставились на солдата. Потом они заискрились весело и озорно. И тут же снова стали серьезными.

— Эх, Вася-Василек! О человеке по прошлому судишь. А прошлое-то у меня в душе перегорело, даже пепла не осталось. Настоящее надо видеть, земляк, и будущее. Вот закончится моя сверхсрочная — в институт подамся. Лайма меня готовит, помогает. Она ведь на втором курсе педагогического…

Линьков краснел и бледнел. С трудом выдавил из себя:

— Простите, пожалуйста.

— Ладно уж, чего там! У тебя свои основания были.

— А Лайма знает?

— Про Шурыгу-ворюгу? Знает, все знает. Лайма, она…

Он не закончил фразы. Девушка появилась в дверях. В руках у нее была аппетитно шипящая сковородка.

— Обо мне? — спросила девушка, видно услышав свое имя.

Шурыгин лукаво подмигнул Линькову: не робей, мол, все будет в порядке:

— Просто беседуем с земляком, — пояснил он.

— С земляком? А что такое земляк?

— Это значит… Как бы тебе объяснить… Это значит, человек из одной с тобой местности. Вот мы с Василием оба со Смоленщины, из одного села. Ну, с одной земли, что ли.

— Ага, теперь понимаю. Мы с вами живем на советской земле. Выходит, мы земляки?

— Выходит, так.

Все рассмеялись, и неловкость, которую до сих пор чувствовал Линьков, неожиданно исчезла. Ему почудилось на миг, что он дома, что не латышская девушка Лайма, а его сестра Лена подает на стол.

В уютной чистенькой комнатке они ели яичницу-глазунью, пили чай с домашними сушками. Угощая гостей, Лайма проверяла тетради Шурыгина. Она хмурила светлые брови, деловито постукивала карандашом по столу. Но суровость ее была напускной. Линьков заметил: когда она встречалась взглядом с Семеном, ясные глаза ее загорались невыразимой солнечной нежностью. Вечером вместе с гостями Лайма дошла до скверика и, распрощавшись, заспешила к автобусной остановке встречать мать. Шурыгин долго смотрел ей вслед, а затем спросил у Линькова:

— Знаешь, что значит по-латышски Лайма?

— Нет, не знаю…

— Счастье… Вот, брат, какое оно у меня — ясное, синеглазое! А ты говоришь, продукты со склада… Да я от счастья, если хочешь знать, собственное сердце вынул бы и раздал всем людям по частям!

Улыбка у Шурыгина была теперь какая-то иная — не насмешливо-веселая, а тихая, робкая. Они сели на скамейку перед клумбой, на которой ярким ковром цвели флоксы. Откинувшись на спинку скамьи, Шурыгин улыбался и цветам на клумбе, и округлым голубям, разгуливающим по аллее, и закатному солнцу.

— Вот так, землячок, и сложилась моя жизнь, — заговорил Шурыгин, словно продолжая прерванный разговор. — Начал я ее, прямо скажем, бестолково. Отец с фронта не вернулся, мать скоро померла, остался сам себе голова. Вот и понесло меня по кривой дорожке. Спасибо добрым людям, не дали окончательно свихнуться. Перво-наперво в исправительно-трудовом лагере мозги поправили…

Сержант покрутил головой, видимо вспомнив, как доставались эти поправки.

— На работах там мы вкалывали так, что чертям было тошно. Однако дело не только в работе. Голову сквознячком тоже неплохо проветрили. Начальство в лагерях теперь не такое, как часто раньше бывало. Не пропащего преступника, а человека в заключенном видит — вот, брат, в чем штука!

После лагеря попал я на мраморный карьер, машину освоил камнерезную. Рабочий коллектив там крепкий был, дружный. Ну и получил я дополнительную шлифовку, вроде мраморной доски. Собирался в родное село, чтобы посмотрели, каким стал Шурыга, да не успел — из военкомата повестка пришла.

Не скажу, что перед призывом в армию был я ангелом с крылышками, но и от прежнего Шурыги мало чего осталось. В общем, получилось, нечто вроде полуфабриката, что ли. А настоящего человека из меня уже тут, в армии, сделали. Тут и в партию вступил, рекомендацию сам командир полка дал. Кстати, какого ты о нем мнения?

Вопрос, заданный так неожиданно, поставил Линькова в тупик. Что знал он о высоком, сухощавом полковнике с насупленными бровями? Почти ничего.

— Больно суровый…

— Верно, суровый, только к тем, кто имеет привычку сбиваться. Но ты пока его с одной стороны знаешь. А какой это человек! Душевнее и справедливее — поди поищи! Когда он меня командиром отделения назначил, я, признаться, растерялся. Вот ведь какой фортель получился: Сеньке-беспризорнику, хулигану и ворюге, доверили солдат обучать и воспитывать. Это же понимать надо! А хочешь — расскажу, как он меня заведующим складом сделал?

— Ну, давай.

— Отслужил я положенный срок, собираюсь в запас. А полковник вызывает меня и говорит: «Оставайся, Семен Петрович, на сверхсрочную». У меня и думки такой не было, потому и пошутил: «А какую должность мне дадите, товарищ полковник?» — «Какую хочешь. Сейчас нам позарез нужен заведующий продскладом. Пойдешь?» От такого предложения меня вроде в жар бросило. Склад. Это же народное добро, за которое я в лагере положенное отсидел. Спрашиваю: «Вы это серьёзно, товарищ полковник?» Отвечает: «Совершенно серьёзно». — «Решили испытать меня по методу Макаренко?» — «То есть?» — «Ну, доверите материальные ценности, а сами переживать будете: выдержит или не выдержит?» Вижу, побледнел мой полковник, глаза зло так смотрят: «Да как ты смел подумать такое!» — «Прошлое у меня…» — «Прошлое? Надо на сегодняшнее и будущее смотреть, а не на прошлое». У Лаймы я тебе уже говорил это. Так вот учти: то не мои слова, а нашего командира полка. Вот их я украл. Их не совестно красть. Да-а… Выходит, никакой задней мысли у полковника не было. Ни капельки он не сомневался во мне. В общем, глаза у меня на мокром месте оказались, шут их задери. А полковник поглядел да рассмеялся: «Ну, ладно, ладно, иди подумай». Что ж, не мешает лишний раз подумать о том, кто ты такой есть и для чего живешь на земле… Ну, а потом Лайму встретил, тоже думать заставила…

Сержант снял фуражку, резко провел ладонью по упрямым волосам. И сразу стал по-прежнему беззаботно-веселым, а крутая бровь изогнулась слегка насмешливо.

— Вот они какие, дела-то, Вася-Василёк!

— А на кого вы учиться собираетесь? — тихо спросил Линьков.

— На юриста, земляк, на юриста. В долгу я у советского правосудия, надо долг платить. Не перевелись пока у нас разные шурыги…

Над городом висели сиреневые прозрачные сумерки, когда они возвращались в казарму. По улицам волнами-переливами разносился аромат цветущих лип. Линькову показалось, что раньше он никогда не замечал этого медового запаха.

СЛУЧАЙ С ЕФРЕЙТОРОМ

В один из летних выходных дней с ефрейтором Владимиром Николаевым произошло интересное событие, о котором потом долго со смехом вспоминали сослуживцы. Дело было так.

Получив увольнение, ефрейтор проходил мимо лагерей соседней части. Утро выдалось тихое, ясное. Лучи солнца пробивались сквозь листву берез, и крошечные зайчики лениво шевелились на посыпанных песком линейках. Откуда-то сверху слышался тоненький птичий голосок: «привет-привет». Шел Николаев и думал о том, что не следует дожидаться попутной машины. Расстояние до города небольшое, к открытию музея как раз можно успеть. Потом следует зайти в магазин военторга, побывать в кинотеатре.

Ефрейтор Николаев не спешил, поджидая попутчиков. Вдруг он услышал громкие голоса, смех. Возле одного из летних бараков, выкрашенного в веселый голубой цвет, стояла группа солдат. Ефрейтор приостановился: «Что это у них там, собрание какое, что ли?..» Солдаты тоже обратили внимание на стройного, подтянутого ефрейтора, который с любопытством смотрел в их сторону. Оживленный разговор прекратился, и до слуха ефрейтора долетали лишь короткие реплики: «Николаев прибыл!», «Николаев уже здесь!».

Поскольку упоминалась его фамилия, ефрейтор нерешительно направился к голубому бараку. В то же время от группы отделился воин в погонах младшего сержанта и направился ему навстречу:

— Разрешите узнать: вы ефрейтор Николаев?

— Да, я Николаев… Но позвольте…

Младший сержант перебил:

— Мы вас минут двадцать ожидаем. Идемте скорее, сейчас начинаем.

— Зачем, собственно, идти?

— Не скромничайте, ефрейтор, не скромничайте! — строго сказал младший сержант. — И не стесняйтесь: люди мы свои, комсомольцы. Мероприятие это тоже нашей комсомольской организацией проводится.

Ефрейтора Николаева, ничего не понимающего в происходившем, окружили другие воины и ввели в помещение. А там на скамейках тоже сидели солдаты и сержанты. Николаева, вконец растерявшегося, они встретили аплодисментами. Младший сержант предложил тоном, не допускавшим возражений:

— Садитесь за стол!

Сам он и еще четверо воинов тоже сели за стол, покрытый красной скатертью. Когда установилась тишина, младший сержант, встретивший Николаева, еще раз для порядка стукнул карандашом по столу и обратился к собравшимся:

— Товарищи! Мы сейчас послушаем наших лучших стрелков, которые поделятся своим опытом. В гости к нам прибыл из соседней части знатный стрелок округа ефрейтор Николаев.

И снова все захлопали в ладоши. Чувствуя смущение и неловкость, Николаев наклонил голову, теребя край скатерти. «Нехорошо и нескромно! — думал он. — За что мне такой почет? Подумаешь, дело какое: в течение года все упражнения по стрельбе выполнял отлично! Разве я один такой? У нас отличных стрелков сколько хочешь. И здесь их, в зале, тоже небось немало… Нашли знатного стрелка! Странно, почему мне никто не передал их приглашения?..»

Он хотел было спросить об этом у младшего сержанта, оказавшегося секретарем ротной комсомольской организации Ничипуренко, но не успел. Тот уже объявил, что слово имеет рядовой Аванесян.

К тумбочке, заменявшей трибуну, подошел невысокий, но плотный солдат. Коротко остриженные волосы на его голове были черны. Взглянув на Николаева, солдат начал рассказывать о том, как он стал метким стрелком, кто ему помогал в этом.

Следом за Аванесяном выступили другие воины. И каждый высказывал немало ценных мыслей. «Хорошо ребята подготовились», — с удовлетворением отметил Николаев. Смущение, охватившее его в первые минуты, исчезало по мере того, как он с интересом прислушивался к умным и содержательным речам воинов. Многое из их личного опыта показалось ему настолько ценным, что он решил кое-что записать. Но когда вынул из кармана гимнастерки маленький блокнот и авторучку, ораторы неожиданно начали смущаться. Поглядывая на гостя и полагая, очевидно, что он не согласен с ними, оговаривались.

— Если я ошибаюсь, меня товарищ Николаев поправит…

— Возможно, у ефрейтора Николаева иной метод тренировки…

— Товарищ Николаев, может быть, со мною не согласится…

Один из солдат, высокий блондин с раздвоенным подбородком, сослался на статью ефрейтора, напечатанную в окружной газете. Получалось так, что из этой статьи солдаты почерпнули очень много полезного и поучительного.

«Зачем он приписывает мне то, чего в моей статье не было, — мысленно возмущался Николаев. — Я в своей статье писал об изготовке к стрельбе. Ни о наводке оружия в цель, ни о поправках на ветер я ничего не писал. О том, как перезаряжать оружие, не упуская цели из поля зрения, у меня тоже не сказано ни слова. Выдумывает товарищ!»

— Не писал я этого! — не выдержав, воскликнул он.

— Как же так? — растерялся солдат. — Я читал внимательно. Значит, не совсем правильно понял, простите…

Младший сержант приписал к списку выступавших: «Николаев». Придвинул ефрейтору список, сказал негромко:

— Сейчас вам даю слово.

— Товарищ младший сержант, — снова смутился ефрейтор, — что мне говорить? Все здесь сказано хорошо. Я не такой уж большой специалист по стрельбе… И говорить не мастер…

— Не скромничайте, ефрейтор, не скромничайте! Скажите, как умеете.

«Ну, поскольку уж попал в такой переплет, — подумал ефрейтор, — надо до конца марку держать!» Охваченный чувством какой-то веселой приподнятости, он вышел из-за стола. Десятки любопытных, ожидающих глаз смотрели на него. А он стоял такой простой и обыкновенный: лицо покрыто густым загаром, нос слегка облупился…

— Товарищи, — начал ефрейтор Николаев и, словно ища поддержки, стиснул край тумбочки, — меня тут, прямо скажу, сильно перехвалили. Многие из вас в стрелковом деле мне очков набьют. Это я верно говорю. Некоторые замечания тут были очень ценные. Я кое-что записал, обещаю товарищам по роте передать. Что касается моего личного опыта, скажу сейчас немного…

Солнце, выглянув из-за ветвей, бесцеремонно уставилось в окна. В его лучах, как настоящие рубины, загорелись искусно сделанные из цветного стекла звезды на макете кремлевских башен. На некрашеном сосновом полу, вымытом до желтизны, солнечные лучи выделяли светлые квадраты окон. В помещении было хорошо и по-домашнему уютно. Обстановка располагала к тому, чтобы беседовать запросто, по-товарищески. Ефрейтор увлекся и подробно рассказал о том, как он овладел мастерством меткой стрельбы.

Судя по дружным аплодисментам, снова вспыхнувшим в комнате, его выступление всем понравилось.

— А теперь, — обратился к нему младший сержант Ничипуренко, — мы попросим вас практически показать свое мастерство. Вот тут солдаты однообразием наводки интересуются.

Не успел ефрейтор ответить, как из угла придвинули заранее приготовленный станок для наводки. Учебная винтовка была нетуго закреплена на нем. Кто-то приколол кнопками к стене чистый лист бумаги. Рядовой Аванесян с готовностью стал у этого листа, держа в руках указку.

— Ну что ж, — улыбнулся ефрейтор Николаев, — назвался груздем, полезай в кузов. Попробую!

После того как он навел три раза, листок откололи и пустили по рукам. Солдаты с восхищением смотрели на него: все три точки наводки на нем слились в одну, и никакого треугольника начертить было невозможно.

— Вот это однообразие наводки! — говорили солдаты.

Потом Николаева попросили показать приемы перезаряжания, спуска курка. И здесь гость показал уверенность, быстроту и четкость действий. Что и говорить: мастер своего дела!

— А может быть, в стрелковый тир заглянете? — предложил ему младший сержант Ничипуренко.

Николаев замялся:

— Далеко идти, наверное… Задержусь я…

— Совсем рядом! Мы из малокалиберной тут стреляем. Идемте!

— Идемте!

Тир был оборудован невдалеке от задней линейки, в небольшом овражке. В пятидесяти метрах установили две спортивные мишеньки. Николаева попросили стрелять первым. Справа от него лег рядовой Осмолович — тот самый высокий блондин, который, рассказывая о своем опыте, хвалил статью Николаева. Скосив на Николаева глаз, он предложил:

— Посоревнуемся, товарищ ефрейтор?

Николаев догадался, что против него выставлен лучший стрелок роты. Виду он не подал, но мысленно сам себе сказал: «Держись, Владимир! Не урони чести своего подразделения!» Как можно спокойнее ответил блондину:

— Ну что ж, посоревнуемся.

Всю свою волю, выдержку, все мастерство вложил ефрейтор в эту стрельбу. Не осрамиться, доказать, что не напрасно он, воин другой части, приглашен сюда комсомольцами, — никогда еще, казалось, не было у него желания сильнее этого. Весь мир для Николаева сосредоточился на еле заметном черном яблочке мишени. Посадив это яблочко на мушку, он неторопливо нажимал на спусковой крючок. Поглощенный прицеливанием, он как бы издалека слышал свои выстрелы и выстрелы Осмоловича.

Отстрелявшись первым, Николаев лежал не шевелясь, чтобы не мешать соседу. Осмолович словно слился с винтовкой, и угловатое лицо его казалось высеченным из камня.

Но вот закончил стрельбу и он. Пошли осматривать мишени. Боясь взглянуть на свою мишень, Николаев ревнивым глазом на ходу осмотрел мишень соперника: две восьмерки и одна девятка. А где же еще две пули? Ага, вот они, в черном яблочке. Итого, значит, сорок пять очков из пятидесяти возможных. Совсем неплохо!

А младший сержант Ничипуренко в это время наклонился, рассматривая другую мишень. У Николаева захолонуло в груди: неужели плохо?

— Сорок семь очков! — торжественно провозгласил младший сержант Ничипуренко.

…Распрощавшись со своими новыми друзьями, Николаев продолжал путь в город. Охваченный впечатлениями встречи, он уже не думал о том, как будет использовано оставшееся время. «Но почему все-таки пригласили именно меня, а не кого-либо другого? — размышлял он. — И почему мне никто не передал этого приглашения? Странно…»

И вдруг он остановился, как молнией, пораженный мыслью: его приняли за чемпиона округа по стрельбе ефрейтора Михаила Николаева, который служил в одной с ним части, но в другом подразделении. Ну конечно! И статья за подписью М. Николаева была напечатана в окружной газете.

От этой догадки ефрейтору стало жарко. Капли пота выступили у него на лбу. Круто повернувшись, он быстрым шагом направился в свою часть доложить о случившемся. Слово «самозванец» не выходило у него из головы. Что теперь подумает командир?

А командир части в это время говорил в телефонную трубку:

— Не понимаю, за что вы благодарите. Ничего не понимаю! Чемпион округа Михаил Николаев никак не мог у вас быть: он сегодня вызван в политотдел получать Почетную грамоту. Да, да, уехал утром на машине. Выясню, почему вас не известили вовремя… Вышло какое-то недоразумение…

И тут, постучавшись, в кабинет вместе со старшиной роты вошел озабоченный и взволнованный однофамилец чемпиона.

ОТКРЫТЫЙ ГРУНТ

Передав трубку дежурному телефонисту, лейтенант Серегин, расстроенный и злой, выходит из блиндажа. И тут он видит нового связиста, того самого «франта», отчисленного из штабного подразделения за нерадивость, о котором только что говорил по телефону подполковник. Высокий солдат с черными погонами на новенькой, не видавшей солнца гимнастерке неторопливо шагает к блиндажу. Он смотрит себе под ноги, озабоченный тем, чтобы не замарать начищенных хромовых сапог.

Лейтенант нетерпеливо поджидает новичка, барабаня пальцами по планшетке. Заметив офицера, солдат, словно подстегнутый конь, высоко поднимает голову и колесом выпячивает грудь. Затем печатает несколько шагов строевым, лихо щелкает каблуками и прикладывает ко лбу кончики пальцев.

— Товарищ лейтенант, рядовой Маслов прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы!

Лицо у Маслова белое, холеное, без малейших следов загара. Лейтенант Серегин скользит глазами по фигуре солдата, на миг задерживает взгляд на пузырящихся бриджах из габардина защитного цвета, на широком офицерском ремне. Скрывая раздражение, спрашивает:

— Где раньше служили?

— В штабе соединения телефонистом на коммутаторе.

— У вас там что же, форма одежды произвольная?

— Извините, товарищ лейтенант, — развязно говорит Маслов, и в его воркующем баритоне появляются интимные нотки, — по пути из штаба завернул к знакомым, ну и… по этому случаю отступил малость от формы. А переодеться, понимаете, не успел, сразу сюда направили.

— На первый раз ограничусь замечанием. Сегодня будете работать на линии в чем есть. А в следующий раз за нарушение формы получите строгое взыскание.

— Работать? Сегодня? — удивляется солдат. — А я рассчитывал только представиться…

Острое словцо готово сорваться с языка командира взвода. Какие тут, к черту, представления, когда на учете каждая секунда! Срок для наводки линии на новый НП дан короткий, связистов не хватает, хоть разорвись.

В это время возле блиндажа, словно из-под земли, вырастает ефрейтор с пустой катушкой от кабеля. Он невысок, худощав, невзрачен. Обратившись к лейтенанту, ефрейтор негромко, но четко докладывает о выполнении приказания.

— А где Сорокин?

Ефрейтор быстро проводит языком по сухим потрескавшимся губам:

— Рядовой Сорокин остался на оконечной.

— Придется вам, ефрейтор Посошков, новую линию тянуть. Хоть и устали вы, но ничего не попишешь.

Прозрачная капелька пота медленно ползет из-под пилотки по смуглой щеке ефрейтора, оставляя за собой светлую полоску. Как видно, капелька щекочет, но связист не смахивает ее. Ожидая нового приказания, он стоит перед офицером, чуть-чуть насупив светлые брови. Только быстрые глаза его — светло-серые, с более темным ободком — сияют веселым задором: любое приказание будет выполнено!

— Связь надо дать на высоту 123. И очень срочно, — говорит лейтенант. — Вместе с вами пойдет рядовой Маслов. Познакомьтесь.

Пожимая мягкую руку нового связиста, ефрейтор Посошков снизу вверх смотрит ему в лицо. Первое, что он видит, — это недовольно оттопыренную нижнюю губу и пухлый подбородок, двойной складкой выпирающий из целлулоидного подворотничка. Посошкову интересно: откуда взялся этот дородный солдат с бабьим лицом? Почему так разряжен и как он будет работать на линии в этом костюме? Но расспрашивать не полагается, и ефрейтор отзывается коротким и привычным:

— Есть!

Маслов растерянно моргает и произносит, криво улыбаясь:

— Но как же все-таки, товарищ лейтенант? Я не предполагал…

Он взглядом показывает на свои габардиновые бриджи и хромовые сапоги.

— Да, без оружия никак нельзя, — говорит лейтенант, словно не поняв вопроса. — Возьмете учебный карабин…

И, обращаясь к ефрейтору Посошкову, добавляет:

— Двух катушек кабеля может не хватить, берите три. О прибытии на высоту 123 доложите по телефону не позднее… — лейтенант Серегин смотрит на часы, — …не позднее тринадцати ноль-ноль. Ясно?

— Ясно.

— Действуйте!

* * *

И вот бегут напрямик по раскисшему после дождя полю два связиста. Впереди, разматывая провод, — ефрейтор Посошков. Кроме карабина и катушки с кабелем у него малая лопата в чехле, телефонный аппарат на лямке через плечо. Но все это воину словно не в тяжесть. Ноги его, кажется, совсем не вязнут в липкой грязи. Маленький, проворный, он шариком катится, не останавливаясь ни на секунду.

Изо всех сил старается не отстать от Посошкова второй связист — рослый, мешковатый. Сгорбившись под двумя катушками, он шагает как попало, и брызги летят на собранные гармошкой голенища хромовых сапог, на широченные бриджи. Это — Маслов.

И горько Маслову, и обидно. Уж лучше бы десять суток гауптвахты, чем этот перевод в линейное подразделение! «Ничего, — сказал начальник связи соединения, — вам полезно будет жирок растрясти немного». Да тут с этими катушками и еще с карабином не только жирок — кости растрясешь. Жаль Маслову и свой костюм. Брюки, правда, можно вычистить, выгладить — и все в порядке, а хромовые сапоги — пиши пропало…

Чтобы отвлечь себя от мрачных мыслей, Маслов начинает вспоминать фамилию ефрейтора, который мчится впереди словно угорелый. Костыльков? Палочкин? Тросточкин? Вспомнить не удается, и его еще больше охватывает досада: оглянулся бы, что ли, неутомимый бегун.

Как бы угадывая его мысли, ефрейтор останавливается на проселочной дороге, которую пересекает телефонная линия, и оглядывается. Затем кладет на землю катушку и, выхватив из чехла лопату, начинает торопливо перекапывать дорогу.

Подойдя ближе, Маслов видит уже готовую узкую канавку поперек дороги. Кабель лежит в канавке и по сторонам дороги закреплен колышками. Вырубленные куски дерна ефрейтор ловко и быстро укладывает на прежнее место. Не человек, а мотор этот Палочкин-Тросточкин!

Носком сапога Маслов сталкивает в канавку пласт земли, но ложится тот косо, на ребро. Не взглянув на солдата, ефрейтор поправляет пласт.

— Руками удобнее, — замечает он, и в негромком, хрипловатом его голосе Маслову слышится насмешка.

— Зачем вообще копать? — угрюмо спрашивает солдат. — Лишняя работа… Ездят по дороге, видать, мало, авось и так обошлось бы.

У ефрейтора слегка шевельнулась одна бровь:

— А лейтенант Серегин мне другое говорит: никогда, мол, не надейся на авось, товарищ Посошков, делай все как положено. И будет хорошо, так уж водится.

«Посошков, — с удовлетворением отмечает солдат, — вот как его фамилия». И, наступив на упругий кирпичик дёрна, добродушно предлагает:

— Не закурить ли нам, товарищ ефрейтор? У меня «Казбек».

— Нельзя. Связь дадим на новый НП, тогда закурим.

— Ну, нельзя так нельзя, — послушно соглашается Маслов и прячет в карман портсигар с янтарной инкрустацией. — Ты дай мне лопату, я буду маскировать линию.

— Возьмите. Только не отставайте далеко.

Маслову не понравилось, что ефрейтор строго по-уставному называет его на «вы». Но он промолчал, решив пока не повторять попытки перейти на панибратское «ты».

Вскоре кончается первая катушка. Ефрейтор берет у Маслова вторую, а ему отдает пустую. Ноша у солдата теперь легче, но двигаться ему все труднее. Без привычки ноют плечи, болит спина, подламываются ноги. И невольно вспоминается Маслову уютная комната ЦТС при штабе, полумягкий стул с выгнутой спинкой, на которую так удобно и так приятно было откинуться…

Линия связи пересекает дорогу, но не проселочную, а на этот раз шоссейную. Став на колени (пропадай габардиновые бриджи!), Маслов принимается с отчаянием рубить лопатой накатанную машинами, твердую, как черепица, дорогу. А долбить придется ой-ой сколько! Вон где скрывается в противоположном кювете скрученный спиралью провод!..

— Не надо перекапывать, — ефрейтор Посошков, положив на землю катушку, бежит к Маслову, — иначе сделаем.

— Как же иначе?

— Подвесим провод. Один конец на телеграфный столб, второй — на то дерево.

— А ведь верно! — восклицает Маслов. — Как это я не додумался?.. Ну-ка, попробую забраться на столб, у меня сапоги полегче.

Плюнув на руки и закусив губу, Маслов лезет на телеграфный столб, который оказывается вдруг на редкость гладким, словно отполированным. Руки и ноги скользят по нему, грузное тело с невероятной силой тянет вниз. Покрасневший, с выпученными глазами солдат поднимается на полметра от земли и срывается обратно.

— Нет, брат, тяжел я…

— Спортом, видать, мало занимаетесь, — замечает ефрейтор.

— Да как вам сказать?.. Со штангой иногда балуюсь. А так вообще действительно маловато. Впрочем, на этот дьявольский столб ни один спортсмен не заберется.

— Попытаемся.

Ефрейтор предусмотрительно затыкает за ремень петельку кабеля. Потом обхватывает столб и спорыми рывками быстро лезет все выше и выше. Когда до первого изолятора постоянной линии остается метра полтора, он затягивает на столбе петельку провода и соскальзывает вниз. На все это ефрейтору не потребовалось и минуты.

— Ну и ну! — восхищается Маслов и впервые с завистью смотрит на своего товарища.

На противоположной стороне дороги стоит одинокая сосна с неровным корявым стволом. Нижний сухой сук ее похож на руку, застывшую в горизонтальном положении. Маслов без труда достает до него. Он пытается подтянуться, тужится, царапает каблуками кору дерева. Ему хочется во что бы то ни стало забраться на сосну. Но и тут его постигает неудача. Он спрыгивает на землю и, не поправляя гимнастерки, выбившейся из-под ремня, разглядывает ссадины на своих ладонях. А на сосне, на черном огрызке давно отломившегося сучка, висит клок габардина, вырванный из роскошных бриджей.

— Эх, елки-палки! — горестно вздыхает Маслов, увидя дыру на штанах.

— Неудобная ваша форма для работы, — замечает Посошков. Его разбирает смех, но он тактично сдерживает себя. Подпрыгнув, ефрейтор, словно на перекладине, делает на суку передний выжим.

— Подайте провод.

С проводом в руке он поднимается почти на самую верхушку сосны и там привязывает его к стволу. Провод, слегка провисая, темнеет высоко над шоссейной дорогой.

— Вы настоящий чемпион и верхолаз, — почтительно говорит Маслов спустившемуся с дерева Посошкову.

— Так уж водится, — неохотно отзывается ефрейтор, — каждый связист должен быть спортсменом.

— А скажите, почему вы не туго натянули провод?

— Туго нельзя: дунет ветер, качнет сосну — вот вам и обрыв. Это уж как водится.

Рядовой Маслов опять, вроде невзначай, вытаскивает портсигар. Вертит его в руках, щелкает ногтем по крышке.

— А папиросы у меня, между прочим, с фабрики «Ява».

Ефрейтор Посошков тоже устал до чертиков. И покурить ему очень хочется. Шутка ли, с самого подъема нет минутки на перекур. Батарейцам что: выкатили пушки на огневые и дожидайся команды. А связистам дыхнуть некогда. Хорошо бы сейчас растянуться в тени сосны на мягкой травке и задымить душистой папироской. Но это невозможно: связь ждут и на НП и на огневых позициях; от них, связистов, зависит выполнение боевой задачи, поставленной перед батареей. А этот лоботряс только и думает о перекуре!..

— Мы опоздать, между прочим, можем, товарищ Маслов. А вы… Нельзя так! Сейчас бегом, только бегом!

И снова мчатся они пашней, лугом, болотом, и серый шнур телефонного провода вьется следом за ними. По этому шнуру скоро вместе с электрическим током понесутся слова боевых команд с наблюдательного пункта на огневые позиции. «Скорее, скорее, — торопит себя ефрейтор Посошков, — батарея должна в срок открыть огонь!»

Боевое настроение ефрейтора, его волнение постепенно передаются рядовому Маслову. Расстегнув ворот гимнастерки, он, как паровоз, пыхтит позади, стараясь не отстать от товарища. Работать так работать! Пусть не думают, что он такой никудышный белоручка, как называли его в штабном подразделении.

В азарте Маслов машинально взбегает на бревно, перекинутое через ручей. По этому бревну только что проскочил ефрейтор Посошков. На середине оно покачивается и прогибается. Солдат невольно переводит взгляд вниз, туда, где метрах в двух струится прозрачная вода и сквозь нее пестреет мелкими камешками дно.

Тут рядовой Маслов и теряет равновесие. Раза два он успевает взмахнуть длинными руками, как ветряная мельница крыльями, а затем летит в воду. Ефрейтор Посошков слышит всплеск и спешит обратно к ручью. Он подает товарищу руку, помогает ему, мокрому по горло, выбраться на берег.

Сначала Маслов с видимым усилием кривит в усмешке губы: нам, мол, все нипочем, нам и море по колено. Потом ему и в самом деле становится смешно смотреть на самого себя. Он хохочет неестественно громко:

— Вот приключения! Попал я, как говорится, с корабля на бал… Ну ничего!

Метрах в пятистах от НП, у подножья высоты 123, кончается вторая катушка. Для проверки линии связисты включают телефонный аппарат, Маслов, подмигивая, берет из рук ефрейтора трубку.

— Докладывает рядовой Маслов, — подчеркнуто бодро говорит он, — все в порядке, товарищ лейтенант… Так точно, у самой высоты. Есть!

Ефрейтор Посошков стоит рядом и, по привычке хмурясь, смотрит на бриджи Маслова. Подсыхая после «купанья» в ручье, они снова начинают вздуваться пузырями, потеряв, однако, первоначальную пышность: на них исчез тщательно отутюженный рубчик, они съежились и покоробились. Посошков улыбается одними глазами, подумав: «И хозяин их тоже пыжится, делает веселый вид. А трудненько ему будет первое время…»

Но вот линия связи доведена до НП. Посошков и вконец обессилевший Маслов роют окопчик, маскируют его. Стреляющий передает по проводу первые команды. Правее рощи, там, откуда связисты только что прибежали, раздаются орудийные выстрелы.

— Порядок!.. — произносит ефрейтор, облегченно вздохнув.

— Порядок! — повторяет Маслов.

Во время перекура он тихонько прикасается к локтю ефрейтора и доверительно шепчет:

— Обузой я был для вас на линии, а не напарником. Уж вы извините, отяжелел, брат.

Ефрейтор неожиданно спрашивает:

— Вы до службы в армии кем работали?

— Счетоводом в райкомхозе.

— А я в колхозе огородником. Парниковое хозяйство у нас богатое. Пересадишь, бывало, рассаду из парников в открытый грунт, она, как уж водится, первое время маленько поскучает, а потом окрепнет и пойдет себе в рост… У вас на прежней должности что-нибудь неладное случалось?

— Была, брат, червоточинка, — подмигивает Маслов. — Наверное, от тепличных условий. Как вы полагаете?

— Ничего, на открытом грунте, как уж водится, всякая парша исчезает.

— А если не исчезает?

— Опрыскивание производим.

— Вот я и чувствую, что опрыскивание будет… Лейтенант у вас, видать, с характером. Крепко от него достается?

Опаленные брови Посошкова снова колючими пучками собираются у переносицы.

— Лейтенант у нас правильный! — говорит он строго. — И вообще… кончайте курить. Сейчас начнем снимать линию.

ОРИЕНТАЦИЯ ПО ЗВЕЗДАМ

На зимних учениях Степану Ломакину и Косте Махарадзе представилась возможность отличиться. Они вдвоем вызвались пойти в ночную разведку, и командир роты согласился на это. Друзьям предстояло выяснить, нет ли «противника» в роще «Овальная», находившейся километрах в трех от того леска, где расположилась их рота.

— Не заблудитесь, орлы? — пытливо прищурился капитан Уськов, провожая разведчиков.

— Все будет в порядке, — заверил Ломакин. — Я, однако, таежный охотник, привык по звездам ориентироваться.

Махарадзе оказался тоже тертым калачом. Стукнул себя кулаком в грудь и гордо заявил:

— Разрешите представиться: инструктор по туризму. В горах не терялся, а тут дело пустое — всё, как на ладони.

— Ну смотрите, орлы, действуйте осторожнее.

— Порядок будет, товарищ капитан, — за двоих на правах старшего ответил Ломакин.

Настроение разведчиков немножко испортил Семен Харченко, шутник и задира. Уже на опушке леса догнал их, забежал вперед и, дурашливо приплясывая, пропел:

На разведку шли дружки,

Да попали в «языки».

— Глупо, однако! — обозлился Степан.

— Завидно, что самого не послали? — ехидно спросил Костя.

Друзья были твердо уверены, что именно из зависти выкинул Харченко этот номер. На нетактичный выпад они решили ответить делом. Но как?

Махарадзе, горячий по натуре, воскликнул:

— Давай захватим «языка». Пусть знают наших!

Предложение товарища понравилось Ломакину. Для пущей важности он подумал и лишь потом сказал солидно:

— Принято. Берем «языка».

Темная, безлунная ночь набросила маскировочную сетку и на лесок, из которого вышли разведчики, и на хутор, который выделялся днем красной черепичной крышей, и на все окрестные поля, луга и перелески. Только звезды мерцали в небе, крупные, глазастые. Они словно подмигивали разведчикам: «А ну-ка, ну-ка, что вы за герои».

Сначала друзья шли полем, пересекли кочкастый луг, затем пошли низиной, поросшей молодым, низкорослым ельником. Перепутанный и присыпанный снегом вереск мешал идти, громко шуршал под ногами. Косте казалось, что «противник» слышит их шаги. Тронул за локоть товарища:

— Паршивая трава, на Кавказе такой нет… Мы не сбились с направления?

Ломакин глубокомысленно запрокинул голову вверх.

— Правильно идем, — сказал он после паузы. — Вот она, Большая Медведица. Ишь, хвост задрала… Нам надо левее держаться. Видишь ту красноватую звезду? Не знаю, как по-научному, а у нас, в Сибири, Лоб-звезда называется. Она и будет нам ориентиром.

— А у нас Южный Крест виден, — похвастался Костя.

Вскоре и ельник кончился. Снова потянулось бесконечное поле с жесткой, хрустящей стерней. За этим полем и находилась роща, которую было приказано разведать.

Друзья остановились на минутку, прислушались. До их слуха донесся протяжный крик петуха. Степан приподнял рукав бушлата, взглянул на светящийся циферблат часов.

— Полночь. Вот умная птица — минута в минуту угадывает. Это на хуторе с красной крышей.

— Как на хуторе? — забеспокоился Костя. — Хутор, кацо, должен справа находиться, а петух кричит слева. Как же так?

— Да, чудно, однако, — задумался Степан. И тут же бодро хлопнул рукавицей о рукавицу: — Друг милый, хутор тут не один! Он орет на другом хуторе.

— Вполне возможно…

— Ну идем?

— Идем.

Они осторожно пошли дальше. Степан вполголоса рассказывал:

— В нашем селе в старину такое соревнование проводилось: чей петух протяжнее поет? А часов-то раньше не было, четвертями петушиный голос измеряли. Пока он тянет, отмеряют на перилах крыльца четверти: одна, две, три… Были петушиные чемпионы — на семь и даже на восемь четвертей тянули.

— А у нас в Грузии… — начал было Костя, но товарищ предупреждающим жестом остановил его:

— Тс-с!.. Глянь, что там впереди.

— Танки!..

— Ложись! — приказал Степан и сам упал на мерзлую землю.

Некоторое время друзья лежали неподвижно, рассматривая силуэты машин.

— Да-а, — протянул Степан, — чуть не напоролись, однако, с разговорчиками… Но почему же, черт возьми, «противник» поставил танки не в роще, а посередине поля?

Костя, которого охватил азарт, предложил:

— Давай, кацо, поближе подползем! «Языка» схватим.

Соблюдая все меры предосторожности, разведчики приближались к танкам. Форма боевых машин начинала казаться им довольно странной. Слишком уж островерхие башни на танках.

Когда подползли к одному из темных силуэтов почти вплотную, переглянулись и одновременно поднялись. Потом с досадой крякнули и рассмеялись: за танки они приняли копны соломы, не свезенные с поля.

И снова они бесшумно продвигались к цели — направляющим Ломакин, за ним Махарадзе. Если б кто мог посмотреть со стороны, их фигуры и движение могли показаться очень комичными. Один — приземистый крепыш, руки расставлены в локтях, левое плечо вперед. Второй — долговязый, высоко поднимает тонкие ноги, а голенища сапог широкие, как у мушкетера.

— Тс-с, — произносит Степан, заслышав подозрительный шорох.

Его товарищ так и замирает, как журавль, на одной ноге.

Но вот и роща придвинулась к ним зловещей стеной. В ней — это отчетливо слышат разведчики — раздаются неясные голоса, скрип снега под чьими-то ногами, хруст валежника.

Есть в роще «противник»! Ломакин и Махарадзе лежат на земле, в волнении тяжело дышат. Глаза их хищно устремлены к опушке. Обоим жарко, пот из-под шапок стекает по лицам. Разведчики терпят, стараясь не шелохнуться. Всё их внимание, все мысли направлены на одно: как незаметнее подобраться к опушке, подкараулить и схватить «языка»?

На их счастье, к самой опушке рощи тянулась неглубокая лощинка, по которой можно подползти совсем незаметно.

— Вот такая же в точности лощинка перед нашим леском, — изумленно шепнул Костя.

— Здорово похожа, однако, — согласился Степан.

Из-за дерева показался солдат с автоматом и тоже в бушлате.

— Наш «язык»! — весь дрожа от нетерпения, выдохнул Костя.

Степан приказал:

— Я брошусь первым, заткну рукавицей рот. А тебе вот брючный ремень, скрутишь ему руки на спине. Понятно?

— Понятно.

Все шло как по нотам. Лощинкой подползли к толстому дереву, возле которого топтался часовой. Сильный, как медведь, Ломакин согнул тщедушного солдата, сунул ему в рот рукавицу. Махарадзе, оскалясь, начал вязать «языку» руки.

Но тут случилось неожиданное. Плененный «язык» ухитрился вытолкать изо рта рукавицу и очень знакомым голосом заорал:

— Сюда-а!

Бравые разведчики были обескуражены: они цепко держали не кого иного, как… Семена Харченко. Растерянно отпустили его, отступили назад. Пострадавший тоже узнал дружков.

— Вы что, очумели? — он схватил выпавший на землю автомат. — За такие шуточки под трибунал пойдете!

На шум подоспел капитан Уськов, старшина, несколько солдат. Узнав, в чем дело, командир роты удивленно пожал плечами:

— Ну и ну! Объясните, орлы, что сие значит.

Охотникам за «языками» не оставалось ничего другого, как честно во всем признаться. Да, заблудились. Да, не заметили, как сделали круг и вернулись к тому же леску, из которого вышли. Да, приняли этот лесок за рощу «Овальная». Да, хотели взять «языка», но… под руку попался вот он, рядовой Харченко.

Капитан не на шутку рассердился. И вдруг расхохотался.

— Сильны, вояки!.. — сквозь смех сказал он. — Вы же, Ломакин, таежный охотник. Как же так?

Степан, готовый от стыда провалиться, еще ниже наклонил голову.

— Никакой я не охотник, товарищ капитан. В зверосовхозе работал, чернобурок и белых песцов разводил…

— Вот оно что!.. А вы, Махарадзе? Для инструктора по туризму не простительно.

Костя глянул куда-то в сторону, и верхняя губа его, над которой тонким шнурочком темнели усики, нервно вздрогнула.

— Какой я инструктор!.. — мучительно сморщился он. — Счетовод на турбазе — вот моя должность.

Не повышая голоса, капитан сказал тоном, не предвещавшим ничего доброго:

— Хорошо, отдыхайте, утром разберемся. Звездочеты!..

Через несколько минут вся рота без сигнала на подъем бодрствовала. Там и сям раздавался смех, солдатские шутки. В разных вариантах пересказывалось, как Ломакин и Махарадзе захватили «языка».

А виновники происшествия сидели на комле спиленной сосны и жадно затягивались папиросами. Они размышляли, какую «награду» даст им капитан за ночную разведку, за ориентацию по звездам.

ПРОХОДНАЯ ПЕШКА

Высотка, на которую предстояло вести наступление, называлась Рыжей, но это название явно не соответствовало сейчас ее внешнему виду. Покрытая молодым леском, она вся светилась на солнце нежной изумрудной зеленью. Лишь кое-где темнели бурые пятна: это упрямые дубки, неохотно сбросившие прошлогоднюю шубу, медлили одеваться в новый наряд.

Капитан Строганов внимательно смотрел в бинокль на высотку, на подходы к ней и все больше убеждался, что атаковать ее в лоб нельзя. Местность была голая, как ладонь, и вся простреливалась «противником», занявшим удобные позиции. Опасение вызывали и синие черточки, которыми была иссечена карта, — болото…

Да, лучше всего на высотку ворваться с правого фланга. Но подозрительной казалась березовая рощица, сторожевым постом расположившаяся метрах в пятистах правее высотки. Не может ли «противник» ударить оттуда фланговым огнем?

— Сержант Рубан, выделите двух солдат порасторопнее и пришлите ко мне! — приказал капитан. — Надо вон ту высотку прощупать.

Через несколько минут разведчики осторожно пробирались вперед по направлению к березовой роще, белевшей безобидно и приветливо за лощиной. За старшего шел рядовой Высоцкий. У него были вечно смеющиеся в лукавом прищуре глаза и лихой чубчик, задорно торчавший из-под пилотки. Напарник Высоцкого крепыш Аванесян двигался следом.

Сначала разведчики пригнувшись бежали небольшой лощиной, на дне которой струился говорливый ручеек. Когда лощина повернула налево, оставили ее и по-пластунски переползли к заросшей прошлогодним бурьяном канаве, которая тянулась почти до самой рощи.

Раздвинув руками бурьян, Высоцкий выглянул из канавы, затем оглянулся на товарища и, подмигнув, сказал вполголоса:

— Порядок в нашем хозяйстве!.. Со мной, брат, не пропадешь, я проведу тебя где хочешь.

— А дальше как? — спросил Аванесян. Он служил первый год и завидовал уверенности Высоцкого.

— Дальше? Вот сейчас определим, как действовать.

Высоцкий многозначительно поднял палец, прислушиваясь. В роще стояла тишина. Ее нарушало лишь стрекотание одинокой сороки, перелетавшей с одной березки на другую.

— Полный порядок, — поднимаясь, заявил Высоцкий, — в роще «противника» не обнаружено.

— А чего сорока стрекочет?

— Глупая птица, вот и стрекочет… Давай, на всякий случай, заглянем туда.

Они углубились немного в рощу, но ничего подозрительного не обнаружили. На фоне голубого весеннего неба слегка покачивались тонкие ветви берез с молодыми глянцевитыми листьями.

— Порядок, — еще раз повторил Высоцкий. — Уж если я сказал, что «противника» нет, значит, его и на самом деле нет. Мой глаз — ватерпас, все замечает.

Аванесян кивнул на кучи сухого хвороста, темневшие впереди и немного левее:

— Осмотреть бы…

— Хвалю за внимательность, — снисходительно усмехнулся Высоцкий, — только опоздал ты, браток: я эти кучки давно уже имею на примете. Обрати внимание: хворост слежался, сквозь него даже прошлогодний бурьян проглядывает. Что это значит? Это значит, что к хворосту никто не прикасался по крайней мере год. Мыслить надо, товарищ Аванесян!

Напарник Высоцкого смутился, но продолжал невольно коситься на кучи сушняка.

— Осмотреть бы, — упрямо повторил он.

— Тебя как звать? — неожиданно спросил Высоцкий.

— Тиграном… А что?

— Никакой ты не Тигран. Ты Фома Неверующий — вот кто. Я третий год служу, на разведке, можно сказать, собаку съел, а ты мне не доверяешь.

— Да я что, — начал оправдываться Аванесян, — я ничего…

— Нет, давай уж теперь выяснять до конца, раз дело пошло на принцип. Айда за мной!

Высоцкий уверенно зашагал к приплюснутым к земле кучам хвороста. Аванесян следовал за ним.

Когда до ближайшей кучки оставалось метров двадцать, нога Высоцкого неожиданно по щиколотку увязла в грязи — земля в этом месте не успела еще просохнуть. Солдат выругался и отпрянул назад.

— Зря сапог вымазал!.. Ну, теперь видишь, что никакого «противника» тут и духу нет?

— Вижу…

— То-то!

Для верности Высоцкий швырнул в кучу палкой. Хрустнула перебитая веточка — и больше ни звука.

— Пошли назад.

Командиру роты старший разведки по возвращении доложил, что «противник» в роще не обнаружен. Капитан Строганов пробарабанил пальцами по планшетке и сказал:

— Так… А вы хорошо проверили?

— Так точно! — не моргнув глазом, ответил Высоцкий. — Из конца в конец прошли. Кроме сухого хвороста, что на опушке, ничего нет.

— А хворост осмотрели?

— Так точно!

Во второй половине дня, когда начали удлиняться тени, рота капитана Строганова пошла в наступление на высотку Рыжую. Один взвод, отвлекая внимание «противника», продвигался прямо по болоту, остальные зашли с правого фланга. Наступление развивалось успешно. Но в самый разгар боя, когда солдаты с криком «ура» поднялись в атаку, из рощи, которую обследовали Высоцкий и Аванесян, неожиданно хлестнули злые пулеметные очереди, затрещали автоматы. «Противник» вел огонь из окопов, искусно устроенных под кучами сухого хвороста. Хороша была у него маскировка!

Под губительным перекрестным огнем продвигаться вперед было невозможно. Суровый голос посредника произносил с убийственным спокойствием:

— Десять человек выбыло из строя! Пятнадцать! Двадцать!

— Ложись! — крикнул капитан Строганов.

Повторяя команду, сержант Рубан на миг встретился взглядом с рядовым Высоцким. Тот был бледен, нижняя отвисшая губа его вздрагивала, а в глазах уже не прыгали веселые искорки. Сержант понял все. И, как вспышка молнии, в мозгу его блеснуло воспоминание о случае, который, казалось бы, не имел никакого отношения к сегодняшнему бою.

…Вечером в ленинской комнате рядовой Высоцкий играл в шахматы с ефрейтором Гордиенко. Вокруг, как обычно, стояли болельщики. Подошел к столику и сержант Рубан:

— Ну, кто кого?

Покусывая губу и хитро щуря один глаз, Высоцкий признался тогда:

— Прижимает меня ефрейтор, товарищ сержант. Но ничего, мы что-нибудь придумаем.

Позиции противников на доске, действительно, были неравны: ефрейтор Гордиенко вполне мог рассчитывать на выигрыш партии. Он сделал очередной ход, но тут его на минутку вызвал старшина роты. Высоцкий по-своему воспользовался отсутствием ефрейтора. Он на одну клетку переставил свою пешку и, скорчив уморительную рожу, произнес таинственно:

— Теперь она у меня проходная. Но чур молчок, не выдавать меня, братва…

Сержант Рубан лишь улыбнулся тогда и промолчал. Он подумал: стоит ли за невинную шутку делать внушение солдату? Решив, что сержант поощряет поступок Высоцкого, промолчали и солдаты, окружавшие шахматный столик.

…И вот сейчас сержант Рубан особенно остро понял и переживал свою ошибку. Если бы тогда в ленинской комнате он одернул и пристыдил солдата, разъяснил ему, что нечестность даже в малом ведет к серьезным последствиям, может, не понесла бы сегодня рота поражения на учебном поле.

Проходная пешка!..

Content

Мы — военные

МЫ — ВОЕННЫЕ Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КУДА ВЕДЕШЬ, ТРОПИНКА УЗКАЯ?

ТОЛЯ-КОЛЯ

МАЙОР ПУГАЕТ ТРУДНОСТЯМИ

СОСЕДКИ

НЕ ТО ГОРЮЧЕЕ

КЛЮЧИКИ, КОТОРЫЕ ТРУДНО ПОДОБРАТЬ

ПЕЙЗАЖИ ГУРЕВИЧА

«ГУД БАЙ!» — СКАЗАЛ КРУПЕНЯ

ПОЧЕМУ НЕ ПОБРИЛСЯ ФОМИН

ГЛАВНЫЕ РЫЧАГИ

НА РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ

ТАМАРА ВЗБУНТОВАЛАСЬ

В РАЙОННЫЙ ЦЕНТР!..

КОЛЛЕГИ

ЦЕНТРАЛЬНАЯ-ФУНДАМЕНТАЛЬНАЯ

БЛАГОДАТНЫЙ ДОЖДЬ

ДЗЮБА ИЩЕТ ЗВОНКОЕ ДЕЛО

В ШТАБЕ ПОЛКА

ЖИВЫЕ НИТИ

ДОБРОЕ ЗЕРНО

ОНИ ВСЕ РАЗНЫЕ

ЗАХАРЧУК ШУТИТ…

НЕОБЫЧНАЯ МИССИЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«ОГРЕХИ» АЛЕКСЕЯ ЗВАНЦЕВА

СКОРЛУПКА В СЕРДЦЕ

КОГО ПРИГЛАСИТЬ НА ВАЛЬС

ШЕФ-ПОВАР

КАМЕНЬ В РУЧЬЕ

ЭКЗАМЕН

УТРО

НА РЕКЕ ВИЛЮШКЕ

У МОРЯ ЯНТАРНОГО

РАЗБИТОЕ СТЕКЛО

ТОВАР ЛИЦОМ

КОЛЯ СПОРИТ С ГЕНЕРАЛОМ

ШИЛО В МЕШКЕ

ПЕРЕД СТРОЕМ РОТЫ

СМОТРЕТЬ В ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ

СЕМЕЙНЫЕ НЕУРЯДИЦЫ

«ЗАСАДА» У РУЧЬЯ

КИРПИЧИКИ

ЛЕД ТРОНУЛСЯ

ВЕСЕЛЫЙ ВОСКРЕСНИК

КОСА НА КАМЕНЬ

КАРМЕН НЕ ОТСТУПАЕТ

ОСЕННЕЕ НЕНАСТЬЕ

ЗЛОСЧАСТНЫЙ АБАЖУР

ТИШИНА

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ

А МЫ РЕШИМ ЗАДАЧУ ЭТУ!

ДУНЯША «ВХОДИТ В НОРМУ»

КОЛЯ ВЕТОХИН ЕДЕТ В МОСКВУ

ШТУРМ-ПОХОД

«Я НА ГОРКУ ШЛА…»

«КРАСИВАЯ» ЖИЗНЬ

ЗВЕЗДА ГЕРОЯ

В КОЛХОЗЕ «НОВОСЕЛ»

СМЕНА МОЛОДАЯ

ЭКСТЕРНОМ

НОВОСТИ

ПРИРОСЛИ

«БУРАН»

СЕРДЦЕ ПРИКАЗЫВАЕТ Повесть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

ЗЕМЛЯКИ Рассказы

ФИНИШНАЯ ЛЕНТОЧКА

ВМЕСТЕ С ТОБОЮ

ЗЕМЛЯКИ

СЛУЧАЙ С ЕФРЕЙТОРОМ

ОТКРЫТЫЙ ГРУНТ

ОРИЕНТАЦИЯ ПО ЗВЕЗДАМ

ПРОХОДНАЯ ПЕШКА